# Герлис Алекс сборник

Алекс Герлис

Герлис А. Венские шпионы 740k "Роман" Детектив, Приключения

Герлис А. Принц шпионов 615k "Роман" Детектив, Приключения

Герлис А. Море шпионов 644k "Роман" Детектив, Приключения

Герлис А. Кольцо шпионов 643k "Роман" Детектив, Приключения

Герлис А. Швейцарский шпион 762k "Роман" Детектив, Приключения

Герлис А. Агент в Берлине 704k "Роман" Детектив, Приключения

Герлис А. Берлинские шпионы 737k "Роман" Детектив, Приключения

Герлис А. Лучшие из наших шпионов 929k "Роман" Детектив, Приключения


Венские шпионы

Алекс Герлис


Другие книги Алекса Герлиса

Романы

Лучшие из наших шпионов

Швейцарский шпион

Разжечь синглы

Чудо Нормандии


Автор

Алекс Герлис был журналистом BBC более 25 лет, прежде чем уйти, чтобы сосредоточиться на писательстве. В 1994 году он участвовал в подготовке репортажа BBC из Нормандии о 50 - летии Дня Д, событии, которое вдохновило его на создание его первого романа " Лучшие из наших шпионов" (2012).

Его второй роман " Швейцарский шпион" (2015) также является шпионским триллером, действие которого происходит во время Второй мировой войны и основано на реальных событиях. "Швейцарский шпион" - это приквел к "Лучшему из наших шпионов", сюжет которого вращается вокруг планов Германии по вторжению в Советский Союз в 1941 году. Обе книги занимают видное место в чартах бестселлеров Amazon и получили более 1200 отзывов на Amazon. Он также является автором книги "Чудо Нормандии" , опубликованной в 2014 году как документальный сингл Kindle.

В "Венских шпионах" есть ряд персонажей из " Швейцарского шпиона" , в частности майор Эдгар (который также появляется в " Лучшем из наших шпионов ") и советский агент Виктор Красоткин.

Алекс Герлис живет в Лондоне, женат, имеет двух дочерей и представлен Гордоном Уайзом в литературном агентстве Кертиса Брауна. Теперь, когда его команда, наконец, вернулась в Футбольную лигу, он счастлив признать, что болеет за "Гримсби Таун" - впервые увидев их игру еще до того, как Англия выиграла чемпионат мира.

Facebook.com/alexgerlisавтор

Твиттер: @alex_gerlis

www.alexgerlis.com


Содержание

Список главных героев

Пролог

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


## Глава 27


## Глава 28


## Глава 29


## Глава 30


Эпилог

Примечание автора


Список главных героев

Рольф Эдер

Австрийский, британский агент. Псевдоним: Герд Шустер

Катарина Хох

Немецкий, британский агент. Псевдоним: Анна Шустер

Эдгар

офицер британской разведки

Сэр Роланд Пирсон

Глава разведки Даунинг-стрит

Кристофер Портер

босс Эдгара

Бэзил Ремингтон-Барбер

Агент МИ-6 в Швейцарии

Джордж Уитлок

Бывший глава МИ-6 в Вене

Криспин Мередит

тренер МИ-6

Фаулер

Офицер МИ5 в Пентонвилле

Невилл Понсонби

Агент МИ-6 в Москве.

Вернон Ванслейк

Британский шпион в Вене

Сестра Урсула

Монахиня и британский шпион в Вене

Виктор Красоткин

Мастер русской разведки. Псевдоним: Отто Шнайдер

Илья Бродский

начальник Красоткина

Иоганн Коплениг

Председатель Коммунистической партии Австрии

Ирма

Тайный коммунист и друг Виктора в Вене

Пол сантехник

Тайный коммунист в Вене

Фрида Браунер

Невеста Рольфа Эдера и член ячейки сопротивления Аида.

Иоахим Ланг

Член ячейки сопротивления Аида. Кодовое имя: Ахерон

Эрнст Ланг

Отец Иоахима Ланга

Манфред Беккер

Член ячейки сопротивления Аида. Кодовое имя: Стикс

Ганс

Школьник, член ячейки сопротивления Аида

Ян Кухар

Шкипер словацкой угольной баржи

Алоис

Член ячейки сопротивления Hades на заводе Heinkel

Франц Йозеф Майер

Бывший член ячейки сопротивления Аида

Вольфганг Фишер

Бывший член ячейки сопротивления Аида

Алексей Абелев

офицер НКВД

Хьюберт Лейтнер

Видный австрийский политик

Фрау Граф

Владелец конспиративной квартиры в Веринге

Фрау Эггер

Консьерж в Леопольдштадте (сын: Отто Эггер)

Уолтер Баумгартнер

Немецкий шпион в тюрьме Пентонвилля

Джеффри Хейфилд-Смит

адвокат Баумгартнера

Вильгельм Фукс

Контакт Вальтера Баумгартнера в Вене

Иоганн Винклер

Менеджер шляпного магазина

Август Отто Унгер

Юрист и бывший одноклассник Рольфа Эдера

Вольфганг Плашке

Управляющий Bank Leu в Вене

Франци Ландауэр

Друг Фриды Браунер. Псевдоним: Анна Вагнер

Карл Штробель

Офицер венского гестапо

Штрассер

Офицер венского гестапо

Доктор Рудольф

врач венского гестапо

Франц Йозеф Хубер

Начальник венского гестапо (до декабря 1944 г.)

Рудольф Милднер

Начальник венского гестапо (с декабря 1944 г.)

Андреас Шварц

офицер полиции Вены

Доктор Питер Соммер

Нацистский врач в детской больнице

Отец Бартоломео

священник Ватикана

сэр Перси

Британский дипломат в Ватикане

Джордж Харман

Хирург, Лондон

Капитан Генри Стил

5-й пехотный полк, армия США

Монтсе

Испанский заключенный в Маутхаузене

Мари

Французский пленник в Маутхаузене

Юлия

Русский заключенный в Маутхаузене


Пролог

Цюрих и Линц, март 1944 г.

"Помните, что вы должны быть женаты друг на друге, поэтому, пожалуйста, действуйте соответственно", - сказал Бэзил Ремингтон-Барбер. "Не делайте вид, что вы незнакомцы. Судя по вашим документам, вы женаты уже шесть лет, так что можно ожидать случайных ссор. Он сделал паузу, чтобы позволить себе небольшой смешок. "На самом деле, я могу заверить вас из личного опыта, что несколько ругательств время от времени являются нормой!"

Прощальный совет агента МИ-6 был дан, когда они стояли в задней части железнодорожного вокзала в Цюрихе, ожидая посадки мюнхенского поезда. Они нашли тихое местечко недалеко от киоска, торгующего газетами.

В это время паровоз на ближайшей к ним платформе громко свистнул, и к ним покатилось густое облако белого пара. Когда оно, наконец, утихло, Ремингтон-Барбер ушел. Рольф огляделся, ища его, но Катарина взяла его за руку и притянула к себе.

- Пошли, - сказала она. "Пойдем на нашу платформу. Улыбайтесь и иногда смейтесь. Может, тебе стоит нести оба чемодана. Вот, позволь мне поправить тебе волосы.

***

"Она хорошая и смелая", - заверил его Ремингтон-Барбер в конспиративной квартире несколькими днями ранее, когда Рольф изо всех сил пытался переварить новость о том, что с 1938 года он женат на женщине, с которой ему еще предстояло встретиться. - На самом деле она была нашим агентом в Штутгарте, но вы никогда не встречались. Она немка, но живет в Швейцарии с 1941 года, так что для целей ее идентификации она швейцарско-немка из Цюриха. У тебя тоже есть швейцарский паспорт. Ваша легенда показывает, что вы встретились в 1936 году и поженились в 1938 году. У вас есть все документы для этого - и, кроме того, ее аккредитация медсестры восходит к 1932 году. Если кто-то потрудится проверить эти записи, он выдержит некоторую проверку, хотя, конечно, можно было бы волноваться, если бы кто-то почувствовал необходимость проверить вещи до такой степени. Когда вы приедете в Вену, этот парень Вольфганг Плашке встретит вас и все уладит.

"Важно, - он сильно хлопнул Рольфа по колену, - чтобы вы оба были полностью уверены в своей легенде для прикрытия. Если вы в это верите, то и другие люди с большей вероятностью поверят".

***

Они знали, что начальная часть их путешествия будет самой трудной: пересечение границы с Германией станет первым испытанием их новой идентичности. Они оказались в шестиместном купе с двумя пожилыми швейцарскими дамами и толстым немецким бизнесменом. Поезд шумно остановился на железнодорожной станции Шаффхаузен, прямо на швейцарской стороне границы.

Первыми прошли швейцарские пограничники, проверившие у всех документы, а за ними в купе вошли немцы: двое полицейских в форме и офицер гестапо в штатском, которые спросили двух швейцарских дам о цели их визита в Рейх. Навестить старшую сестру, которая живет недалеко от Мюнхена . Офицер гестапо кивнул, возвращая им паспорта. Все было в порядке и у бизнесмена, который обменивался с немцами восторженными "Хайль Гитлер".

- Вы когда-нибудь были в Вене? - спросил он Рольфа.

Рольф покачал головой. Офицер гестапо был невысокого роста с необычно приплюснутым носом и постоянно теребил воротник. Он проверил паспорт Рольфа и кивнул.

- А зачем вы посещаете Рейх?

'Работа. Я работаю в Bank Leu в Цюрихе, и меня перевели в Вену. Моя жена медсестра и...

Офицер гестапо вернул ему документы Рольфа и повернулся к его жене, которая передала ему свой паспорт. Он листал ее бумаги, проводя пальцем под воротником, словно пытаясь расстегнуть его. - Ну что ж, - объявил он и, щелкнув головой, развернулся на каблуках и вышел из купе в сопровождении двух мужчин в форме.

Катарина мягко сжала колено Рольфа и коротко улыбнулась, и они оба приложили усилия, чтобы не выглядеть слишком облегченно. Однако через минуту они услышали крики в коридоре возле своего купе и движение дальше по вагону. В дверях их купе появился взволнованный невысокий офицер гестапо.

'Ты!' он указывал на нее. 'Пойдем со мной!'

Рольф открыл рот, чтобы что-то сказать, и почувствовал, как ее рука крепко сжала его колено, а ногти впились в ткань его брюк.

"Давай быстрее. Оставь свою сумку, поторопись.

Рольф встал.

'Нет! Ты оставайся там, только она.

Две швейцарские дамы изо всех сил старались не смотреть на Рольфа, а немецкий бизнесмен неловко улыбался. Рольф пересел на сиденье у окна. Он мог видеть только трех или четырех немецких полицейских, бегущих по рельсам к поезду. В поезде послышался шум хлопающих дверей вагона и крики.

Рольф попытался привести в порядок свои мысли: очевидно, ее арестовали, и, конечно, это был только вопрос времени, когда за ним придут. Поезд все еще был в Швейцарии, но только что. Насколько он мог судить, вся активность происходила в передней части поезда, в той части, которая ближе всего к Германии. Если он сейчас выскользнет из кареты и двинется в тыл, возможно, ему удастся сбежать. Это означало бы бросить свою спутницу, но что он собирался делать: ждать, пока его арестуют вместе с ней? Он выглянул в окно, но ничего не увидел. Дальше в поезде все еще царила суматоха, и он решил выйти из купе, хотя бы посмотреть, что происходит. Другие пассажиры ожидали, что он по крайней мере задастся вопросом, что случилось с его женой.

Он посмотрел в коридор и в конце вагона увидел полицейского-немца, который указал на него. - Вернись в свое купе!

- Но моя жена... я был...

- Я сказал, возвращайся!

Рольф повернулся к другому концу вагона. Там стоял швейцарский пограничник, преграждая любой выход и кивая на Рольфа, как бы говоря, что он должен делать то, что ему говорят. Рольф, спотыкаясь, вернулся в купе, обезумев от беспокойства. Он почувствовал, как на него накатила волна страха, и она осталась там. Два часа из Цюриха, что это за миссия? Провал, полная катастрофа.

Он поймал взгляд немецкого бизнесмена. 'Я не понимаю, что происходит! Должно быть, это недоразумение. Он изо всех сил старался, чтобы то, что, как он надеялся, звучало как раздраженный смех, сорвалось с его губ.

Бизнесмен пожал плечами и вдруг очень заинтересовался журналом, который держал в руках. Со стороны проезжей части, приближаясь к его купе, послышался шум. Они пришли за ним. Он не должен был оставаться в купе. Неужели швейцарский пограничник не мог физически помешать ему выйти из поезда?

Катарина ворвалась в купе, немецкий полицейский позади нее повторял "спасибо, спасибо". Она мило улыбнулась Рольфу и остальным в купе и села рядом с мужчиной, который должен был стать ее мужем, нежно поцеловав его в щеку. Когда она это сделала, поезд ожил и рванулся вперед. Рольф вопросительно посмотрел на нее. 'С тобой все в порядке?'

- Да, спасибо, дорогая. Пожилой мужчина упал в обморок в вагоне впереди поезда. Они помнили, что я медсестра, поэтому попросили меня помочь до приезда скорой помощи. Я устроил его поудобнее.

Она снова улыбнулась и похлопала Рольфа по бедру, и он положил свою руку на ее руку, не выпуская ее, пока они не добрались до Мюнхена.

***

На мюнхенском вокзале у них было достаточно времени, чтобы купить немного еды, прежде чем они нашли подходящую платформу для пересадки в Линц, куда они прибыли вскоре после 6 часов вечера. Рядом с рекой они нашли гостиницу, которая выглядела так, будто ее содрали с поляны в Шварцвальде. После ужина они вернулись в свою комнату и сели у окна: выключили свет, но раздвинули шторы. Лунного света было достаточно, чтобы они могли смотреть на реку, город и сельскую местность за ней. Они посидели так некоторое время, прежде невысказанная напряженность теперь стала очевидной. По очереди они бросали взгляды на двуспальную кровать, единственную в комнате. Они избегали смотреть друг на друга.

- Я посплю на стуле, - наконец сказал Рольф. - У тебя есть кровать.

Она нахмурилась. - Будет слишком неудобно, ты не выспишься. Ты спишь на кровати. Я принесу тебе пару одеял.

'Вы уверены? Очевидно, я останусь в этой одежде.

Она кивнула, единственным звуком был отдаленный плеск воды.

- Ночь ясная, - сказал Рольф.

"Возможно, слишком ясно: в Штутгарте мы призывали бомбардировщиков спокойной ночи".

Рольф осмотрел небо. "Похоже, что Линц довольно часто бомбили", - сказал он. "Может быть, они нацелились на него, потому что это родной город Гитлера?"

Он сделал паузу. - Это Дунай, знаете ли, - сказал он, указывая на реку. "Трудно поверить, что это та же самая река, которая протекает через Вену. Здесь он намного уже - по сравнению с ручьем.

- Ах, Дунай, - сказала она. "Это кажется такой романтичной и загадочной рекой. Возможно, мы могли бы отплыть на нем завтра отсюда в Вену и прибыть с шиком!

Они оба рассмеялись, напряжение дня немного спало.

***

Их прибытие на Западный вокзал в Вене на следующее утро было совершенно не в стиле. Прямо перед ними прибыл военный эшелон - солдаты вермахта, по-видимому, направлялись на восток, - и станция представляла собой густую массу раздражительных людей, толкавшихся в разные стороны. Группа изможденных рабочих в форме, похожей на тюремную, чинила поврежденную стену перед станцией; мимо них спешила какая-то гитлеровская молодежь; и их толкнул носильщик, который толкал два огромных чемодана на шаткой тележке.

Как и было условлено, они ждали Вольфганга Плашке в кассовом зале, битком набитом людьми и таком шуме, что их едва можно было услышать. Катарина наклонилась и закричала Рольфу в ухо.

- Я сказал... как он нас узнает? Здесь так много пар.

- Я знаю, - сказал Рольф. - Может быть, он думал, что в это время будет тише.

Они терпеливо ждали полчаса, в конце концов найдя свободную скамейку, чтобы присесть. Перед ними появился нарядно одетый мужчина и спросил, не герр ли это фрау Шустер? Это был новый босс Рольфа, официально приветствовавший их.

Двадцать минут спустя они поднимались на верхний этаж небольшого многоквартирного дома на Унгаргассе в Ландштрассе, 3-й округ. Г-н Плашке объяснил, что квартира принадлежала его свекрови, которая сейчас находилась в доме престарелых.

"В наши дни, если дом слишком долго пустует, власти могут его конфисковать, поэтому для вас имеет смысл жить здесь. Моя жена надеется, что ее мать когда-нибудь сможет вернуться, но я очень в этом сомневаюсь: она почти не знает, кто мы такие, когда мы ездим к ней в гости в эти дни".

***

Герр Плашке взял Рольфа на прогулку, чтобы показать ему, где находится банк, в котором он будет работать. В тот же день он вернулся в квартиру на Унгаргассе. Его новая жена позвала его на кухню, где она открыла краны.

- Я тщательно проверил это место, как и велел Бэзил. Она говорила тихо, несмотря на шум воды, и Рольфу пришлось наклониться к ней очень близко. Когда их плечи соприкоснулись, она не вздрогнула. Рольф заметил характерный запах духов, такой сладкий, что чувствовал его на губах. "Я не могу найти ничего неисправного: я уверен, что нет ни записывающих, ни подслушивающих устройств. Но я думаю, что любые разговоры, которые у нас есть по оперативным вопросам, должны вестись так, или если мы выйдем на прогулку. Вы согласны?'

Рольф кивнул. Ремингтон-Барбер рассказал им об этом.

- Банк далеко?

- Вовсе нет, на самом деле довольно приятная прогулка, - сказал Рольф. "Возвращение в Вену так странно: часть меня чувствует себя как дома, но когда я вижу войска, это ужасно. Плашке сказал, что отвезет меня в бюро по трудоустройству, чтобы разобраться с моим разрешением в понедельник, затем нам обоим нужно будет пойти в другое бюро - он дал мне адрес - в течение двух дней, чтобы убедиться, что все наши документы в порядке. Нам выдадут удостоверения личности, затем нам нужно будет зарегистрироваться в швейцарском консульстве".

Это было незадолго до 11 часов вечера, когда она сказала, что идет спать. Она вышла из гостиной и придержала дверь для Рольфа. Он последовал за ней, затем остановился в маленьком коридоре, колеблясь.

- Может быть, эм... будет лучше, если... вот что, я возьму одну из подушек и пару одеял, а может быть, если я посплю в гостиной - на диване?

Катарина выдержала паузу не более секунды или двух, прежде чем принести несколько одеял и подушек для Рольфа.

- Так когда, по-вашему, мы должны... ну, вы знаете...? - сказал он, когда она протянула их ему.

- Вы имеете в виду установить контакт?

- Да, - сказал Рольф. - И другое дело.

Она пожала плечами. - Они сказали нам подождать, не так ли - пока мы не убедимся, что это безопасно.

- Я знаю, - сказал Рольф. "Проблема в том, что я никогда не смогу снова почувствовать себя в безопасности в этом городе".


## Глава 1


Вена, август 1941 г.

На бумаге Вернон Уонслейк был идеальным шпионом. Более оптимистичные люди в Лондоне определенно так думали. Мать из Зальцбурга ... пиковая немка с настоящим австрийским акцентом, умный молодой человек... тут же указали. Но англичане насквозь... его отец один из нас, никакой политики... они успокаивали друг друга. Хэрроу и Сандхерст... семья ходит в церковь... На последнюю часть был сделан сильный акцент, на тот случай, если кому-то интересно, что он за эмигрант.

Эдгар всячески подчеркивал, что шпионаж в основном ведется на темных улицах враждебных городов, а не на бумаге, и, по его мнению, Вернон Уонслейк еще не совсем готов к отправке на какие-либо улицы. Я не уверен... он все еще немного раздражителен... ему нужно еще несколько месяцев... склонен к панике. Но немцы были на полпути к Москве, а агентов МИ-6 в оккупированной Европе было очень мало, так что Эдгару не было позволено еще несколько месяцев. Вернона Ванслейка высадили в Словении, он пересек границу возле Клагенфурта и добрался до Вены.

Его прикрытие было достаточно приличным, хотя Эдгар заметил, что это только половина дела. Человек, несущий его, тоже должен был быть убедительным. Вернон Ванслейк теперь был Карлом Урахом, врачом из Инсбрука, который находился в Вене на несколько дней, обучаясь в главном учебном госпитале. Дает ему неделю или две в городе, заверили они Эдгара. Ему должно хватить, чтобы увидеть, что происходит, разжечь несколько пожаров, установить контакты, снова выскользнуть...

Что-то пошло не так для Вернона Уонслейка, как только он въехал в Вену ранним августовским утром 1941 года. У дома в Бригиттенау, который, как его уверяли, была сочувствующая хозяйка, а в комнате, где он мог остановиться, не оказалось ни того, ни другого. Его запасным вариантом была скромная гостиница в Альзергрунде, где останавливался врач, приехавший в близлежащую больницу. Но как только он вошел в небольшой, но элегантный холл отеля, стало ясно, что главными посетителями отеля теперь стали офицеры СС, большинство из которых сопровождались дамами заметно моложе их самих.

Итак, Вернон Ванслейк пошел через Внутренний город к Дунаю, изо всех сил стараясь совладать со своим страхом и вести себя как можно более нормально. Он остановился на берегу Дунайского канала, выкурив полдюжины сигарет и прикидывая, что делать дальше. Он понял, что у него нет альтернативы.

- Вы используете этот номер только в случае крайней необходимости, понимаете? Джордж Уитлок сказал ему на последнем брифинге. "Это не на случай, если у вас закончились деньги или вы хотите дружеской беседы".

Эдгар был еще резче: когда они покинули инструктаж, он отвел его в сторону. - Уитлок не должен был давать вам этот контакт. Просто помните, это только для самых тяжелых чрезвычайных ситуаций. В противном случае придется заплатить адом.

Вернон Уонслейк решил, что его затруднительное положение представляет собой самую серьезную из чрезвычайных ситуаций, поэтому он пошел на вокзал Вена-Митте и нашел телефон-автомат возле камеры хранения. "Звоните на этот номер только между 2:00 и 4:00 дня", - сказал ему Уитлок, когда заставил его запомнить его. Телефон звонил дольше, чем Уонслейку было удобно, прежде чем ему ответил женский голос, звучавший запыхавшимся.

'Привет.'

"У меня есть Библия, которую нужно починить: семейная Библия".

Небольшая пауза, дыхание на другом конце провода все еще было тяжелым. 'Когда?'

'Как можно скорее.'

- Вы в городе?

'Да.'

Еще одна пауза. Когда женщина заговорила в следующий раз, ее голос был тише. - Ты знаешь церковь св. Ульриха в 7- м округе?

- Я могу найти.

- Это на Бурггассе. Сегодня в 5.30 будет месса. Сядьте ближе к середине центрального прохода. Я буду один в первом ряду правого прохода. Когда служба закончится, подойдите ко мне, представьтесь Альфредом и спросите, не знаю ли я, где можно починить Библию. Сумка у тебя с собой?

'Да.'

- Опишите его, пожалуйста, и ваше пальто.

- Это длинный черный плащ. Портфель большой, очень светло-коричневый.

"Все время держи портфель в левой руке. Если есть проблема, перенеси ее в правую руку".

- Как я узнаю, кто вы?

- Я буду там единственной монахиней.

***

Сестра Урсула позвонила в больницу и сказала, что опаздывает, а затем поспешила в церковь, одну из немногих в городе, где она все еще доверяла священнику. Не то чтобы она ему что-то рассказала, но она знала, что он закроет глаза в реальной чрезвычайной ситуации, и она, возможно, сможет спрятать кого-нибудь в церкви на ночь - хотя сейчас она даже не была в этом уверена.

Отец Йозеф нервно посмотрел на нее, когда она вошла в его кабинет, и спросил, можно ли ей одолжить ключи. Он передал ей связку, прежде чем закрыть дверь. - Это должно быть в последний раз, понимаешь? Это становится слишком опасно. Вы слышали, что произошло в Пенцинге на прошлой неделе? Я не могу рисковать. Я думаю, что на каждой службе есть осведомители. Вы, дочери милосердия святого Винсента де Поля, слишком милосердны...

Она знала по опыту, что он приедет рано, а звонок ей по этому номеру означал, что он в отчаянии. Она поднялась по крутой каменной лестнице, пока не достигла небольшой площадки над ризницей, и открыла узкое окно, через которое ей был виден Бурггассе - единственный путь в церковь через Санкт-Ульрих-плац. Незадолго до 5:15 на Бурггассе возникла суматоха, когда подъехали три или четыре полицейские машины, и был быстро возведен контрольно-пропускной пункт, укомплектованный полицией, гестапо и СС. Они начали делать это гораздо позже; это был способ запугать прихожан и показать, кто главный в Вене. Через минуту или две она заметила, должно быть, Альфреда; высокий молодой человек в длинном черном плаще шел неуверенно, словно не знал, где находится. В левой руке у него был большой кожаный портфель светло-коричневого цвета. Он был так поглощен поисками церкви, что не заметил контрольно-пропускной пункт, пока почти не оказался на нем.

Потом он запаниковал.

Если ему и говорили что-то на тренировках, так это никогда не отворачиваться от контрольно-пропускного пункта. Это верный способ привлечь к себе внимание... будьте уверены в своем прикрытии... помните, контрольно-пропускные пункты - это обычное дело...

Сестра Урсула с ужасом наблюдала, как молодой человек остановился посреди тротуара, не зная, что делать. Теперь образовалась очередь, и он сначала двинулся к ней, а потом отошел. Полицейский дал ему знак присоединиться к очереди, но он продолжал колебаться, прежде чем отойти к краю тротуара и обернуться, постояв некоторое время в тени церкви, прежде чем отступить на несколько шагов, а затем уйти - слишком быстро. - в том направлении, откуда он пришел. При этом он возился со своим портфелем, роняя его, затем поднимая и сунув в правую руку. Двое полицейских уже кричали ему, чтобы он остановился, но вместо этого он ускорил шаг, перейдя на бег. Один из эсэсовцев покинул блокпост и побежал за ним.

Сестра Урсула пробормотала молитву, глядя на нее, но вскоре остановилась. Она знала, что его поймают, и сомневалась, что человек, запаниковавший при виде контрольно-пропускного пункта, выдержит допрос. Ей нужно срочно покинуть церковь. Тщательно закрывая окно, она увидела, как Альфред остановился посреди дороги, уронил портфель и приложил руку ко рту. Через несколько мгновений он упал, корчась на земле в агонии почти полминуты, прежде чем его тело перестало двигаться и рухнуло.

Монахиня не стала ждать, чтобы увидеть, что произошло дальше. Она закрыла окно и поспешила вниз по лестнице в ризницу. Она знала, что британцы давали своим агентам таблетки для самоубийства, и была благодарна, что у этого агента хотя бы хватило присутствия духа, чтобы использовать свое.


## Глава 2


Вена, март 1942 г.

Фрида Браунер уже неделю не видела дневного света и чувствовала, что больше никогда этого не увидит.

Она была дезориентирована, и ее чувства были настолько притуплены болью, что у нее были лишь смутные воспоминания о том, что произошло с тех пор, как ее привели в элегантное здание на Морзинплац. Она помнила, как вышла из конспиративной квартиры в Мейдлинге, вероятно, в понедельник утром и проверила, свободна ли улица. Было какое-то воспоминание о наезде на пожилую женщину, которая извинялась и, возможно, наклонялась, чтобы поднять что-то, что она уронила. После этого она как будто летела, только так она могла это запомнить. Должно быть, ее подхватили и бросили в появившуюся рядом большую машину. Ее голова была прижата лицом к жесткому кожаному сиденью, пока машина мчалась через центр Вены к месту назначения. Когда скорость замедлилась, ей пришлось сесть: они сворачивали с Морцинплац на Зальцторгассе. Она поняла, что это был преднамеренный поступок: они хотели, чтобы она знала, куда ее везут, в здание, из которого она вряд ли выйдет живой.

Молодой человек с сальными, зачесанными назад волосами и неровными бровями обернулся с переднего пассажирского сиденья и искоса посмотрел на нее, его язык пробегал между желтыми зубами, облизывая губы.

- Добро пожаловать в венское гестапо, - сказал он.

Машина въехала в темный двор, и ее затащили в здание, где ей завязали глаза и спустили по узкой лестнице. По слухам, ходившим по Вене, заключенных уводили либо в подвал, либо на уровень ниже. Подвал прозвали адом, что, конечно, было иронично в ее конкретных обстоятельствах. По-видимому, некоторые люди все-таки выжили в подвале, хотя и ненадолго, а что было потом, это уже другой вопрос. Для большинства из них подвал был перевалочным пунктом на пути в Маутхаузен. Но уровень ниже подвала считался гораздо хуже. По тем же слухам, никто так и не выжил.

Внизу первого лестничного пролета ее протащили по коридору, прежде чем столкнуть с грубой стеной: в подвал. Она услышала крик и серию глухих, глухих звуков, за которыми последовало что-то вроде металлического скрежета. Затем рядом с ней открылась шумная металлическая дверь, и ее потащили вниз по еще одной лестнице. Уровень ниже цокольного. Хуже ада.

Она помнила, как ее втягивали через ряд металлических дверей, и она почувствовала неровный пол и всепроникающее ощущение сырости. Но не было слышно никаких звуков, кроме случайного капания, ее собственных шагов и шагов окружающих. Еще одна металлическая дверь открылась, и с ее глаз сняли повязку, прежде чем ее втолкнули внутрь, и дверь захлопнулась.

В комнате не было ни света, ни окна, насколько она могла разглядеть. Даже через несколько часов ничто не могло помочь ее глазам акклиматизироваться. Через какое-то время у нее появилось приблизительное представление о его размерах: шесть ступеней в длину, четыре ступени в ширину, потолок слишком высок, чтобы до него можно было дотронуться. Вдоль одной из стен стояла грубая деревянная скамья, ширина которой была достаточной для того, чтобы она могла лежать на ней, но не было ни матраса, ни одеял. Не было и туалета.

И там она оставалась, возможно, три дня, возможно, четыре. Дважды в день дверь камеры отворялась, и в нее просовывали миску с водой и тарелку черствого хлеба.

Когда ужас первых нескольких часов уменьшился, она почувствовала странное чувство облегчения. Оставаться на свободе в течение четырех лет с тех пор, как немцы ворвались в Вену, было чем-то вроде чуда, поэтому, хотя арест и был шоком, он не был полной неожиданностью. Единственное, что они все знали и о чем постоянно напоминали друг другу, - что делать в случае ареста. Ничего не раскрывайте как можно дольше. Каждая минута будет на счету; каждый час мог спасти жизнь товарищу. Чем дольше вы сможете продержаться, тем больше у остальных шансов спастись. Так что она ожидала, что допрос начнется быстро, и тот факт, что этого не произошло, был источником некоторого утешения.

Но примерно через день это небольшое утешение сменилось замешательством. Почему гестапо так долго ждало? Они лучше, чем кто-либо другой, должны знать, как важно получить от нее информацию как можно скорее. Через некоторое время тот факт, что они этого не делали, вызвал собственный ужас, который охватил ее в темном и сыром подземелье.

К тому времени, когда за ней пришли, у нее поднялась температура, в одну минуту было невыносимо жарко, в следующую - продрогло до костей: платье было грязным и пропитанным потом, и она не могла перестать дрожать. Она понятия не имела, день сейчас или ночь, не говоря уже о том, какой сейчас день недели. Дверь камеры открылась, и ей было приказано выйти. Ей пришлось закрыть глаза в коридоре, так как они были так непривычны к свету, но потом ей завязали глаза и потащили по коридору в теплую комнату, где посадили на стул и сняли повязку.

Она знала о людях вокруг нее, но никто не сказал ни слова, и прошло несколько минут, прежде чем ее глаза смогли нормально сфокусироваться. Перед ней коренастый мужчина, выглядевший очень довольным собой, откинулся на спинку стула, высоко сложив руки на груди. За ним стоял более высокий и молодой мужчина. Она могла разглядеть только двух человек по обе стороны от нее. У коренастого мужчины была короткая остроконечная грязно-желтая борода, с которой он играл, изучая ее, разглаживая усы, как будто хотел, чтобы она ими восхищалась.

'Ваше имя?'

"Дрешнер. Мария Дрешнер. Ее голос звучал хрипло, это был первый раз, когда она произнесла его с тех пор, как прибыла на Морзинплац.

Мужчина продолжал смотреть на нее, слегка кивая, словно именно этого ответа он и ожидал. - Да, да, я умею читать, знаете ли. В ваших документах указано, что вы Мария Дрешнер, но мы знаем, что вы не Мария Дрешнер. Мы знаем ваше настоящее имя, но мне нужно, чтобы вы сказали нам, какое оно. Так я буду знать, что ты честен, и это будет хорошим началом нашего... знакомства.

Он посмотрел на нее, слегка опустив голову и приподняв брови, как бы говоря "поняла?" Акцент у него был грубый, уж точно не венский. Он тоже не был немцем. Насколько она могла судить, он был из Каринтии или где-то поблизости: с юга Австрии или из того, что когда-то было Австрией.

'Как насчет...?' Он придвигал свой стул ближе к ней, теперь он был не более чем в футе от нее. Когда он подошел ближе, послышался неприятный запах.

"... Как насчет того, чтобы я назвал вам ваше имя, а вы сказали мне все остальное? Это будет похоже на игру. Он поднял брови и коротко улыбнулся, как будто это действительно была игра, и он наслаждался ею.

Она пожала плечами, отчаянно пытаясь понять, что делать. Всегда давайте им что-нибудь сначала , сказали ей. Считалось ли ее настоящее имя чем-то пустяковым?

- Фрида, - сказал он. Он выкрикнул это в драматической манере, как актер. 'Это верно?'

Ее голова опустилась, и она почувствовала, как комната медленно движется вокруг нее. Кто-то резко толкнул ее в спину.

'Это верно?' Мужчина кричал на нее.

- Что правильно?

'Фрида. Это ваше имя, да?

Она кивнула.

'Хороший. А теперь... - его стул придвинулся еще ближе, так что его колени соприкоснулись с ее коленями, - скажи мне свое полное имя. Помните игру?

Все ее тело рухнуло на стул, и ей понадобилось три или четыре толчка в спину, прежде чем она снова смогла сесть. Звучало так, будто они знали ее имя, но признать это было бы предательством. По крайней мере, она предала бы только себя. Она откашлялась и тихо заговорила.

"Браунер".

- Я вас не слышу!

"Браунер. Меня зовут Фрида Браунер.

'Хороший. А меня зовут Стробел. Криминалдиректор Карл Штробель. Он с гордостью подчеркивал свое звание в гестапо и таким образом, что она не сомневалась, в чьей компании она находится. "Мы знаем не только ваше имя, но и то, что вы являетесь членом коммунистической ячейки сопротивления, так что я Буду признателен, если вы сообщите мне имена и адреса других членов этой камеры... о, и ее название.

Она почувствовала, как в ней растет страх. Она колебалась так долго, как только могла, в надежде, что ее ответ покажется неохотным.

"Франц-Иосиф..."

- Кто, Франц Йозеф?

Еще одна пауза. Теперь она чувствовала, что плачет, и позволила слезам течь свободно. Они могли помочь. "Майер. Я верю: Франц Йозеф Майер. И еще один человек по имени Вольфганг.

Стробел не выглядел впечатленным. Она не ожидала, что он этого сделает.

'Фамилия?' - устало спросил он.

- Фишер, если я правильно помню. Я знаю только их: Франца Йозефа Майера и Вольфганга Фишера. Но уверяю вас, я был посыльным: не более того, да и то лишь несколько раз. Я понятия не имею о названии ячейки; Я даже не знал, что есть камера. Хотел бы я помочь..."

Впервые Штробель показал некоторые эмоции, откинувшись на спинку стула и хрипло рассмеявшись. Высокий и молодой мужчина позади него послушно присоединился к ней, как и другие люди в комнате, которых она не могла видеть. Когда он перестал смеяться, он спрыгнул со стула и встал прямо перед ней, согнув свое короткое тело так, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от ее лица. Когда он закричал, капли слюны брызнули ей на лицо.

- Ты думаешь, мы дураки? Франц Йозеф Майер и Вольфганг Фишер были арестованы несколько месяцев назад - и вы это знаете. Фишер умер в этой самой комнате. Майер даже не зашел так далеко. Мы знаем, что там было еще как минимум пять человек, включая тебя. Итак, что ты сейчас сделаешь, так это назовешь мне остальные четыре имени.

Она была потрясена тем, как быстро эмоции захлестнули ее. Теперь она могла понять, почему ее так долго оставляли в камере: она не была к этому готова. Ее тело было слабым, а разум угасал. Слезы наполнили ее глаза, и ее тело сильно тряслось. Имена остальных четверых складывались у нее на губах, и ей пришлось прикусить язык, чтобы сдержаться. Она покачала головой. Позади нее она услышала шорох.

- Мы надеялись, что те несколько дней, которые мы позволили тебе провести в одиночестве, подготовят тебя к этому, но, очевидно, нет. Обычно в этот момент мы пытаемся использовать некоторые из наших более мягких методов убеждения в надежде, что вы назовете нам имена, но я вижу, что это может быть пустой тратой времени. Имена?'

Она покачала головой, пытаясь понять, о чем он говорит.

- Франц Йозеф Майер и Вольфганг Фишер, - повторила Фрида. - Я не знаю никого другого. Я был только посыльным, я же сказал вам. Я видел женщину раз или два, но мне так и не сказали ее имени. Она была старше меня. Она была высокой, с темно-седыми волосами.

'Вставать.'

Она встала, держась за спинку стула для поддержки. Когда она обернулась, то увидела нечто похожее на большую смотровую кушетку с прикрепленными к ней ремнями и перекладинами. Двое мужчин в форме расстегивали ремни. Две женщины подошли и встали по обе стороны от нее. Стробел кивнул молодому человеку, затем ей.

'Раздеться.'

'Что?'

- Если ты не готов назвать мне эти четыре имени, то раздевайся.

У молодого человека были темно-русые волосы, которые падали на ярко-голубые глаза. Ему не могло быть больше 25 лет, и он напоминал ей ее младшего брата. Он улыбнулся, снимая куртку и рубашку и расстегивая ремень.

- Я понятия не имею, какие имена вам нужны. Я же говорил вам, я был всего лишь посланником. Пожалуйста, вы должны мне поверить!

- Давай, Штрассер, давай.

***

После того, как Штрассер закончил с ней во второй раз, они оставили ее одну в комнате, все еще крепко привязанную к столу. Ее ноги были разведены в стороны, прикрепленные к выступающим по бокам прутьям. Ее тело было обнажено и покрыто синяками. Как ни странно, у нее больше не было лихорадки, и боль не была такой сильной, как раньше, но унижение стало еще сильнее. Яркие огни падали на ее лицо, казалось, что они обжигают ее. Даже когда она закрыла глаза, свет оставался невыносимым.

Все собрались вокруг стола, наблюдая. Стробел все это время казался весьма взволнованным; шумно дыша, его лицо ярко-красное с тонкой улыбкой и блестками пота на лбу. Пока Штрассер одевался, Стробель оставался рядом с ней, его рука поглаживала внутреннюю часть ее бедра, его потные пальцы постепенно ползли выше.

'Думаю об этом. Мы вернемся. Всего четыре имени.

Тот факт, что она не назвала имён, мало утешал.

***

Они вернулись на следующий день. - Утро пятницы, Фрида, - объявил Стробел, скользя взглядом вверх и вниз по ее обнаженному телу, когда он снял свой плащ и аккуратно сложил его, прежде чем передать кому-то позади себя. - К концу дня ты расскажешь нам все, что нам нужно знать, и тогда я смогу насладиться охотой, которую запланировал на выходные. Нам нужны имена и адреса остальных четырех человек, а также название ячейки, так что продолжайте. Ты знаешь, на что мы сейчас способны.

Стробель сопровождал Штрассер, тот самый, который изнасиловал ее накануне. Они оба смотрели, как двое других мужчин в форме вошли и отстегнули ее от стола. Облегчение, которое она почувствовала от боли и дискомфорта, было недолгим. Едва она рухнула на пол, как Стробел ударил ее ногой с разбега, его ботинок попал ей в горло. Когда она извернулась на полу, он сильно ударил ее по спине. Должно быть, после этого она потеряла сознание, потому что следующим ее воспоминанием было то, как ее затащили на деревянный стул и привязали к нему. Она кашляла кровью и не знала, чувствует ли она свои ноги.

После этого все стало еще хуже.

***

Почти в 9.30 утра почти в будние дни тишина быстро опустилась на длинный, обшитый деревянными панелями офис на третьем этаже элегантного здания на Морзинплац. Офис располагался со стороны Франца-Иосифа-Кая, Дунайский канал удобно уходил в его тень, а сам могучий Дунай был в паре сотен ярдов дальше.

Большинство сотрудников были на работе задолго до 9.00, хотя для большинства из них первый час или около того был временем общения в той же степени, что и все остальное: они пили кофе, делились сплетнями, делили мелкие военные трофеи и предавались развлечениям. различные игры офисной политики.

Это прекратится после предупредительного телефонного звонка из приемной на первом этаже. Через минуту или около того они услышали, как распахнулись распашные двери в конце коридора, и к тому времени офисные работники уже были заняты телефонными разговорами или корпели над отчетами.

Это было зрелище, которое предстанет перед коренастым криминалдиректором Карлом Штробелем, когда он войдет в офис, изо всех сил стараясь подняться выше пяти футов четырех дюймов, которые природа жестоко обошлась с ним и за которые он никогда этого не простил. За ним следовал крупный секретарь в строгом черном костюме и с таким же выражением лица, а также один или два офицера, жаждущих ранней аудиенции.

Поприветствовав "герра криминалдиректора" лишь краткими кивками, он прошел между рядами столов в свой кабинет, дверь которого придержала другая секретарша, слегка склонив голову.

В то самое утро понедельника он остановился у одного из столов рядом со своим кабинетом и заговорил с молодым человеком за ним, который как раз быстро поднимался на ноги.

- Вам удалось вытянуть из нее информацию, Криминалоберасист Штрассер?

- Еще нет, сэр.

- Она еще жива, Штрассер?

Теперь Штрассер неуклюже стоял перед Стробелем, понимая, что его рост вызовет некоторое смущение. Он отодвинулся еще дальше.

- Да, герр криминалдиректор.

- И все же она ничего не сказала?

Младший покачал головой.

- Вам лучше пройти в мой кабинет, Штрассер . Сейчас!'

Крик Стробеля заставил офис замолчать. Небольшая группа, собравшаяся позади него в ожидании, попятилась, за исключением крупного секретаря в строгом костюме. Штрассер последовал за Штробелем в его кабинет с великолепным письменным столом, взятым из принадлежащей евреям квартиры в 9- м округе, и другой прекрасной мебелью, полученной таким же образом. Штробель стоял у окна, глядя на канал в сторону Донауштрассе и огромные зенитные башни Аугартена вдалеке.

- Значит, вам не удалось добиться от нее слов, Штрассер?

- Ничего, что имело бы смысл, герр Криминальддиректор. Боюсь, с тех пор, как вы в последний раз допрашивали ее в пятницу, она была в значительной степени бессвязной. Медики сделали ей укол в субботу, и это ненадолго привело ее в чувство, но и тогда...

- Я не могу не подчеркнуть, насколько важно сломать эту ячейку сопротивления, Штрассер. Они работают по крайней мере три или четыре года, и мы никогда не должны были позволять им работать так долго. Мы уже разобрались с Майером и Фишером, теперь у нас есть Фрида Браунер, но нам нужно выяснить, кто остальные. Как сильно вы на самом деле старались, Штрассер?

- Я старался изо всех сил, герр криминалдиректор, но вы поймете, чем убедительнее я был, тем меньше она отвечала. Ее травмы действительно очень серьезные. Доктор Рудольф говорит, что у нее, вероятно, некоторый паралич из-за травмы позвоночника, но самая серьезная травма - коллапс дыхательного горла. Это очень...'

- Что это, Штрассер? Ты вдруг медсестра? Ведь нетрудно уговорить такую женщину дать нам нужную информацию, верно? Фактически...'

- Я знаю, сэр, но вы сами пытались это сделать в четверг и пятницу и...

- Не перебивай меня, Штрассер! Вы наглы и некомпетентны. Скажи им, пусть приготовят ее, а я спущусь и сам с ней разберусь.

***

Фрида Браунер все еще находилась этажом ниже подвала, но теперь ее перевели в то, что фактически было больничной палатой. Доктор Рудольф, ухаживавший за ней, был пожилым человеком, на несколько лет старше того возраста, когда он собирался выйти на пенсию. Теперь он наслаждался статусом, в котором ему было отказано во время ничем не примечательной карьеры, испорченной пьянством и тем, что он воспринимал как коварные амбиции врачей-евреев в больнице, где он работал. Теперь, будучи врачом гестапо, он научился предотвращать неудобную раннюю смерть людей.

- Расскажите мне о Фриде Браунер, - сказал Штробель.

- Она очень больна, герр криминалдиректор, - ответил Рудольф.

- Итак, я понимаю. Но вы сохранили ей жизнь?

- В некотором роде да, - сказал Рудольф. "Самая серьезная травма у нее трахея. Повреждения трахеи, подобные ее, часто заканчиваются смертельным исходом. Это вызвало осложнения в ее легких, и ей все труднее дышать: из-за травмы порвался картридж трахеи, и ей нужна операция. Она была в очень плохом состоянии в пятницу вечером, когда мои медики впервые увидели ее и вызвали меня вчера. Я провел ей процедуру, но это было временно. Она очень больная женщина. Ее нужно перевести в больницу, и даже тогда ее шансы на выживание..."

- Это исключено, Рудольф. Мне нужно, чтобы она дала нам информацию сегодня. Вы можете привести ее в состояние, чтобы сделать это?

Пожилой доктор посмотрел на Стробеля поверх очков в форме полумесяца. - С величайшим уважением, герр Криминальддиректор, - сказал он. - Если вам нужно было, чтобы она была в состоянии говорить, об этом нужно было подумать еще на прошлой неделе. Насколько я понимаю, когда она приехала сюда, она была здорова. Неразумно ожидать от медицинской службы гестапо чудес. Конечно, если пленник так важен...

Штробель вылетел из кабинета врача, продолжая говорить, и прошел по коридору в комнату Фриды, жестом приглашая Штрассера присоединиться к нему. Заключенная была прикована к кровати, ее кожа была почти такой же бледной, как белая простыня, на которой она лежала, а дыхание было неровным и шумным. Стробел опустился рядом с ней на колени и схватил ее за запястья.

- Назови мне имена, Фрида, только имена. Тогда я обещаю, что мы дадим вам что-нибудь, чтобы вы чувствовали себя более комфортно.

Фрида открыла глаза и на пару секунд сосредоточилась. Она быстро заморгала и тихо произнесла слово. Стробел склонился над ней, его ухо почти касалось ее рта.

'Вода! Она говорит вода, Штрассер. Принеси стакан. Торопиться.'

Стробель осторожно поднес стакан с водой к ее губам и поднял голову с подушки, позволив ей сделать глоток. Когда она закончила, он прислонил ее к спинке кровати и погладил по волосам.

- Давай, Фрида, имена. Просто дайте мне четыре имени, и вы сможете отдохнуть.

Глаза женщины были полуоткрыты, все еще не сфокусировавшись должным образом. Стробель подал сигнал Штрассеру выключить основной свет, а затем вытер ее лоб своим носовым платком. Она пыталась что-то сказать - ее рот шевелился, но не издавал ни звука. Он дал ей еще немного воды и смог разобрать очень слабый шепот.

- Она пытается что-то сказать, Штрассер. Доставай свой блокнот. Давай, Фрида, имена.

Прошло некоторое время, прежде чем она заговорила: это было громче шепота, но голос был слабым и надтреснутым.

"Л", Штрассер, она произносит букву "Л". Запиши это'. Верно, Фрида?

Она кивнула и посмотрела в сторону стакана с водой. Стробел позволил ей сделать еще один глоток.

'"Е" - буква "Е". Это правильно? Хороший. Вы все это записываете, Штрассер? Что дальше?'

Это продолжалось большую часть часа: женщина шептала письмо Стробелю, кивала или качала головой, когда гестаповец повторял его, и только когда это было правильно, ей позволяли глоток воды. Были частые паузы, во время которых Фрида опускала голову на подушку, и казалось, что она сдалась. Но Стробел был на удивление терпелив: он дал ей ровно столько времени, чтобы прийти в себя, прежде чем осторожно поднять ее и поднести стакан к губам.

"Продолжайте, Фрида, продолжайте, пожалуйста..."

Когда она закончила с четвертым именем, Стробель выхватила у Штрассера книгу и с минуту или около того изучала ее.

- Это имена Фриды? Вы уверены?'

Она кивнула головой.

"Они не имеют смысла. Вот, выпейте еще воды.

Рука Стробеля дрожала, и вместо того, чтобы позволить ей сделать глоток из стакана, он пролил большую часть ей на шею.

- Давай, скажи мне, что это значит! Вы делаете из нас дураков! Его манера больше не была нежной и убедительной. Его голос был сердитым и громким. Она смотрела за его спину, ничего не говоря. Стробел схватил ее за подбородок рукой и заставил посмотреть на себя. Тем не менее она ничего не сказала, закрыв глаза. Тыльной стороной ладони он сильно ударил ее по лицу, заставив ее широко открыть глаза, и на ее лице отразилась паника.

- Скажи мне, что все это значит - и...

Она издала звук. Он наклонился ближе. Она повторила слово.

- Что она говорит, Штрассер? Скажи еще раз, Фрида.

Она снова заговорила.

- Я думаю, она сказала бы "Аид", сэр, - сказал Штрассер. - Вот как это звучит.

Она повторила слово: на этот раз было ясно: "Аид". Это было первое слово, произнесенное ею громче шепота.

"Что такое Аид?"

- По-моему, это другое слово для обозначения ада, сэр.

Стробел встал, выглядя разъяренным.

'Ад? Ты хочешь отправить меня к черту, сука?

Пока он говорил, из кровати донеслось кудахтанье, и доктор Рудольф, который нервно топтался в дверном проеме, быстро двинулся к ней, как раз вовремя, чтобы Фрида встала, прежде чем рухнуть обратно, мертвая, прежде чем ее голова коснулась подушки. .

***

К тому времени, когда они вернулись в его кабинет, Стробель уже был более примирительным по отношению к молодому Штрассеру. Он понял, хотя никогда бы в этом не признался, что, если бы не его жестокость в пятницу, они, возможно, получили бы имена собственные от Фриды. Теперь она была мертва. Стробель взял блокнот Штрассер и подержал его под разными углами, как будто это могло придать какой-то смысл четырем именам, которые она назвала.

- Это не немецкие имена, сэр?

- Очевидно, нет, Штрассер. Я это придумал.

- Это могут быть кодовые имена, сэр. Если бы мы провели с ней еще немного времени, я думаю, она бы нам все рассказала!

"Это было чудо, что она нам что-то рассказала, Штрассер. Хорошо, что я не потерял хватку - без меня этот отдел просто бы не работал. Я понятия не имею, чем ты занимался на выходных. Мы потеряли два ценных дня.

Теперь Штрассер скопировал четыре имени на отдельный лист бумаги, тщательно расставив буквы.

- Они выглядят так, будто могут быть латинскими или греческими, герр Криминальддиректор.

- Возможно, возможно... Тебе нужно пойти и проверить это где-нибудь. Найдите эксперта... в Вене должен быть кто-то. В конце концов, это должен быть культурный город.

- Как насчет университета, сэр? Там должен быть отдел классики.

- Что ж, будем надеяться, что это не один из тех отделов, где весь персонал - евреи и коммунисты. Вам лучше поторопиться.

***

Карл Штробель расхаживал по кабинету, сознательно пытаясь успокоиться. Обычная охота на выходных произвела бы такой эффект, но он знал, что позволил своему темпераменту взять над собой верх в пятницу. Если бы он так злобно не напал на женщину, она бы, наверное, во всем созналась.

Сквозь матовое стекло в двери своего кабинета он почти мог различить движение за ним, размытые темные фигуры 70 сотрудников, которые работали на него. Он гордился своими достижениями: детской бедностью в Каринтии; его отец погиб на Великой войне; потом череда тупиковых работ. Он плыл по жизни, пока не вступил в нацистскую партию, когда она зародилась в Австрии в 1924 году, и с этого момента его жизнь обрела смысл. Он начал вызывать уважение; его грубая сила и хитрость с лихвой компенсировали недостаток ума и богатства. Так он поднялся по служебной лестнице нацистской партии. После неудавшегося путча 1934 года он провел несколько месяцев в тюрьме, что не навредило его репутации. Он обнаружил, что был одним из почти полумиллиона безработных в Австрии, но продолжал подниматься по служебной лестнице в нацистской партии, и когда немцы вошли в Австрию в марте 1938 года, Штробель вступил в венское гестапо. К началу войны он возглавлял отдел IVA, который отвечал за поиск коммунистов, либералов и саботажников, которые каким-то образом все еще существовали в Вене спустя четыре года после того, как нацисты были так радостно встречены в городе.

Но в последнее время жизнь Стробеля усложнилась. Он был под давлением. Что Хубер сказал ему на прошлой неделе? - Твоя работа должна быть легкой, Стробель: найти коммунистов и ячейки сопротивления в Вене - все равно, что увидеть полную луну. Это не так, как если бы вы были в Париже или Праге. Может, заклинание на востоке покажет тебе, что такое реальный мир. Найди эту камеру, а то начинай паковать теплую одежду.

Хорошо, что Франц Хубер сказал это: баварец вполне мог руководить гестапо здесь, в Вене, но не то, чтобы он сам много занимался реальной работой. Стробел снова почувствовал себя плохо. Он не был трусом, он был смелым и выносливым - в конце концов, он был охотником, - но он слышал такие ужасные вещи о востоке. Помимо всего прочего, его таланты будут потрачены впустую. Они были нужны здесь, в Вене. Его прервал стук в дверь: сначала нерешительный, а потом все громче. Это был Штрассер, который выглядел очень довольным собой.

- У вас есть что-нибудь?

- Возможно, сэр. Очень услужливый лектор в университете просмотрел список, и имена стали ему понятны, как только он их увидел".

'Продолжать.'

Молодой человек достал блокнот из кармана пиджака и пролистал страницы. - Это все реки, сэр.

'Что?'

"Те слова, которые дала нам Фрида: Лета, Ахерон, Коцит и Стикс. Лектор их сразу узнал. Ему, кстати, можно доверять, сэр, - он член партии и рассказал мне о преподавателе физического факультета, который, как он подозревает, может иметь дедушку-еврея.

Стробел покачал головой, словно что-то упустил. - А где эти реки, Штрассер? Не похоже, чтобы они были где-нибудь в Рейхе.

- Черт, сэр. Это все реки Аида - преисподней. Должно быть, поэтому Фрида перед смертью сказала "Аид".


## Глава 3


Берн, май 1942 г.

Для Бэзила Ремингтона-Барбера первый понедельник каждого месяца был священным. Более того, время обеда в первый понедельник каждого месяца было неприкосновенным и, что неизбежно, тем немногим, что осталось от его дня.

Итак, незадолго до 12:30 в тот первый понедельник мая начальник отдела МИ-6 в британском посольстве в Берне положил бумаги на свой стол в сейф и приготовился покинуть свой кабинет, якобы офис коммерческого атташе. Он задернул жалюзи и тщательно запер дверь своего кабинета, прежде чем попрощаться со своим секретарем в приемной и спуститься на первый этаж, явно пружиня в своем шаге. Он покинет посольство на Тунштрассе на востоке города и пойдет в сторону Старого города, что даст достаточно времени, чтобы убедиться, что за ним не следят. Если все будет хорошо, он перейдет реку Аар по Кирхенфельдбрюкке, своему любимому мосту в Берне, который, как он не уставал указывать людям, был построен британской компанией ("1883 год - незадолго до меня!").

После перехода через мост предстоит короткая прогулка по Старому городу до Кройцгассе, где в подвале глубоко под великолепным средневековым зданием находится лучший ресторан, в котором когда-либо бывал Ремингтон-Барбер . Это было больше похоже на частный обеденный клуб: клиентов пускали только по предварительному заказу, и им нужно было позвонить в звонок, чтобы их впустил пожилой мужчина в тяжелом темном костюме. Затем гостя провожали к столику, следуя за мужчиной в костюме через сеть коридоров с низким потолком. Каждый стол был накрыт в своей нише, из которой невозможно было ни видеть, ни слышать что-либо о других столах.

Кухня была французской, "но лучше всего, что можно найти во Франции в наши дни", как никогда не упускал случая заметить его хозяин. Ремингтон-Барбер редко начинал с фуа-гра, а затем оленины или телятины в качестве основного блюда. Но изюминкой трапезы было вино, всегда разное красное из одного из лучших французских виноградников. Вино никогда не заказывали, как таковое. Перед каждым блюдом появлялась бутылка, неизменно покрытая слоем пыли, свидетельствующей о его винтажности. А после десерта и кофе производилась бутылка Ба Арманьяка. Это был самый совершенный напиток, который когда-либо пробовал Ремингтон-Барбер: сначала он был достаточно резким, чтобы можно было оценить весь вкус, затем его охватило теплое ощущение благополучия, и в течение следующих двух или трех часов щедрый хозяин с таким количеством информации, которым он чувствовал себя в состоянии поделиться, едва умудряясь оставаться на безопасной стороне осмотрительности.

Его хозяином был невероятно молодой американец по имени Джек Дж. Кларк, руководивший операцией разведки США из посольства в Берне. Джек Дж. Кларк прибыл в швейцарскую столицу в начале года, всего через месяц после вступления США в войну. Он выполнял свою роль с видом ошеломленного и растерянного, его квалификация для этой работы, по-видимому, больше связана с щедростью его отца по отношению к президенту Рузвельту, чем с какими-либо очевидными навыками или опытом работы в разведке. Но его операция хорошо финансировалась, и у него действительно было желание учиться. Он стал во многом полагаться на Ремингтон-Барбера: в обмен на обед пожилой человек делился с младшим коллегой лакомыми кусочками информации. Что бы вы ни делали, Бэзил, проявляйте готовность, сказал ему посол вскоре после того, как Америка вступила в войну и в город прибыл Джек Дж. Кларк. Сотрудничайте с ними: заставьте их чувствовать себя желанными. Уинстон абсолютно настаивает на этом.

Но в этот первый понедельник мая ни одна капля Ба Арманьяка не сошла с его губ. Ремингтон-Барбер не зашла в Старый город и не подошла к ресторану под средневековым зданием на Кройцгассе. Он даже не дошел до Кирхенфельдбрюкке . На самом деле Ремингтон-Барбер даже не вышел из посольства . Он уже собирался покинуть охраняемую часть первого этажа, когда к нему подошел один из сотрудников службы безопасности.

- Вас хотят видеть, сэр. Настаивает на встрече с вами сегодня.

- Это невозможно, Джарвис. У меня важная встреча. Марджори в офисе. Попроси ее спуститься и договориться с ним о встрече.

- Это дама, сэр. Она просила передать вам, что она из Германии, сэр. Она ужасно нервничает, сэр.

- Она дала имя?

- Она только что сказала сказать вам слово "Майло", сэр.

Ремингтон-Барбер не ответил, изо всех сил стараясь собраться с мыслями, прежде чем осторожно толкнуть дверь, ведущую в приемную, достаточно далеко, чтобы он мог заглянуть внутрь. Сидя на скамейке в тени сбоку от в зоне ожидания находилась женщина лет тридцати; элегантная и собранная, ее руки в перчатках аккуратно сложены на коленях. Хотя было трудно разглядеть ее черты, он почти не сомневался, что это она. Ремингтон-Барбер встал спиной к стене и глубоко вздохнул. До этого момента он считал, что человек, ожидавший его в приемной, был убит гестапо в Штутгарте больше года назад.

Через пять минут обед отменили, и она сидела напротив него в его кабинете. - Майло, - сказал он, несколько раз повторяя ее кодовое имя, убеждая себя, что он не сидит в одной комнате с призраком. - Я думал, ты умер, Майло. Скажи мне, что произошло.'

Катарина Хох, женщина, которую Ремингтон-Барбер звала Майло, сидела очень тихо с нервной улыбкой на лице. Ее темные волосы были безупречны, и на губах была ярко-красная помада. Она говорила очень тихо и по-немецки: Ремингтону-Барберу приходилось перегибаться через стол, чтобы уловить все, что она говорила.

"Я чуть не погиб , но мне удалось выбраться из Германии. Можно я закурю?'

- Конечно, пожалуйста. Руки Ремингтон-Барбера дрожали, когда он нащупал зажигалку и неуверенно держал пламя перед ней. Она уже сняла перчатки и одной голой рукой сжала руку английского дипломата, закуривая сигарету.

"В тот день мне удалось бежать из Штутгарта. Я приехал прямо в Швейцарию поездом.

- Но это было больше года назад, Катарина. С какой стати ты ждал до сих пор, чтобы связаться со мной? Куда вы отправились, когда попали в Швейцарию?

- Я ездила в Люцерн, - сказала Катарина. "У меня там есть друг, очень близкий друг, которому я полностью доверяю. Она уехала из Германии после 33 года и вышла замуж за швейцарца. С тех пор я живу у нее.

- Но почему вы не связались со мной?

- Потому что я не хотел ничего делать, пока не узнаю, что случилось с моим братом. Расставшись на вокзале в Штутгарте, мы договорились, что поедем в разных направлениях. Только в прошлую пятницу я получил от него телеграмму из Барселоны. Я не знаю всех его обстоятельств, но он в безопасности. Пока я не услышал от него, я не мог никому доверять. Даже англичане, мистер Ремингтон-Барбер.

Катарина сделала паузу и в последний раз затянулась сигаретой, прежде чем погасить ее в тяжелой стеклянной пепельнице на столе. - Вы не считаете, что еще слишком рано для выпивки, мистер Ремингтон-Барбер? Я знаю, что у англичан есть правила на этот счет.

Он был благодарен за возможность и налил две порции виски, несколько более щедрые, чем ее. Это было столь же желанно, как Ба-арманьяк, который он пил сегодня днем при более ожидаемых обстоятельствах.

Катарина впервые улыбнулась, ее зубы сверкнули из-под ярко-красной помады. Закончив говорить, она раскинула руки, как бы говоря: "А вот и я".

'Тебе нужны деньги?'

"Ну, я, очевидно, не смог найти работу, и мой друг..."

Дипломат остановил ее. - Естественно, мы должны вам денег. Вам не о чем беспокоиться. Готовы ли вы продолжать работать на нас?

Она кивнула.

- Ты уверен, ты... после того, через что ты прошел?

'Я уверен.'

'Хороший. Я разберу вас с некоторыми приличными бумагами. Нам лучше получить для вас швейцарское удостоверение личности. Вы поймете, что это требует времени.

- Когда я начну работать на вас?

- Возможно, ненадолго, - сказал Ремингтон-Барбер. - Но не волнуйся. Я уверен, что-нибудь всплывет.

- А пока я хотела бы сделать что-нибудь полезное, - сказала Катарина. "Мне было так скучно в прошлом году".

- Я правильно понимаю, что вы выучились на медсестру, фройлен Хох, прежде чем работать в отеле?

- Верно, у тебя хорошая память. Я закончил свое обучение, но проработал в больнице всего несколько месяцев. Я решил, что лучше буду работать в отеле.

"Я как можно скорее разберусь с вашей швейцарской идентичностью и позабочусь о том, чтобы она включала аккредитацию медсестры. Устройтесь на работу в больницу: никогда не знаешь, когда это пригодится.


## Глава 4


Лондон, июль 1943 г.

Второй вторник июля был всего через несколько минут, когда полицейская машина, посланная за ним, промчалась мимо вокзала Кингс-Кросс и свернула налево, резко ускоряясь, и направилась на север по Каледонской дороге. Маленькая луна, которая была в ту ночь, оставалась в основном скрытой за грядой облаков, черное небо было подчеркнуто следящими за ней лучами прожекторов. Несколькими минутами ранее, когда он ждал возле своей квартиры за улицей Виктория, он услышал звук зенитного огня вдалеке и шум тяжелых взрывов на северо-востоке.

Мужчина, сидевший рядом с ним на заднем сиденье, неловко придвинулся ближе. Он уже встречал его раньше, но он был из тех людей, чье имя легко забыть: Саймонс, или Симмонд, или что-то в этом роде - государственный служащий, который благодаря войне поднялся далеко за пределы своего естественного уровня компетентности. Теперь Саймонс или Симмонд наклонились еще ближе, его кислое дыхание представляло собой неприятную смесь несвежего молока, крепкого табака и плохой гигиены.

- Прости за этого, Эдгар. Это может оказаться охотой за дикими гусями.

'Извините о том, что?' Эдгар придвинулся ближе к двери, но человек из министерства внутренних дел двинулся вместе с ним.

- О том, что разбудил тебя, потащил сюда и все такое.

Эдгар пожал плечами. Он привык к таким, как Саймонс или Симмонд, и к тому, как они вели себя с Эдгаром и другими из МИ-6: смесь неуверенности и благоговения.

- И извините за вопрос, Эдгар, но вы свободно говорите по-немецки, не так ли? Портер сказал, что ты будешь просто парнем.

- Да, я свободно говорю по-немецки.

Наступила пауза, во время которой человек из министерства внутренних дел шумно вытер нос то одним рукавом, то другим. - Насколько свободно, если вы не возражаете, если я спрошу?

- Свободно, - ответил Эдгар, наклонив голову к окну, давая понять, что он не в настроении быть полезным больше, чем нужно.

- Я знаю, но есть свободный... и свободный. Человек из министерства внутренних дел не сдавался.

- Может быть, вы могли бы объяснить разницу между беглым и беглым, а? Для меня они звучат очень похоже".

"Я имею в виду... что я пытаюсь сказать... хорошо ли вы говорите достаточно бегло, чтобы понять все нюансы немецкого языка?" Он сильно подчеркнул слово "нюанс", как будто особенно им доволен.

Эдгар повернулся лицом к Саймонсу или Симмонду, чье плечо теперь более или менее касалось его. 'Да.'

'Хороший. Портер сказал, что вы говорите на нем как на аборигене. Когда вы были там в последний раз, позвольте спросить?

'Где?'

'Германия.'

Эдгар снова повернулся к сотруднику министерства внутренних дел. 'Два года назад.'

'Боже мой!'

***

Пентонвильская тюрьма располагалась прямо на Каледонской дороге, за удивительно низкими стенами. Эдгара и его эскорта ждали: полицейский у ворот махнул "ягуару" и направил его во внутренний двор, где их ждал мужчина в костюме. Их отвели в узкую комнату на первом этаже блока А, где полдюжины мужчин столпились вокруг узкого стола, а их ждали два пустых стула. Воздух был густой от дыма, и в желтом свете единственной лампочки все выглядели неестественно бледными. Это напомнило Эдгару один из тех ужасных сеансов, на которые его мать настояла пойти после смерти отца.

Фаулер из МИ-5 представил: МИ-5, МИ-6, специальный отдел и министерство внутренних дел. Последним человеком, которого он представил, был начальник тюрьмы, который перед тем, как заговорить, кашлянул и откашлялся. "Вальтер Баумгартнер был арестован в марте этого года как немецкий шпион, и в прошлом месяце его судили в закрытом режиме в Олд-Бейли", - сказал он. "Он был признан виновным в шпионаже 18 июня и приговорен к смертной казни, после чего переведен сюда. Его должны казнить сегодня в девять утра. Губернатор сделал паузу, еще раз шумно кашлянул и посмотрел на часы на цепочке, которые он достал из кармана пиджака. "Через чуть более восьми часов", - добавил он.

Наступило короткое молчание, прежде чем заговорил Фаулер из МИ-5. - А может быть, вы могли бы рассказать нам, что произошло за последние несколько часов, что привело к тому, что мы все собрались здесь?

"Баумгартнер только вчера узнал, что его последняя просьба о помиловании была отклонена", - сказал губернатор. "Его адвокат пришел к нему с письмом от министра внутренних дел и объяснил, что больше ничего сделать нельзя. По моему опыту, в этот момент большинство мужчин смиряются со своей судьбой или, по крайней мере, замыкаются в себе. Не Баумгартнер. Он доставил массу неприятностей, и однажды надзирателям пришлось его удерживать. Он отказался видеться со священником и не стал писать никаких последних писем. Затем около 7 часов вечера он настоял на том, чтобы увидеть меня наедине. Он сказал мне, что у него есть важная информация для передачи британской разведке, и настоял на том, чтобы кого-нибудь привели в тюрьму, чтобы увидеть его. Я попросил его дать мне некоторое представление о том, о чем он говорит, но он был непреклонен, что будет говорить только с кем-то из разведки, и он отказывается видеть кого-либо из специального отдела или МИ-5, поскольку винит их в затруднительном положении, в котором он находится. Он хочет увидеть кого-то из МИ-6, поэтому ты здесь, Эдгар. Я должен сказать, что эти обстоятельства действительно весьма необычны.

- Я думаю, вы упустили довольно важный момент? - сказал Фаулер.

- Вы совершенно правы, извините, - сказал губернатор. - Баумгартнер говорит, что у него важная информация, которую нужно передать нашей разведывательной службе. Его условием для этого является отсрочка.

Вокруг стола раздалось громкое бормотание. Человек из министерства внутренних дел, который явно был старше Саймонса или Симмонда, когда говорил, покраснел от гнева. - Это совершенно ненормально, и я уверяю вас, что этого нельзя допустить. Соблюдался судебный процесс, и, в отличие от нацистов, мы связаны верховенством закона. После того, как министр внутренних дел отклонил прошение о помиловании, не остается никаких оснований для его отмены. Более того, его поверенный узнает об этом и, несомненно, даст ему соответствующий совет.

"Но, по крайней мере, - сказал Фаулер из МИ-5, - нам нужно услышать, что он хочет сказать. Это наше дело, - теперь он смотрел прямо на человека из министерства внутренних дел, - судить о ценности информации, которую он может предложить. Напомню, что хорошая разведка может спасти многие тысячи жизней и может оказать существенное влияние на исход войны. Эдгар, тебе нужно войти и увидеться с ним, чтобы услышать, что он хочет сказать. Тогда мы сможем составить представление.

Человек из министерства внутренних дел наполовину встал со стула, его кулаки стучали по столу. - Но это смешно! Почему этот человек решил рассказать нам об этом сейчас? Он так отчаянно пытается спасти свою шкуру, что собирается выдумать какую-то ерунду, в которую мы должны поверить. Не могу поверить, что мы разыгрываем эту шараду!

'Можно я скажу?' Голос Эдгара не был громким, но в нем была необычайная властность, заставившая всех в комнате обратить на него внимание. "Мой коллега из Службы безопасности совершенно прав, хорошая разведка на вес золота, трудно недооценить ее жизненно важное значение для военных действий. По крайней мере, мне нужно оценить то, что он хочет сказать, тогда мы сможем решить, что делать. И я могу заверить вас... Эдгар теперь смотрел прямо на человека из министерства внутренних дел, - ... я лучше всего умею определять, когда кто-то говорит мне правду, а когда лжет.

***

Губернатор проводил Эдгара в камеру смертников на первом этаже блока А. Два надзирателя в темных костюмах вышли из камеры и по указанию губернатора отперли ее. Еще двое охранников сидели за столом в удивительно большой камере, оба смотрели на мужчину, который сидел на кровати, обхватив голову руками.

- Вставай, Баумгартнер, - сказал губернатор. - Вы просили о встрече с кем-то. А вот и он.'

Мужчина, поднявшийся с кровати, был среднего роста и среднего телосложения, его темные прямые волосы мало чем отличались от волос его соотечественника-австрийца Адольфа Гитлера, но он был чисто выбрит. Его цвет лица был почти белым, как будто страх уже овладел им. Его глаза, рот, нос и даже уши были красного оттенка.

- Спасибо, теперь вы все можете идти, - сказал Эдгар губернатору.

- Боюсь, нам нельзя оставлять приговоренного одного.

- Он не будет один. Я здесь.'

- Мы должны быть только вдвоем, - сказал Баумгартнер более высоким голосом, чем ожидал Эдгар. его английский с сильным акцентом.

- У вас есть глазок в двери: наблюдайте за нами через него, - сказал Эдгар. - Я позову, если ты мне понадобишься. Но я обещаю вам, что я вполне способен позаботиться о себе.

Губернатор оглядел Эдгара с ног до головы: более шести футов ростом, хорошо сложенный. Хорошо .

Когда они остались одни, двое мужчин сели по обе стороны деревянного стола. Эдгар взглянул на часы и достал из кармана пиджака кожаный блокнот и перьевую ручку. Из другого кармана он вынул серебряный портсигар и предложил один австрийцу, который с благодарностью согласился. Эдгар подождал, пока они оба не докурят свои сигареты, прежде чем заговорить. До этого момента он внимательно наблюдал за другим мужчиной сквозь сине-коричневый дым.

- Расскажи мне свою историю, Баумгартнер. Эдгар говорил по-немецки, и когда австриец ответил на том же языке, его голос звучал более уверенно, его голос звучал более естественно со знакомым венским певучим акцентом.

"Я из Вены, где раньше работал в банке фон Ротшильдов, - сказал он. "Я был чиновником в отделе, который занимался счетами важных частных клиентов. Банк принадлежал евреям, и многие из его клиентов были евреями, но на самом деле я был членом нацистской партии - я вступил в нее в 1934 году после неудавшегося путча. Я присоединился, потому что чувствовал, что Австрии нужно твердое руководство, и я беспокоился о коммунистах, но я не был очень активным членом. Естественно, я держал свое членство в секрете; это не то, что мои работодатели одобрили бы".

Баумгартнер помолчал, пока Эдгар закурил для него еще одну сигарету. Он заметил, что руки австрийца сильно дрожали, когда он подносил его к огню.

"После аншлюса в марте 1938 года банк перешел под контроль государства из-за того, что принадлежал евреям, и в конце концов он был продан немецкому банку под названием Merck, Fink", - продолжил Баумгартнер. "Вскоре после этого я устроился на новую работу. Из-за того, что я был членом нацистской партии, меня назначили в так называемый Особый отдел, который является другим названием отдела IVB4 гестапо - отдела, занимающегося еврейскими делами. Мы базировались в штаб-квартире венского гестапо в старом отеле "Метрополь" на Морцинплац . Не знаю, знаете ли вы Вену, но Морцинплац находится на берегу Дунайского канала, очень приятное место. Моя роль заключалась в том, чтобы помочь в конфискации еврейского имущества. Я был в очень хорошем положении, чтобы идентифицировать их, а затем организовать их назначение в штат. Можно мне еще сигарету, пожалуйста?

Баумгартнер только наполовину доел свою предыдущую, но во время разговора высунул ее в жестяную пепельницу перед собой. Он наклонился к Эдгару, когда англичанин зажег сигарету. На мгновение или два лицо австрийца оказалось не более чем в дюйме или двух от него, и Эдгар смог заглянуть в немигающие глаза, покрасневшие и налитые кровью, полные страха, но полные решимости.

"Должен признаться, я оставил некоторые активы для себя - драгоценности, золото, наличные деньги и реквизиты счетов. Все в Особом отделе, казалось, делали это, но моя ошибка заключалась в том, что я не был достаточно великодушен к начальству. В конце концов меня поймали и поставили перед суровым выбором: предстать перед судом и получить длительный тюремный срок или сотрудничать. Они сказали мне, что я произвел на них впечатление своей работоспособностью и манерами, а с моим умением говорить по-английски они подумали, что я подхожу для шпионской работы. Так я стал нацистским шпионом.

"Я получил образование и личность еврея из Мюнхена, вы можете себе представить? Для меня была организована поездка в Великобританию в начале 1940 года. Тогда это еще было возможно - проблема для евреев, желающих бежать из Германии, заключалась в получении документов для выезда, что, конечно, не было проблемой для меня. Мне удалось обеспечить проход из Франции в Англию. Но я вовсе не собирался становиться нацистским шпионом, это казалось мне слишком опасным занятием, и, в любом случае, я уже принял все необходимые меры".

Наступило долгое молчание. Эдгар оглядел комнату с низкой кроватью, заляпанной раковиной и ночным горшком под ней, с высоко врезанным в стену окном; соответственно жалкое место, чтобы провести свои последние часы на земле. Он знал, что лучше не торопить человека, сидевшего напротив него: это было знакомое ему зрелище: карточный игрок решал, когда раскрыть оставшуюся часть своей руки.

"Гестапо обнаружило у меня еврейские активы на сумму около 1000 фунтов в британских деньгах. Но они не знали, что мне также удалось спрятать набор бумаг, принадлежавший моему бывшему клиенту; еврейский бизнесмен из Вены по имени Лео Франкл. Франкл был видной фигурой в Вене и знал, что ему грозит опасность. В конце 1938 года он планировал покинуть Австрию под именем арийца и отправиться в Цюрих, где я должен был встретиться с ним и передать документы, которые он мне доверил, - его паспорт и другие документы, включая подтверждение денежных средств, которые он депонировал в банке. отделение Мартинс-банка на Ломбард-стрит в лондонском Сити".

Баумгартнер сделал паузу и нервно посмотрел на Эдгара, не зная, стоит ли продолжать. Он сделал это только после того, как отодвинул свой стул от стола, как бы став вне досягаемости англичанина.

- Я знаю, что ты будешь плохо думать обо мне за то, что я сейчас скажу, но если ничего другого, то, по крайней мере, это должно показать, что я говорю правду - иначе зачем бы я уличал себя? Мне стыдно признаться, что прежде чем Франкл смог сбежать в Швейцарию, я рассказал гестапо о его планах, и он был арестован. Очевидно, он умер вскоре после этого.

"На пароходе в Англию я уничтожил личность, которую мне дали нацисты, и использовал личность Лео Франкла, чтобы проникнуть в страну. Нацисты больше никогда обо мне не слышали. Я держался особняком и избегал общения с евреями. Дважды в неделю я должен был отмечаться в местном полицейском участке, но других обязанностей, кроме этого, у меня не было. Я даже нашел себе работу бухгалтера в универмаге в центре Лондона. К счастью для меня, у герра Франкла не было ближайших родственников, поэтому я смог снять деньги с банка Мартинс и вести сдержанную, но хорошо финансируемую жизнь еврейского беженца в Лондоне. Так я жил почти три года.

"Все изменилось в марте. Однажды воскресным утром я наслаждался приятной прогулкой в Риджентс-парке, когда, по-видимому, меня заметил мой бывший клиент - должен добавить еврей - из банка фон Ротшильдов. Он не только узнал во мне Уолтера Баумгартнера, но и прекрасно знал, что я работал на гестапо. Он последовал за мной обратно в мою квартиру, а затем пошел в полицию. Меня арестовали, и им удалось установить, что кем бы я ни был, я не Лео Франкл. В Лондоне жили его бывший сосед и дальний родственник, и их привезли для опровержения моей личности вместе с бывшим клиентом из банка. Я признался, что я Уолтер Баумгартнер, и подумал, что к этому вопросу не будут относиться слишком серьезно. Я думал, меня обвинят в том, что я использовал фальшивое имя. Но по глупости я сохранил часть шпионского оборудования, которое мне дали немцы, в том числе невидимые чернила и адреса в Швеции, чтобы писать, и когда полиция обыскала мою квартиру, они это нашли. Я был дурак. Не знаю, зачем я их сохранил. Если бы я этого не сделал, у них не было бы никаких улик против меня.

"Даже тогда мой поверенный заверил меня, что, поскольку я на самом деле не занимался шпионажем в Англии, я получу только тюремный срок. Даже после того, как меня приговорили к смертной казни, он все еще был уверен, что я получу отсрочку. Вы не представляете, какой был шок, когда я вчера услышал, что на это нет никаких шансов. Так что теперь у меня есть предложение в обмен на мою жизнь.

Эдгар откинулся на спинку маленького стула и кивнул австрийцу. Продолжить .

"Нацисты не вернули все активы, которые я украл у евреев. Есть еще в сейфе, спрятанном в Вене. Я могу сказать вам, где это. Он посмотрел на Эдгара, пытаясь оценить его реакцию.

- Какие активы?

"Наличные деньги и драгоценности".

'Общая стоимость?'

Баумгартнер закрыл глаза, пытаясь сосчитать, о каких деньгах он говорит. "Приблизительно эквивалент 950 фунтов стерлингов, возможно, ближе к 1000".

- В рейхсмарках?

'По большей части. Небольшая сумма в швейцарских франках.

- Вы предлагаете немного денег и драгоценности в обмен на свою жизнь?

Австриец тонко улыбнулся, театрально пожал плечами и покачал головой. "Я не наивен; есть больше, намного больше. У меня есть знакомый в Вене, с которым я был, можно сказать, сотрудником в различных предприятиях. Мы верили в необходимость защищать себя и использовать для этого любые средства. Мой друг занимается специализированным бизнесом: он подбирает людей для своих клиентов, чтобы они с ними спали. К 1939 году большую часть его клиентуры составляли высокопоставленные офицеры СС и гестапо, а также важные австрийские нацистские чиновники. И их вкусы были очень экстремальными, если это правильное слово. Нацисты, похоже, питали интерес к молодежи, и мой друг смог их обеспечить; девушки и юноши, в основном в возрасте около 15 лет, 16 - некоторые моложе. Очень неприятно, пожалуйста, не поймите меня неправильно - я не принимал непосредственного участия в этом и даже не одобрял этого. Но мой друг был умен. У него была квартира на Шулерштрассе, за собором, где он устраивал встречи своих клиентов с мальчиками и девочками. И он принял меры предосторожности, установив там скрытые камеры, так что он смог сфотографировать многих нацистов в самых компрометирующих положениях. Он называл их своими страховыми полисами. Копии этих фотографий лежат в моем сейфе. Это ценная информация, вы согласны?

Эдгар делал записи. Он продолжал писать какое-то время, прежде чем посмотрел на австрийца. 'И что еще?'

- Откуда вы знаете, что есть что-то еще?

- Потому что вы ведете со мной переговоры о вашей жизни, герр Баумгартнер, а по моему значительному опыту люди в вашем положении не предлагают все сразу.

- Разве я недостаточно предложил?

Эдгар пожал плечами. - Немного денег, немного драгоценностей и несколько грязных фотографий? Боюсь, этого недостаточно для спасения вашей жизни.

- В сейфе тоже два ружья.

'Какой тип?'

"Полуавтоматические пистолеты Steyr-Hahns: выпуск австрийской армии, когда у нас еще была собственная армия. Им меньше пяти лет, и они в отличном состоянии.

- Боеприпасы?

Австриец кивнул.

'Опишите это.'

- Магазины на восемь патронов, их больше сотни.

Эдгар ничего не сказал, закуривая еще одну сигарету, на этот раз не предложив сигарету человеку напротив, который выглядел и говорил отчаянно. - Просто скажите, что нам было интересно, герр Баумгартнер, - как мы могли заполучить сейф?

Баумгартнер неловко поерзал на стуле, а затем опустил голову на стол между скованными наручниками руками. Когда он в конце концов поднял взгляд, его глаза были еще более налиты кровью, а губы дрожали. Он кивнул на сигареты Эдгара и позволил англичанину зажечь для него еще одну.

- Сейф спрятал для нас наш общий знакомый, человек по имени Иоганн, - сказал он. "В обмен на то, что ящик был спрятан, мы положили для него крупную сумму денег в сейф в банке Creditanstalt в 1-м округе , главном отделении на Шоттенгассе. Эта коробка содержит эквивалент примерно 300 фунтов стерлингов в рейхсмарках, и для ее открытия требуется четыре ключа. У меня есть, у моего друга есть, и у Иоганна есть. Когда кто-то приходит в Creditanstalt с тремя ключами, банк выдает четвертый: только так они разрешат доступ к ящику. Судя по всему, это система, которую они разработали в течение многих лет из-за того, что венские семьи ссорились друг с другом".

- Подожди, - сказал Эдгар. - Почему вы просто не положили все в эту сейфовую ячейку в банке, а не привлекли к этому Иоганна?

"Как только нацисты пришли к власти, банки должны были гораздо строже относиться к тому, что хранится в их депозитных ячейках. Менеджеры должны были показать, что они осведомлены об их содержании. Они могут сказать, что в коробке деньги или бумаги, но явно оружие...

- Так где же ваш ключ, герр Баумгартнер?

Австриец пожал плечами. - Если я получу отсрочку, я скажу вам.

- А откуда мне знать, что вы будете говорить правду, герр Баумгартнер? Вы в шести часах от вашей казни; ты ведь сделаешь все, что в твоих силах, лишь бы спасти свою жизнь?

- Это правда, но если вы будете действовать в соответствии с информацией, которую я вам дам, и обнаружите, что она не соответствует действительности, тогда сделка станет недействительной, и, без сомнения, вы захотите приступить к ее исполнению в какой-то момент в будущем. Ты узнаешь, где я.

- А как ты узнаешь, что нам можно доверять?

"Письмо, в котором говорилось, что меня не помилуют, было лично подписано министром внутренних дел мистером Моррисоном. Мне нужно письмо, подписанное им, в котором говорится, что я освобожден от наказания. И мне нужна еще одна вещь, мистер Эдгар: увеличительное стекло.

***

Было 3.15, когда Эдгар вернулся в комнату на первом этаже блока А и объяснил, что сказал ему Баумгартнер. Люди из министерства внутренних дел покачали головами, а Фаулер из МИ-5 одобрительно кивнул. Офицер особого отдела и начальник тюрьмы оставались невозмутимыми. Первым заговорил представитель министерства внутренних дел.

"Я не вижу никаких возможных оснований для смягчения смертного приговора, особенно теперь, когда министр внутренних дел отклонил просьбу Баумгартнера о помиловании. Даже если бы были основания для рассмотрения, что он предложил - деньги, драгоценности, пару пистолетов и несколько грязных фотографий? Мы не можем советовать министру внутренних дел издать такое письмо на этих основаниях. С таким же успехом мы можем обойтись без судов и вести дела, как это делают нацисты".

- Извините, я не уверен, что помню ваше имя? Эдгар обращался к сотруднику министерства внутренних дел, к тому, кто был начальником Саймонса или Симмонда. Эдгар посмотрел на него, как будто только что заметил, что он в комнате.

"Выдра. Мартин Оттер.

- Насколько я понимаю, мистер Оттер, вы никогда не служили в разведке?

Оттер нерешительно кивнул.

- Значит, вы не представляете себе, насколько опасен и незащищен характер операций на вражеской территории, - продолжил Эдгар. "У наших агентов, действующих в оккупированной Европе, очень мало ресурсов, на которые они могут положиться, но, по крайней мере, они получают некоторую помощь от групп сопротивления и сочувствующих членов местного населения. Но те немногие агенты, которые у нас работают внутри Германского рейха, частью которого сейчас является Австрия, находятся в еще более опасном положении, потому что они не могут рассчитывать ни на какую помощь со стороны гражданского населения, и о сопротивлении не может быть и речи. Если то, что сказал нам герр Баумгартнер, правда, то я не могу вам сказать, насколько ценным может быть содержимое этого сейфа. Агентам нужны деньги, им нужно оружие и, прежде всего, им нужны разведданные. Если вы не работали в этой области, вы не сможете оценить, как трудно их найти на враждебной территории. Ввоз больших сумм денег и оружия в Австрию чрезвычайно рискован: знание того, где они спрятаны, может иметь огромное значение".

Они спорили до тех пор, пока часы за спиной губернатора не перевалили за 4.00: Министерство внутренних дел непреклонно не могло предложить отсрочки, а две разведывательные службы настаивали на том, что это было в британских интересах. В 4.05 Эдгар спросил у губернатора, можно ли ему воспользоваться телефоном. Через двадцать минут он вернулся в комнату.

- Мистер Оттер? Министр внутренних дел хотел бы поговорить с вами.

Ощутимо удрученный Выдра вернулся в комнату менее чем через пять минут с видом побежденного человека.

- Письмо от министра внутренних дел будет готово в течение часа, я уверен, - сказал он. - Полицейская машина заберет его из Министерства внутренних дел.

Наименее удивленным человеком в комнате был Эдгар. - Нам нужно как можно скорее вызвать сюда адвоката Баумгартнера, - сказал он. - И увеличительное стекло.

***

Адвокат Уолтера Баумгартнера вошел в комнату для совещаний в 5.45 - примерно в то время, когда первые проблески утреннего солнца начали пробиваться сквозь быстро исчезающие ночные облака. Джеффри Хейфилд-Смит был необычайно выглядящим мужчиной: по крайней мере ростом с Эдгара, но его болезненно худощавое телосложение было весьма сгорбленным. Он был лысым, если не считать двух непослушных пучков волос по обеим сторонам головы, а его глаза глубоко ввалились в глазницы, которые, в свою очередь, нависали над густыми бровями. Его подбородок, покрытый сыпью от бритья, переходил в длинную шею. Все это способствовало испуганному виду. Когда он говорил, это было хорошо обученным голосом, стремящимся к тому, чтобы слушатель понял врожденное превосходство говорящего.

"Зачем меня привели сюда именно в это время? Казнь не раньше 9.00. Мне было приказано прибыть в 8.00. Хейфилд-Смит говорил с губернатором, но ответил Эдгар.

"Мистер Хейфилд-Смит, меня зовут Эдгар, и я представляю правительственную разведывательную службу. С тех пор как вы в последний раз видели герра Баумгартнера вчера, он связывался с нами, чтобы поделиться важной информацией.

- Вы имеете в виду, что видели его без меня?

- По правилам военного времени, мистер Хейфилд-Смит, вы не имеете права присутствовать при допросе заключенного какой-либо из разведывательных служб, я уверен, вы знаете об этом. Могу я спросить, у вас есть с собой письмо мистера Моррисона, в котором сообщается, что прошение о помиловании отклонено?

Поверенный порылся в своем портфеле и передал конверт Эдгару, который вскрыл его и прочитал письмо. Из другого конверта Эдгар извлек еще одно письмо и передал его Хейфилд-Смиту.

- Не могли бы вы прочитать это, пожалуйста?

'Вслух?'

- Пожалуйста.

Поверенный взглянул на письмо с растущим потрясением на лице, затем откашлялся, прежде чем читать с быстротой, похожей на диктовку.

"Уважаемый мистер Хейфилд-Смит,

"Пишу после моего письма от 12- го , сообщая вам, что я не вижу оснований для отказа от казни вашего клиента, Вальтера Баумгартнера. С тех пор Министерству внутренних дел стало известно, что ваш клиент смог оказать очень значительную помощь правительству Его Величества, и в свете этого события я рад сообщить вам, что я пересмотрел свое первоначальное решение и теперь возможность смягчить первоначальный приговор со смертной казни на срок 18 лет лишения свободы. Я был бы признателен, если бы вы могли сообщить своему клиенту об этом решении без промедления.

Искренне Ваш,

Герберт Моррисон

Домашний секретарь

Еще долго после того, как он закончил читать письмо, Хейфилд-Смит продолжал смотреть на него с явным недоверием. Он оглядел комнату: на Эдгара, на начальника тюрьмы, на двоих из министерства внутренних дел и на человека из МИ-5.

- И это подлинное, не так ли?

- Совершенно искренне, мистер Хейфилд-Смит. Сам министр внутренних дел подписал письмо менее часа назад. Что вам нужно сделать, так это сопровождать меня и губернатора к герру Баумгартнеру, где вы заверите его в правдивости этого письма и в том, что его жизнь отсрочена.

Поверенный еще раз прочитал письмо, а затем смиренно опустил голову. Он начал говорить, потом покачал головой.

- Дело в том, - сказал Эдгар, наклоняясь к Хейфилд-Смиту, - что ваш клиент смог показать, что может оказать нам значительную помощь. Но он сделает это только тогда, когда убедится, что его не казнят.

***

Было чуть позже 8.30, когда они вошли в камеру смертников. Было уже теплое июльское утро, и солнечные лучи пробивались через высокое окно, придавая комнате воздушность. Баумгартнер сидел за столом и играл в карты с одним из трех надзирателей в комнате. Он резко сел, когда в комнату вошел губернатор, а за ним Эдгар и Хейфилд-Смит. Эдгар заметил, что заключенный выглядывает из-за них, явно обеспокоенный тем, кто может следовать за ним. Губернатор приказал надзирателям выйти из камеры и ждать в коридоре. Эдгару пришлось подтолкнуть Хейфилд-Смит, чтобы та села перед его клиентом. Когда он, наконец, сделал это, он вынул письмо министра внутренних дел и показал его человеку, сидевшему напротив него.

- Это письмо дает вам отсрочку, герр Баумгартнер.

Эдгар не был уверен, насколько убедительно звучит фраза Хейфилд-Смит. Австриец говорил мало, но все же наклонился к маленькому столику у своей кровати, чтобы взять словарь. Несколько минут он внимательно читал письмо, время от времени проверяя перевод.

- И это официально?

Адвокат помедлил, прежде чем кивнуть.

- Это как нельзя более официально, герр Баумгартнер, - добавил Эдгар. Из кармана он вынул увеличительное стекло и протянул его австрийцу.

- А, ты вспомнил. Хороший. Мистер Хейфилд-Смит, могу я увидеть письмо, которое вы мне вчера показывали?

Несколько минут Баумгартнер изучал оба письма, молча кивая самому себе. - Чего я не сказал вам, так это того, что я эксперт по проверке документов. Когда я работал в банке фон Ротшильда, я часто проверял документы на предмет подделки. Я могу не только отличить фальшивую подпись от настоящей, но и сказать, было ли письмо напечатано на той же машине. Эти два письма были напечатаны на одной и той же машине, на одной бумаге и подписаны одним и тем же человеком".

- Так вы довольны, герр Баумгартнер?

'Сколько времени, пожалуйста? Я не могу понять, почему мне не разрешают носить часы или почему здесь нет часов.

- Боюсь, у нас в обычае не иметь часов в камере смертников, - сказал губернатор.

- Значит, я все еще приговоренный?

- Нет, - спокойно сказал Эдгар. - Из этого письма ясно видно, что вы получили отсрочку, не так ли, мистер Хейфилд-Смит?

Хейфилд-Смит медленно кивнул.

- Так который час?

'Десять к девяти.'

"Мне нужно больше времени, чтобы подумать. Приходи через час.

***

Через час Эдгар был один в камере смертников с австрийцем, который уже не выглядел так, как будто его снедал страх. - Я почему-то тебе доверяю, - сказал он.

- Спасибо, - сказал Эдгар.

- Но тогда у меня не так много альтернатив, не так ли?

Эдгар ничего не сказал. Его опыт подсказывал ему, что, когда у рыбы есть наживка во рту, он должен перестать тянуть.

- У тебя все еще есть блокнот? - спросил Баумгартнер.

Эдгар кивнул и достал его из кармана, а затем положил на стол между ними, держа ручку наготове.

- Хорошо, слушай внимательно. Друга, о котором я тебе говорил, зовут Вильгельм. Чтобы установить с ним контакт, отправляйтесь в кафе "Демель" на Кольмаркт, совсем рядом с дворцом Хофбург. Каждое утро Вильгельм завтракает в Демеле: он никогда не приходит раньше 9.00, но всегда приходит к 9.30. Он сидит за маленьким столиком, который стоит сам по себе в задней части, перед кухней, где готовят выпечку, которую вы можете видеть через стеклянные окна. Он высокий мужчина, примерно с тебя ростом, но намного тоньше, и носит круглые очки. Ему около 35, но выглядит моложе. Он выпьет много кофе - или как там сейчас называется кофе - и курит без остановки. Можно мне лист бумаги, пожалуйста?

Эдгар вырвал листок из блокнота и передал его австрийцу, который написал на нем несколько слов и вернул его Эдгару.

- Когда увидишь его, попроси одну из официанток передать ему эту записку. Тогда он поймет, что должен доверять вам или тому, кого вы пошлете. Следуйте за ним из ресторана и договоритесь, когда идти к сейфу, каждый со своим ключом.

- А где твой ключ?

- Можно мне еще один лист бумаги?

Из портфеля Эдгар достал большой простой лист бумаги и карандаш. Он положил оба на стол перед Баумгартнером.

- В 10- м округе есть церковь Святого Антона Падуанского. Это католическая церковь, таких в Вене больше всего. Церковь находится рядом с Фаворитен-штрассе, и ее легко найти, до нее можно добраться на трамвае от центра. Церковь окружена довольно красивыми садами, а сзади, недалеко от площади Антонсплац, находится статуя Святого Антония. А теперь посмотрите на мою схему, вот примерно в ярде на этой линии от статуи я зарыл ключ. Он завернут в клеенку и закопан в небольшой жестяной банке. Втыкайте шип вниз, пока не упретесь в олово, а затем выкопайте его мастерком. Из-за того, что он расположен рядом со статуей, человек, достающий ключ, может встать на колени и выглядеть так, как будто он молится. В жестянке будет еще один ключ от висячего замка на сейфе.

Баумгартнер закончил диаграмму и подтолкнул лист бумаги к Эдгару.

- Сам сейф спрятан где-то в шляпном магазине на Виднер-Хауптштрассе в 4- м округе, чуть южнее Оперного ринга - всего в паре кварталов от рынка Нашмаркт . Вильгельм будет сопровождать вас или вашего представителя, но прошу, чтобы вас было не больше двух. Магазин открывается в 8.30 утра, но первый час Иоганн один, каждый день, кроме среды. Он невысокий и довольно толстый, и ходит очень сильно прихрамывая - травма во время Великой войны - так что нет никаких шансов, что его призвали. Иоганн знает, что он может позволить доступ к сейфу только в том случае, если Вильгельм присутствует; это еще одна мера, которую мы согласовали, чтобы гарантировать, что один из нас не возьмет коробку без присутствия другого. Вильгельм должен представить другого человека как своего друга из Гляйсдорфа, городка недалеко от Граца. Иоганн спросит, какую шляпу они хотели бы, и они должны ответить, сказав, что им нужна шляпа, подходящая как для церкви, так и для охоты. У вас есть все это?

Эдгар оторвался от своих записей, его сигарета все еще была зажжена между губ.

Затем Йоханн покажет Вильгельму и другому человеку, где находится сейф. В этот момент вы передаете ему два банковских ключа. Он вернется в магазин, и вы с Вильгельмом сможете открыть коробку, вынуть содержимое и уйти.

'Вот и все?'

- Вот и все: деньги, золото, драгоценности, фотографии, ружья... этого мало? Баумгартнер откинулся на спинку стула. 'У Вас есть время?'

Эдгар посмотрел на часы. "Прошло только 10:20".

Австриец усмехнулся. - Я должен был умереть больше часа назад!

Эдгар улыбнулся.

"Я был бы рад, если бы они могли вывести меня из этой камеры как можно скорее. Вы понимаете, что я чувствую себя здесь довольно неуютно.

***

В комнате на первом этаже Эдгар говорил кратко и по существу, а когда он закончил, человек по имени Выдра из министерства внутренних дел звучал оскорбленно.

- Значит, вы не расскажете нам, что он на самом деле сказал?

Эдгар покачал головой.

"В мире разведки дело в том, кому нужно знать, мистер Оттер, - сказал Фаулер из МИ-5. - И я боюсь, что вы этого не сделаете. Дело в том, что Эдгар доволен. Достаточно.'

- Хорошо, - сказал губернатор, медленно поднимаясь со стула и собирая лежавшие перед ним бумаги. "Я думаю, мы все знаем, что сейчас должно произойти. Эдгар, ты присоединишься к нам?

Эдгар пожал плечами. - Думаю, мне лучше.

Эдгар, Фаулер и Оттер последовали за губернатором, когда он вышел из комнаты, и подождали в коридоре, пока он вошел в небольшой кабинет, откуда через несколько минут вышел с потрясенным Хейфилд-Смитом. Пятеро из них молча поднялись по лестнице на первый этаж и через ряд дверей, пока не оказались в узком коридоре за пределами камеры смертников. Эдгар заметил, что Оттер держит адвоката за локоть, словно поддерживая его. Там они подождали несколько минут, губернатор все время смотрел на часы. В 10.59 дверь в конце коридора открылась, и надзиратель повел к ним двух мужчин в штатском. Первый мужчина был низеньким и щеголеватым, мужчина позади него был намного выше и плотнее. Первый человек кивнул губернатору, который еще раз взглянул на часы и подождал несколько секунд, прежде чем кивнуть.

Даже Эдгар был поражен скоростью и эффективностью того, что произошло дальше. Губернатор открыл дверь камеры, и двое мужчин в костюмах очень быстро вошли, остальные последовали за ними.

Уолтер Баумгартнер, казалось, только что встал. Двое охранников двинулись по обе стороны от него, и невысокий, щеголеватый человек ловко пошел за явно испуганным Баумгартнером с кожаным ремнем в руке. Он быстро связал австрийцу руки за спиной и сказал: "Следуй за мной". Пока это происходило, дверь в боковой стене открылась, и теперь через нее вели Баумгартнера. Эдгар вместе с губернатором, Хейфилд-Смит и Оттер из министерства внутренних дел последовали за ним. Теперь они были в большой комнате, большую часть которой занимал деревянный помост, вокруг которого за деревянными перилами можно было стоять людям. Эдгар заметил, что там уже было несколько человек. Над платформой на балке свисала блестящая белая веревка с тугой петлей на конце.

Только тогда, когда он увидел веревку, Баумгартнер отреагировал. Нейн! Си лиген Ублюдок! Verdammt nochmal !

Двое надзирателей поставили австрийца на букву "Т", написанную мелом на полу. Пока они это делали, высокий мужчина в костюме стягивал вместе лодыжки Баумгартнера. Он все еще кричал " нэйн ", оглядывал комнату и начинал сопротивляться. На секунду, не более того, его глаза встретились с глазами Эдгара, полные ненависти. Низкорослый мужчина достал из кармана белый капюшон и натянул его на голову Баумгартнера. Похоже, тем же движением он накинул петлю на голову мужчины, затянув узел под левым ухом. Через секунду палач отскочил, потянулся к рычагу и сильно потянул его. Раздался хлопок, когда люки открылись, и тело Уолтера Баумгартнера исчезло из виду. Видна была только белая веревка, натянутая и медленно покачивающаяся.

На несколько секунд воцарилась полная тишина. Коротышка сломал его, когда разговаривал с губернатором. 'Сколько?'

"Двадцать три секунды".

Палач покачал головой. - Боюсь, дольше, чем обычно, сэр: эта двухчасовая задержка не помогла. Кто-нибудь знает, что он говорил?

- Суть в том, что он был не совсем доволен нами, - сказал Эдгар менее уверенно, чем обычно. - Назвал нас ублюдками. И лжецы.

***

Через десять минут в кабинете губернатора молча сидела небольшая группа очевидцев казни; стаканы с виски мягко дрожат в их руках, а над ними поднимаются спирали сигаретного дыма.

- Ну, он был прав, не так ли?

- Кто был, Оттер?

"Баумгартнер. Ты сказал, что он назвал нас лжецами и ублюдками. Мы были.'

Эдгар выглядел растерянным. - Ну, это наша работа, не так ли? Цель оправдывает средства и все такое. Это был единственный способ получить информацию, которую он предлагал, вы же знаете этого Оттера. Даже министр внутренних дел понял, что мы делаем, поэтому и согласился на письмо. Это может привести к спасению многих британских жизней. То, что рассказал нам Баумгартнер, может оказаться чрезвычайно полезным для нашей сети в Вене".

Теперь все встали, готовые уйти. Эдгар подошел к адвокату. - Одно обстоятельство, мистер Хейфилд-Смит: письмо министра внутренних дел об отсрочке...

'Что насчет этого?'

- Не могли бы вы дать его мне, пожалуйста?

***

Эдгар и Фаулер вместе вышли из тюрьмы, великолепный солнечный свет отражался от стен Пентонвилля. - Неестественно тихо, не так ли, Фаулер?

- По-видимому, всегда так в день казни, Эдгар: без сомнения, заключенные думают о собственной смертности.

- Не только заключенные, - сказал Эдгар. - Пошли, надо найти такси на Каледонской дороге. Этот парень из министерства внутренних дел предложил подвезти меня, но я не мог вынести мысли о том, что проведу еще одну минуту в его компании.

- Понятно, но такси не нужно, - сказал Фаулер. - Автобус номер 14 идет прямо до площади Пикадилли. Послушайте, Эдгар, я не сомневаюсь в том, что произошло, но я полагаю, что казнь была совершенно необходима? Я просто беспокоюсь, если это каким-то образом выйдет наружу. В конце концов, Баумгартнер дал нам всю эту информацию.

"Совершенно необходимо: если предположить, что то, что он сказал нам, было правдой, мы вряд ли могли рисковать, оставляя его живым и подвергая опасности эту информацию, не так ли? Кто знает, кому бы он сказал? Слишком много фашистов в тюремной системе".

Они подошли к автобусной остановке. - Что ж, будем надеяться, что он говорил правду, - сказал Фаулер.

Подъезжал автобус номер 14, указывающий на Патни как на пункт назначения.

- О, он говорил правду.

'Откуда вы знаете?'

- Внутренний инстинкт - я научился чувствовать, когда кто-то лжет. То же самое должно быть и с тобой, Фаулер. Плюс его реакция, когда он понял, что вот-вот умрет: он был искренне огорчен. А еще, если бы он лгал, я думаю, он бы еще много приукрасил - предложил бы нам, так сказать, драгоценности короны.

- Ну, если это хоть как-то поможет. Каждая мелочь имеет значение, а? Еще один момент, Эдгар: вы упомянули о нашей сети в Вене. Я не знал, что у нас все еще есть один?

Эдгар подождал, пока они усядутся на верхней палубе, вне пределов слышимости других пассажиров, прежде чем ответить.

- В том-то и дело, Фаулер, что мы этого не делаем. Эдгар снял свою широкополую фетровую шляпу и бережно положил ее себе на колени. - Во всяком случае, пока.


## Глава 5


Вена и Ватикан, декабрь 1943 г.

Во второй половине 1943 года, где-то между четвертым полным летом войны и ее пятой зимой, сестру Урсулу охватило такое глубокое чувство страха и неуверенности в себе, что она отказалась от своей работы сопротивления.

Она решила, что будет избегать любых контактов с британцами: она не будет приближаться к пунктам приема недоставленных писем, будет держаться подальше от других мест, где ей могут передавать сообщения, и проигнорирует одно из них. или два оставшихся контакта, которые она лелеяла. Она пришла к выводу, что лучший способ действий - ничего не делать и надеяться, что они забудут о ней и оставят в покое. Она, по ее мнению, внесла свою лепту. Никто не мог обвинить ее в трусости.

Пока она не перестала работать на британцев, она не совсем понимала, какое влияние это оказало на нее. Со страхом, охватившим ее, было легче справиться, потому что он был более понятным, более осязаемым. Она работала агентом британской разведки в городе, который соперничал и, возможно, превзошел Мюнхен в своем энтузиазме по отношению к нацистам. Ее монашеские привычки мало что защищали: с момента своего прибытия в 1938 году нацисты становились все более враждебными по отношению к католической церкви. В лучшем случае это было что-то вроде маскировки; люди по-прежнему ассоциировали монахинь с невинностью и относились к ним с некоторым уважением. Было бы больше беспокойства, если бы она не боялась.

Но ей было гораздо труднее понять и справиться с неуверенностью в себе. Она задавалась вопросом, почему она рискует своей жизнью и, возможно, подвергает опасности своих коллег. Она достигла стадии, когда постоянно сомневалась в собственных мотивах. Она спросила свою игуменью, может ли человек быть по-настоящему альтруистом. "Если кто-то посвящает свою жизнь другим, - говорила ей игуменья, - то нельзя отрицать, что где-то в душе он получает от этого какое-то удовлетворение. Может быть, это Божья награда. Мы не должны подвергать сомнению это.

Ее заверили и на исповеди. "Ах, разве это снисходительность - помогать другим, потому что при этом чувствуешь, что сделал добро? Мне задавали этот вопрос много раз".

От исповедальни исходил затхлый неприятный запах, а священник по другую сторону решетки был пожилым и все время громко сморкался. Ей хотелось сказать ему, что добро, которое она делает, выходит далеко за рамки ее преданности молитве и благотворительности и превосходит ее неутомимую заботу о больных. Он пришел бы в ужас, если бы она рассказала ему хотя бы немного о своей деятельности: как помогала людям бежать от нацистов, как перевозила сообщения и даже оружие. Как некоторые из людей, которым она помогала, были, вероятно, коммунистами, определенно атеистами. Но она доверилась бы ему не больше, чем написала бы в венское гестапо, чтобы сообщить им о своей деятельности. Она просто не сказала ничего, кроме того, как она чувствовала, что ее душа мучается.

"Вспомни мудрые слова Силуана Афонского, - сказал ей священник. Он звучал так, как будто он жевал, когда говорил. "Держи свой разум в аду и не отчаивайся".

И к декабрю она почувствовала себя лучше: к ней вернулся аппетит, она лучше спала за то короткое время, что у нее было для этого, и она чувствовала себя более удовлетворенной своей работой в больнице. Она поняла, что она очень хорошая медсестра. Возможно, лучшая медсестра, чем она была монахиней, уж точно лучшая медсестра, чем шпион.

Но если бы в какой-то момент в течение этих трех месяцев она позволила себе быть честной с самой собой, она, возможно, признала бы, что, как бы хорошо она ни была медсестрой и монахиней, она боялась, что мир шпионажа ей никогда не удастся. действительно уходи.

И действительно, теперь она снова была в нем. Она пересекла Гюртель , внешнюю кольцевую дорогу Вены, и попала в более привлекательный район на окраине города по пути к Венскому лесу. Здесь было больше деревьев и парков, а дома были больше и предпочитали оформлять себя как виллы.

И одна из этих вилл была убежищем.

***

Священник поспешил из своего кабинета в Палаццо дель Сант Уффицио на южной окраине Ватикана и, несмотря на сильный дождь, направился на площадь Святого Петра. Был ранний полдень в начале декабря, и на огромной площади были расставлены небольшие группы паломников и других посетителей. Было довольно оживленно в центре, где люди собирались более тесно, и отец Бартоломео решил влиться в толпу. Оказавшись в окружении людей, он надел шляпу капелло романо , которая с ее круглой тульей и широкими полями делала его неотличимым, как он надеялся, от любого другого священника, спешащего по Ватикану. Он не мог быть уверен, что за ним не следят, но в эти дни он работал, исходя из предположения, что за ним следят. Так было безопаснее.

Прохождение через собор Святого Петра и Апостольский дворец было бы более быстрым и определенно более сухим путем туда, куда он направлялся, но он был бы более незащищенным, и его было бы гораздо легче преследовать по широким длинным коридорам. Он двинулся к северной стороне площади, ненадолго смешавшись с другой группой посетителей за пределами Колонатто дель Бернини, прежде чем пройти через колоннады, мимо казарм швейцарской гвардии и на Виа дель Бельведер. Теперь он находился в том, что они называли деловой частью Ватикана, вдали от глаз общественности, где выполнялись многие рутинные функции этого крошечного города-государства. Он остановился у телеграммы, чтобы проверить, не ждет ли его что-нибудь, а затем вышел через боковую дверь на мокрую от дождя улицу Виа делла Поста. На полпути вниз по улице стояло здание с большим количеством медных табличек и колокольчиков, чем у его соседей. Когда он уже собирался нажать на один из колокольчиков, открылась большая входная дверь, и из нее, ковыляя, вышел пожилой епископ. Отец Бартоломео проскользнул в открытую дверь и поднялся по крутой лестнице в квартиру на верхнем этаже, которая, согласно выцветшей табличке, приклеенной скотчем к двери из матового стекла, принадлежала британской дипломатической миссии при Святом Престоле. Служащий в темном костюме впустил его и отвел в кабинет, где его ждал пожилой мужчина, тоже в темном костюме.

- Вы здоровы, отец Бартоломео?

- Я сэр Перси, спасибо. А вы, я надеюсь?

Британский посланник в Ватикане кивнул. Слуга вошел, налил виски обоим мужчинам и ушел. - Я получил сообщение, что вам нужно срочно меня видеть, - сказал священник. - Это из-за пилотов?

- Нет, я думаю, с ними все в порядке. Не знаю, как ты умудряешься находить эти дома, отец, но мы восхищаемся твоей находчивостью. Мне нужно обсудить с вами более насущный вопрос...

Британский дипломат туго закутался в куртку, как будто ему было холодно, и наклонился к священнику. - Я знаю, что говорил вам это много раз, отец, но мы действительно ужасно благодарны вам за все, что вы делаете. Мы понимаем, насколько это опасно. Боюсь, то, о чем мы собираемся вас попросить, может оказаться еще более опасным. У нас есть сообщение из Лондона... - Он заколебался, пытаясь правильно сформулировать то, что собирался сказать. - Позвольте мне сначала задать вам вопрос, отец: насколько легко вам было бы добраться до Вены?

Священник на мгновение закрыл глаза, где-то между молитвой и размышлением. "Легко, возможно, не лучшее слово. Это возможно, конечно. Конечно, Ватикан часто посылает к кардиналу в Вену эмиссаров, возможно, два или три раза в месяц. Если...'

'... Не могли бы вы стать одним из тех эмиссаров?'

"Не вижу причин, почему бы и нет: я дипломат Ватикана и путешествую по дипломатическому паспорту. Я знаю епископа, который занимается этими делами... он тоже из Турина и хорошо знает моего дядю. Я мог бы подойти к нему...

- Вам нужно сделать это так, чтобы не вызвать подозрений.

"Конечно, но я делал это раньше. Я упомянул бы ему, что могу уехать из Рима на несколько дней, и спросил бы, куда ему нужно послать людей. Обычно так оно и работает. Судя по моему опыту, он упомянет несколько мест, и есть шанс, что Вена будет одним из них, так что будет казаться, что он предлагает мне Вену, а не я упоминаю ее, если вы понимаете, о чем я. Хотя это будет нелегко. Вы должны знать, что отношения между церковью в Австрии и нацистами очень плохи: кардинал Иннитцер сильно возмущен тем, как нацисты принизили авторитет церкви, и он был весьма откровенен. Я понимаю, что визиты туда, как правило, довольно... напряженные. Но с моим дипломатическим прикрытием это возможно.

- Когда вы могли бы подойти к этому епископу?

'Завтра утром.'

'Хороший. Прежде чем я объясню, что мы хотели бы, чтобы вы делали в Вене, мне нужно дать вам больше информации. Тебе что-нибудь говорит имя Хьюберт Лейтнер?

Священник откинулся на спинку стула и нахмурился, медленно покачав головой. 'Боюсь, что нет.'

- Не беспокойтесь, - сказал сэр Перси. - Все, что вам нужно знать, это то, что до аншлюса Хьюберт Лейтнер был, пожалуй, самым уважаемым политиком в Австрии. Он был старшим офицером австро-венгерской армии во время Великой войны, где сражался с большим отличием и считался героем. После войны он ушел в политику: он был ведущим членом Христианско-социальной партии, которая была категорически против союза с Германией. Когда при Дольфусе Австрия стала однопартийным фашистским государством, Лейтнер вышел из Христианско-социальной партии, наладил связи с социал-демократами и выступил против Дольфуса и нацистов. Он пользовался огромным общественным уважением и был заключен в тюрьму один или два раза, но никогда не очень надолго. Однако, как только в марте 1938 года к власти пришли нацисты, он исчез. Никто не имел ни малейшего представления о том, что с ним случилось, кроме неподтвержденного сообщения о том, что он был убит при попытке пересечь границу Словении в 1940 году".

- Это очень интересно, сэр Перси, но я не понимаю, почему вы мне это рассказываете. Мне действительно нужно это знать? Я не могу быть здесь слишком долго.

- Потерпите меня, - терпеливо сказал сэр Перси. "Несколько дней назад к нашему начальнику резидентуры в Берне обратился швейцарский дипломат, базирующийся в Вене, с важным сообщением для британской разведки. По словам этого дипломата, Лейтнер не только жив и здоров, но и находится в Вене, где скрывается с начала войны. Этот швейцарский дипломат присматривал за ним на конспиративной квартире, но теперь его перевели из Вены, и Лейтнер тоже должен будет оставить некоторые опасения".

- И ты хочешь, чтобы я... спас его? Священник встревожился, встал, подошел к окну и выглянул в него. Вместо того чтобы вернуться на свое место, он принялся ходить по комнате, пока сэр Перси продолжал.

"Нет, нет, нет - ничего подобного", - сказал британский дипломат. - Помимо любых других соображений, было бы слишком опасно пытаться вывезти Лейтнера из Вены. Этому мужчине за семьдесят, и он очень известен. Нет. В Вене есть кто-то, кто работает на нас, но нам нужно связаться с этим человеком, и они переведут его в другое убежище. Но сначала нам нужно передать всю эту информацию этому человеку - о Лейтнере, где он и все такое. Мы просим вас отправиться в Вену и передать это сообщение. Это должно быть сделано лично, на бумаге ничего быть не может, поэтому я и сообщил вам всю предысторию: вам нужно запомнить адрес, где в данный момент находится Лейтнер.

***

Две недели спустя, когда Вена делала несколько нерешительных жестов в преддверии Рождества, отец Бартоломео оказался в городском архиепископском дворце, на другой стороне Шулерштрассе от величественного собора Святого Стефана. Был поздний вечер, уже стемнело, а в Вену он прибыл часом ранее. Он вылетел из Рима рано утром: рейс Deutsche Lufthansa длился почти четыре часа из Рима в Мюнхен, затем на удивление простое путешествие на поезде из Баварии. Его сразу же отвели на аудиенцию к кардиналу Иннитцеру, где он ждал во время неловкой тишины в своем кабинете, пока кардинал открывал серию запечатанных писем из Ватикана, подозрительно поглядывая при этом на отца Бартоломео. Вскоре после захвата Австрии Германией кардинал объявил многотысячному собранию в соборе, что "наш фюрер - Христос". Это навлекло на него гнев нацистов, и теперь он никому не доверял. Отец Бартоломео знал это чувство.

После вечерней мессы и ужина он удалился в гостиную во дворце с епископом, которого он знал по Риму, и несколькими священниками из аппарата кардинала. Когда священники один за другим удалились, епископ жестом пригласил отца Бартоломео присоединиться к нему в углу у большого и неприятно горячего огня.

- Мы живем в очень трудные времена, отец Бартоломео. Епископ напомнил отцу Бартоломео средневекового монаха: круглая фигура, лысый, с обветренным лицом и следом бороды. Епископ некоторое время молчал, глядя в огонь, пламя от которого отражалось в его немигающих глазах и выхватывало тонкие нити красных вен на его лице. - Когда я знал вас в Риме, вы были человеком с сильной общественной совестью. Это все еще так?

- Я не понимаю, что вы имеете в виду, милорд.

Епископ обернулся, проверяя, что комната пуста. Он наклонился ближе к священнику. - Я знаю, что вы благоразумный и осторожный человек, отец Бартоломео, но я также знаю, что у вас были, скажем так, взгляды на положение в Европе. Можешь не отвечать, я тебе доверяю. Ситуация здесь ужасная: знаете ли, мы каждый день получаем сообщения о том, что старики и больные просто исчезают из мест, где о них должны заботиться. Не секрет, что у нацистов есть программа эвтаназии: они просто избавляются от людей, которых считают обузой. Всякий раз, когда кто-либо из наших священников или монахинь жалуется на это, их арестовывают, а некоторых даже убивают. Это все так не по-христиански".

- А как же евреи?

Епископ пожал плечами, как бы показывая, что это его меньше заботит. - В Вене их почти не осталось. Он вытянул руки наружу ладонями вниз и провел ими по телу. Готово .

- Твой визит сюда... ты ведь не просто посыльный, отец? Я бы подумал, что ты слишком стар для этого.

Теперь настала очередь отца Бартоломео оглядеться, чтобы убедиться, что они одни в комнате. - Мне сказали, что в 9- м округе есть монастырь Дочерей Милосердия Святого Винсента де Поля, милорд... - сказал он неуверенным тоном, оставив предложение незаконченным, надеясь, что епископ сделает это за него. Старший ничего не сказал, но поднял брови. - Если бы я... захотел... мне нужно было... связаться с одной из сестер...?

Епископ вздохнул и слегка опустил голову: я так и думал . - Тогда для тебя будет безопаснее встретиться с ней здесь. Вы не должны покидать дворец; за вами почти наверняка последуют. Я пошлю гонца.

***

На следующее утро после мессы сестра Урсула была отведена своей игуменьей в сторону, когда она вошла в трапезную к завтраку: ее вызвали во дворец архиепископа; она должна была уйти немедленно. Настоятельница положила руку ей на плечо и бросила на нее озадаченный и озабоченный взгляд, как всегда, когда подозревала, что сестра Урсула что-то замышляет. - Будьте осторожны, сестра.

Через час сестра Урсула уже сидела в маленьком кабинете в задней части дворца напротив священника, который, как ей сказали, был "из Рима". Ей не сказали имени, и она внимательно изучала его, пока он ходил по комнате, проверяя, закрыты ли окна и закрыта ли дверь. Она вспомнила, как ветеринар сказал ей, что после того, как они прошли стадию котенка, у кошек есть две отдельные фазы в их жизни: они были молодыми, а затем старыми. Она пришла к выводу, что то же самое относится и к священникам: когда им было за двадцать, они выглядели так, как если бы им было около тридцати пяти, и этот вид оставался - по-видимому, неизменным - до середины пятидесяти. Через некоторое время после этого они совершенно неожиданно принимали вид стариков. Казалось, не было ни среднего возраста, ни промежуточного, ни заметного процесса старения. Священнику, сидевшему напротив нее, на вид было около тридцати пяти, с более бледным лицом, чем она ожидала от итальянца, но с густыми черными волосами и темными глазами. Симпатичный мужчина, если бы она когда-нибудь призналась в таких чувствах.

- Вы, я полагаю, не говорите по-итальянски? Он говорил с ней на немецком с сильным акцентом. Она покачала головой.

Священник кашлянул и закрыл глаза, тщательно обдумывая то, что собирался сказать. - Передаю вам привет от доктора Хубера. Насколько я понимаю, вы работали с ним в прошлом? Говорил он медленно и, как будто читал, интонация не совсем правильная.

Сестра Урсула боялась этого с самого раннего утреннего вызова во Дворец: они вернулись. Однако в этот момент она могла решить не отвечать ожидаемым образом на первую часть этого закодированного сообщения, и в этом случае другой человек получил бы инструкции прекратить диалог. У нее также был вариант ответа, который указывал бы, что она в опасности, что она была скомпрометирована. В любом случае, они оставят ее в покое. Она почувствовала, как у нее перехватило горло, ее сердце забилось быстрее, и страх и неуверенность в себе начали возвращаться.

Она выбрала другой путь. - Да, я помню доктора Хубера: анестезиолог , прекрасный человек.

Священник вздохнул с облегчением. Ее ответ ждал долго, но он был правильным. - И две его дочери тоже просили увековечить вас. Вы помните их имена?

- Маргарет и Ингрид, если я правильно помню. А его жена... пожалуйста, напомните мне ее имя?

Священник улыбнулся, обмен шел так, как и сказал ему сэр Перси, если все будет хорошо. - Насколько я понимаю, фрау Хубер зовут Эмили.

Монахиня кивнула: правильно .

Отец Бартоломео сделал паузу, осознав, как сильно он нервничал. Он выдохнул, как будто затаив дыхание, и вытер бисеринки пота со лба тыльной стороной трясущейся руки. - С тобой все в порядке, сестра? Мои друзья говорят, что давно ничего о вас не слышали.

- У меня все хорошо, спасибо, отец.

"Отсутствие контакта... возможно, есть причина?"

- Как я уже сказал, у меня все хорошо, спасибо.

- Хорошо, в таком случае у меня есть для вас инструкция. Вы должны слушать очень внимательно и запоминать детали.

***

Это было за два дня до того, как сестра Урсула отправилась в Веринг , 18 -й округ . Священник из Рима настаивал на том, что ее визит был срочным, но она была полна решимости не делать ничего, что могло бы вызвать подозрения, поэтому она ждала, пока у нее не будет выходного дня из больницы. В прежние времена ее отсутствие в монастыре заметили бы и даже отметили бы, но это были уже не старые времена.

Она села на несколько трамваев в Веринг, сумев избежать разговора с кем-либо из своих попутчиков. Если кто-нибудь проявлял желание поговорить - что некоторые люди воспринимали в привычке монахини как приглашение, - они вскоре замечали, что ее глаза закрыты в молитве, а губы шевелятся, а пальцы играют с четками.

Она вышла из последнего трамвая задолго до места назначения, а затем прошла последние несколько улиц, чтобы убедиться, что за ней не следят. Утро было бодрым, ясным и заметно тише, чем в центре города. Она нашла адрес, который запомнила: он стоял отдельно, на удобной дороге рядом с Тюркеншанцпарком, фасад был затенен и почти скрыт деревьями. Кроме того, он был немного потрепан, что так типично для Вены в наши дни. Какой умный город до войны, думала она, люди так гордятся всем. Теперь это не было таким приоритетом.

Дом принадлежит фрау Граф: насколько мы понимаем, ей за шестьдесят. Ты должен увидеть ее, больше никого.

Дверь открыла полная девушка лет двадцати с чем-то вроде каринтийского акцента. Она найдет фрау Граф, сказала она, выглядя обиженной из-за того, что ей приходится прерывать ее работу по дому. Когда наконец появилась фрау Граф, она была крошечной фигуркой, которая выглядела скорее на семьдесят, чем на шестьдесят. У нее была утонченная внешность, столь обычная для венских женщин, но, как и многие из них в наши дни, она не была в таком хорошем состоянии, как раньше. Как ее дом.

Она провела монахиню в гостиную в задней части дома и сказала горничной, чтобы их не беспокоили. Фрау Граф примостилась на краю дивана, напряженная и вопросительно глядя на нежданного гостя. - Чем я могу вам помочь, сестра?

- Я так понимаю, вы принимаете постояльцев? Мне сказали передать вам, что у меня есть племянник из Граца, которому может понадобиться жилье.

Плечи фрау Граф облегченно опустились. - О, слава богу. Знаешь, как долго я ждал, что кто-нибудь придет и скажет эти слова? Я вам скажу... - она сделала паузу и подозвала монахиню ближе к себе, говоря уже шепотом. - У меня герр Лейтнер здесь почти два года, два года! Можешь представить? Когда швейцарский дипломат спросил меня, это должно было быть в течение нескольких недель. Но что я мог сделать? Его отец был близким другом моего покойного мужа, когда он учился в Цюрихе, и я чувствовала себя обязанной помочь: он просил меня так, что я не могла отказать, настолько он был убедителен. Конечно, я был и остаюсь большим поклонником герра Лейтнера. Но прятать его здесь было ужасно, и, должен вам сказать, он, как бы это выразиться... труден. Я не хочу говорить не по порядку, но моя мама называла его сварливым. Это слово она использовала, чтобы описать моего отца, когда он возвращался домой с работы, а герр Лейтнер был именно таким: сварливым. Ничто никогда не бывает достаточно хорошим, понимаете? Однажды он..."

"Фрау Граф..."

- Никто не знает, ты понимаешь? Никто из моей семьи, мои друзья, никто. Хайди, горничная - понятия не имеет. Герр Лейтнер находится на чердаке, поэтому она туда не ходит, но в те дни, когда она убирает наверху, он прячется. Напряжение было ужасным..."

- И никто не подозревает? Сестра Урсула была потрясена нескромностью фрау Граф.

'Конечно, нет. Вы живете в Вене, сестра?

'Да.'

- Тогда ты будешь знать, что если люди что-то заподозрят, они сообщат. Я никому не доверяю, даже собственной сестре. Я стал с ней таким скрытным, что она решила, что я становлюсь странным, как и наша мать. Возможно, ей лучше так думать.

- Я так понимаю, герр Лейтнер должен уйти отсюда?

'Да!' Фрау Граф наклонилась вперед и сжала руки монахини в своих. "Я так рад. Я так вам благодарен.

- Но если никто ничего не заподозрит, разве здесь ему не безопаснее?

- Но дипломат обещал, что он будет тронут! Теперь она звучала очень обиженной, даже злой. "Он сказал, что больше не сможет приезжать, и я на него положилась - он дал мне денег, чтобы помочь купить еду, понимаете. Кроме того, я не уверен, что мне нравится, как герр Лейтнер иногда смотрит на меня. Я не предлагаю ничего неприличного, конечно, нет, но иногда... мне не по себе. Затем несколько недель назад я получил письмо от властей. Потому что я живу здесь одна и у меня есть три лишние спальни, ну - они хотят разместить здесь людей из-за бомбежек в городе. Это могут быть даже солдаты, кто знает? Важно, чтобы он переехал.

Фрау Граф зарыдала, и сестра Урсула села рядом с ней на диван. Она заверила ее, что, конечно, герр Ляйтнер будет растроган, и она все устроит как можно скорее. Может быть, она увидит герра Лейтнера?

- Подожди, пока Хайди уйдет, - сказала фрау Граф, теперь уже более спокойно.

Ближе к обеду горничная ушла, и фрау Граф отвела сестру Урсулу на верхний этаж дома, предварительно задержавшись на лестничной площадке первого этажа, где фрау Граф нажала на звонок, спрятанный за картиной. Это для того, чтобы предупредить его: один звонок, и он знает, что это я, два звонка - опасность. Она отперла чердачную дверь, и сестра Урсула узнала старика, сгорбившегося посреди чердака, но только что. Она никогда особо не интересовалась политикой, но всегда восхищалась Хьюбертом Лейтнером за его очевидную честность и стремление сделать Австрию свободной и независимой. Мужчина, которого она помнила по газетным фотографиям и кинохронике, был моложе, его осанка была более прямой, его волосы были более густыми и темными, а цвет лица менее бледным.

- Сестра пришла, чтобы отвести вас в более безопасное место, герр Лейтнер, - сказала фрау Граф слегка властным тоном.

Старик жестом пригласил монахиню сесть на одно из двух маленьких кресел на чердаке, который представлял собой серию небольших смежных комнат с сильно покатыми потолками. У него были особенно маленькие глаза, и они метались по комнате, замечая все: фрау Граф, монахиню и пространство позади них на случай, если там может быть кто-то еще. Он не выглядел полностью доверчивым. 'Сегодня? Я уезжаю сегодня?

Фрау Граф посмотрела на сестру Урсулу, явно надеясь, что та согласится.

- Мне нужно, наверное, два или три дня, чтобы все устроить. Фрау Граф, надеюсь, вы поймете, если я попрошу вас уйти? Мне нужно обсудить кое-какие договоренности с герром Лейтнером, и для вашей же безопасности, если не из других соображений, лучше вам ничего не знать о том, что мы обсуждаем.

Она подождала несколько минут, пока не убедилась, что фрау Граф спустилась по лестнице. - Как давно вы здесь, герр Лейтнер?

- Около двух лет, сестра. Я могу сказать вам точно, если хотите. Почему ты спрашиваешь?' Его голос звучал так же недоверчиво, как и его глаза.

"Сначала я должен сказать вам кое-что важное: я работаю от имени британского правительства. Мне сказали передать вам, что в должное время они свяжутся с вами. Вы это понимаете?

Лейтнер кивнул, его глаза снова забегали по комнате.

"Вы понимаете, что вам нужно переехать? Похоже, этот дом не может быть безопасным еще долго. Я где-то в виду, что будет безопаснее. Но я боюсь, что это не улучшит ваше положение с точки зрения комфорта. Были бы у вас проблемы с тем, чтобы оказаться под землей, где вы не увидите дневного света?

Старик пожал плечами и шумно закашлялся, прежде чем ответить, сплюнул в грязный носовой платок. "Пока я в безопасности. Последние несколько месяцев я начал чувствовать себя здесь все менее безопасно. Фрау Граф, как вы могли заметить, нервная женщина. Я сомневаюсь, как долго на нее можно будет положиться. Могу я задать вам один вопрос: место, куда вы меня везете, будет в Австрии?

- О да, сэр. Было бы слишком рискованно заводить вас слишком далеко.

***

Сестра Урсула вышла из дома в Веринге в обеденное время, отказавшись от предложения фрау Граф присоединиться к ней за обедом и пообещав вернуться до конца недели. "Вам позвонят по телефону и сообщат о времени доставки мебели", - проинструктировала она ее. "Пожалуйста, убедитесь, что герр Лейтнер готов в этот день и никого больше здесь нет".

Она вернулась в город, снова на нескольких трамваях. Последний переправил ее через Дунайский канал в Леопольдштадт, откуда до места назначения оставалось несколько минут ходьбы. Оказавшись там, она оставалась с женщиной и мужчиной более часа. Мы понимаем, мы готовы... может быть, дайте нам еще день-два? Фургон? Да, это возможно, опять же, через день или два...

Три дня спустя потрепанный фургон "Даймлер" с грохотом проехал по Гюртелю и с шумом направился в Веринг. Темно-кремовый цвет фургона проигрывал битву с ржавчиной и выглядел немного потрепаннее, чем можно было ожидать в этом районе, но ведь все приличные фургоны и грузовики были отправлены на военную службу. Фургон подъехал к дому у Тюркеншанцпарка, затем очень осторожно выехал задним ходом, так что его задние двери оказались почти на одном уровне с входной дверью дома. Водитель позвонил в переднюю дверь, и фрау Граф быстро открыла ее.

- У меня есть стул, который вы заказали. Ты сам по себе?'

Фрау Граф кивнула.

- Нет проблем, - сказал водитель. - Я могу носить его в себе. Он открыл задние двери фургона. За маленьким стулом с мягкой обивкой сидела сестра Урсула, которая кивнула и улыбнулась фрау Граф. Все хорошо.

Водитель отнес кресло в дом, фрау Граф смотрела на него с некоторым отвращением. С обтрепанной вышивкой и потрескавшимися ножками это явно был не тот стул, который она хотела бы иметь в своем доме, но это было наименьшее из ее соображений. После того, как водитель отнес его в гостиную, он заговорил настойчиво. - Он готов?

'Да.'

- Спусти его сейчас же. Нам нужно двигаться быстро.

Через минуту фрау Граф спустилась по лестнице, а Лейтнер медленно последовал за ней, поля темного хомбурга закрывали большую часть его лица, а шерстяной шарф был замотан до носа. Он нес небольшой чемоданчик и остановился в холле, чтобы официально пожать руку фрау Граф. Его голос был несколько приглушен шарфом.

- Спасибо, фрау Граф, вы не понимаете...

- Быстрее, - сказал водитель. "Нам нужно двигаться. Кто-нибудь может появиться.

- Только одно, - сказал Лейтнер, неуклюже забираясь в заднее сиденье фургона. - Я оставил еще одну сумку на лестничной площадке. В нем есть книги. Пожалуйста, можно я тоже возьму это?

Водитель и монахиня переглянулись, и монахиня кивнула.

"Хорошо, тогда они вам, вероятно, понадобятся".


## Глава 6


Москва, декабрь 1943 г.

- Надеюсь, приятное путешествие?

Кристофер Портер устремил на сидевшего напротив мужчину столь неодобрительный взгляд, на какой только был способен в данных обстоятельствах, что было нелегко, учитывая, что его ресницы все еще были словно смерзшимися. Комната на втором этаже посольства Великобритании на Софийской набережной якобы отапливалась, но лондонец был непроницаем для тепла. Он не мог представить, что когда-нибудь снова согреется, и боялся, что, когда он заговорит, его зубы будут стучать. Поскольку он не мог перестать дрожать, он крепко сжал руки за спиной, пока ходил по комнате.

"Конвой вышел из озера Лох-Ю 22 ноября , всего 15 кораблей. Путешествие включало в себя 11 самых длинных и холодных дней в моей жизни, как ты и спрашиваешь, Невилл. Я никогда не думал, что можно быть таким холодным и выжить. Он проникает в каждую часть вашего тела, как маленькие глыбы льда, и остается там: я все еще чувствую это сейчас. Я был на HMS Beagle : прихватил с собой пару томов Trollope, едва успел на главу. Очевидно, в Норвежском море скрывалась группа подводных лодок, но нам каким-то образом удалось их избежать".

- Что ж, извини, Кристофер. Ваш конвой был всего лишь вторым конвоем, прошедшим с февраля, это никогда не будет легким путешествием. По крайней мере, на вас не напали. Мы потеряли так много кораблей с конвоями. Это разбивает мое сердце.'

- Я знаю, нужно быть благодарным. Итак, Невилл, ваши телеграммы были очень расплывчатыми. Почему именно вам нужно было, чтобы я рисковал своей жизнью и приехал сюда?

Наступила пауза, когда Невилл Понсонби встал со стула и подошел к окну. Он повернулся и выглянул из него, Кремль впереди с красочными куполами собора Василия Блаженного справа и намеками на Красную площадь за ним. Руки Понсонби были глубоко засунуты в карманы, а плечи поникли. Когда он, наконец, обернулся, он выглядел обеспокоенным.

- Надеюсь, у меня не будет из-за этого неприятностей, Кристофер.

- За что в беде, Невилл?

"Суть работы в Службе в посольстве заключается в том, что человек действительно оказывается между молотом и наковальней. Я знаю, что в первую очередь я предан Службе, я это понимаю, но нельзя игнорировать тот факт, что работаешь с нашими дипломатическими коллегами ежедневно. Правда в том, что мы склонны смотреть на вещи с совершенно разных точек зрения. Принципы и приоритеты дипломатической службы несколько отличаются от таковых разведывательной службы".

Понсонби вытер свой теперь блестящий лоб и вздохнул.

- Я понимаю, Невилл, - сказал Портер. - Но помни, что мы твои хозяева. В том, что между дипломатией и разведкой существует некий конфликт, нет ничего нового: нам приходится сталкиваться с этим каждый день. Я обещаю вам, если из-за этого возникнут какие-то проблемы, мы поддержим вас, как всегда. Теперь, что это?

Понсонби подтолкнул к Портеру через стол толстую папку. - Вы знакомы с этим?

Портер надел очки для чтения и просмотрел первую полосу. "Московская декларация? Да. Иден подписал его еще в октябре, не так ли?

- 30 октября , если быть точным, пять недель назад. Иден приехал сюда специально для переговоров. На самом деле Декларация состоит из четырех частей, но я хочу обсудить именно эту". Понсонби перевернул страницы документа и повернул страницу к Портеру.

- Декларация по Австрии?

'Правильно. Мы подписали его вместе с американцами и Советами".

Портер взял документ и надел очки. - Дай-ка я прочту - мне нужно напомнить себе.

"Правительства Соединенного Королевства, Советского Союза и Соединенных Штатов Америки согласны с тем, что Австрия, первая свободная страна, павшая жертвой гитлеровской агрессии, будет освобождена от немецкого господства.

"Они считают аннексию Австрии, навязанную Германией 15 марта 1938 года, недействительной. Они считают себя никоим образом не связанными какими-либо обвинениями, предъявленными в Австрии с тех пор. Они заявляют, что желают восстановить свободную и независимую Австрию и тем самым открыть путь самому австрийскому народу, а также тем соседним государствам, которые столкнутся с аналогичными проблемами, к обретению той политической и экономической безопасности, которая единственная основа для прочного мира. Австрии напоминают, однако, что на ней лежит ответственность, от которой она не может уклониться, за участие в войне на стороне гитлеровской Германии и что в окончательном расчете неизбежно будет взят счет ее собственного вклада в свое освобождение".

- Звучит, как по мне, в высшей степени разумно, Невилл, - сказал Портер, толкая документ обратно через стол.

"Проблема не в тексте Декларации, которым, видимо, очень довольны Иден и Уинстон - и американцы, конечно. Так что посольство, я должен сказать. Сэр Арчибальд держится за это как вкопанный, беря на себя столько похвалы, сколько он может прилично распорядиться. Министерство иностранных дел настаивало на том, чтобы, по крайней мере, в декларации говорилось, что Австрия должна быть восстановлена после войны - и как нейтральная страна. После Сталинграда кажется, что ход войны повернулся против нацистов, и поэтому мы думали о Европе после войны, вы знаете об этом так же, как и я. Их больше всего беспокоит Австрия, что она может попасть в советскую сферу влияния. В конце концов, взгляните на эту карту.

Понсонби подошел к большой карте Европы, висевшей на стене позади Портера. "Вот, Вена: мы можем думать, что Австрия находится в Центральной Европе, но Вена находится дальше на восток, чем мы, возможно, думаем. К востоку от Праги, гораздо ближе к советской границе, чем к французской. Поэтому соглашение о том, что Австрия останется нейтральной после войны, считалось абсолютным приоритетом".

Они вернулись к столу, и Портер взял документ.

"Это то, что здесь написано - " свободная и независимая Австрия". Я не уверен, что вижу проблему, Невилл".

- Арчи и остальные здесь так довольны собой Декларацией, что не хотят слышать ни слова против нее. Но с тех пор, как он был подписан, я собираю здесь, в Москве, всевозможные разведывательные данные. Короче говоря, Советы так же взволнованы Декларацией, как и мы, но это потому, что они чувствуют, что она внушила нам ложное чувство уверенности в отношении Австрии. Правда в том, что у них нет никакого намерения соблюдать его. Запомни карту, Кристофер. Они считают Австрию частью своей территории. Они не позволят ему быть нейтральным или уступить его нам, и, судя по тому, как идут дела, есть большая вероятность, что Красная Армия доберется до Вены первой. И как только они туда доберутся, они не уйдут.

- Вы говорите, что собирали всевозможные разведданные. Что вы имеете в виду под этим - сплетни и тому подобное?

- Боже мой, Кристофер, нет: Москва не такой город. Здесь не сплетничают, почти не разговаривают. НКВД все слышит, или, по крайней мере, люди так считают. Но не забывайте, что я здесь с 1937 года, и за это время я создал чертовски хорошую сеть контактов. Конечно, многие из них исчезли, но после вторжения нацистов в 1941 году стало намного легче. Я знаю людей во всех ключевых министерствах, даже парочку в партии. Я не наивен, я прекрасно понимаю, что они делают это не для того, чтобы помочь нам, а больше, чтобы помочь себе, по каким-то причинам. Но все они говорят одно и то же: Кремль убежден, что они надули нас и американцев, и, что касается Молотова, шансов на то, что он позволит Австрии оставаться нейтральной, почти столько же, сколько и на то, Сталин явился к лордам и попросил использовать сети".

- И вы говорите, что посол и все остальные здесь не знают об этом?

- Не как таковые: они, конечно, не вполне доверяют Советам - они не дураки. Но они и не хотят раскачивать лодку. Они знают, что Уинстон считает союз с Советским Союзом краеугольным камнем нашей внешней политики, поэтому они не услышат ни слова против них. Вот почему я чувствовал, что тебе нужно прийти сюда, чтобы все рассказали.

- Все это очень интересно, Невилл, но как они на самом деле собираются этого добиться? Ужасно много должно произойти между этим моментом и тем, когда мы освободим Австрию. Советы не могут быть уверены, что все будет по-своему, не так ли?

Понсонби перегнулся через стол, жестом приглашая Портера подойти ближе. Теперь их головы были рядом, и когда Понсонби заговорил, это был не более чем шепот.

- У меня есть контакт по имени Дарья, отличный источник информации, но я получаю от нее известия только раз в голубую луну. Когда она хочет мне что-то сказать, она находит меня: у меня нет возможности связаться с ней. Итак, когда высокопоставленные советские агенты возвращаются в Москву после пребывания за границей, они делают с ними одно из двух: те, кто им не нравится, попадают на Лубянку и никогда оттуда не уезжают, а те, кто им нравится, на подмосковной даче и обращались как с принцами.

"Дарья присматривает за ними, пока они на даче. Я не уверен, что она вытворяет, я не люблю спрашивать, но я знаю, что она очень близко подходит к некоторым из них, так сказать. В середине ноября - недели через две после подписания Московского соглашения - она остановила меня, когда я шел к себе домой. Она сильно рисковала, но то, что она должна была сказать, было срочным. Она сказала мне, что есть один конкретный агент, который посещал дачу несколько раз за эти годы; она говорит, что он один из их лучших агентов. Она знает его как Виталия, хотя это имя он использует на даче. У меня складывается впечатление, что он особенно близок к ней - настолько, что доверяет ей больше, чем обычно делают агенты. На прошлой неделе он был на даче и сказал ей, что его следующая миссия будет настолько опасной, что он не уверен, увидит ли он ее снова.

- А куда его посылают?

"Вена".

'Когда?'

- По-видимому, как можно скорее. Это не может быть совпадением. Они, должно быть, вернули этого парня, как только была подписана Московская декларация, и, если он действительно один из их лучших парней, они захотят, чтобы он начал готовить почву для них в Вене.

- Вы уверены, что мы можем доверять тому, что она говорит?

Понсонби пожал плечами. "Она была моим источником на протяжении ряда лет и никогда не ошибалась. У меня нет причин думать, что это либо дезинформация, либо что ее взломали. У нас есть условная фраза, которую она использовала бы, если бы попала в беду, но она ее не использовала.

- И у нас нет имени для этого парня?

- Кроме Виталия, нет.

- Она может хотя бы дать его описание?

Впервые с тех пор, как Портер прибыл в посольство, Понсонби улыбнулся. Он подошел к своему книжному шкафу и взял с верхней полки том "Капитала" , затем положил его на стол перед Портером, демонстративно постукивая по обложке.

- О чем это, Невилл? Пожалуйста, не говорите мне, что вы перешли на другую сторону?

"Обратитесь к началу восьмой главы; тот, который озаглавлен "Постоянный капитал и переменный капитал".

- Пожалуйста, не играй со мной в игры, Невилл. Я действительно не в настроении для Маркса.

"Я думаю, вы найдете это стоящим: между концом седьмой главы и началом восьмой есть фотография Виталия".

***

Кристофер Портер все еще находился в состоянии шока, когда уезжал из Москвы в среду утром. Он оставался в том же состоянии, когда рано утром следующего дня пересек границу с Финляндией, и не намного лучше он прибыл в Стокгольм днем позже. Он оставался на конспиративной квартире МИ-6 до следующего вторника, отправляя в Лондон серию все более срочных сообщений.

У меня с собой эта чертова фотография, и я не готов рисковать, путешествуя с ней на лодке. Помни, я видел эту чертову штуку. Я знаю, что это он, ради Христа!

Рано утром во вторник он вылетел рейсом шведской межконтинентальной авиакомпании из аэропорта Бромма в Стокгольме в Перт. На аэродроме Сконе ланкастерец Королевских ВВС Авро из транспортного командования ждал на взлетной полосе с работающими двигателями, чтобы доставить его прямо в Лондон.

Впервые с тех пор, как он увидел фотографию в кабинете Понсонби, Портер начал расслабляться. Лондон, казалось, наконец получил сообщение. В сотый раз он похлопал себя по нагрудному карману, чтобы убедиться, что фотография все еще в безопасности.

Теперь им придется что-то с этим делать.

Может быть, это было не такое уж и плохое путешествие.


## Глава 7


Москва и Лондон, декабрь 1943 г.

Виктору Красоткину хотелось, чтобы он разделял доверие своих хозяев к нему.

Это потому, что мы тебе доверяем, твердили они ему. Это потому что ты такой хороший. Мы знаем, что вы не проиграете.

Раньше он был таким самоуверенным - невозможно было браться за эти миссии, не веря абсолютно в то, что делаешь. Но теперь он не был так уверен. Его отозвали в Москву в первую неделю ноября: к тому времени Коминтерн, на который он работал, уже не соответствовал целям Сталина, поэтому его распустили, и Виктор оказался на службе в разведке НКВД, хотя большую часть люди в Москве были теми, на кого он работал раньше. Однако кое-что изменилось. Инструктаж от того, что оказалось кучей идиотов, был далек от своего обычного стандарта, без той тщательности, к которой он привык. Затем был разгром по поводу его личности.

"Ты будешь словаком, - сказали ему, - инженером из Братиславы".

'Вы с ума сошли? Я не говорю по-словацки!

- Но ты говоришь по-чешски, - сказал один из идиотов.

"Да, но не бегло, и, хотя он похож на словацкий, это не то же самое. Вена находится всего в нескольких милях от границы со Словакией: рано или поздно я обязательно столкнусь со словаками.

Они вернулись на дачу на следующий день, трое идиотов выглядели довольными собой, разложив перед ним на столе подборку документов, из некоторых из них виднелась его фотография.

'Кто это?'

- Ален Верше, - сказал тот самый идиот, который думал, что он может быть словацким инженером. "Очевидно, что многие французские рабочие были отправлены в Вену для работы на фабриках. Ты будешь одним из них: твой французский достаточно хорош, не так ли?

Виктор выглядел потрясенным, а затем расхохотался. - И вы думаете, что французский рабочий, посланный в Вену, сможет просто бродить по городу, не привлекая внимания? Они будут рабским трудом, и за ними будут постоянно следить. Вы должны сделать лучше, чем это.

"Это солидная личность, это..."

- Вот что я тебе скажу, - прервал его Виктор. - Как насчет того, чтобы я поехал как англичанин? Мое имя могло бы быть Уинстон, и, может быть, вы могли бы достать мне одну из тех дурацких круглых шляп, которые носят английские джентльмены. Это не должно вызывать слишком много подозрений в Вене, не так ли? Извините, но этого недостаточно.

Трое мужчин напротив него выглядели ошеломленными и посмотрели друг на друга, а затем снова на него. Никто не говорил с ними так: никогда. - Вы отказываетесь служить, товарищ?

Самообладание, которое Виктор проявлял много лет, лопнуло. Он перегнулся через стол и без усилий схватил идиота за воротник, приблизив его багрово-красное лицо на дюйм к своему. Мужчина задыхался, его глаза были выпучены. "Отказаться служить? Когда я когда-либо отказывался служить? Я служил на вражеской территории все эти годы и делал все, о чем меня просили, а ты не делал ничего опаснее, чем переходить пустую дорогу. Я твой лучший агент, оставшийся там. Я понимаю, что я не незаменим, но я в тысячу раз более незаменим, чем ты!

Он сильно толкнул мужчину обратно в кресло, наблюдая, как тот изо всех сил пытается восстановить дыхание. Двое других сидели неподвижно по обе стороны от него, их лица были белыми от страха, они избегали зрительного контакта с Виктором.

Он знал, что если они придут за ним, то сделают это ночью, поэтому он отослал Дарью, опасаясь, что она не будет вовлечена ни во что из этого. Он начал писать письмо жене и дочери, которых не видел более 13 лет, но не знал, что сказать, и бросил его, сжег бумагу в огне. Он проявил непростительные эмоции и нарушил основные правила службы, которых всегда требовал от других.

Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

***

Было 9 часов утра среды 15 декабря , и леденящий холод, охвативший Кристофера Портера с тех пор, как он три недели назад отправился в Москву, теперь сменился непреодолимым истощением. Если не считать нескольких часов то тут, то там в Стокгольме, после Москвы он почти не спал, а теперь, вернувшись в Лондон, делал все возможное, чтобы не заснуть.

В идеальном мире он бы взял выходной, чтобы позволить себе приличный сон, снисходительную горячую ванну, приличный завтрак в своем клубе и, возможно, запоздалый визит к своему парикмахеру на Джермин-стрит. Но после разоблачения в офисе Невилла Понсонби его мир определенно перестал быть идеальным. Вместо этого он оказался в тесной и душной охраняемой комнате высоко над Сент-Джеймс-сквер. Сэр Роланд Пирсон присутствовал, потому что Даунинг-стрит начала смутно относиться к тенденции департамента Портера скрывать от других агентств разведданные, которые, по их мнению, должны были быть посвящены только им. Эдгар, конечно же, был там вместе с Джорджем Уитлоком, выглядевшим хуже, чем когда-либо, но настаивавшим на том, что он по-прежнему является начальником резидентуры в Вене, хотя не был в городе более пяти лет.

- Ваше сообщение было о том, что это срочная встреча, Портер. И лучше бы это было невысказанным, но неявным.

Портер встал, увеличивая свои шансы не заснуть.

"Вчера я вернулся из Москвы. Если быть до конца точным, вчера я вернулся из Стокгольма. Мне потребовалась большая часть недели, чтобы вернуться из Москвы. Это было ненамного быстрее, чем с конвоем, но чертовски безопаснее и теплее.

"На самом деле мы не знали, что вы направляетесь в Москву, пока вы не были на полпути, Портер, - сказал сэр Роланд.

- Думаю, я отправил телеграмму как раз перед отъездом конвоя из Шотландии. Я приношу извинения за это, сэр Роланд, но было ужасно неясно, когда он отправится: все зависело от того, сколько времени потребуется для формирования конвоя и прибытия его ближайшего эскорта.

- Едва ли это причина не сообщить мне о вашем визите перед отъездом, - сказал сэр Роланд. - А теперь вы чувствуете, что можете поделиться с нами целью этого визита?

- Вот почему я пригласил вас всех сюда в такой короткий срок. Невилл Понсонби просил о встрече со мной в срочном порядке, но, очевидно, в данных обстоятельствах он не мог сказать, почему, отсюда и мой визит. Я не чувствовал, что мне нужно с вами это выяснять, сэр Роланд. Я считал это рутинным оперативным делом, а не тем, о чем вам хотелось бы беспокоиться. У Понсонби есть что-то вроде поспешных действий стартера, и я не мог быть уверен, что это не было еще одним из таких случаев: другими словами, ложная тревога. Я не хотел тратить ваше время, если это было так. Как выяснилось, это было не напрасное путешествие.

Портер на мгновение замолчал, взял со стола чашку уже теплого чая и отхлебнул из нее. Его руки тряслись, а глаза отяжелели. Эдгар пододвинул к нему серебряный портсигар, и он с радостью взял один, его руки все еще дрожали, когда он зажег сигарету.

"Вы знаете, сэр Роланд, что эта страна вместе с Соединенными Штатами и Советским Союзом подписала декларацию в Москве в конце октября, - сказал Портер. "Декларация охватывала ряд вопросов, которые нужно было решить после войны, но больше всего Понсонби беспокоил этот вопрос, Декларация по Австрии. Я взял на себя смелость достать для вас копии. Не уверен, что вы его видели, Эдгар, и вы, Джордж.

Из своего портфеля он вынул три отдельных листа бумаги, каждый из которых был озаглавлен "Декларация по Австрии". Он распределил их по столу и дал остальным минутку или около того, чтобы прочитать короткое заявление.

- Как видите, - продолжал Портер. "Декларация гарантирует нейтралитет Австрии, и все три стороны соглашаются, что после войны она должна стать свободным и независимым государством. С тех пор как декларация была подписана, Понсонби вызвал в Москве довольно много разговоров о том, что Советы не намерены соблюдать это соглашение. Короче говоря, они не считают, что Австрия должна оставаться нейтральной, а скорее попадает в сферу их влияния".

- Вы говорите "много болтовни", - сказал сэр Роланд. - Что именно вы имеете в виду? Слух?'

- Разведка, сэр Роланд.

- Конкретные сведения?

'Хорошо...'

- Что ж, - сказал сэр Роланд, собирая перед собой бумаги и собираясь уйти. "Полная трата времени. Понсонби привез вас в Москву, чтобы поделиться недоработанными сплетнями. Может быть, ему было одиноко, я не знаю - хотел, чтобы друг заскочил и поболтал ободряюще, что-то в этом роде. Вот что вам нужно знать: Уинстон совершенно справедливо считает Московскую декларацию очень важным дипломатическим достижением. Он в восторге от этого. Это настоящее перо на шапке Идена, и этому скулежу за спиной министерства иностранных дел нужно положить конец. Рано или поздно эта жалкая война закончится, и, судя по тому, как идут дела, мы будем победителями вместе с Советами. Мы должны думать о последующем мире.

"Проблема с вами, ребята, в разведке, - сэр Роланд сделал паузу и сделал пренебрежительный широкий жест вокруг стола, как бы подчеркивая, что то, что он говорил, относилось ко всем им, - заключается в том, что для вас разница между войной и миром представляет почти академический интерес. Как только эта война закончится, вы, несомненно, начнете беспокоиться о следующей: судя по ее звукам, вы уже начали это делать. Я так понимаю, это часть твоей работы. Но я не готов к тому, чтобы Московская декларация была подорвана на основании не более чем болтовни. Понимаете...'

- ...Извините, что прерываю сэра Роланда, - сказал Портер. "Но я должен сказать, что это определенно было моим мнением поначалу. Однако Невилл Понсонби не дурак: если бы он был, он бы до сих пор не был в Москве. У него было что-то гораздо более конкретное, чтобы сказать мне, и у него были очень веские причины чувствовать необходимость сделать это лично. У него есть очень надежный источник, который связался с ним вскоре после подписания Декларации. По ее словам, недавно в Москву был отозван один из лучших агентов Советского Союза. Агента, которого она знает как Виталия, готовят к особому заданию. Его должны отправить в Вену. Если это правда, то это, конечно, придало бы некоторую достоверность мнению, что они хотят подорвать австрийский нейтралитет".

- А это все, только имя Виталий? Как я уже сказал, не более чем болтовня, - сказал сэр Роланд, теперь убирая свои бумаги обратно в портфель.

- Подождите, пожалуйста.

Портер открыл свой портфель и из отделения внутри подкладки извлек конверт, из которого достал фотографию. Сначала он передал его Уитлоку, который посмотрел на него и покачал головой, прежде чем передать его сэру Роланду, который сделал то же самое.

Но совсем другое дело, когда его передали Эдгару, который до этого момента тихо сидел, по-видимому, не слишком заинтересованный встречей. Он выпрямился из почти сутулого положения и крепко сжал фотографию с потрясенным выражением лица. Он вытащил из кармана очки для чтения и внимательно их изучил, слегка повернув влево, а затем подняв вверх, при этом его брови приподнялись в явном недоверии. Он встал, повернув картину к свету, с широко открытыми глазами, с явным удивлением и немалой долей страха.

- Ну, я никогда, - наконец сказал он. "И эта картина..."

- Источник Понсонби взял его на даче, где остановился этот Виталий, совсем недавно - кажется, в последние пару недель.

В комнате повисла напряженная тишина. Портер позволил самодовольному виду ненадолго, но подчеркнуто задержаться на себе, в то время как сэр Роланд и Уитлок выглядели сбитыми с толку. Эдгар покачал головой в продолжающемся недоверии.

- Господи Иисусе, - пробормотал он, выглядя взволнованным. 'Иисус Христос.'

'Ты его знаешь?' - сказал сэр Роланд.

'Иисус Христос? Нет, не как таковой... А что касается парня на этой фотографии... Эдгар довольно агрессивно размахивал снимком. "...Ну, я его точно знаю. Это Виктор Красоткин. Если это человек, которого Советы планируют послать в Вену, то вы можете сказать Уинстону, что у нас очень серьезная проблема.

Эдгар имел репутацию немногословного человека. Он редко проявлял какие-либо эмоции, если не считать общего вида раздражения и, как правило, имел более свободное время. Поэтому его возбужденная реакция при виде фотографии привлекла к нему безраздельное внимание остальных людей в комнате. Сэр Роланд выглядел пораженным, и лицо Уитлока немного покраснело.

- Вы уверены, что это этот парень? - спросил сэр Роланд.

- Безусловно, - сказал Портер. "Я видел его только на фотографиях, но сразу узнал. Хорошая картинка, приличный свет и все такое. Очевидно, в это время он дремал, поэтому она рискнула сделать снимок. По общему признанию, его глаза закрыты, но я не уверен, что это умаляет его. Эдгар?'

- Нисколько не умаляет этого, - сказал Эдгар. - Несомненно, это Красоткин. Я видел его лично, хотя и издалека. Но я также видел множество его фотографий: команда Херста сделала несколько особенно удачных его фотографий в Париже в 39-м, и у нас есть много его фотографий в Швейцарии в 40-м и 41-м. Вы помните того двойного агента, которого мы вели из Швейцарии, сэр Роланд?

- Генри что-то вроде того, не так ли?

- Генри Хантер, также известный как Анри Гессе, - сказал Эдгар. "Советы завербовали его еще в 1929 или 1930 году, мы не можем быть абсолютно уверены. Мы работали с ним как с двойным агентом, хотя он и не знал об этом. Мы даже вывезли его в Германию - и каким-то образом снова вывезли. Он был для нас чрезвычайно полезным каналом передачи информации, которая нас устраивала, Советам. Что ж, Виктор Красоткин был его куратором, возможно, с момента его завербовки - и оставался им до... кончины Хантера в 1941 году.

Эдгар снял куртку и осторожно выбрал сигарету из серебряного портсигара, потратив некоторое время на изучение кончика без всякой видимой причины. Он позволил нескольким клубам дыма пройти небольшое расстояние к потолку и наблюдал, как они растворяются, прежде чем взять фотографию, держа ее обратной стороной к себе, чтобы другие могли видеть изображение.

- Так кто такой Виктор Красоткин? Он повернул фотографию так, чтобы видеть лицо. "Он весьма примечательный человек: у него есть возможность действовать под прикрытием и в разных обличьях по всей Европе. Он говорит на нескольких языках и свободно владеет французским и немецким языками в той степени, в какой он может сойти за уроженца этих стран. Он большой человек, но умеет не выделяться из толпы: бывают случаи, когда за ним шли очень опытные наши бригады, и он просто исчезал. Мы точно знаем, что он находился во Франции большую часть периода с 1939 по 1941 год, но в этот период он также был в Швейцарии. Мы почти уверены, что в конце 39-го он вернулся в Москву, но ненадолго: вскоре вернулся в Западную Европу. Сам факт того, что он выжил так долго, свидетельствует не только о его собственных навыках, но и о том, как к нему относятся его хозяева. Москва склонна считать высокопоставленных агентов одноразовыми, потому что они теряют доверие к людям, которые долгое время действовали вне Советского Союза: они опасаются, что потеряют связь с родиной и начнут влиять на буржуазные тенденции. '

- Все это означает, сэр Роланд, - сказал Портер, - что Красоткин, возможно, их главный агент. Отправка его в Вену - явный признак того, что Австрия является для них приоритетом. Если бы это было не так, они бы не тратили впустую ни одного из своих лучших людей.

Тишину за столом нарушал только звук барабанной дроби сэра Роланда пальцами по его поверхности и кашель Уитлока. Первым заговорил сэр Роланд.

- Если предположить, что все это правда - а у меня нет причин сомневаться в этом, - то одно дело, когда Советы вызывают этого Красоткина обратно в Москву, чтобы отправить его в Вену и, без сомнения, организуют там тайную операцию. Но на самом деле доставить его в Вену - совсем другое дело. Я...'

- Он доберется, не беспокойтесь об этом, - перебил Эдгар. "Пожалуйста, не одобряйте его неспособность сделать это".

- Почему ты так уверен, Эдгар?

- Потому что Виктор - это Виктор, сэр Роланд. Если он понадобится в Вене, он туда доберется. В наших интересах предположить, что он будет действовать оттуда очень скоро. Возможно, он даже сейчас там. Кто знает?'

- Я, конечно, сообщу об этом Уинстону, - сказал сэр Роланд. - Но я знаю, что он скажет: сделаем все возможное, чтобы наблюдать за ним в Вене и противодействовать тому, что он там замышляет. Ты хмуришься, Портер. Что случилось?

- В Вене почти никого не осталось, сэр Роланд. Как вы знаете, им руководил Джордж, и он сидит здесь.

- Что вы имеете в виду под словом "почти никто"? - недоверчиво произнес сэр Роланд.

- Вот монахиня, сэр Роланд, - сказал Портер. - Но в последнее время она не очень-то хочет. Этот парень Ванслейк едва продержался и дня, а это было больше двух лет назад. Это действительно так.

- Почти никто, Портер? Похоже, никто! - сказал сэр Роланд. - Тебе нужно исправить это чертовски быстро. Пригласите кого-нибудь надежного в Вену. Нам нужно знать, там ли Красоткин, и если да, то чем он занимается. Когда я проинструктирую Уинстона, я скажу ему, что это у вас в руках. А теперь, если вы меня извините, я должен...

- Могу я попросить вас остаться ненадолго, сэр Роланд? Эдгар говорил так твердо, что сэр Роланд послушно сел из своего полустоячего положения.

- Это в связи с тем, что вы только что сказали, - сказал Эдгар. - Я согласен, что, услышав то, что сказал Кристофер, нам нужно отправить кого-нибудь в Вену. Но то, что я собираюсь вам рассказать, покажет, что теперь это еще более необходимо. Сэр Роланд, Кристофер, я надеюсь, вы простите меня за то, что я слишком набрасываю то, что собираюсь вам сказать, но это действительно первая возможность сделать это. Хотя Джордж знает об этом.

Из лежащей перед ним папки Эдгар вынул фотографию знатного человека. - Вы знаете, кто такой Хьюберт Лейтнер?

- Конечно, - сказал сэр Роланд. Портер согласно кивнул.

"Никто ничего не слышал о Лейтнере с конца 1938 года, вскоре после того, как нацисты вошли в Австрию. Ходили слухи, что его убили, когда он пытался пересечь границу в Словении, но мы не могли быть уверены ни в чем. Естественно, мы проявляем к нему очень активный интерес: он, несомненно, самый важный и самый уважаемый политик Австрии. И, похоже, мы его нашли.

'Действительно?' Сэр Роланд и Портер заговорили в унисон.

К Бэзилу Ремингтону-Барберу в Берне обратился швейцарский дипломат, работавший в швейцарском консульстве в Вене. Этот парень был в контакте с Лейтнером в Вене и даже организовал для него конспиративную квартиру. Сейчас дипломата переводят в Мадрид, поэтому он попросил нас присмотреть за Лейтнером, который, кажется, хочет работать с нами. Это, конечно, что-то вроде переворота: что бы ни случилось, мы должны сделать так, чтобы ни нацисты, ни коммунисты не добрались до него. Первоочередная задача - перевести Лейтнера в другое убежище, о котором знаем только мы. Нам удалось заставить монахиню Джорджа работать над этим, но насколько мы можем положиться на нее в будущем, я действительно не уверен...

"Нельзя переоценить, - сказал Уитлок между кашлем, - насколько это важно. На мой взгляд, очень важно, чтобы мы добрались до Лейтнера как можно скорее. Мы слышали, что Кристофер говорит о советских планах в отношении Австрии. Если этот малый Красоткин доберется до Вены раньше нас, есть все шансы, что они первыми доберутся и до Лейтнера.

- Тем более, - сказал сэр Роланд, - что нам нужно отправить кого-нибудь в Вену для присмотра за Лейтнером. У нас там действительно никого не осталось, Джордж?

Уитлок покачал головой, что вызвало новый приступ кашля.

"Мы не можем оставить такие открытые ворота для Советов, - сказал Портер. - Наверняка же кто-то есть?

Эдгар уткнулся головой в свои головы, напряженно размышляя. Он убрал руки и постучал по серебряному портсигару на столе. 'Знаешь что? Думаю, у меня вполне может быть только этот человек.

***

Все они согласились, что это самое близкое к хорошей идее, хотя вряд ли они были полны энтузиазма по этому поводу.

- Он ведь не совсем передовой агент, не так ли? - сказал сэр Роланд. - Не очень похоже на этого Красоткина.

Портер придерживался такого же мрачного мнения. - Ну, я полагаю, он сойдет... если действительно никого больше не будет. Что ты думаешь, Джордж? В конце концов, он был твоей находкой.

Уитлок выпрямился в кресле, судорожный и продолжительный кашель задержал его ответ.

- Я завербовал его, но никогда не видел в нем агента как такового: уж точно не агента, действующего в одиночку. Он типичен для местных рекрутов: достаточно энтузиазма, рад помочь, выполняет поручения и несет сообщения - все в таком духе. Он покинул Австрию в 38-м и уехал в Швейцарию. Я был рад порекомендовать его Василию. Но я не уверен...'

- Я все это понимаю, - сказал Эдгар. "Но помните, что я довольно тесно работал с ним в Швейцарии, и он приехал со мной в Германию в 41-м, так что он был испытан в полевых условиях. И он из Вены, конечно. Это очень много значит.

Обсуждение продолжалось еще час: плюсы и минусы; если и но; то с одной стороны то с другой. Завершил обсуждение Портер.

- Я скажу вам, что я сделаю. Если ты сможешь привести его сюда, Эдгар, и мы сможем подвергнуть его максимум двум месяцам тяжелых тренировок, тогда я санкционирую отправить его туда. Но он должен пройти обучение с блестящим умом. Никакой путаницы.


## Глава 8


Москва, Швеция, Германия и Вена, январь 1944 г.

За Виктором Красоткиным не пришли ни в ту ночь, ни на следующий день, ни в следующую ночь, но он оставался убежденным, что зашел слишком далеко и дни его сочтены. Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

И действительно, через два дня появился его начальник, большой черный ЗИС-101 подъехал к даче. Виктор наблюдал, как водитель выпустил его через переднюю пассажирскую дверь, и заметил две фигуры, которые остались сидеть на заднем сиденье машины. Он почувствовал, как участилось его сердцебиение, и так сильно прикусил губу, что во рту появился привкус крови.

Илья Бродский был худощавым жилистым мужчиной со шрамом от левого глаза до подбородка. Ходили слухи, что в настоящее время к нему прислушивается Сталин, а это означало, что дни Бродского, вероятно, сочтены. Он напомнил Виктору еврея-сапожника в его городке сразу после революции, но лучше не упоминать об этом. Ходили слухи, что его дедушка был раввином, но Виктор и об этом никогда не упоминал.

Бродский стоял в дверях и ничего не сказал, кроме как сказал Виктору, что они выходят на улицу. Они шли по переулку за пределами дачи, сильный снегопад заставил все вокруг замолчать. Виктор был уверен, что так его и устранят, подальше от дачи, быстрой пулей, которую почти не слышно за заснеженными деревьями: он ничего не узнает. Были и худшие пути; по крайней мере, это будет быстро, они были ему обязаны. Он не оборачивался, но был уверен, что двое мужчин из машины будут позади них, подойдя достаточно близко для хорошего выстрела.

Виктор и Бродский шли довольно долго, мимо других дач и в сторону от дороги, ведущей в Москву. Резкий звук их сапог, хрустящих по снегу, казалось, эхом отдавался вокруг них. Несмотря на то, что в них почти бесшумно дул резкий ветер, Виктор чувствовал, что становится неприятно жарко и липко. Он ослабил черный шелковый шарф на шее. Он купил его несколько лет назад в парижской галерее Лафайет и почему-то беспокоился, что шарф, который он особенно любил, окрасится кровью, когда его застрелят.

"То, что произошло на днях, было серьезным нарушением допустимого поведения". Молчание нарушил Бродский, говоря так, словно читал официальный документ. Эта фраза означала, что он совершил серьезное политическое преступление. Для Виктора это прозвучало так, будто судья выносит смертный приговор, и у него закружилась голова, в горле перехватило: пуля вот-вот вылетит. Он мог бы сбежать, но люди Бродского настигли бы его, и, во всяком случае, его ноги теперь были свинцовыми.

Бродский сильно похлопал крупного мужчину по спине, заставив Виктора подпрыгнуть. - Какими бы неприемлемыми ни были ваши действия, - сказал он, - есть смягчающие обстоятельства. Но они не будут повторяться. Вы понимаете?'

Виктор кивнул, изо всех сил пытаясь скрыть облегчение, охватившее его.

"Они вышли из строя. Они должны были быть более профессиональными и проинструктировать вас должным образом. Они должны были проявить к вам уважение, которого вы заслуживаете.

- Я не хочу больше иметь с ними дела, я...

Бродский протянул руку, останавливая его. - Вам не о чем беспокоиться: один из них уже уничтожен, а двое других отправлены воевать на немецкий фронт. Что касается вашей личности, я тут подумал. Ты будешь австрийцем из Вены.

Они еще некоторое время шли пешком, Виктор испытал такое облегчение, что даже не стал спорить. Они подошли к тому месту, где снег был выше колен, преграждая им путь, и остановились. - Вернемся в дом, - сказал Бродский.

Так Виктор Красоткин стал Отто Шнайдером. Он должен был признать, что это была вдохновенная идея. Прячься у всех на виду , сказали им в тренировочной школе. Так он прожил месяц на другой даче в компании пожилых мужа и жены - партийцев в изгнании из Вены, которые возились с ним, как снисходительные родители. Он был погружен во все венское; дачу прозвали Маленькой Веной. Они говорили только по-немецки, которым он и так владел бегло, и он вдыхал их венский акцент и привычки, передразнивал их нюансы речи, ел их пирожные, корпел над картами города, изучал фотографии и кинохронику о нем. Прикрытие Отто Шнайдера заключалось в том, что он провел много лет в Германии и Швейцарии, чем объяснялся его далеко не идеальный акцент, но даже товарищи из Вены признавали, что он был хорош.

***

Как только они договорились о его новой личности, его увезли с дачи в центр Москвы, в чудовищное здание, которое занимало целый квартал к северу от Кремля. Старинный лифт поднял его на один из верхних этажей, где его ждал Бродский.

"Вы собираетесь на встречу с ЦК Коммунистической партии Австрии, - сказал Бродский. - Председатель - Иоганн Коплениг. Они здесь с 1939 года. Слушайте, что они говорят, и задавайте любые вопросы, какие хотите".

Виктор сидел в тени, чтобы никто из стоявших перед ним мужчин не мог разглядеть его лица. Бродский сидел слева от него. Впереди них шли семеро нездорового вида мужчин в плохо сидящих костюмах. Товарищ Коплениг нервно бормотал что-то о Революции, об идеалах марксизма-ленинизма, о руководстве товарища Сталина, о героизме Красной Армии и о скором поражении нацистской угрозы. Закончив, он вытер выступивший на лбу пот и с тревогой взглянул на Бродского. Человек, к которому в настоящее время прислушивался Сталин.

После этого наступило долгое молчание. Виктор не знал, должен ли он говорить, но все равно сказал. - Вы не упомянули о рабочем классе, товарищ, - озорно сказал он. "Почему бы и нет?"

Товарищ Коплениг рассыпался в извинениях. Никакой обиды не было, естественно роль пролетариата ... Он умоляюще посмотрел на Бродского, черты которого оставались неподвижными. Все члены ЦК беспокойно заерзали на стульях, как всегда опасаясь Сибири. Они знали, что выжили только потому, что здесь, в Москве, они были немного полезнее.

- У нас остались товарищи в Вене?

Семь мужчин снова неловко переместились в унисон. - ответил мужчина, сидевший рядом с председателем. "Мы потеряли так много товарищей. Даже после аншлюса и начала войны у нас в Вене оставались тысячи человек - это был оплот КПО, я уверен, вы это знаете. Многие были призваны, а из тех, кто остался в Вене, практически все попали в плен. Венское гестапо очень, очень эффективно. Как ни больно мне об этом говорить, наши соотечественники-австрийцы показали себя еще более ярыми нацистами, чем немцы".

"Товарищ хочет сказать вам, - сказал Бродский, все еще не сводя глаз с людей перед ним, - что многие из его бывших товарищей перешли на сторону нацистов. Это так, да?

- Боюсь, что да. Все руководство, оставшееся в Вене, было уничтожено. На помощь сопротивлению послано много товарищей - из Югославии, из Словении, даже из Турции. Но ни один из них не прожил больше недели или около того.

- Предали, - сказал Бродский, глядя на людей перед собой так, словно обвинял их.

- Значит, никого не осталось?

Говорил другой мужчина. Он сидел в конце ряда и выглядел немного моложе остальных. "По-прежнему останется несколько товарищей, но это будут те, кто не был очень активен или использовал вымышленные имена при вступлении в партию - это было не редкостью, особенно после того, как КПО была объявлена вне закона в мае 33 года. Мы знаем, что имеет место несколько незначительных актов сопротивления - вмешательство в работу машин, антинацистские сообщения оставляются в общественных местах. Это будут люди, о которых не известно, что они связаны с КПО, поэтому их будет трудно найти".

- Это полезно, - саркастически заметил Виктор.

"Есть районы, где вам помогут с большей вероятностью, чем в других", - сказал мужчина в конце ряда. "Попробуйте Маргаретен, 5- й округ".

- 17- й - Херналс - тоже стоит попробовать, - сказал другой мужчина.

- А 20 -го , Бригиттенау, - сказал еще один. "Мой старый район".

- Я бы сказал, что фабрики по-прежнему являются лучшим местом для поиска товарищей, - сказал Коплениг. "Мы думаем, что у некоторых из них могут быть даже секретные ячейки КПО, но они будут настолько секретными, что проникнуть в них будет практически невозможно. Но если бы это был я, я бы, может быть, зашел в какие-нибудь бары вокруг фабрик... Не знаю.

Бродский встал, четкий сигнал о том, что собрание окончено. Семь членов ЦК КПО поспешили встать. Мужчина в конце, самый молодой и самый уверенный в себе, заговорил.

- Есть еще одна вещь. Все сели так же быстро, как и встали. - Во Флоридсдорфе, в 21- м округе, есть большой локомотивостроительный завод. В нем работают многие тысячи мужчин, даже несколько женщин. Мы слышали, что у них было столько проблем с рабочими, что они привозили их из Франции. Мы полагаем, что некоторые товарищи добровольно поехали туда из Франции, в том числе товарищи, бежавшие туда в тридцатых годах".

Виктор кивнул. Наконец-то что-то полезное.

-м округе, на юге города, есть большая биржа труда , - сказал человек, сидевший рядом с председателем. "Это может быть местом для начала".

Когда они ушли с собрания, Бродский отвел его в сторону. - Когда вы в последний раз были в Вене, Виктор?

"37".

- А до этого?

- Я довольно часто бывал там в тридцатые годы.

- Я знаю тебя, Виктор; вы слишком хороши, чтобы не иметь там контактов, которые еще будут рядом, людей, которые никогда не имели ничего общего с партией и о которых мы не знаем. Вот почему ты так хорош; у тебя будут свои люди. Вы никогда не ошибались, доверяя людям, не так ли?

Виктор пожал плечами. - Именно поэтому мы с тобой выжили, не так ли?

***

Он все еще был в Москве 14 января , когда началось очередное наступление Красной Армии, и они были так довольны ходом дел, что кому-то пришла в голову хитрая идея доставить его в Вену через восточный фронт. Еще один идиот.

'Вы с ума сошли?'

"Но, товарищ, Красная Армия ведет героический бой и каждый час каждого дня побеждает врага. Вы можете пересечь линию фронта и добраться до Вены через Венгрию или Словакию".

"Линия фронта на Украине еще даже не приблизилась к Галиции. Что я должен делать? Целый месяц ходить по вспаханным полям и притворяться, что я венский коммивояжер, севший не на тот поезд?

- Это была просто идея. Может быть, через неделю Красная Армия уже будет в Венгрии".

- А может быть, и до Соединенных Штатов доберутся, - выплюнул Виктор. - Не верь всему, что читаешь в "Красной звезде" , товарищ. У меня есть еще одна идея: отвези меня в Швецию, а я сделаю все остальное. Только убедитесь, что у меня достаточно крон - и, конечно же, рейхсмарок.

Всегда лучше делать что-то самому.

Они доставили его в Швецию, и, оказавшись там, он сам направился в Мальмё на южном побережье. Он забронировал себе комнату над баром-борделем недалеко от порта и пробыл там несколько дней, прочувствовав порт и девушек. В конце концов он доверился достаточно одной, хорошенькой девушке из Польши, не старше 20 лет и с самыми грустными глазами, которые он когда-либо видел.

Найдите мне шведский корабль, идущий в Германию, один из которых отплывает через день или два. Не маленький корабль, заметьте, и не слишком большой. Просто дай мне информацию и узнай, где тусуется капитан. Я сделаю все остальное.

Она нашла подходящее судно: шведский пароход среднего размера, доставивший в Росток груз железной руды и отправившийся на следующий день с вечерним приливом. Капитан, по ее словам, уже был в баре за углом и нанимал команду. Когда Виктор добрался туда, он был удивлен, увидев, что капитан больше похож на лавочника, чем на капитана корабля: невысокий и стройный, с аккуратными усами и в целом подозрительным взглядом. Девушка в борделе сказала ему, что понимает, как капитан хорошо говорит по-немецки. Его подозрительность несколько усилилась, когда Виктор вышел из тени позади бара, а капитан прошел мимо и спросил по-немецки, могут ли они поговорить наедине.

'Ты хочешь работать? Я уже нанял всех, кто мне нужен.

- Мне нужно в Росток.

'Когда?'

- Когда вы завтра отплывете.

- Я не пассажирское судно.

"У меня, очевидно, есть настоящие немецкие документы..."

'... Очевидно.'

"...Мне нужно вернуться в Германию как можно скорее. У меня есть... подруга в Швеции, и моя жена стала подозрительной, если вы понимаете.

Капитан не выглядел так, будто верил ни единому его слову, но вскоре его взгляд изменился, когда Виктор расстегнул куртку, чтобы позволить капитану взглянуть на банкноты крупного номинала в кронах. Он подсчитал, что это будет как минимум двухмесячная зарплата капитана, а может, и три. По опыту Виктора, меньше двух было слишком мало для взятки, тогда как намного больше трех вызывало неоправданные подозрения.

- Обещай мне, что не делаешь ничего противозаконного.

'Конечно, нет!' - сказал Виктор, ухитрившись выглядеть соответствующим образом потрясенным. - Просто поднимите меня на борт и дайте знать, когда можно будет безопасно покинуть лодку в Ростоке. Вот и все.'

И это было все. Когда на следующий вечер они покинули Мальмё, капитан оставил его в своей каюте и даже предоставил ему свою постель. Путешествие через пролив Орсунд и вниз по Балтийскому морю было коротким, и было еще темно, когда на следующее утро они проплыли мимо батарей зенитных орудий в гавань Ростока. Виктор почти сразу покинул судно, исчезнув в густом тумане, когда лодка еще была пришвартована и как раз перед тем, как на борт поднялась портовая полиция. К 8.00 он уже сел на поезд до Берлина, а к обеду уже направлялся в Мюнхен, радуясь, что бомбардировщики союзников не помешали ему в пути. Той ночью он остался на мюнхенском Hauptbahnhof, предпочитая безопасность и анонимность бомбоубежища под станцией гостинице. Первым делом шел поезд в Вену, через границу, которой больше не существовало. Был ранний полдень, когда поезд подъехал к Западному вокзалу: Вена, как всегда, была уверена в себе и, как и все габсбургские столицы, бесспорно красива.

Теперь начнется тяжелая работа.

***

Виктору приходилось постоянно напоминать себе, что Австрии как нации не существовало с весны 1938 года, когда страна с таким энтузиазмом позволила рейху поглотить себя. Некоторое время он был известен как Остмарк, но теперь это был просто набор семи дунайских и альпийских провинций, и он находился в одной из них, Большой Вене. Так много всего, что можно было вспомнить, всегда было. Его способность переезжать из одной страны в другую и принимать совершенно разные образы еще не подводила его, хотя без усилий впитывать новую личность теперь казалось более опасным. Просто остаться в живых и избежать плена уже само по себе становилось достижением. Ему было всего 45, но он чувствовал, что годы настигают его.

Он покинул Westbahnhof через выезд на Mariahilfer Strasse и направился на север в направлении 1 -го округа. Это была долгая прогулка, и это дало ему время почувствовать город после стольких лет. Это также дало ему время подумать. Члены ЦК дали ему пищу для размышлений: возможно, ячейки или просто отдельные товарищи на заводах 17-го , 20 -го и 21 -го районов, все на севере города. А затем биржа труда в Фаворитене, ближе к тому месту, где он сейчас находился. Но, конечно, Бродский был прав. Я знаю тебя, Виктор; вы слишком хороши, чтобы не иметь там связей, которые еще будут рядом, людей, которые никогда не имели ничего общего с партией.

Он хотел бы разделить уверенность Бродского в том, что они все еще будут рядом, и даже если они будут, им все еще можно доверять. Но был один человек, которого он с радостью прошел бы пешком из Москвы в Вену, чтобы увидеть еще хоть раз, и ему ни на секунду не пришло в голову, что им нельзя доверять.

Незадолго до того, как Марияхильфер-штрассе достигла Оперного кольца, он свернул на Гетрайдемаркт, который показался всем знакомым, затем на Нашмаркт, который не показался ему знакомым. Знаменитый продовольственный рынок все еще был открыт, но на нем было очень мало еды. Небольшие группы солдат в длинных серых шинелях слонялись вокруг, подозрительно разглядывая еду на прилавках. Возле одного из них с унылым набором старомодных овощей к продавцу приставал полицейский. От Нашмаркта она шла через дорогу к Шляйфмюльгассе, а рядом с ней знакомая площадь с элегантными многоквартирными домами, расположенными вокруг нее.

Хотя был только полдень, свет начал меркнуть, и люди спешили чуть быстрее. Света в магазинах, хотя и неяркого, было достаточно, чтобы он чувствовал себя немного незащищенным. С улицы он мог видеть квартиру: ошибиться было нельзя, и, насколько он мог судить, было темно.

Он обошел квартал и вышел на Виднер-Хауптштрассе, репетируя свою историю и проверяя, нет ли в ней изъянов. Мне дали адрес на Шикандергассе для возможного жилья, это правильное место? Если бы это был незнакомец в квартире, они бы, надеюсь, ничего не заподозрили и указали бы ему на параллельную улицу, а он бы извинился и пошутил над всеми этими улицами, начинающимися на "С", и вспомнил бы свое "Хайль Гитлер" как он спокойно ушел.

Он подошел к Карлсплац, уже чувствуя себя неловко из-за своего маленького чемодана, все еще не желая приходить в квартиру слишком рано. Он также знал, что ему нужно оставить себе достаточно времени, чтобы найти другое место, если их там нет: ему нужно будет отправиться на север города до комендантского часа и найти ночлежку в одном из тех районов, где, по-видимому, еще не было жилья. очень, очень слабый оттенок Красной Вены вокруг них.

К тому времени, когда он вошел на маленькую площадь через ее северный вход, было намного темнее, чем раньше, и немало квартир теперь были освещены. Он был уверен, что в квартире, которую он собирался посетить, действительно горел свет за занавесками. В идеале он подождал бы еще немного, стоя в тени ближайшего входа и наблюдая за квартирой, но время поджимало. Он обмотал нижнюю часть лица своим черным шелковым шарфом и уверенно зашагал через площадь к зданию, где запах - смесь супа и сильного дезинфицирующего средства - был настолько знакомым, что казалось, что он был здесь всего день. до. Он быстро поднялся на верхний этаж. Лестничная площадка была такой же: окно с видом на площадь, одна квартира прямо перед лестницей и еще две по обе стороны от нее. На двери не было имени и никогда не было, только медный колокольчик, о котором он всегда шутил, звучал так громко, что его можно было услышать на другом берегу Дуная.

Это все еще было.

Она открыла дверь, и когда он ослабил свой шарф, она отшатнулась в таком шоке, что он подумал, что она вот-вот упадет. Хотя он не был уверен, что она одна, он быстро последовал за ней, закрыв за собой дверь. Она отступила в дверной проем гостиной, где остановилась, прижав руку ко рту, ее кожа побелела, а глаза наполнились слезами. Она произнесла его имя. Он подошел к ней и крепко прижал к себе, тихо, но настойчиво говоря ей на ухо. 'Ты один?'

- Да, да!

'Где он?'

'Франция. Он базируется в штабе армии в Париже. Он вернулся на прошлой неделе; его не будет здесь еще недели, а может, и месяцы. Но это небезопасно, Виктор.

'Слушай внимательно. Если кто-нибудь войдет или спросит, меня зовут Отто Шнайдер, и я ищу ночлег, понимаете? Я подумал, что у меня есть адрес рядом, и запутался. Понимать?'

Она кивнула и, все еще потрясенная, провела его в опрятную гостиную с безукоризненно вышитыми чехлами на стульях и прекрасной богемской посудой по бокам; элегантный буфет с французской полировкой и фотографиями мужчины в форме; и гобелены на стене рядом с темной картиной маслом предполагаемого родственника ее мужа. Она села в кресло, потом снова выпрямилась.

Что-нибудь выпить... может быть, поесть? У меня, как у жены офицера, теперь очень мало, но он привез из Парижа еды. Может быть, немного сыра? У меня есть пирожные. А коньяк, хочешь коньяк?

Она говорила быстро, суетясь над ним, теперь ее лицо было красным, а слезы все еще текли. Она не могла оторвать от него глаз, и он не мог перестать смотреть на нее.

Виктор усадил ее. - Ты должна внимательно слушать, Ирма. Я знаю, как это опасно: я не задержусь здесь надолго. Никто не видел, как я вошел, я в этом уверен. Позвольте мне остаться на одну ночь, может, на две - я не выйду из квартиры в это время, чтобы никто не узнал, что я здесь, как в старые добрые времена, а? А пока вы можете навести для меня кое-какие вопросы и помочь мне, как раньше, а потом я пойду дальше.

- Как в старые добрые времена, - сказала она, улыбаясь и вытирая глаза.

- Да, как в старые добрые времена, - сказал он, вставая и ведя ее в спальню. 'В более чем один путь.'

***

Когда Виктор впервые встретил Ирму в начале 1934 года, она была красивой девушкой, которая выглядела значительно моложе своих двадцати пяти. Она была помолвлена с армейским офицером на 10 лет старше ее, за которого вышла замуж несколько месяцев спустя, но, что, вероятно, было мимолетным жестом юношеского бунта, она посетила тайную встречу, организованную КПО. Друг друга того, с кем она работала, рассказал ей об этом и тому подобное. Виктор видел этих людей на каждом собрании - КПО привлекала их как мух, как и все коммунистические партии по всей Европе в те дни. Это было модно, людей влекло и опасность, и волнение, и мимолетное чувство несправедливости. Они редко длились больше одной-двух встреч.

Политические служащие Коминтерна будут наблюдать за различными организациями, следя за тем, чтобы они следовали линии Москвы. В случае с КПО линия была совершенно ясной: никакого сотрудничества с социал-демократами, активное сопротивление нацистской угрозе и никаких компромиссов в отношении независимости Австрии. Затем в 1935 году состоялся конгресс Коммунистического Интернационала, который решил, что социал-демократы в конце концов не так уж плохи, и теперь политика партии заключается в том, чтобы сотрудничать с ними в победе над фашизмом. Агенты снова рассредоточились по Европе, чтобы убедиться, что товарищи знают об этой новой политике.

А Виктор, как всегда, незаметно последовал за ним. Он оставался на заднем плане, пока политические офицеры проводили линию партии, и он был там, чтобы выявлять вероятных новобранцев или следить за теми, кого выбрали его агенты. Во Франции все было в порядке, и он добился определенных успехов в Швейцарии, но с Австрией по какой-то причине было сложнее. Члены КПО были настолько преданы делу, что ни один из них не подходил для работы на него.

Но Ирма была другой: из хорошей семьи, воцерковленной, элегантной и утонченной, собиравшейся выйти замуж за военного иерарха. Но более того, она коснулась души Виктора так, как никто другой, даже жена и дочь, которых он не видел с 1930 года и сомневался, что когда-либо увидит снова. Ирма понимала его, и он понимал ее. Им не нужно было говорить или объясняться друг с другом; достаточно было находиться в обществе друг друга в тех случаях, когда он мог это устроить и когда она могла это сделать, не привлекая внимания мужа.

Ее неспособность иметь детей сблизила ее с ним, и, поскольку он не хотел ставить под угрозу их отношения, он мало от нее просил. Иногда он заставлял ее доставить письмо или передать кому-то сообщение, но это была очень второстепенная роль. Он защищал ее.

Но если Ирма выглядела на 10 лет моложе, когда он впервые встретил ее в 1934 году, теперь она была не только на 10 лет старше, но и выглядела на целое десятилетие старше, чем была на самом деле - как будто ей было далеко за сорок. Ее лицо все еще было красивым, но теперь оно было покрыто морщинами; ее волосы поседели и уже не были такими безупречными, как раньше. Он не упомянул о своей миссии ни в первый вечер, ни в ту ночь, ни на следующее утро. Но на следующий день он рассказал ей, почему он в Вене и что ему нужна ее помощь. "Мне нужно найти товарищей, которые смогут работать со мной, людей, которым можно доверять".

- Но теперь все нацисты, - ответила она. "Даже мне пришлось вступить в нацистскую партию, - настаивал мой муж, - иначе он упустил бы повышение по службе. Я не имел никакого отношения к коммунистам с тех пор, как в последний раз видел вас в 1937 году. Тогда никто не подозревает о моей причастности.

Они тщательно думали, ломая голову над тем, к кому можно подойти, но не могли придумать никого. Он решил, что ему придется рискнуть отправиться во Флоридсдорф, чтобы найти подходящий бар и понаблюдать за людьми: может быть, он кого-нибудь узнает; может быть, его инстинкт придет ему на помощь, как это часто случалось.

В тот вечер она была занята на кухне, а он отдыхал на кровати, когда услышал ее крик, что его обеспокоило. Была опасность, что соседи могли слышать, и с тех пор, как он прибыл в квартиру, они говорили едва громче шепота.

Он бросился на кухню, и она схватила его за руку.

"Я знаю, кто может помочь! Это настолько очевидно, что я не знаю, почему я не подумал об этом раньше! Вы помните сантехника Пола?

Виктор вспомнил яркого молодого человека, работавшего в райкоме КПО 12- го округа Майдлинга. Виктор возлагал на него большие надежды, и, поскольку он вступил в партию под псевдонимом, Виктор убедил его уйти, чтобы попытаться устроиться на оружейный завод. Но жена Пола внезапно умерла, и он остался один с маленьким сыном, и никакой другой семьи, которая могла бы о нем заботиться, не было. Павел попросил освободить его от работы на партию, но Виктор отказался. Партия на первом месте, вы это знаете. Но Ирма умоляла его: заимей хоть раз сердце, только в этот раз. Подумайте об этом бедном человеке и его маленьком мальчике. Никогда не знаешь, когда эта доброта может быть отплачена.

Таким образом, Виктор пошел против своего здравого смысла и позволил Полу вернуться к нормальной жизни без каких-либо обязательств перед КПО. Он работал сантехником, и это было последнее, что он о нем слышал.

- Он все еще здесь, - сказала Ирма. "Мне было так жалко его, что я сохранила его данные и, если мне когда-нибудь понадобится сантехник или мой друг, я позвоню. Я слышал, что его призвали, но уволили по инвалидности, но он все еще здесь.

- Откуда ты это знаешь, Ирма?

"Потому что только на прошлой неделе мой друг сказал мне, что он был рядом, чтобы починить засорившуюся раковину, и насколько он был эффективен. Она сказала, что он передал мне привет.

***

Ирма позвонила по общему телефонному номеру, который водопроводчик Пол делил с дюжиной других квартир в своем доме, и человек, ответивший на звонок, пообещал передать ему сообщение. "Кран сломан, да, это у меня есть... Ирма, да, это у меня тоже есть... И адрес, да, да, это у меня есть".

Павел приехал на следующее утро. Виктор наблюдал за ним из-за сетчатой занавески в гостиной, когда он пересекал площадь, и продолжал наблюдать еще несколько минут после этого: он был уверен, что за Полом никто не следил, и за квартирами никто не следил. Он подождал, пока уже поработает с краном в ванной, прежде чем войти: судя по выражению его лица, если бы он уже не стоял на коленях, он бы упал. Через минуту все трое уже сидели за столом на кухне.

- Никогда не думал, что увижу тебя снова, - сказал Пол. - Я был доволен, если честно. Здесь стало так опасно после того, как КПО запретили, а с нацистами... Я был просто благодарен, что вы позволили мне покинуть вечеринку. Я не высовывался, работал, когда мог, и присматривал за Иоахимом. Из-за возраста Иоахима - ему было всего семь лет, когда началась война, - мне удавалось избегать призыва до 1941 года. Когда я все-таки вступил в армию, меня отправили в Польшу, но я был расстрелян во время операции "Барбаросса". Пуля попала мне в бедро, и рана выглядела намного хуже, чем была на самом деле, но этого было достаточно, чтобы меня выписали. Ирония всего этого в том, что меня, коммуниста, сразила красноармейская пуля, которая вывела меня из строя!

- Значит, вы все еще коммунист?

'Конечно! Я просто был не очень активен... Ну, если честно, я вообще не был активен. Столько товарищей - тех, что остались в Вене - арестованы или просто исчезли. Десятки из них были убиты, а другие сосланы в это ужасное место под названием Маутхаузен. Туда отправляют евреев и других заключенных".

- У вас есть контакты - я имею в виду из КПО - других товарищей?

Пол молчал, сцепив руки перед собой на столе. - Я знаю, что могу доверять тебе и Ирме, но я не могу доверять никому другому. Вот так я и выжил. Даже мой сын, я не могу доверять ему. Иоахиму сейчас 12, и он в младшей секции Гитлерюгенда. Он приходит домой из школы и рассказывает мне все эти ужасные вещи, и я знаю, что должна делать вид, что согласна с ним. Я не сомневаюсь, что если бы я с ним не согласился или если бы он услышал, что я говорю что-то против нацистов, он бы донес на меня. Бывает. Итак, отвечая на ваш вопрос, да, у меня все еще есть несколько контактов. Это люди, которых я знал до войны, но они такие же, как и я, только не поднимают головы... Я не знаю...

- Люди, которые могли бы мне помочь?

- Возможно, - сказал Пол. - Но ты должен понять две вещи. Во-первых, подавляющее большинство людей в этом городе, да и во всей бывшей Австрии, вполне довольны пребыванием нацистов у власти. Если бы вы спросили тысячу человек наедине, что они думают о нацистах, у них не возникло бы проблем. Может быть, и было бы, но даже тогда вы не могли быть уверены.

"Но вы также должны понимать, какой опасный враг у нас есть в гестапо", - продолжил он. "Они очень эффективны. Вы помните старый отель "Метрополь" на Морзинплац, недалеко от Дунайского канала?

Виктор кивнул.

- Вот где они базируются. У них там есть отдел, который занимается поиском врагов государства, как они их называют. Его возглавляет жестокий ублюдок Карл Штробель. Он был очень эффективным. Ты слышала о В-Лейте, Ирма?

Ирма кивнула.

- Это означает Vertrauensleute. Это специальные осведомители, которые проникают во всевозможные группы и выдают их гестапо. Даже в церковных общинах есть V-Leute, многоквартирные дома, рабочие места, бары... Они повсюду. Столько людей - не только товарищей - попались таким образом. Если кто-то стонет в очереди по поводу качества мяса, там будет еще один человек, который донесет на них. Я предполагаю, что любой, кого я встречаю, является V-Leute, так безопаснее. Даже мои бывшие товарищи, о которых вы меня спрашивали, я не знаю, В-Лейты они или были обращены со времени нашей последней встречи. Так что я очень осторожен, никогда ничего не обсуждаю".

Наступило долгое молчание. Ирма посмотрела на Виктора через стол, ее глаза умоляли его: пожалуйста, не надо . Пол остался с опущенной головой.

- Все это должно измениться, Пол, ты знаешь это, не так ли? - сказал Виктор. "Мы должны рискнуть".


## Глава 9


Южная Англия, январь и февраль 1944 г.

Утром в пятницу, 4 февраля , Эдгар вышел из своей квартиры сразу за Виктория-стрит и решил, поскольку день был такой хороший, прогуляться до Гросвенор-плейс, откуда он сел на автобус номер 16. Путешествие проходило мимо Гайд-парка и выходил на Эджвер-роуд, откуда в нескольких минутах ходьбы находился вокзал Паддингтон, который в эти дни больше походил на сортировочную станцию, чем на пассажирскую станцию после того, как несколько визитов люфтваффе придали Великим западным железным дорогам большое значение. извинение за то, что их поезда не ходят вовремя.

Рейс 9.11 до Марлоу действительно отправился вовремя, но в Мейденхеде была большая задержка, пока он ждал своего второго рейса и еще одного в Борн-Энде для короткой поездки к месту назначения. Когда он приехал, было почти 10.45.

Криспин Мередит ждал его у вокзала Марлоу в черном седане "Моррис 25", который выглядел так, будто его еще утром отполировали воском. Эдгар едва сел на пассажирское сиденье из красной кожи и не закрыл как следует дверь, когда машина тронулась с места.

- Торопитесь, Криспин?

- Время и прилив никого не ждут, Эдгар, ты должен это знать.

"Я не думаю, что Чосер хотел одобрить такую опасность для жизни".

Мередит настоял на том, чтобы ехать с опущенным окном, а это означало, что Эдгар должен был плотно закутаться в пальто, а разговоры во время поездки в основном велись криками.

- Я сказал... как он поживает, Криспин? Тебе действительно нужно открывать это окно?

- Свежий воздух полезен для тебя, Эдгар, разве тебя не учили этому в подготовительной школе?

- Я никогда не ходил ни на один. Ты собирался рассказать мне, как дела у Рольфа.

***

Около четырех недель назад, около 2.00, морозным и морозным утром, красивый и энергичный австриец по имени Рольф Эдер прибыл в RAF Tangmere в Суссексе. Это была ясная ночь, освещенная полной луной, и однажды "Лизандр", который только что доставил его из Франции, с шумом остановился рядом с машинами, ожидавшими на краю взлетно-посадочной полосы, Рольф спрыгнул по трапу, прикрепленному к левому борту самолета. , его светлые волосы развевались на ветру.

Один из наземных экипажей Королевских ВВС помог ему спуститься на землю, а затем подвел к машинам, где его ждали двое мужчин, чтобы поприветствовать его. Воссоединение было восторженным. Джордж Уитлок нанял Рольфа несколько лет назад в Вене, а Эдгар работал с ним в Швейцарии и Германии в 1941 году. Рольфу было за тридцать, хотя он выглядел моложе и имел классические арийские черты лица: светлые волосы и голубые глаза. Эти глаза оглядели его, пытаясь уловить его первые виды на Англию. Его можно было простить за то, что он выглядел несколько озадаченным: всего за неделю до этого Бэзил Ремингтон-Барбер неожиданно сообщил ему, что его собираются отправить из Швейцарии в Англию, где он будет готовиться к секретной миссии в родном городе. Австрия. Через три дня после этого его контрабандой переправили через границу во Францию.

После долгого рукопожатия и похлопывания по плечу трое мужчин забрались в машину. - Я знаю, что уже поздно, Рольф, но мы не можем здесь торчать. Люди знают, что мы запускаем секретных агентов туда и обратно на Лизандерах, так что протокол диктует, чем меньше людей вас видят, тем лучше. Мы отправимся прямо туда, где будет проходить ваше обучение.

***

Криспин Мередит неохотно сбросил скорость и поднял окно. - Как дела у Рольфа? Да очень хорошо. Он сообразительный малый, все понимает. И очень приятный.

- Я имел в виду более конкретно... Я говорю, Криспин, не мог бы ты немного помедленнее? Неважно, если мы прибудем туда на пару минут позже, верно?

- На самом деле, Эдгар. Вы дали мне два месяца, чтобы обучить парня, который никогда в жизни не держал в руках пистолет и не отличит один конец радиопередатчика от другого. С ним нам пришлось начинать с нуля".

- Так он выживет?

- Ты сказал мне, что ему придется.

Они ехали из Марлоу на северо-запад, и дорога до изолированного дома в конце длинной и узкой тропы заняла еще 20 минут. Джордж Уитлок встретил их у входной двери, выглядя лучше, чем Эдгар когда-либо видел его.

- Здесь хорошо и тепло, Эдгар, и я ем два раза в день прилично. Я думаю, что я, должно быть, довольно пренебрегал собой.

- Рольф сейчас на тренировке по стрельбе, - сказала Мередит. - Он присоединится к нам за обедом. Вы хотите знать, будет ли он готов к концу месяца, вы сказали, что это крайний срок?

Эдгар кивнул. - А он будет?

- Он определенно будет гораздо более готов, чем когда прибыл, но я полагаю, что это аксиома. Джордж сказал мне, что вы хотите, чтобы он создал и руководил подразделением в Вене?

'В идеале. По крайней мере, он должен быть в состоянии действовать самостоятельно с разумной степенью эффективности и выживать достаточно долго, чтобы это путешествие не было полностью напрасным.

- Он будет знать основы. Хотя я склонен разделять мнение Джорджа о том, что ему может не хватать... стали...

- Думаю, я имею в виду, - сказал Уитлок, - что я завербовал его в качестве помощника, и я до сих пор не уверен, что он сможет самостоятельно стать агентом. Интересно, не слишком ли мы многого от него ждем?

"Помните, однако, - сказал Эдгар, - что, рискуя идти по старым землям, он, возможно, был не более чем посланником с вами, но он был со мной в поле в Германии. Он помог сопроводить очень важного человека и его документы в Швейцарию. Я думаю, вы его недооцениваете.

'Новичкам везет?'

- То же самое можно сказать обо всех нас, - сказал Эдгар. - В любом случае, никто ничего не знает, пока не будет испытан, так сказать, брошен в самое сердце. Другое соображение состоит в том, что у нас нет никого другого. Он должен быть готов. Итак, пора обедать? Я хотел бы провести некоторое время с Рольфом, посмотреть, как он себя чувствует.

"Прежде чем мы приведем его, Эдгар, нужно кое-что решить", - сказала Мередит. - Джордж, может быть, ты хочешь объяснить?

Уитлок какое-то время шумно кашлял, прежде чем заговорить. "У бедного старого Рольфа есть слабое место. Я всегда его ищу, и, боюсь, в его случае это было не так уж трудно найти.

- Продолжайте, - сказал Эдгар.

- У него была невеста в Вене, девушка по имени Фрида, - сказал Уитлок. "Я знал ее: удивлен, что она в его вкусе. Стоматолог, немного старше его. Довольно самоуверенный и почти наверняка коммунист. Я думал, что они расстались, и это было одной из причин, по которой он уехал из Австрии, но он, кажется, все еще без ума от нее".

- Он плакал у тебя на плече, Джордж?

'Не мой. Здесь есть девушка по имени Люси, она кухарка и домработница. Очень красивая вещь. Я призываю ее сблизиться с парнями, немного пофлиртовать... посмотреть, что они ей скажут. Ей стоило только улыбнуться бедному старому Рольфу, и он открыл ей свое сердце. Очевидно, он все еще любит Фриду и отчаянно хочет узнать, что с ней случилось. Как я уже сказал, это слабое место.

Эдгар кивнул. 'И это все?'

- Нет, - сказал Мередит. - Есть еще одно дело, возможно, более серьезное. Я понимаю, что отправка венца в его родной город чрезвычайно полезна. Венцы - особая порода, совершенно непохожая на других австрийцев, не говоря уже о других говорящих по-немецки. Он знает дорогу, он понимает город и, хотя его нет уже пять лет, он будет начеку к его опасностям. Он поймет, когда что-то пойдет не так. Я знаю, что мы планируем дать ему швейцарскую идентичность, и теперь он, безусловно, сможет говорить на стандартном немецком языке с цюрихским акцентом, но это не главное. Это не решает проблему. Ему не приходит в голову, что его кто-нибудь узнает: сосед, друг, бывший одноклассник, даже дальний родственник. Откровенно говоря, хотя прошло пять лет с тех пор, как я видел его в последний раз, он почти не изменился. И мы не можем отмахнуться от этого как от его необоснованного страха. Нельзя провести почти 25 лет в одном месте и ожидать, что рано или поздно тебя там не заметят".

- Я ценю это, Джордж, - сказал Эдгар. "Но в целом преимущества отправки его туда перевешивают имеющиеся недостатки".

- Дело в том, - сказала Мередит, - что это влияет на его уверенность. Одним из наиболее важных аспектов нашего обучения является то, что агент должен быть полностью уверен в своей новой личности. Он должен полностью поверить, что он правдоподобен. Если он собирается прибыть в Вену, беспокойтесь, что каждый раз, когда он будет поворачивать за угол, он наткнется на кого-то, кто его знает, это повлияет на его поведение. Я могу сказать, как он обеспокоен.

- Я это понимаю, но не знаю, что мы можем с этим поделать.

- Я тоже так думал, Эдгар, но у меня есть идея...

***

В следующее утро понедельника Эдгар с нетерпением ждал у парадной двери большого дома на Уимпол-стрит в самом центре Лондона, изучая впечатляющую коллекцию медных табличек, ожидая открытия здания. Когда это наконец произошло, сразу после 8.00, он поднялся на третий этаж, где нашел кабинет Джорджа Хармана, хирурга.

Его приветствовал представительный мужчина со смуглым лицом и в очках в золотой оправе и провел в маленькую гостиную.

- Я так понимаю, вы ждали меня, доктор Харман?

- Мистер Харман, - сказал мужчина хорошим голосом, в котором, тем не менее, не было и намека на немецкое звучание. "В этой стране хирург - это мистер. В Германии я был врачом: доктором Георгом Хойманном. Теперь я просто мистер Джордж Харман. Когда я пришел сюда, я почувствовал, что меня понизили в должности! Да, я ждал вас, мистер Эдгар: очень таинственный звонок. Но, пожалуйста, чем я могу помочь?

- Боюсь, многое из того, что я должен сказать - и почему - останется загадкой, но я уверен, что вы понимаете. Я могу только сказать вам: я представляю агентство британского правительства. Запрос, который я собираюсь сделать, является строго конфиденциальным. Вы никогда не должны говорить об этом никому, даже своей жене или близким коллегам. Вы понимаете?'

- Если бы у меня была возможность рассказать об этом моей жене, мистер Эдгар, - сказал Харман. "Я уехал из Германии в 1937 году, когда евреям запретили работать врачами или, по крайней мере, запретили лечить арийских пациентов. Моя жена и трое детей остались в Германии. У нее были пожилые родители, и идея заключалась в том, что я обосноваюсь здесь, а она последует за мной".

Харман сделал паузу и снял очки, некоторое время энергично протирая их носовым платком из верхнего кармана. Когда он снова заговорил, это было быстрее, чем раньше, как будто ему было больно останавливаться на словах.

"Излишне говорить, что она оставила его слишком поздно. После 39 года еще можно было уехать, но это становилось все труднее, чем невозможно. Я не слышал от них ни слова с января 1940 года - 14 января . Я справляюсь с этим, концентрируясь на своей работе. Возможность помочь британскому правительству действительно приветствуется. Скажи мне, как я могу помочь.

- Мне жаль это слышать, мистер Харман, - прокашлялся Эдгар. - В минувшие выходные мой отдел провел различные опросы среди высших чинов медицинской профессии, и нам сообщили, что вы - ведущий специалист в области хирургии, которая изменяет внешность человека. Это верно?'

- Хорошо, что люди так думают, и они, скорее всего, правы. Эта область хирургии является очень специализированной и была намного более развита в Германии, чем в этой стране, хотя в Великобритании сейчас проводятся очень впечатляющие реконструктивные операции. Я знаю, что есть некоторые замечательные результаты с экипажами RAF, которые были сожжены и изуродованы. Тем не менее, я специализируюсь в этой области уже около 15 лет и хотел бы без хвастовства думать, что у меня есть определенный опыт".

"Мой вопрос в том, насколько легко изменить чью-то внешность?"

- Это зависит, - сказал Харман. "Я могу хирургическим путем изменить внешность любого, но с некоторыми это проще, чем с другими. Мне нужно встретиться с пациентом.

Эдгар открыл свой портфель и достал серию фотографий Рольфа со всех сторон, которые он разложил веером на столе перед хирургом.

- Это пациент.

Харман снова надел очки и внимательно изучил фотографии, отнес их к своему столу и подержал под углом наклонной лампы.

- Я бы сказал, что в некоторых отношениях подходящий пациент, - сказал он наконец.

'Уши?'

"Они были бы самой очевидной особенностью. Они наиболее ярко выражены.

- И можно ли что-нибудь с этим сделать?

- Совершенно верно, мистер Эдгар. Сначала мне придется осмотреть пациента, но я бы сказал, что он отличный кандидат на отопластику, то есть хирургическую процедуру, при которой уши затыкаются. Вы поймете, что я выражаюсь с точки зрения непрофессионала.

- Это сложная операция?

"Я бы не нашел это сложным в исполнении, нет".

- И каков будет эффект?

"Вполне существенно. Коллеги, работающие в других областях, обнаружили, что мы подсознательно узнаем людей по форме и положению их ушей. В случае с этим человеком его уши торчат до такой степени, что возвращение их под нормальный угол имело бы заметный эффект".

- Чтобы даже тот, кто его очень хорошо знает, не узнал его?

Харман заколебался, нахмурился, а затем поднял брови.

- Я не уверен, что зашел бы так далеко. Это, безусловно, изменило бы их внешний вид, но, вероятно, не до такой степени, чтобы кто-то, кто их хорошо знает, вообще не узнал бы их. Лучшее, на что можно надеяться, это то, что это сделает кого-то неуверенным. Чтобы сделать их неузнаваемыми, вам нужно совместить отопластику с другой формой реконструктивной хирургии лица".

Эдгар наклонился и посмотрел на фотографии.

"А как насчет носа, разве нет операции, которая может изменить форму носа?"

"Ринопластика, но я не уверен, что ваш пациент будет подходящим кандидатом".

'Почему нет?'

"Во-первых, с его носом все в порядке, это на самом деле идеальный нос практически во всех отношениях. В этом случае могут возникнуть этические проблемы, связанные с проведением ринопластики. Однако...'

"Но, мистер Харман, вы должны понять, что..."

"Пожалуйста, дайте мне закончить. Я знаю, что ты собирался сказать. Без сомнения, это вопрос государственной важности, и такое соображение может превалировать над другими, я это понимаю. Однако есть более важное соображение. Могу я задать вам вопрос?'

'Продолжать.'

"Как скоро вы хотели бы провести эту операцию?"

"Как можно скорее: этот пациент должен отправиться в путешествие к концу месяца".

'Действительно?' Харман снова снял очки и уставился на Эдгара так, словно тот слегка сошел с ума.

'Это проблема?'

"Это действительно так: восстановление после отопластики занимает от четырех до шести недель, я бы сказал, гораздо ближе к шести неделям. Ринопластика займет гораздо больше времени - она включает в себя перелом носовой кости, и в течение многих недель будут сильные синяки".

Эдгар выглядел подавленным. - И вы говорите, что одной отопластики может быть недостаточно, чтобы изменить его внешность?

Харман кивнул и снова взял одну из фотографий, внимательно изучая ее. "Есть еще один вариант: блефаропластика".

- Что это такое?

"Хирургическая процедура по изменению формы век. Эффект может быть очень драматичным. Это, пожалуй, самая радикальная из всех лицевых реконструктивных операций с точки зрения того, как она может изменить внешний вид человека. Нижние веки этого джентльмена слегка прикрыты, а верхние тоже можно подтянуть".

- А как насчет времени восстановления?

"Не дольше, чем для отопластики".

"Можно ли провести две процедуры одновременно?"

Харман снова нахмурился. "Я никогда не делал их вместе; Мне нужно обсудить это с анестезиологом.

***

- Повтори это, Эдгар.

'Шесть недель.'

- Исключено, - сказал Кристофер Портер. "Совершенно нелепо. Честно говоря, я удивлен, что вы вообще сочли уместным собрать всех нас здесь, чтобы обсудить это.

В кабинете Портера их было пятеро. Помимо самого Портера и Эдгара, с Даунинг-стрит приехал сэр Роланд Пирсон, а Джорджа Уитлока и Криспина Мередита вызвали из дома возле Марлоу. Это было во вторник утром, на следующий день после того, как Эдгар встретил Джорджа Хармана.

'Где мы?' Портер повернулся, чтобы взглянуть на календарь на стене позади него. "8-е: сегодня 8-е февраля. Как давно Рольф с вами, Криспин?

- Чуть больше месяца.

- И как долго ему суждено быть с тобой... еще месяц? Этого времени достаточно, чтобы обучить его должным образом?

- Я бы сказал, что это самый минимум.

- Я думал, мы ясно дали понять, что так и должно быть, - сказал сэр Роланд. - Если этот Красоткин уже в Вене, мы не можем позволить ему иметь слишком большую фору. Рольф должен быть там самое позднее к началу марта. Что это за вздор про операцию?

"Криспин и Джордж указали, что мы ожидаем, что Рольф вернется в свой родной город, где есть большая вероятность, что его узнают", - сказал Эдгар. Джордж сказал, что не видел его пять лет, но думает, что он почти не изменился. Сам Рольф прекрасно об этом знает, и это подрывает его уверенность в себе и подрывает его способность работать в Вене".

Мередит и Уитлок согласно кивнули.

"Эта операция значительно изменит его внешность, - продолжил Эдгар. "Мы можем сделать и другие вещи, например, затемнить его волосы и дать ему пару очков. Но я бы сказал, что операция жизненно необходима, если мы хотим, чтобы у этой миссии был шанс на успех.

- Но ему потребуется шесть недель, чтобы выздороветь? - сказал Портер.

'Правильный.'

- Что означает середину апреля, плюс еще неделя, чтобы доставить его в Вену. Это вздор.'

- Возможно, - сказал Эдгар. - Я думаю, есть способ, которым мы могли бы доставить его в Вену к концу марта, возможно, даже немного раньше.

Сэр Роланд заинтересованно посмотрел на него. - Правда, как?

"Мы работаем сразу: на этой неделе. Хирург разрешит ему путешествовать через пять недель при условии отсутствия осложнений. У него еще есть несколько дней, чтобы доставить его в Вену.

- А как же обучение?

- Ему понадобится неделя или около того, чтобы оправиться от операции, анестезии и прочего. Но после этого у нас есть четыре недели на то, что мы называем "мягкой" подготовкой: брифинги, обращение с радио и тому подобное - только никаких штурмовых курсов. Не идеально, но нужно.

Какое-то время никто ничего не говорил. Эдгар закурил, Уитлок сильно закашлялся, а Портер стал изучать календарь.

- Уинстон очень, очень обеспокоен тем, что Советы отправили в Вену высокопоставленного человека, - сказал сэр Роланд. - А эта версия о том, что они пытаются подорвать Московскую декларацию, - ну, он, скорее, видит в ней логику. Как бы он ни одобрял дипломатию, у него врожденное недоверие к коммунистам. Когда он спросил меня, что мы с этим делаем - на самом деле он сказал: "Что, черт возьми, ты с этим делаешь, Пирсон", - я смог сказать ему, что у нас есть первоклассный человек, которого мы готовим отправить туда. . Мы не можем подвести его, не так ли?

- В итоге, наверное, лучше отправить Рольфа на пару недель позже, чем планировалось, но с большей вероятностью довести его до конца, а? Не хотелось бы, чтобы он вылетел в первом овере". Упоминание о премьер-министре, очевидно, подействовало на Портера лучше.

- Очень хорошо, - сказал Эдгар. - Я вернусь с вами, ребята, и скажу Рольфу, что мы собираемся повозиться с его внешностью.

- У меня есть вопрос, - сказал сэр Роланд. - Как Рольф собирается попасть в Австрию?

"УСО неохотно согласилось, что мы можем вернуть его тем же путем, которым он прибыл - через Францию в Швейцарию. Тогда Бэзил позаботится обо всем.

- Понятно... а когда он приедет в Вену... он будет совсем один?

Эдгар кивнул.

- Деньги, оружие - все такое? Он не сможет много взять с собой в Австрию, не так ли?

- На самом деле у меня есть их потенциальный источник, - сказал Эдгар. - Я хранил их на черный день.

- Я уверен, что ты был. Но в Вене никого нет, Джордж?

- Насколько нам известно, нет. Все они покинули страну, были схвачены или убиты. Кроме монахини, конечно, но кроме связи Рольфа с Лейтнером, мы не уверены, что она принесет много пользы.

- Он не будет проинформирован о Лейтнере, не так ли?

- До того, как он туда доберется? Конечно нет, - сказал Эдгар. - Мы не можем так рисковать, если его схватят. Он думает, что его миссия - просто найти Виктора и узнать, что он задумал. Ты выглядишь беспокойным?'

'Я. Не уверен, что мы слишком многого требуем от молодого Рольфа. Неужели мы больше никого не можем послать с ним?

Эдгар покачал головой и начал было отвечать, но остановился, задумчиво закрыв глаза и прижав кончики пальцев ко лбу. - На самом деле может быть, - сказал он. - Позвольте мне поговорить с Бэзилом.

***

Бэзил Ремингтон-Барбер действовал с нехарактерной для Лондона настойчивостью, которую Лондон считал замечательной. К тому времени, когда Рольф Эдер вернулся в Швейцарию, любезно предоставленный Королевскими ВВС и французским Сопротивлением, глава резидентуры МИ-6 в стране уже забрал Катарину Хох из Интерлакена, где она работала медсестрой. Он отвез ее на конспиративную квартиру в Цюрихе, где примерно за четыре недели до приезда Рольфа тренировал и инструктировал ее, как мог.

Занимаясь этим, он разыскал своего старого - хотя и очень неохотного - контакта. Майкл Хедингер был высокопоставленным чиновником в Bank Leu, чье прошлое сотрудничество с британской разведкой было результатом шантажа, а не осуждения с его стороны. Этот шантаж, основанный на переводе Хедингером денежных средств из Германии на его собственный счет, все еще оставался в силе, и он не мог не удовлетворить последнюю просьбу Ремингтон-Барбер.

Рольф Эдер прибыл на конспиративную квартиру в Цюрихе в последнюю неделю марта. Его последний брифинг состоялся в RAF Tangmere всего за несколько часов до того, как он вернулся во Францию. Обычно бесстрастный Эдгар заметно нервничал, как это часто случалось, когда он посылал агента в поле. Рольф изо всех сил старался скрыть собственную нервозность, вездесущую улыбку на лице и голубые глаза, полные желания угодить, все время следящие за Эдгаром.

- Тогда два приоритета, Рольф, - сказал Эдгар. - Приложите все усилия, чтобы устроить в Вене какую-нибудь британскую операцию - вам сказали, как достать этот сундук, - затем найдите Виктора Красоткина и посмотрите, что он замышляет. У вас есть фотография?

Рольф кивнул и похлопал себя по пальто. Эдгар убедил специалистов разведки Королевских ВВС скопировать фотографию на кусок ткани, который можно было вшить в подкладку одежды.

- У Бэзила есть все детали вашей легенды для прикрытия и вашей новой личности: он проинформирует вас об этом. И помните, как только вы окажетесь в Вене, к вам свяжется один из наших людей, который даст вам дальнейшие инструкции.

- Я знаю... Маджоре и все такое...

- Это больше, чем "вещи", Рольф. Это жизненно важный код, чтобы убедиться, что вы знаете, кто они, и наоборот. Понимать?'

Рольф кивнул. Эдгар заметил, что у австрийца дрожат руки.

- Еще одно. Вы не поедете в Вену в одиночку. Бэзил нашел кого-то, кто будет сопровождать вас.

'ВОЗ?'

- Не волнуйся, - сказал Эдгар. - Ты скоро с ними познакомишься.


## Глава 10


Вена, апрель 1944 г.

Рольф предполагал, что это будет человек, сопровождающий его в Вену. Его реакция на то, что ему сказали, что его спутницей была женщина, была удивлением, которое сменилось шоком, когда Бэзил Ремингтон-Барбер сказал ему, что они будут изображать из себя мужа и жену.

- Вы имеете в виду, что я должен жениться на ней?

"Нет, нет, нет... не говори глупостей, - ответил Ремингтон-Барбер. - У тебя будут все документы, подтверждающие, что ты женат. Вам не нужно проходить какие-то церемонии... это было бы смешно. Не уверен, что бюджет службы достигает этого, ха! В любом случае нам нужно доказать, что вы женаты уже несколько лет.

Они сидели в гостиной конспиративной квартиры в Цюрихе, куда Рольф прибыл днем. Близился вечер, и черная кошка вынюхивала французские окна, которые вели в сад с высокими стенами, где доминировали большие хвойные деревья. Сколько Ремингтон-Барбер знала его, Рольф всегда был веселым и расслабленным. Теперь он выглядел обеспокоенным.

- И мы должны... вести себя как муж и жена?

- Ну, это выглядело бы немного странно, если бы вы этого не сделали, а?

- Нет, что я имею в виду... - Рольф замялся, чувствуя себя явно неловко. Он умоляюще посмотрел на Ремингтон-Барбера, надеясь, что тот понимает, что тот имеет в виду.

"В вашем поведении или внешности не должно быть ничего, что могло бы заставить людей заподозрить, что вы не женаты. Что происходит наедине...

'Точно. Вот что я имел в виду.

- Ну, это зависит от тебя, не так ли...? И она, я полагаю.

***

Рольф и Катарина встретились позже тем же вечером. Какой бы неловкой ни была ситуация, они чувствовали себя в компании друг друга более расслабленно, чем ожидали: они были близки по возрасту, и оба, казалось, обладали схожим нравом и чувством юмора. Это должны были быть Герд и Анна Шустер, швейцарская пара, состоящая в браке шесть лет. Анна Шустер хотела бы работать медсестрой, когда они обосновались в Вене. Герд Шустер работал в банке Leu в Цюрихе и - благодаря Хедингеру, вынужденному контакту Ремингтон-Барбера - был переведен в отделение банка в Вене, менеджер которого, герр Вольфганг Плашке, был удивлен и обрадован дополнительной помощью. Он просил об этом в течение некоторого времени, и это становилось все более срочным, поскольку все больше его сотрудников было призвано на военную службу. Ответ Цюриха всегда был твердым "нет". Теперь Хедингер в Цюрихе отправлял одного из своих сотрудников с конкретным поручением помочь с переводом из Вены в Цюрих.

Это было, как заверил их Ремингтон-Барбер, идеальное прикрытие. "Отправка сообщений Хедингеру и получение их от него - это то, чем вы будете заниматься каждый день. Хедингер будет передавать мне ваши закодированные сообщения, и таким же образом я буду отправлять вам сообщения. И Плашке нашел тебе жилье. Это квартира в 3 -м микрорайоне. Принадлежит его свекрови.

Ремингтон-Барбер выделил пять дней на брифинг и дал Рольфу и Катарине время познакомиться друг с другом. По вечерам Майкл Хедингер приходил и обучал Рольфа работе, которую он должен был выполнять в банке, а в течение дня Ремингтон-Барбер непрерывно проверял их рассказ: даты, когда они встречались, адреса, где они Жили, их дни рождения, семья, друзья. Он сдерживал Лондон так долго, как только мог - когда, черт возьми, они уйдут из Бэзила? Война закончится к тому времени, как они доберутся до Вены! - прежде чем он почувствовал, что может отпустить их. Но если бы кто-нибудь спросил его, когда он оставлял их на вокзале в Цюрихе, насколько он уверен в себе, он бы заколебался. Их легенда для прикрытия и их личности были хороши: они оба уже проходили испытания в полевых условиях, и у Рольфа, несомненно, были веселые и позитивные манеры, в то время как Катарина обладала восхитительной уравновешенностью и уверенностью.

Тем не менее, подумал Ремингтон-Барбер, от них требуют больше, чем он когда-либо просил от каких-либо других агентов.

***

Рольф Эдер считал, что имеет разумное представление о том, какой была жизнь при нацистах. Он жил в Цюрихе с 1938 года, где слышал бесчисленное количество рассказов из первых рук от беженцев, эмигрантов и политических активистов, наводнивших город. В этих рассказах была последовательность, независимо от того, из какой страны они исходили: постоянный страх; слухи; недоверие даже близких вам людей; неопределенность; голод; и всепроникающая атмосфера угрозы.

Теперь Рольф провел в Вене почти две недели, и она не казалась ему похожей на оккупированную Европу, о которой он так много слышал и испытал на себе. Конечно, город сильно отличался от того, который он покинул в 1938 году.

Людей в униформе было гораздо больше, и во многом жизнерадостность и уверенность города, казалось, были подорваны: его элегантность начала казаться увядшей, а люди, возможно, стали немного более сдержанными, но тогда Рольф никогда бы не назвал Вену дружелюбный город. Кафе и рестораны были по-прежнему открыты, хотя уже не были переполнены, и даже оптимист не назвал бы продукты в продовольственных магазинах и на рынках качественными или обильными.

Тем не менее, несмотря на все это, в Вене не было ничего, что напоминало бы ему то, что он слышал о других городах, находящихся под нацистской оккупацией. Страха было немного, если он вообще был. Люди искренне дружелюбно кивали в сторону солдат, с которыми встречались на улицах. Они терпеливо стояли в очередях в магазинах, никогда не жалуясь на то, что продается или чего нет на полках. Ни он, ни Катарина ни разу не заметили смиренного взгляда или хотя бы малейшей критики режима. Казалось, что люди были счастливы быть частью Рейха и иметь привилегию быть членами расы господ, правившей большей частью Европы.

Что больше всего смущало Рольфа в этом городе, так это то, как остро он ощущал в нем присутствие Фриды. Место, где они провели так много времени вместе и где он в последний раз был с ней, выбило его из колеи. Его любовь к ней стала почти всепоглощающей. Он поймал себя на том, что смотрит дольше, чем следовало бы, на любую женщину того же возраста или телосложения, что и Фрида. Он слишком внимательно заглядывал в магазины, чтобы увидеть, была ли она там.

В первую неделю их пребывания в Вене Катарина возилась в квартире, а Рольф привык работать в банке. Работа не была особенно обременительной, но герр Плашке был рад получить помощь и был более чем счастлив доверить трудоемкую работу по переводу в Вену своему новому клерку. Рольф дождался среды, прежде чем отправить свое первое закодированное сообщение Хедингеру, чтобы передать его Ремингтон-Барберу.

Доехал благополучно. Все в порядке. Никаких проблем и забот. Ждем еще неделю, прежде чем приступить к работе.

В первые выходные он и Катарина отправились на прогулку в парк Пратер, бывшие имперские охотничьи угодья, расположенные между Дунайским каналом и самой рекой. Пара подождала, пока они не окажутся в парке, находя безопасность на его просторах и тот факт, что он был так занят. Рольф был потрясен, увидев, что Wiener Riesenrad находится на грани разорения. Он узнал, что гигантское колесо обозрения сильно повреждено бомбами союзников.

- Не знаю, что с этим делать, - сказал он Катарине, пока они шли рука об руку. "Это такое счастливое воспоминание из моего детства. У меня был первый настоящий поцелуй в одной из этих маленьких хижин. Мне было всего 15, и мы оказались одни в одном, высоко над Веной. Это казалось слишком хорошей возможностью, чтобы ее упустить.

Катарина рассмеялась и ненадолго положила голову ему на плечо.

- Ее звали Бриджит, - сказал Рольф. "Если бы "Ризенрад" работал сегодня, у нас была бы отдельная каюта - это было бы идеальное место для обсуждения дел. Кто нас там услышит?

- Не уверен, что стал бы этому доверять. Здесь, на открытом воздухе, нам безопаснее, - сказала Катарина. - Вы, должно быть, пришли сюда со своей невестой?

За исключением краткого разговора, в котором Рольф упомянул, что был помолвлен с кем-то в Вене до отъезда из города, Фрида не упоминалась. До настоящего времени.

Рольф не ответил. Он остановился на мгновение и убрал руку с руки Катарины, а когда продолжил идти, он был на некотором расстоянии от нее. Когда она догнала ее, Рольф натянул поля своей шляпы на лицо и отвернулся от нее, но даже в этом случае он не смог скрыть слезы, текущие по его лицу. Мимо прошла женщина, закутанная в шубу, неодобрительно глядя на пару, как на непослушных детей.

- Иди сюда, Герд, помедленнее. В чем дело? '

'Пожалуйста! Я хочу идти один, - ответил Рольф, ускоряя шаг.

- Нельзя, ты привлечешь к себе внимание. Смотри, пойдем хотя бы туда. Катарина указала на скамейку в тени прямого ряда деревьев и подтолкнула Рольфа к себе за локоть. Ему потребовалась минута, чтобы перестать рыдать и вытереть глаза носовым платком, который она ему протянула.

- Когда ты упомянул Фриду, это было... я не знаю... слишком много. Находясь в этом городе и так близко к тому месту, где она может быть, мне было так трудно. Когда ты спросил, был ли я здесь с ней, да, да. Я знаю, что мы здесь всего неделю, но я постоянно вспоминаю о ней. Как будто я постоянно ощущаю ее тень. Все чувства, которые у меня были к ней... были к ней... они вернулись. Как будто я снова влюбился, но с тенью. Будучи так давно и переехав в Цюрих, я не знаю, может быть, я думал, что забыл ее. Но я этого не сделал. Наверное, для вас это бессмысленно...

Его глаза снова наполнились слезами, и Катарина погладила его по руке. - Я понимаю и сожалею, что упомянул об этом. В будущем я буду более чувствительной, но ты не должен бояться своих эмоций. Если вы разольете их по бутылкам, вы почувствуете себя подавленным. Если вы чувствуете, что вам нужно поговорить, просто...

- Я буду в порядке, Катарина.

"Вы должны называть меня Анной; ты знаешь это - я постоянно напоминаю тебе. Если вы не войдете в привычку, вы оступитесь перед кем-то. Анна, помнишь? Ты в порядке сейчас? Нам нужно поговорить о том, что мы будем делать дальше".

Рольф прикусил губу и наклонился вперед, пытаясь взять себя в руки. "Инструкции Бэзила заключались в том, что мы должны были дать себе неделю, чтобы обустроиться, а затем приступить к работе".

- Я знаю, знаю... мы не можем больше ждать. Так много нужно сделать.

"Нам нужно посмотреть, сможем ли мы узнать, что затевают Советы, особенно если этот Виктор находится в Вене", - сказал Рольф. "И мы должны получить этот сейф из магазина на Виднер-Хауптштрассе... это недалеко от того места, где мы живем..."

Они оба замолчали на мгновение, размышляя о том, что их ждет впереди. Мимо них прошли две пары, высокие мужчины в черной эсэсовской форме, у каждого под руку была девушка. Обе пары повернулись и улыбнулись проходившим мимо британским шпионам.

- Если бы они только знали... - сказал Рольф. "И, конечно же, нам нужно попытаться создать какую-то сеть. Мы будем заняты.

- И это еще не все, - сказала Катарина. - Предполагается, что с нами свяжутся для дальнейших инструкций, не так ли? Ты хоть представляешь, как - или когда?

***

В декабре, когда отец Бартоломео приехал из Рима, чтобы передать ей послание, сестра Урсула настояла, чтобы он передал одно послание британцам. Она найдет для Лейтнера другой безопасный дом и отведет его туда, но на этом все. Тогда британцы должны оставить ее в покое. Это было слишком опасно. Она сделала достаточно.

Отец Бартоломео вернулся в Вену в апреле. На этот раз не было ни вызова в архиепископский дворец, ни посыльного. Вместо этого он догнал сестру Урсулу однажды днем на Лихтенштейнштрассе, когда она возвращалась в монастырь после долгой смены в больнице, молча появившись рядом с ней на тротуаре, как святой призрак. Некоторое время ни один из них не сказал ни слова, продолжая идти.

- Разве вы не передали сообщение, отец?

- Какое сообщение, сестра?

- Что я перевезу его из Веринга в другую конспиративную квартиру, и все. Ко мне больше нельзя было приближаться. Я сделал то, что обещал, и подумал...

- Не уверен, что британцы так работают, сестра, - прошептал отец Бартоломео. "Я думаю, вы и я должны понять, что работа на британцев не отличается от того, чтобы посвятить себя церкви. Как только мы позволяем себе войти в эту жизнь, мы обязуемся ей, нравится нам это или нет. У них есть еще одно задание для вас. Теперь послушай, сестра, вот что ты должна сделать...

***

Сестра Урсула дождалась субботы, через три дня после встречи с отцом Бартоломео. С тех пор как нацисты взяли власть в свои руки, жизнь церкви стала намного тяжелее. Помимо всего прочего, средства, которыми он располагал до 1938 года, иссякли. Особенно тяжело жилось в монастыре. Несмотря на то, что большинство монахинь работали медсестрами или школьными учителями, игуменья постоянно беспокоилась о деньгах, и поэтому она поощряла сестер в то немногое свободное время, которое у них было, собирать благотворительные сборы для поддержания монастыря.

Так что не было ничего особенно примечательного в том, что монахиня средних лет в серо-голубом одеянии и накрахмаленном белом корнете шла субботним утром по Унгаргассе в 3 -м округе. Она взяла за правило сначала остановиться в двух других многоквартирных домах в том же квартале, что и ее предполагаемый пункт назначения. Когда она, наконец, добралась до него, она была уставшей: она допоздна проработала в больнице, и чувство страха и неуверенности в себе снова захлестнули ее. Она понятия не имела, что найдет, когда доберется до квартиры, адрес которой отец Бартоломео дал ей. Насколько она знала, это могла быть ловушка, и гестапо ждало ее.

То, что сбор прошел так хорошо, что люди были щедры, мало утешало. Мать-Игуменья была бы в восторге: я понятия не имею, почему вы решили попробовать Ландштрассе, сестра Урсула, но я так рада, что вы это сделали - божественное вдохновение!

Она побывала во всех квартирах квартала, пока не добралась до верхнего этажа. И действительно, имя Шустера было написано на этикетке под звонком. Она услышала движение в квартире после того, как позвонила в звонок, но дверь открылась не сразу. Она чувствовала, как быстро бьется ее сердце и тяжелее дышит. Дверь открыла женщина лет тридцати.

"Извините, что беспокою вас, но я собираю деньги от имени Дочерей Милосердия Святого Винсента де Поля. Мы бедный монастырь и... Из матерчатого мешка, который она несла, она достала небольшой клочок тонкой бумаги - не больше спичечного коробка - с названием ордена и адресом монастыря. Мать-Настоятельница настояла, чтобы они всегда ее раздавали. Дама взяла лист бумаги и подняла руку, как бы говоря "подождите", затем полезла в карман пальто, висевшего рядом с ней. Она бросила несколько монет в жестянку монахини.

- Вы не будете возражать, если я попрошу зайти на стакан воды? Я собираю некоторое время, и это так тепло..."

Женщина, казалось, сопротивлялась, но монахиня уже вышла в коридор. Ее проводили в гостиную, где у окна сидел мужчина. Когда женщина вернулась со стаканом воды, она села на стул напротив монахини. Пара представилась как Герд и Анна Шустер. Твое имя, сестра?

- Я сестра Урсула. Скажи мне, откуда ты? - спросила монахиня. - Ты не похож на австрийца.

- Мы швейцарцы, - ответила женщина.

-- Ах, как прекрасно! Из какой части?

"Цюрих".

"Я люблю Швейцарию. Вы знаете, однажды я посетил озеро Маджоре. В Асконе был небольшой монастырь. Ты знаешь это?'

Она заметила, как мужчина кинул взгляд на женщину, которая смотрела прямо на монахиню и почти не реагировала, разве что так, как должна была.

- Я не знаю Аскону. Я был в Локарно ребенком, но это было много лет назад. Герд, ты вообще знаешь эту местность?

Ее муж заколебался, прежде чем понял, что это был его сигнал дать ожидаемый ответ. - Нет, мы часто ездили в Невшатель, когда я был ребенком.

Монахиня понимающе кивнула. Каждый ответ, который они дали, был правильным, идеальным словом. Не было фразы, указывающей на то, что что-то не так. Теперь она почувствовала облегчение. Ее работа была почти закончена. Британцы не могли требовать от нее большего, не так ли? Может быть, она могла бы попросить игуменью о переводе - может быть, в Зальцбург? Там был небольшой монастырь, и уж точно англичане не могли найти ее в Зальцбурге.

- Подойди поближе и слушай очень внимательно, что я скажу.

В течение следующих получаса она рассказывала им о Хьюберте Лейтнере. Он, конечно, был хорошо известен Рольфу, хотя и не выдавал монахине, что он австриец. Она объяснила, как перевезла его из конспиративной квартиры, которая больше не была безопасной в 18- м округе, в квартиру во 2- м округе.

- Теперь я перекладываю ответственность за него на вас, - сказала сестра Урсула. "Я посещу конспиративную квартиру, чтобы сказать им, что вы будете в гостях и что вам можно доверять, после чего я больше не буду вмешиваться. Сейчас я дам вам адрес, и все, о чем я прошу, это подождать хотя бы неделю до визита. Перед отъездом вы должны сообщить об этом в Лондон, и они передадут инструкции о том, что они хотят, чтобы вы сделали с герром Лейтнером.

***

Когда монахиня была удовлетворена тем, что они полностью поняли, что им нужно делать, она ушла, но только предупредив их. - Ты больше не увидишь меня и не услышишь обо мне, понял? Если вы случайно увидите меня на улице или в другом месте, не обращайте на меня внимания. Не поддавайтесь искушению попытаться найти меня или связаться со мной. Это для вашей безопасности. И мое.'

Вместе Катарина и Рольф наблюдали за ней, когда она вышла из многоквартирного дома и направилась обратно по Унгаргассе к Внутреннему городу.

- Этот человек действительно так важен, как она его изображала?

- Возможно, даже больше, если честно, - ответил Рольф. "Я не мог сказать ей, что много о нем знаю, но он, безусловно, самый важный ненацистский политик в Австрии. Удивительно, что он в безопасности и прячется. Я вполне могу понять, почему британцы хотят, чтобы о нем заботились. Однако я не понимаю, почему мы узнали о нем только сейчас. Наверняка они знали о нем, когда я был в Англии, или, по крайней мере, Бэзил мог рассказать нам о нем.

- Может быть, британцам было бы слишком рискованно сообщить нам об этом до нашего прибытия, - сказала Катарина. "Что, если бы нас поймали, допросили и рассказали нацистам о Лейтнере? Это было бы катастрофой для британцев - Лейтнер попал бы в плен. С их точки зрения, для нас было гораздо безопаснее ничего не знать до прибытия. Ты выглядишь потрясенным, Рольф.

'Я. Это заставляет нас звучать так, как будто мы... я не знаю... не нужны?

Катарина похлопала его по колену. - Думаю, было бы ошибкой думать иначе.


## Глава 11


Вена, апрель 1944 г.

К тому времени, когда Рольф и Катарина прибыли в Вену в начале апреля, Виктор находился в городе уже почти три месяца. Но по его собственным меркам он был крайне непродуктивен: остаться в живых и остаться незамеченным нацистами было его заботой. Он планировал остаться с Ирмой всего на пару ночей, но это растянулось до начала марта.

Жизнь в красивой квартире рядом с Шулерштрассе была легкой и не давала ему особого стимула двигаться дальше. Свое длительное пребывание у Ирмы он оправдывал условиями в Вене: они были намного хуже, чем он предполагал. Судя по тому, что она и сантехник Пол рассказали ему, никому нельзя доверять. Все старые товарищи, которые каким-то образом были еще свободны, не поднимали головы. Ирма знала меньше из них, но Пол сказал, что иногда встречал кого-то на улице, и они выглядели испуганными.

'А вы знаете, что?' - сказал Пол. - Я тоже. Я в ужасе, что, может быть, один из этих людей - В-персона, предатель, осведомитель. Я боюсь, что они узнают, что я был активным участником партии, и выдадут меня гестапо. Пожалуйста, не смотри на меня так, Виктор, такое бывает. Мы потеряли сотни товарищей, скорее тысячи. Моя единственная надежда состоит в том, что мои партийные дни давно прошли, и с тех пор я в вермахте, и получить инвалидность - это настоящий бонус, скажу я вам. Слава Богу за эту красноармейскую пулю! Я не делаю ничего, что могло бы вызвать подозрения...

Наступило долгое молчание, во время которого Виктор смотрел на Пола, дрожащего и готового расплакаться.

- Только иди сюда, - сказал русский.

Пол кивнул. Виктор прекрасно понимал, что сантехник Пауль, будь у него хотя бы половина шанса, никогда больше не посетит эту симпатичную квартирку рядом с Шулерштрассе, но он сделал это из некой лояльности к Виктору и уважения к Ирме.

Этот разговор происходил каждый раз, когда приезжал Пол ("Виктор, соседи будут удивляться, что, черт возьми, происходит с моими кранами", - говорила Ирма). И каждый раз Виктор побеждал его. - Поль, пожалуйста, сделай мне одолжение: поезжай в Бригиттенау, там тебя никто не знает, не так ли? Побродите по барам возле заводов; Спросите, не нужен ли кому-нибудь сантехник. Купи пива для людей, я дам тебе денег. Затем слушать. Рано или поздно кто-нибудь скажет что-нибудь нескромное или даст вам повод подумать, что может помочь. Тогда я смогу подняться туда.

Это продолжалось неделями. Пол вернется на следующей неделе и объяснит, что не нашел удовольствия в барах Бригиттенау или любого другого района, куда Виктор отправил его в последний раз. Виктор не был дураком: он сомневался, что Пол куда-то пойдет, это было слишком опасно, и он явно был слишком напуган. Он не винил его.

Он знал, что лучше всего будет покинуть квартиру и переехать в один из рабочих пригородов на севере города, где КПО была сильна. В конце февраля он сделал первые пробные шаги: посетил биржу труда в Фаворитене и с облегчением обнаружил, что документы Отто Шнайдера в порядке. На службу все еще можно положиться, чтобы сделать некоторые вещи хорошо. Отто Шнайдер был уроженцем Вены и большую часть жизни провел в Германии, где работал электриком. Согласно его документам, его последним местом работы была военно-морская верфь в Гамбурге, разрушенная во время бомбардировки союзников. Он сказал им, что впервые за много лет вернулся в Вену с визитом, хотя у него больше нет здесь семьи. Он подумал, что вместо того, чтобы вернуться в Гамбург, может быть, ему удастся найти здесь работу?

Москва рассчитывала на то, что им так нужен электрик, что они не будут слишком сомневаться в его личности - и они были правы. Отто Шнайдер получил все необходимые документы и в начале марта переехал из квартиры Ирмы в комнату в пансионе во Флоридсдорфе, в 21-м округе. Один из членов ЦК КПО сказал, что они нанимают французских рабочих на тамошние крупные локомотивы и что некоторые из них могут быть коммунистами. Итак, Виктор в одном из своих интервью на бирже труда проговорился, что работал электриком на локомотивном заводе в Дрездене, а через несколько дней пожилая дама, с которой он старался видеться каждый раз, когда шел на биржу. сообщил ему, что собирается работать на локомотивном заводе во Флоридсдорфе. "Вы начинаете в понедельник: будьте пунктуальны и усердно работайте. Хайль Гитлер!

"Хайль Гитлер!" - ответил советский агент.

***

Когда Виктор вернулся в Вену, он знал, что должен связаться с одним человеком. Что нехарактерно, он постоянно откладывал это. Отчасти потому, что он не доверял этому человеку и знал, что контакт с ним будет сопряжен с риском. Но была и другая причина: это означало бы спуститься в канализацию, даже ему самому было неприятно.

Виктор первым признает, что в качестве тайного агента он обитал в мире уловок, преступлений и обмана - мире, окутанном тенями и постоянной угрозой, в котором никто из его обитателей не мог претендовать на то, чтобы быть очень высоким в каком-либо моральном порядке. Тем не менее, в этом преступном мире была иерархия. Наверху были люди вроде него, секретные агенты и тому подобное. Грабители банков и мошенники тоже поднялись довольно высоко, а что касается убийц - ну, это зависело от того, кого они убили. Но не было никаких сомнений в том, кто оказался на дне: насильники, растлители малолетних и сутенерши. И Вильгельм Фукс идеально подходил под все эти категории.

Но он был тем контактным лицом, которое было нужно Виктору в каждом городе: находчивым, способным достать все, что ему нужно, для которого все имело цену и который редко задавал вопросы. Он впервые столкнулся с Фуксом в 34 или 35 году. На самом деле он никогда не был обманут им, но он не доверял ему. Во время своего последнего визита в Вену в 1937 году он обнаружил, что Фукс создал специализированную службу, которая, по-видимому, работала очень хорошо. Он добывал детей - мальчиков и девочек - для мужчин, с которыми они спали. Если он сможет это сделать, рассудил Виктор, то сможет получить то, что мне нужно.

Наконец, в начале апреля он снова нашел Фукса. Он заметил его на площади Альбертина, за оперой. Высокий и слегка сутуловатый, умудряющийся выглядеть нервным и уверенным одновременно, Фукс делил сигарету с симпатичным мальчиком лет 15 не старше. Виктор подошел к парочке сзади.

- Убирайся, - сказал он мальчику. - Если я снова увижу тебя с ним, у тебя будут неприятности.

Мальчик убежал, а Фукс долго и пристально смотрел на русского, пуская ему в лицо облачко дыма. - Какого хрена ты здесь делаешь?

- Где мое оружие?

Фукс пожал плечами. 'Это было давно. Так много всего произошло с тех пор. Идет война, понимаете? Об этом сообщалось в ваших газетах?

'Я хочу их.'

- У меня их нет.

- Я заплатил за них.

"Я могу вернуть вам деньги, если вы этого хотите, после того, как я вычту свои расходы".

Виктор последовал за Фуксом, когда тот вышел на Августинерштрассе. - Я настаиваю, чтобы вы отдали мне эти пушки, - сказал он. "Я заплатил за два полуавтоматических пистолета Steyr-Hahns и боеприпасы".

- Что вы собираетесь делать? Подавать на меня в суд? Вперед, продолжать. Этот город теперь в другой собственности. Я поражен, что у тебя хватило наглости вернуться, вот что я тебе скажу.

"Если вы не отдадите мне мое оружие, я..."

"... Что ты сделаешь? Идти в гестапо? Они одни из моих лучших клиентов! Слушай, может быть, я смогу получить в свои руки оружие: дай мне номер телефона, и если тебе позвонят и скажут, что подсвечники прибыли, то встретимся у того магазина, вон там, через час после моего звонка. Это лучшее, что я могу обещать.

Он указывал на богато украшенный антикварный магазин, который, похоже, специализировался на серебре.

***

Возвращаясь в Унгаргассе из парка Пратер тем воскресным днем, Катарина и Рольф согласовали план. В течение недели она посещала церковь в Фаворитене одна: женщина, молящаяся в одиночестве у религиозной статуи, привлечет меньше внимания.

"Как только мы получим ключ, ты отправишься в кафе "Демель", чтобы найти Фукса", - сказала она Рольфу.

На следующий день Катарина дождалась середины утра, прежде чем выйти из квартиры и отправиться через Ботанический сад на Фаворитен-штрассе. Она не торопилась, любуясь садами и останавливаясь по пути у витрин магазинов, так что к тому времени, когда она дошла до трамвайной остановки, она была уверена, что за ней не следят. Трамваю потребовалось всего 10 минут, чтобы добраться до остановки, ближайшей к церкви Святого Антона Падуанского, и единственный человек, вышедший на этой остановке, направился в другом направлении.

Катарина перестала быть практикующей католичкой в позднем подростковом возрасте, когда она променяла Иисуса Христа на Карла Маркса, но церковь хорошо ее научила. Войдя в церковь, она накинула на голову платок. Служба только что закончилась, и несколько человек уходили, а еще дюжина оставалась на своих скамьях, тихо молясь или ожидая исповеди. Катарина встала на колени и перекрестилась, затем села, вынув из-за сиденья перед собой молитвенник. Любой наблюдающий за ней увидит, что она прекрасно знает, что делать, и несколько минут наслаждалась тишиной церкви. Постепенно количество людей внутри уменьшалось. Мимо нее суетился пожилой священник и улыбался, а мужчина в форме сел в конце ее ряда, но даже не взглянул в ее сторону.

Она встала, снова перекрестилась и выскользнула из бокового входа, где очутилась в мирном, хотя и неухоженном саду. Она хорошо запомнила схему и знала, где найти статую святого Антона Падуанского. Мужчина и женщина лет шестидесяти только что закончили молиться рядом с ней и отошли, когда она подошла. Оглядевшись, она увидела, что осталась одна, и поняла, что ей нужно двигаться быстро. Из сумки она достала металлический шип, который Рольф купил в скобяном магазине. Она опустилась на колени и склонила голову: любой, кто подойдет сзади, надеется, что увидит только горячо молящуюся женщину. Она провела линию от статуи и смела листья, прежде чем воткнуть шип в точку, которая, казалось, приблизительно соответствовала "х" на эскизе. После трех-четырех попыток был безошибочный контакт с чем-то металлическим. Она достала маленькую кельму и менее чем за минуту сняла металлическую банку. Она быстро заменила землю и смела листья на место.

К обеду она вернулась в квартиру. Она вымыла шпатель и шип, положила их в коробку под раковиной, потом села за кухонный стол и открыла консервную банку. Внутри, завернутые в клеенку, лежали два ключа. Один был длиннее другого и явно предназначался для замка. Другой был для банковской ячейки, такой же, как изображенный на схеме: сделанный из латуни и довольно массивный, с логотипом банка "CA-BV" на ступице и выгравированными цифрами "49/2". .

В четверг утром, уже договорившись с герром Плашке, что он может прийти позже в обмен на работу во время его обеденного перерыва, Рольф вышел из квартиры в обычное время, но пошел через Внутренний город в кафе Demel на Кольмаркте, с видом на Хофбург. Дворец. Находясь так близко к центру нацистской власти, узкие улочки в этом районе кишели людьми в форме.

Он помнил, как бабушка привела его в кафе в качестве угощения, хотя он подозревал, что это было больше для нее, чем для него. В детстве формальность этого места отталкивала, пирожные с кремом только оправдывали посещения. Он не ходил в кафе с тех пор, как ему исполнилось 10 лет: ужасный год, когда оба его родителя погибли в автокатастрофе вместе со своей старшей сестрой. Пожилая тетя, с которой его отправили жить на окраину города в Лизинг, сочла бы визит в кафе "Демель" индульгенцией, поскольку она занималась почти всем, кроме молитв и тяжелой работы.

... Он никогда не приходит раньше 9.00, но всегда появляется к 9.30... - сказал им на брифинге Бэзил Ремингтон-Барбер. Рольф прибыл в кафе в 8.55.

Он сидит за маленьким столиком в глубине, перед кухней. Рольф заметил пустой стол и нашел его рядом, но с хорошей видимостью. Он заказал кофе и одну из пирожных, которую помнил много лет назад, и стал ждать. Высокий, худощавый, носит круглые очки, выглядит моложе своих 35 лет. В 9.10 мужчина, соответствующий этому описанию, прошел мимо него и сел за стол в задней части, перед кухней. Он не узнал официантку, но тем не менее на его столе появился кофейник вместе с пепельницей.

Рольф подождал пять минут, прежде чем достать из бумажника аккуратно сложенный лист бумаги, который ему дала Ремингтон-Барбер, и попросил официантку передать его джентльмену в углу. - Я заметил, что он уронил его, когда входил.

Рольф внимательно наблюдал, как официантка передала записку Фуксу, указывая в его сторону, чтобы показать, от кого она была. Фукс прочитал записку с таким же меньшим интересом, как и счет. Насколько мог судить Рольф, он ни разу не взглянул в его сторону. Вместо этого он выпил еще одну чашку кофе и выкурил еще две сигареты, прежде чем небрежно встать, положить на стол мелочь и очень быстро бросить взгляд в сторону Рольфа: едва заметно кивнув, когда он вышел из кафе.

Рольф последовал за ним. Фукс прогуливался по Кольмаркту, останавливаясь, чтобы заглянуть в витрину магазина, торгующего антикварным серебром, а чуть дальше он проявил некоторый интерес к старинным картам, выставленным в другой витрине. В конце Кольмаркта Фукс свернул налево на Богнергассе, а оттуда пошел на Ам-Хоф, обширную площадь, где раньше проходили антикварные рынки и которую Рольф часто посещал с Фридой субботним утром. Другое воспоминание. Хотя этим утром на площади не было ларьков и людей было мало. Те, что были, казалось, торопились то в одну, то в другую сторону. В дальнем конце площади был антикварный книжный магазин, и Фукс остановился у него, просматривая стопку подержанных книг, выставленных на столе на козлах, за которым наблюдал большой портрет Гитлера в окне.

Рольф тоже остановился у стола. Затем Фукс повернулся к нему с широкой улыбкой на лице. 'Мой друг! Как вы? Я так давно тебя не видел! Давай поговорим.

И с этими словами он обнял Рольфа за плечо и повел его от книжного магазина к середине площади.

- Где Баумгартнер? Его тон был угрожающим. Он вынул сигарету и закурил, пытаясь сделать это на ветру. Он предложил один Рольфу, который покачал головой.

- Возьми, черт возьми, одну, - резко сказал он. "Это выглядит более естественно. Где, черт возьми, Баумгартнер?

'Его здесь нет. Он попросил меня приехать от его имени.

- Но где он? Я годами ждал появления этого ублюдка. У вас есть ключи?

Рольф кивнул и вынул связку ключей, показывая Фуксу толстый латунный и более длинный. Фукс выглядел удовлетворенным, внимательно осматривая их.

- Я полагаю, это что-то. Я был убежден, что он меня обманул. Он дал вам инструкции?

Рольф кивнул.

- Я отчаянно нуждался в этой коробке, - сказал Фукс. - Баумгартнер сказал, что максимум на несколько месяцев. Я был в этом магазине несколько раз, но каждый раз Иоганн отказывался помочь. Он говорит, что у него должны быть оба ключа, потому что без них у него нет шансов открыть сейф. Я до сих пор не доверяю Баумгартнеру и не буду доверять, пока не откроют этот сейф. Он жив?

Рольф кивнул.

"Я подумал, не сидел ли он в тюрьме, настолько ненадежный человек", - сказал Фукс. - Послушайте, я не хочу больше ждать, и я уверен, что Иоганн тоже не хочет. Завтра утром мы встретимся возле магазина и вместе зайдем в 8.30, когда он откроется. Там никогда нет клиентов в течение первых получаса или около того. Мы должны войти и выйти через несколько минут. Ты возьмешь свою долю, а я свою, и нам больше никогда не придется видеться. Только одно - я хочу больше денег, потому что Баумгартнер так долго ждал. И я хочу фотографии и оружие. Возьми немного денег и драгоценностей.

- Меня это устраивает, - сказал Рольф.

***

В тот же день Виктор получил телефонный звонок, о котором он никак не мог подумать. Подсвечники пришли. Он так не доверял Вильгельму Фуксу, что решил, что это ловушка, хотя на самом деле он так подходил к большинству контактов, поэтому он решил пойти в антикварный магазин на Августинерштрассе, где Фукс ждал, глядя в окно с явным интересом.

"Знаете, мне нравится этот канделябр - я мог бы его купить", - сказал Фукс. - Ты видишь детали вокруг базы? Вполне возможно, польский. В наши дни так много сделок - у евреев было много серебра, и сейчас вы можете купить его за половину цены, которая была до войны, а часто и дешевле".

"Вы прислали мне сообщение..."

'... О да. Я так и сделал. Вы не поверите, теперь, похоже, я смогу завладеть вашим оружием!

- Представляешь, а? После всех этих лет и всего через пару недель после того, как я нашел тебя. Какое счастливое совпадение!

- Нет, нет, это правда, поверь мне! Фукс выглядел искренне огорченным тем, что русский усомнился в его честности.

'Итак, что случилось?'

"Это так странно; Буду признателен за ваше мнение, - сказал Фукс. "Место, где спрятано оружие, наряду с другими предметами, нуждается в наборе ключей. Один из них принадлежал моему коллеге, о котором я не слышал много лет. И вдруг сегодня утром появляется человек с сообщением от моего коллеги. Ключ у него, так что завтра мы отправимся туда, где все это спрятано. Время настолько странное, что я тоже подумал, не было ли это простым совпадением.

- Вы хотите сказать, что, по-вашему, я могу иметь какое-то отношение к этому человеку?

Фукс кивнул. Теперь они отошли от магазина антиквариата и свернули на Шпигельгассе. "Вы не можете винить меня за то, что я задаюсь вопросом, не..."

- Не будь таким чертовски глупым! Думаешь, у меня есть время на игры? Кто этот человек, который появился?

- Он не назвал имени. У него была записка от моего помощника, в которой сообщалось, что все в порядке и ему можно доверять. Я отчаянно хочу заполучить то, что находится в этой коробке, поэтому я соглашаюсь с этим".

- Когда ты это получишь?

Фукс колебался: он выглядел так, словно боялся, что слишком много рассказал русскому.

'Завтра.'

- А этот человек - вы его узнали? Как он выглядел?'

- Никогда его раньше не видел... он был бы... я не знаю, в конце двадцатых, в начале тридцатых? Светло-каштановые волосы, среднего телосложения.

- Это сужает круг. Акцент?'

"Немного странно: сначала я не мог понять, а потом подумал, не венский ли это. Сложно сказать. Слушай, когда я отдам тебе твое оружие, я хочу от тебя одного.

- Ты получил деньги много лет назад.

- Не деньги, нет. Мне нужна гарантия от вас. Я не говорю, что война проиграна, но она идет не очень хорошо, не так ли? Вы слышите самые разные вещи, не в последнюю очередь от некоторых моих клиентов. Они говорят о том, что ваша Красная Армия захватила Вену. Если это произойдет, мне нужна письменная гарантия, что я буду в безопасности и смогу продолжать свой бизнес".

Виктор внезапно остановился и посмотрел на Фукса так, словно не совсем расслышал, что тот сказал. - Вы хотите это в письменном виде? Он звучал соответственно недоверчиво.

Фукс кивнул.

- Тогда хорошо: отдайте мне мои ружья, и я обещаю, что дам вам письменную гарантию.

***

- Завтра утром - так скоро? Катарина казалась потрясенной. Они сидели за кухонным столом, прижавшись друг к другу и разговаривая чуть громче шепота.

"Он отчаянно нуждается в том, что в сейфе: он ждал годами. Я не думал, что мы сможем отложить это.

- Значит, это нужно сделать, не так ли?

Рольф кивнул.

- Открой кран, - сказала Катарина. - Мы еще раз обсудим план.

Рольф не мог вспомнить, как спал той ночью. В какой-то момент он встал с дивана и прошелся по гостиной, пытаясь прийти в себя. Он вернулся в свою импровизированную постель, но был так же беспокоен, как и прежде. Сразу после 4 часов утра он прошел на маленькую кухню. В коридоре он мог заглянуть в спальню, где лунный свет свидетельствовал о том, что Катарина тоже не спала. Она тихо встала и присоединилась к нему на кухне. Они оба стояли у раковины, потягивая воду.

- Нет смысла с этим бороться, - сказала она. "Кто мог ожидать, что мы будем спать, учитывая...?"

- Я знаю, - сказал Рольф.

- Диван удобный?

- Думаю, все в порядке.

Катарина колебалась. "Если ты когда-нибудь захочешь спать в постели..."

- Простите?

- Я имел в виду, что, возможно, ты мог бы спать в постели несколько ночей. И я мог бы спать на диване.

Четыре с половиной часа спустя Рольф шел по Виднер-Хауптштрассе, когда Фукс появился словно из ниоткуда и пошел ему в ногу. Они были меньше чем в квартале от шляпного магазина. Когда они добрались до него, было уже темно до 8.30. Внутри они увидели невысокого толстяка, который, заметив их, поковылял к двери. Узнав Фукса, он быстро провел их внутрь.

'Ты сам по себе?' - спросил Фукс.

'Да. А это...?' Он смотрел на Рольфа.

- Друг из Гляйсдорфа.

Иоганн Винклер выглядел одновременно взволнованным и испытавшим облегчение, и говорил немного нерешительно, вспоминая код. Он выглядел так же озабоченным, как и Фукс, чтобы заполучить причитающиеся ему деньги. - А какую шляпу вы бы хотели? - спросил он Рольфа.

- Такой, который подходит и для церкви, и для охоты.

- Очень хорошо, но я долго ждал. Он представляет Баумгартнера?

Фукс ответил утвердительно.

'Ключи?' Винклер тяжело дышал и прислонился к стойке. Фукс вынул свой медный ключ и держал его на ладони, чтобы двое других могли видеть. Он был такой же, как у Рольфа, латунный и массивный, с логотипом "CA-BV" на ступице, но с выгравированным "49/1" на другой стороне. Рольф вынул ключ: "49/2". Уинклер заковылял за прилавок и потянулся к шкафу, чтобы достать коробку с бумагами. Из конверта он извлек такой же ключ: "49/3".

На мгновение все трое посмотрели друг на друга в атмосфере взаимного недоверия и напряжения. Винклер нарушил молчание. - Я сейчас тебя спущу. Может быть, я сначала повешу на дверь табличку "закрыто" и запру ее".

- Хорошая идея, - сказал Фукс.

- Нет, не делай этого, - сказал Рольф. - Если вы обычно открыты в это время, это будет выглядеть подозрительно, не так ли? Это не должно занять много времени.

"Хорошо, пошли".

Они медленно спускались в подвал по крутой лестнице, с которой Винклер с трудом справлялся. Подвал был просторным, заполненным глубокими полками, заставленными коробками, из некоторых торчали шляпы, а другие были запечатаны. Винклер провел их по узкому коридору между стеллажами с полками и по неровному полу к маленькой двери, не выше пяти футов высотой. На двери было три замка, и, когда она открывалась, она вела в подвал с затхлой атмосферой и запахом крыс. Уинклер включил свет, и в углу послышалась суета. Комната была полна мусора, разбитых коробок, старых шляп, оберточной бумаги и нескольких пустых бутылок. Он указал на шкаф у дальней стены. - Вот, помоги мне переложить его.

Они передвинули шкаф, чтобы открыть большое углубление в стене. Внутри был брезентовый лист, который Винклер отдернул, выпустив облако пыли. И там был сейф, меньший, чем представлял себе Рольф, но сделанный из металла и солидный на вид, с двумя большими навесными замками.

- Теперь вы можете оставить нас, - сказал Фукс Винклеру.

Винклер колебался. 'Ключи? Ты должен дать мне ключи в этот момент. Таково было соглашение.

Фукс взглянул на Рольфа и кивнул. Он передал свой ключ, и Рольф сделал то же самое. Уинклер сжал их в кулаке, как ребенок, которому только что дали конфету.

- Быстрее, - сказал он. "Поставь сейф на место, накрой его крышкой, а затем верни шкаф на место. Не беспокойся о двери, я запру ее позже. В подвале много шляпных коробок, кладите в них все, что берете, а потом поднимайтесь. Будьте осторожны, когда вы это делаете. Если в магазине кто-нибудь есть, просто подождите.

Они подождали, пока Винклер ушел, прежде чем Фукс открыл один замок своим ключом, а Рольф сделал то же самое своим. Сердце Рольфа билось так быстро, что он испугался, что Фукс может его услышать, и немного отодвинулся от него.

Делайте это быстро, как только коробка будет открыта. Не стесняйтесь. Он вполне может иметь в виду то же самое.

'Что это за шум?' - сказал Рольф. - Он возвращается?

'Что?' Фукс обернулся, глядя на дверь подвала, спиной к Рольфу. Потом он словно почувствовал, что вот-вот произойдет: его тело напряглось, но к тому времени, когда он снова начал поворачиваться, было уже слишком поздно. Рольф вонзил нож мужчине в шею там, где его этому учили, подальше от позвоночника ( "там слишком много костей, сэр", - сказал ему инструктор), но глубоко в плоть, как можно глубже ( "обязательно причинит серьезный вред, очень велика вероятность того, что он попадет в яремную вену, сэр... может быть, попробовать немного покрутить его, пока вы это делаете, сэр?") . Рольф был потрясен шумом, изданным Фуксом, криком, более громким, чем он мог себе представить, и отчаянным задыхающимся звуком. Потребовалось некоторое усилие, чтобы вытащить нож из шеи, и, когда он это сделал, Фукс упал на четвереньки, лицом к Рольфу, как дикий зверь, кровь капала у него изо рта и шеи, его глаза вращались вокруг и явно были в агонии. Он попытался броситься на Рольфа, но рухнул на живот. - Прикончи его быстро. Одного удара очень редко бывает достаточно, сэр. Рольф оседлал Фукса, вонзив нож ему в спину пять или шесть раз, по обеим сторонам позвоночника и как можно глубже. К тому времени, когда он закончил, Фукс перестал двигаться и замолчал.

Рольф вытер кровь с рук носовым платком и позволил себе несколько секунд отдышаться. Он еще не закончил.

'Вы уверены?' - спросил он Бэзила Ремингтон-Барбера на брифинге.

- Конечно, я уверен. Вы не можете рисковать.

Он вытер нож о штаны Фукса, затем выбрался из подвала и через подвал. Когда он был на вершине лестницы и не мог слышать ни звука из магазина, он позвал Винклера. - Я говорю, не могли бы вы мне помочь?

Когда Рольф услышал, что Винклер хромает, он направился к нижней части лестницы.

'Что это такое?'

"Мы не можем вернуть шкаф на место, для этого нужны трое из нас".

'Вы уверены? Вы оба моложе и здоровее меня. Подожди минутку.

Медленно Винклер спускался по лестнице, цепляясь за перила.

- Подойди и помоги мне, - сказал он Рольфу.

Когда Рольф начал подниматься по лестнице, Винклер в шоке посмотрел на него. 'Привет! Что происходит? У тебя кровь на лице и на рубашке! Привет!'

Теперь он кричал и начал карабкаться назад с удивительной ловкостью. Как только Рольф понял, что Винклер, скорее всего, попадет в магазин раньше, чем он доберется до него, в дверном проеме наверху появилась тень, и из этой тени вылетела нога, соединившись с Винклером и отправив его кувырком вниз по лестнице.

Рольфу пришлось отпрыгнуть в сторону, когда Винклер рухнул на него, ударившись головой о стену, а затем об пол, к тому времени он уже потерял сознание. Рольф опустился на колени рядом с ним, когда Катарина поспешила вниз по лестнице.

- Ты весь в крови, - сказала она. - По крайней мере, дверь была незаперта, молодец. Нам лучше двигаться быстрее. Я так понимаю... Фукс?..

- Да, он мертв. Но что нам делать с этим?

- Отведи его в подвал, тогда мы сможем с ним разобраться. Торопиться.'

- ...А магазин?

"Я поставил табличку "закрыто", но мы не можем долго на это полагаться. Давай, потащим его, так будет быстрее. Каким образом?'

Им понадобилось пару минут, чтобы затащить Винклера в подвал и бросить его тело рядом с бездыханным телом Фукса. Катарина посмотрела на Рольфа, а он посмотрел на нее. Они оба знали, о чем думает другой.

- Он еще жив, - сказал он.

- Дай мне нож, - ответила она.

- Все в порядке, я... Вот что, давай сначала затащим его в эту нишу. Вот где мы их спрячем. Там был сейф. Мы можем накрыть тела этим брезентом.

Они затащили стонущего Винклера в нишу, прижав его тело к стене. Катарина протянула руку, и Рольф передал ей нож. Она опустилась на колени позади Винклера и одной рукой схватила его за волосы и откинула назад голову. Другим она перерезала ему горло. Тело содрогнулось, а затем рухнуло. Они вдвоем втащили Фукса в нишу, маневрируя так, чтобы его тело легло поперек тела Винклера.

Они обратили внимание на сейф. Катарина принесла из подвала большую шляпную коробку, в нее положили конверт с деньгами и еще один с фотографиями, а также два пистолета "Штайр-Хан" и боеприпасы. Рольф начал вставлять украшения, но Катарина остановила его.

- Оставь это, это слишком рискованно. Что мы собираемся с этим делать? Оставь это. Здесь и так достаточно. Передай мне ту папиросную бумагу и ту шляпу.

Когда шляпная коробка была готова, они поняли, что в нише нет места для сейфа, поэтому вытащили большую сумку с драгоценностями и спрятали ее под телами, накрыв их брезентом.

'Который сейчас час?'

- Почти девять, - сказала Катарина.

"Другие сотрудники прибывают в 9.30. Нам нужно двигаться. Пойдем, помоги мне со шкафом.

Потребовались все их усилия и добрых пять минут, прежде чем шкаф вернулся на место, загораживая нишу. Затем они вытерлись папиросной бумагой, Катарина внимательно посмотрела, чтобы убедиться, что на лице Рольфа нет следов крови. Заметив немного на его щеке, она лизнула палец и потерла его лицо, положив большой палец ему на скулу, как привыкла Фрида, когда ласкала его лицо.

Грязная папиросная бумага была засунута в денежный ящик, который был задвинут в угол, а поверх него навалены груды старых коробок и прочего мусора. На месте тела Фукса было большое пятно крови, поэтому его прикрыли несколькими старыми коробками. Затем они вышли из подвала, выключив свет и закрыв дверь.

- Я только что кое-что понял, - сказал Рольф, пока они шли по подвалу. - У Йоханна есть три ключа от сейфа в банке. Мы должны взять их.

'Почему?'

'Деньги...'

"Забудьте о деньгах. У нас здесь много. Было бы безумием даже думать о том, чтобы пойти в банк. Пошли, пошли.

В магазине было тихо, когда они снова вошли в него. Они обошли стены, внимательно следя за дверным проемом. Катарина взяла с полки большую шляпу, отбрасывавшую тень на ее лицо. Рольф метнулся к двери и повернул табличку: "Открыто".

Они вышли из шляпного магазина и повернули налево, взявшись за руки быстро, но не слишком быстро. Насколько они могли судить, их никто не заметил: по противоположному тротуару гнали шумную группу школьников, но они были впереди, так что вряд ли учителя их заметили. На их стороне дороги был только старый дворник, который, не поднимая глаз, тыкал в тротуар огромной щеткой.

Они пошли первым налево, все время проверяя, не преследовались ли они. Дойдя до Нойлинггассе, они начали расслабляться и на короткое время их шаги были почти бодрыми.

- Смотри, сейчас 9.15, - сказала Катарина. - Когда мы вернемся в квартиру, вам придется поторопиться. Вам нужно помыться и переодеться; ты опоздаешь на работу".

- Думаю, у нас это получилось, - сказал Рольф.

- Да, но мы едва начали.

- Я знаю, но ведь это самое сложное - убить двух человек?

- Может быть, кто знает?

***

К тому времени, когда Рольф вернулся с работы в тот вечер, восторг, который он и Катарина испытали после успешного завершения работы в шляпном магазине, сменился шоком. Каждый из них убил человека и подверг себя крайней опасности. Они сидели в полумраке кухни, не прикасаясь к обеду перед ними.

- Вы отправили сообщение в Швейцарию?

- Да, - сказал Рольф. - Я сказал тебе это, когда вошел.

- Извините, я отвлекся. Бэзил уже должен получить его.

'Я надеюсь, что это так. Вы уверены, что оружие и все остальное надежно спрятано?

- Насколько это возможно, - сказала Катарина. - Но если гестапо разорвет это место на части, они, конечно, их найдут. Итак, теперь мы должны найти Лейтнера.

Рольф кивнул, передвигая картофелину по тарелке вилкой, позволяя ей скользнуть в соус. - А потом найди Виктора... и установи сеть...

Наступило долгое молчание, пока Катарина собирала тарелки и ставила их в сторону. Когда они вошли в гостиную, то некоторое время сидели в темноте, вместо того чтобы задернуть шторы.

- Альтернативы не было, не так ли?

Катарина какое-то время не отвечала, и Рольф повторил вопрос.

- Я так не думаю, - сказала она наконец. - Бэзил сказал, что поступать иначе слишком рискованно, что мы поставим под угрозу миссию. Знаешь, что я понял прошлой ночью, Герд, когда не мог уснуть?

'Что?'

- Ты знаешь церковь, где были спрятаны ключи? Святой Антон Падуанский? Что ж, святой Антон Падуанский - покровитель безнадежных дел.

***

Накануне днем Виктору удалось проследить за Вильгельмом Фуксом от антикварного магазина на Августинерштрассе через многолюдный Внутренний город к зданию на Шулерштрассе за собором. Если бы он был в состоянии и если бы ему помогли, он вышел бы из здания рано утром следующего дня и последовал бы за Фуксом туда, где тот собирал оружие. Помимо того факта, что он не доверял Фуксу, он хотел узнать, кто тот человек, который пришел от имени его партнера.

Но это было невозможно. Виктор должен был быть на фабрике рано утром, и он не мог позволить себе привлечь внимание, опоздав на свою смену. Он надеялся, что Фукс сдержит свое слово и свяжется с ним, как обещал, как только получит оружие. Подсвечники готовы к сбору.

Но спустя две недели звонка так и не последовало, что совсем не удивило Виктора. Он подождал еще пару дней, а затем посетил здание на Шулерштрассе, что было огромным риском, но единственным способом найти Фукса. Он наблюдал за зданием в течение двух дней и в конце концов нашел свою возможность. Он увидел мальчика, выходящего из здания, молодого и светловолосого, мало чем отличавшегося от того, которого он видел с Фуксом на площади Альбертина. Мальчик шел быстро, как будто торопился уйти. Виктор догнал его перед собором.

- Вы с Фуксом?

Мальчик выглядел испуганным. "Мне не разрешено идти с вами... вы должны сначала прийти на Шулерштрассе. Я вижу там только людей. За длинными ресницами скрывались большие голубые глаза, полные страха.

Виктор положил руку на трясущееся плечо мальчика и протянул ему пачку сигарет, открыв крышку. 'Здесь. Все это для тебя.

Мальчик заглянул внутрь: рядом с полдюжиной сигарет лежала пачка банкнот рейхсмарок. На лице мальчика ненадолго мелькнула улыбка.

- Тебе достаточно покинуть это место, если хочешь, - сказал Виктор.

Мальчик выглядел так, как будто это могло быть возможно.

- Но мне нужно, чтобы ты мне кое-что сказал, - сказал Виктор. - Где Фукс, где мне его найти?

- Он мертв, - сказал мальчик. Это был странный акцент. Виктор подозревал, что он словак или чех, уж точно не австриец.

'Когда это произошло?'

Мальчик пожал плечами и докурил одну из сигарет, убедившись, что остаток пачки аккуратно спрятан во внутренний карман куртки. - Может быть, две недели назад, когда он пропал. Мы узнали, что он умер только два дня назад. Нам мало что говорят, никогда не говорят, но ходят слухи, что его убили. С ножом.

Его большие голубые глаза широко раскрылись, он не мог поверить, что Фукса могли убить ножом.

***

План Рольфа и Катарины состоял в том, чтобы подождать несколько дней после убийств в шляпном магазине, прежде чем искать Лейтнера. Они согласились, что им нужно убедиться, что ничто не связывает их с убийствами. Убийства произошли в пятницу, а к вечеру воскресенья шок прошел достаточно, чтобы они почувствовали себя спокойнее: похоже, им это сошло с рук. Пока дела шли хорошо.

Это чувство продлится менее 48 часов.


## Глава 12


Вена, май 1944 г.

Во вторник днем после убийств в шляпном магазине Рольфу пришлось доставить некоторые документы в юридическую фирму на другой стороне Внутреннего города, недалеко от здания парламента. Он должен был дождаться, пока они будут подписаны и засвидетельствованы, прежде чем вернуться с некоторыми другими в Банк Леу - ничего особенно обременительного.

Работа в юридической фирме заняла больше времени, чем ожидалось: ему пришлось ждать, пока проверят один документ; необходимо внести изменения в другой документ; была задержка, пока печаталась одна из бумаг от юридической фирмы; партнер, которому нужно было расписаться, отсутствовал, он скоро вернется.

Пока все это происходило, Рольф сидел в приемной. Это было достаточно удобно, и из одного офиса в другой постоянно входили и выходили люди.

Именно тогда он заметил его.

Рольф не сомневался, что это был Август Унгер, заклятый враг его школьных лет. Он и Унгер были двумя лучшими в своем классе в течение пяти лет, начиная с 13-летнего возраста, но они не могли быть более разными: в то время как ум Рольфа был естественным, для Унгера он был заработан тяжелым трудом и амбициями. Во многих других отношениях они различались: Рольф был красив с мальчишеским обаянием; Унгер был коренаст, с сильными прыщами и грубым манером. На футбольном поле Рольф был от природы одаренным нападающим, молниеносным, в то время как вклад Унгера заключался в том, что он был мощным защитником, часто прибегая к фолам на своих соперниках. Унгер жил в шикарном доме со своей большой и богатой семьей; Рольф был сиротой и жил с незамужней тетей в скромных условиях. В то время как Унгер явно возмущался популярностью Рольфа, были гораздо более фундаментальные причины недовольства. В зловонной и жестокой атмосфере австрийской политики 1920-х годов они были по разные стороны: Рольф был социал-демократом, Унгер - крайне правым, и даже ходили слухи, что его отец был связан с национал-социалистами. В течение пяти лет они были противниками, как физическими, так и интеллектуальными. В 1930-е годы, после того как они бросили школу, они редко встречались друг с другом - одна или две школьные встречи и неудобные гости на свадьбах общих друзей.

Но человек, проходивший через приемную из одной части офиса в другую в тот вторник днем, несомненно, был Августом Унгером. У него была та же неуклюжая походка, та же манера поведения - та, которая умудрялась быть одновременно высокомерной и неуверенной, - а лицо, когда-то покрытое прыщами, теперь было сильно изрыто оспинами.

Когда он впервые прошел мимо, то очень мельком взглянул туда, где сидел Рольф, но там были и другие люди, и он, казалось, не заметил его. Он, конечно, не сбавил шага. Рольф был готов к этому, к встрече с кем-то из своего прошлого. Он вспомнил предупреждение Эдгара.

Хороший шанс, что это произойдет . Главное помнить, что вы выглядите совсем по-другому, поверьте мне: ваши уши были заколоты, а веки прооперированы; ты будешь красить волосы и носить очки. Шансы на то, что кто-то узнает вас и будет уверен, что это вы, невелики. Будьте уверены в своей новой личности.

Рольфу хотелось разделить уверенность Эдгара в том, что он выглядит так по-другому, что может быть неузнаваем для тех, кто хорошо его знает. Все это пронеслось у него в голове, когда он застыл в кресле в приемной адвоката. Насколько он мог судить, Унгер не заметил его, так что должен ли он извиниться и уйти? Это, наверное, само по себе вызвало бы подозрение. Он слегка наклонил стул и взял газету: если Унгер вернется, ему будет не так хорошо его видно. Но Унгер действительно возвращался на прием, и не один раз, а еще четыре раза в течение следующего часа. Первые два раза Рольф избегал смотреть на него, но, насколько он мог судить, шаги Унгера были более нерешительными, чем раньше, и он был уверен, что немного остановился, когда был ближе к Рольфу.

В третий раз он вошел в приемную, пока Рольф смотрел вверх, и глаза двух мужчин встретились, ненадолго, но достаточно, чтобы убедить Рольфа, что Унгер мелькнул в его узнавании. Вскоре после этого вернулся Унгер, на этот раз задержавшись у стойки регистрации. Рольф видел, что разговаривает с секретаршей, но не мог слышать, о чем идет речь, хотя заметил, что секретарша раз или два взглянула в его сторону, как будто он мог быть предметом какого бы то ни было разговора.

Когда все документы были в порядке и Рольфу пора было уходить и возвращаться в банк Леу, он был уверен, что снаружи его будет ждать гестапо. Но улица была пуста, и никто не вышел за ним из конторы, поэтому он дал себе время изучить имена на большой медной табличке у входа в контору и там, среди списка юристов, работающих в фирме, был это "Август Отто Унгер".

Вернувшись вечером в квартиру, Рольф сообщил эту новость Катарине.

- Вы уверены, что это был он?

- Я же говорил вам, его имя было на фасаде здания. Разве вы не слушали?

- Не срывайся на меня так. Нам нужно относиться к этому спокойно".

'Спокойствие! Унгер нацист. У нас были общие знакомые; он бы знал, что я делаю. Он знал бы о Фриде и знал бы, что я уехал из Вены в 38-м после аншлюса - а вы ожидаете, что я буду спокоен!

- Возможно, он не узнал вас.

- Я это знаю, но вполне возможно, что он это сделал. Помнишь, я тебе говорил: за час он проходил через приемную пять раз, пять раз!

'Я знаю, но...'

- ...И в последний раз я уверен, что он спрашивал обо мне у администратора.

- Предположим, что это правда, - сказала Катарина. - Что бы он спросил у нее? Кто этот мужчина вон там? И что бы она ответила? Его зовут Герд Шустер, он из Банка Леу. Я предполагаю, что, возможно, он думал, что узнал тебя, но не был уверен, поэтому и проверил. Не забывай, твоя внешность изменилась.

'Не так много.'

- Это не то, что сказал Бэзил. Он сказал, что не узнал вас и видел всего пару месяцев назад.

- Может быть, он просто был милым.

- Быть милым - не работа Бэзила. Когда вы в последний раз видели этого Унгера?

Рольф ненадолго задумался. "Может быть, в 36-м году что-то в этом роде: это было на свадьбе друга. Мы игнорировали друг друга.

- Тогда, значит, это было, что... восемь лет назад? Люди сильно меняются за восемь лет. Позволь задать тебе вопрос: как ты думаешь, что бы он сделал, если бы действительно думал, что это ты?

- Он донесет на меня, это точно. Он всегда был подхалимом в школе, ему нравилось доставлять другим людям неприятности. Он бы прекрасно знал, что я антинацист, и ему стало бы интересно, какого черта я делаю в Вене.

- Но он этого не сделал, Герд? Во сколько вы вышли из офиса адвоката?

- Около 3.00, возможно, чуть позже.

- А во сколько вы вернулись в банк?

"Около 3.45..."

- И вы ушли оттуда в 5.00, - сказала Катарина. - Так что, если бы он действительно подозревал вас, то к тому времени наверняка бы что-то случилось. Гестапо должно было появиться в банке Леу.

Они спорили еще час, перебирая в уме все варианты. Может быть, у Унгера была встреча, и он позже свяжется с гестапо; может быть, он проверит самого Рольфа, наведется справки, чтобы узнать, как долго тот работает; может быть, он подождет до утра; может быть, гестаповцы придут сегодня ночью или рано утром - разве они не так действовали?

Той ночью они вытащили два пистолета Steyr-Hahns из того места, где они спрятали их в глубине шкафа, и зарядили их боеприпасами, убежденные, что шум магазинов, вставляемых в пистолеты, разбудил весь квартал. Они по очереди несли вахту: один ждал в гостиной, следя за дорогой через щель в занавеске, а другой отдыхал на кровати.

Но Вена спала спокойно в ту ночь, даже если они этого не сделали. За завтраком они договорились, что если Унгер собирается сообщить гестапо, он сделает это в тот же день, поэтому они договорились, что Катарина покинет квартиру с Рольфом и будет держаться подальше от нее весь день, пока он не вернется вечером.

Но ничего не произошло. К счастью, нужно было обработать несколько переводов в головной офис, из-за чего Герд Шустер был занят, хотя каждый раз, когда звонил телефон, он вскакивал, а когда кто-то входил в дверь, он первым поднимал глаза. Однако к середине дня он почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы подойти к герру Плашке. Вчера с адвокатами все было в порядке? Герр Плашке выглядел сбитым с толку. Да конечно, а почему вы спрашиваете? Нет, я просто хотел узнать, были ли какие-то проблемы? Нет, совсем нет.

***

В тот вечер Рольф и Катарина решили подождать до следующей недели, прежде чем подойти к Лейтнеру. Они также договорились, что Катарина будет настаивать на поиске работы медсестрой.

Главный госпиталь Вены, который все называли AKH, представлял собой огромный комплекс к северу от Внутреннего города в Альзергрунде, 9-м округе. Катарине потребовалось больше часа, чтобы найти нужный офис, где клерк с изможденным видом просмотрел все ее бумаги, выглядя разочарованным, когда она не смогла найти в них явного изъяна. Да, вакансий полно.

"Как мне подать заявление?"

"Вы можете заполнить форму здесь, оставить ее у нас и ждать ответа. Нам придется проверить вашу аккредитацию в органах власти Швейцарии. По моему опыту, это занимает много времени. Или ты можешь пойти в один из отделов и посмотреть, возьмут ли тебя сразу на более неофициальной основе - плата будет немного ниже, но... - она заговорщически наклонилась к Катарине, - они в таком отчаянии. '

Узнав от клерка, что ортопедическое отделение было одним из самых безнадежных, Катарина решила пойти туда первой. Надзирательница с энтузиазмом повела ее в соседний кабинет. "Если вы хотите начать сейчас, вы пойдете вниз в качестве временного члена персонала", - сказала она. "Это проще и быстрее, и гораздо меньше бумажной волокиты. Сначала мне нужно, чтобы ты провела пробную смену, чтобы я мог оценить, насколько ты способная медсестра.

Катарина явилась на пробную смену на следующий день, и через час надзирательница вызвала ее в свой кабинет. - Я уже достаточно повидала, - сказала она. - Вы очень компетентны. Позвольте мне еще раз взглянуть на ваши документы?

Матрона пролистала его. - Как бы вы отнеслись к работе в хирургическом отделении? К нам прибывает так много военнослужащих для специальных операций, что мы там совершенно перегружены. Вы можете начать завтра.

***

Неделю спустя, подстрекаемые серией все более строгих сообщений, отправленных Ремингтон-Барбер через Майкла Хединджера, Рольф и Катарина впервые обратились к Лейтнеру. Лондон очень четко дал понять, чего он хочет от политика.

Монахиня также ясно представляла, как его найти. Слушайте внимательно: это адрес, по которому вы должны идти, и вот что вам нужно сказать этому человеку, когда вы туда доберетесь... Запомните его очень внимательно, понимаете? И когда вы встретите Лейтнера, это то, что вам нужно, чтобы убедить его, что вы искренни.

Первой пошла Катарина, тщательно следуя инструкциям монахини. Она только что закончила ночную смену в больнице и вернулась в квартиру в 7 часов утра, где они с Рольфом еще раз обсудили план. Она отдыхала пару часов, переодевалась и уезжала около 10.00. Если все пойдет хорошо, она вернется не позднее 11.30 и задернет сетчатые шторы на окне, выходящем на Унгаргассе, как сигнал Рольфу, вернувшемуся с работы, что здесь безопасно.

Она отправилась, как и планировалось, в 10.00, дойдя до Штубенского кольца, откуда села на трамвай через канал до Леопольдштадта. 2 -й район был на самом деле островом, расположенным в центре города между Дунайским каналом и самой могучей рекой Дунай. К югу от Леопольдштадта лежал парк Пратер, где они с Рольфом любили гулять и разговаривать. На севере располагался элегантный парк Аугартен, старейший в городе, с потрясающим дворцом в стиле барокко. Между парками и вокруг них Леопольдштадт был преимущественно еврейским районом.

Признаки этого еще были, когда Катарина вышла из трамвая на Пратерштрассе и направилась на северо-запад. Это было похоже на посещение города-призрака, в котором все еще жили люди: вывески над магазинами были закрашены, на стенах нарисованы свастики и нацистские граффити. На Леопольдгассе она миновала руины того, что, по-видимому, было огромным богато украшенным зданием. Корпус сгорел, все окна разбиты. Проходивший мимо пожилой мужчина остановился, заметив, что она смотрит на него. - Польнише Шул, - пробормотал он. "Нет больше евреев". Он ушел, посмеиваясь про себя.

Леопольдштадт был оживленным районом недалеко от центра. Поскольку евреи исчезли, их быстро заменили, и семьи военных и нацистов получили выбор, куда переселиться. Одна популяция была заменена другой, но что-то от предыдущей все еще висело в воздухе.

Катарина почувствовала это, когда шла по Обере-Аугартенштрассе, где огромная зенитная башня возвышалась не только над парком, но и над всей территорией вокруг нее. Она заметила офицера СС, идущего позади нее, и пошла в табачную лавку, чтобы купить спички. Выйдя, она повернула налево, обошла квартал и пошла дальше по Обере-Аугартенштрассе.

Жилой комплекс, который она заметила, был намного больше, чем она себе представляла, но слишком ветхим, чтобы его можно было назвать внушительным. Белые стены были выцветшими и местами поврежденными, а окна вокруг входа были разбиты.

Монахиня была категорична. Вы должны говорить только с фрау Эггер, понимаете? Она живет в помещении и дежурит в консьерже с 6.00 утра до раннего вечера, каждый день, кроме воскресенья.

Кабинет консьержа был прижат к парадной лестнице в вестибюле, и от него исходило неприятное и немного подавляющее тепло. Сгорбившись у входа, занимая выгодную позицию, откуда она могла наблюдать за всеми приходами и уходами, а также за многим другим, стояла дама неопределенного возраста, ее лицо было жестким и морщинистым, глаза ничего не пропускали. Несмотря на тепло, она была закутана в толстую черную шаль, а на пальцах у нее были варежки. Она ничего не сказала, когда вошла Катарина, ее глаза осматривали ее сверху донизу, а рот шевелился, как будто она жевала что-то невкусное.

- Простите, я ищу фрау Эггер?

Старушка продолжала смотреть на нее, неохотно кивая.

- У меня здесь письмо для фрау Вебер. Она была старой подругой моей матери, и я понимаю, что она могла переехать в этот квартал несколько месяцев назад.

На мгновение лицо фрау Эггер осознало значение того, что она услышала. Ее брови взлетели вверх, а затем опустились, а рот перестал двигаться. Потом все вернулось в норму, когда она протянула руку в варежке, из которой торчали пухлые, запачканные табаком пальцы. Она взяла конверт и внимательно изучила лицевую сторону.

- Вы вернетесь за ее ответом?

Катарина почувствовала смесь облегчения и напряжения. Ответ фрау Эггер был тем, который она использовала, чтобы показать, что Катарина пришла в нужное место и все в порядке.

"Если это вас устраивает, то да, пожалуйста".

"Приходи в субботу, около часа дня".

Катарина поблагодарила ее и объяснила, что ее будет сопровождать муж. Фрау Эггер кивнула. Знаю, знаю...


## Глава 13


Вена, май 1944 г.

Забудь о ней.

Это то, что Эдгар, Джордж Уитлок и Криспин Мередит говорили ему до тошноты , и Бэзил Ремингтон-Барбер напомнил ему об этом в Швейцарии.

Забудь о Фриде, Рольф. Ты не вернешься в Вену, чтобы найти ее. Если она в тюрьме или еще хуже, тогда ты ничего не сможешь сделать, не так ли? И если она все еще жива и здорова, то даже расследование может поставить ее жизнь под угрозу, а вы этого не хотите, не так ли? В любом случае, вы поставите под угрозу миссию, а мы не можем этого допустить.

Им было хорошо говорить это, но ведь они не были с ней помолвлены, не так ли? Как они могли ожидать, что он вернется в свой родной город через шесть лет и не захочет узнать, что случилось с его невестой? В конце концов, именно они отправили его обратно в Вену, он не вызвался на это добровольно. Но теперь он был здесь, он был полон решимости найти ответы на вопросы, которые преследовали его.

В ночь перед побегом из Вены в 1938 году у них с Фридой произошел ожесточенный спор. Он умолял ее пойти с ним, она ругала его за то, что он ушел. "Как мы собираемся победить нацистов, если покинем Австрию?" Она назвала его эгоистом и типичным социал-демократом, а он сказал ей, что она типичная коммунистка, всегда делающая драматические жесты и рассчитывающая на революцию, которой никогда не произойдет. - Вы действительно верите, что ваш драгоценный пролетариат восстанет? Они самые восторженные нацисты!

В ту ночь он остался в ее квартире в Бригиттенау только потому, что ему было слишком опасно покидать ее поздно ночью. Рано утром, когда он раздумывал, стоит ли ему оставаться с ней в Вене, он наклонился к ней, прижимаясь к ней своим телом. Но вместо того, чтобы ответить, как обычно, она оттолкнула его и подошла к краю кровати, потянув за собой большую часть одеял.

Когда он полностью проснулся, ее уже не было: ни записки на столе, ничего. Связка ключей, которую она дала ему от своей квартиры, была вынута из кармана его пиджака, а фотографии в рамке, на которой они вдвоем стояли у Дуная, больше не было на каминной полке. Так что он ушел без прощания, без примирения - даже с неохотным пониманием или согласием не соглашаться. Вместо этого он остался с чувством вины и сожаления, которые с тех пор преследовали его каждую минуту каждого дня. Он знал, что это чувство останется с ним, пока он не узнает, что случилось с Фридой. Он думал, что возвращение в Вену может дать ему душевное спокойствие, но это только усугубило ситуацию. Он был встревожен, не зная, мертва она или жива, на свободе или в плену, в Вене или где-то еще.

С тех пор, как он плакал в парке, он изо всех сил старался скрыть свои чувства от Катарины. Но он уже начал сомневаться, разумно ли это. Он действительно задавался вопросом, не начала ли она воспринимать их потребность играть роль супружеской пары более буквально, чем он. Он заметил - он не мог не заметить иначе, - что, когда они оставались одни в квартире, она часто носила обтягивающий белый шерстяной свитер, который лучше всего обнажал ее грудь. И, хотя он пытался сопротивляться этому, он не мог не тянуться к ней. Катарина была одной из тех женщин, чья красота становилась очевидной, чем больше времени проводилось с ней. Это не было очевидной красотой; она не была красивой в этом смысле. Но через некоторое время он осознал ее чувственность, которую стало невозможно игнорировать. Он поймал себя на том, что вспоминает тот случай, когда она небрежно упомянула, что ему, возможно, не нужно спать на диване. Думала ли она о чем-то большем, чем просто его комфорт?

Итак, после возвращения в Вену Рольф прождал месяц, прежде чем навести первые предварительные справки о Фриде. Он прекрасно понимал, что, начав это делать, он рискует разоблачить себя перед людьми, которые могут помнить его, но он не мог быть более осторожным. Он доехал до 20- го района, где она жила. И в своем первом путешествии он остался в трамвае, который ехал вверх по Лейпцигер-штрассе, а затем обратно по Паппенгейм-гассе, так что он проезжал и переднюю, и заднюю часть квартала, в котором она жила. никаких других признаков чего-то необычного.

Через несколько дней он вернулся в этот район, на этот раз сойдя с трамвая на первой остановке на Лейпцигер-штрассе и пройдя мимо многоквартирного дома. Он не остановился, а пошел достаточно медленно, чтобы осмотреть здание. Опять же, в этом не было ничего необычного, хотя он не был уверен, что считать необычным. В конце дороги он свернул налево на Нордвестбанхофштрассе, где был ошеломлен огромными повреждениями товарных складов за ней. Каким-то образом небольшой товарный поезд пробирался сквозь спутанные металлы и груды щебня. Он пошел дальше и свернул направо на Паппенгейм-гассе, откуда был виден тыл квартала Фриды. Он заметил ее квартиру на третьем этаже, но не смог разобрать ни одной детали, которая указывала бы на то, живет ли она там до сих пор или нет.

Вернувшись на следующей неделе, он вошел в многоквартирный дом, вооружившись, как он надеялся, достаточно правдоподобной легендой для прикрытия. Фрида жила в квартире 3D. У него есть, сказал он консьержу, письмо для герра Майера в квартиру 3D. В квартире 3D нет герра Майера. Вы уверены? Конечно, я уверен; Фрау Вальнер и ее дочь живут в 3D. Вот, позвольте мне увидеть ваше письмо.

Он передал письмо. Нет! Это для квартиры 3D в доме через дорогу, Лейпцигерштрассе 58. Мы Лейпцигерштрассе 53.

Узнав, что Фрида больше не живет на Лейпцигерштрассе, он не знал, что делать. Стоматологическая клиника, где она работала в 9-м округе, теперь была салоном оптики, и он чувствовал, что спрашивать, куда - если куда - переместилась эта практика - было бы слишком рискованно. Пожилая мать Фриды жила в деревне недалеко от Инсбрука в Тироле-Форарльберге, недалеко от Швейцарии, и он не собирался туда ехать. Ему нужно посмотреть, что он сможет узнать в Вене, хотя ему придется быть осторожным - он не может рисковать, чтобы Катарина узнала, что он задумал.

Большинство друзей Фриды были либо арестованы до того, как Рольф покинул страну, либо бежали примерно в то же время, что и он. Большинство из них были коммунистами, хотя и не все члены КПО. Некоторые из них из-за своей работы очень умалчивали о своей политической принадлежности, и именно их он решил разыскать. Там была сплоченная и скрытная группа из полудюжины человек, частью которой он явно не был. Он даже не знал всех их имен. Лучше всего он знал Вольфганга Фишера, который одновременно с ним учился в университете и какое-то время жил рядом с ним в 18-м округе. Однажды во время ланча, выполняя поручение Bank Leu, он зашел в дом, где Фишер снял комнату.

- Зачем вам герр Фишер? Хозяйка подозрительно посмотрела на него через полуоткрытую дверь.

- Я старый друг.

'И ваше имя?'

Небольшая пауза. "Шмидт, Маркус Шмидт. Вольфганг здесь?

- Вы хорошо знали герра Фишера? Ее тон сменился с подозрительного на враждебный.

- Послушай, это действительно не имеет значения, - сказал Рольф. - Нет, я плохо его знал. Мы были знакомы больше всего на свете, и я просто проходил мимо и...

'Он мертв.'

'Что?'

"Герр Фишер умер два или три года назад, я не знаю обстоятельств - они сказали, что это был несчастный случай или что-то в этом роде. Я знаю только то, что, когда они пришли обыскать его комнату, они обыскали ее, устроили ужасный беспорядок, и я не получил за это никакой компенсации - ни одной рейхсмарки!"

- Кто пришел обыскивать его комнату? Рольф уже отодвинулся от входа.

"Гестапо, кто еще? Как, ты сказал, тебя зовут?

Рольфу удалось поторопиться, и он почувствовал облегчение, что у него хотя бы хватило присутствия духа выдать фальшивое имя. Но он был потрясен тем, что Фишер мертв - и, судя по звуку, убит.

Он решил попробовать еще одного друга Фриды. У Рольфа сложилось впечатление, что Иоахим Ланг был самым важным в их группе; призрачная фигура, которая мало что говорила, но которой Фрида и другие, казалось, подчинялись. Рольф вспомнил, что отец Ланга держал небольшой книжный магазин музыки в 9-м округе, и иногда Фрида просила Рольфа доставить туда записку для Ланга по пути в университет. Не вмешивайтесь, никаких ваших дружеских разговоров: просто проверьте, что вы отдаете это его отцу, а затем уходите.

Магазин все еще был на Берг-Гассе, когда Рольф посетил его на следующий день. Когда дверь открылась, раздался знакомый звук музыкального звона. Магазин почти не изменился с момента его последнего визита: полка за полкой с нотами и книжные шкафы все еще стонали от пыльных томов. Магазин был полон музыки, но демонстративно молчал. Отец Лэнга стоял за стеклянной стойкой и выглядел немного старше. Единственное изменение в магазине, насколько Рольф мог разглядеть, заключалось в том, что на стене позади него у портрета Вольфганга Моцарта теперь был компаньон: Адольф Гитлер. Моцарт и Гитлер, вездесущие образы Вены.

Было очевидно, что герр Ланг не узнал Рольфа. Пожилой мужчина любезно улыбнулся, рад видеть покупателя и, возможно, кого-то, с кем можно поговорить. Чем он мог помочь, думал он? Он затушил сигарету в блюдце и поправил потрепанные манжеты.

- На самом деле мне нужен ваш сын Иоахим.

Лицо старика застыло от страха, а его кожистые руки вцепились в верхнюю часть прилавка. Несколько мгновений он стоял неподвижно, затем в панике посмотрел на Рольфа, пытаясь выглянуть через стеклянную дверь на улицу. - Я понятия не имею, где он, - сказал он чуть громче, чем настойчивый и сердитый шепот. - Я не слышал о нем много лет. Пожалуйста, уходите.

Мужчина вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони, которая сильно тряслась. - Иди, иди, - он жестом приказал Рольфу покинуть магазин.

- Ваш сын в порядке?

- Я не знаю, я сказал тебе. Вы должны уйти сейчас же. Мужчина прогнал Рольфа и вышел из-за прилавка, чтобы проводить его. - Вот, возьми эти ноты - дай я тебе их в сумку положу. Будет выглядеть более естественно, если вас заметят, когда вы выходите из магазина с чем-то. Вот, пожалуйста. Теперь иди.'

Мужчина одной рукой уже открыл дверь, а другой держался за спину Рольфа, выталкивая его наружу.

После того, как выяснилось, что Фрида больше не живет в своей квартире в Бригиттенау, что Вольфганг Фишер мертв, а также реакция отца Ланга, Рольф был настолько взволнован, что решил, что ему лучше приостановить свои попытки выяснить, что случилось с Фридой.

Может быть, представится еще один шанс.

***

Криминальная полиция, более известная как Крипо, была одним из нескольких подразделений РСХА, Центрального управления безопасности Рейха. Другим подразделением было гестапо. Но ни один член Крипо или кто-либо еще в РСХА не питал иллюзий, что эти подразделения могут быть в некотором роде равными. Не было никаких сомнений в том, что гестапо, тайная полиция, превосходила по званию крипо и почти всех остальных, с которыми она сталкивалась, за исключением, возможно, СС.

Офицеры крипо хорошо к этому привыкли. Они считали это досадой и помехой не меньше, чем что-либо еще, чем-то, с чем нужно жить, как с погодой и нормами. Некоторым высокопоставленным офицерам это тайно нравилось: гестапо действовало настолько высокомерно, что крипо можно было оставить наедине с тем, что они считали настоящим преступлением. Одним из таких высокопоставленных офицеров был Криминалрат Андреас Шварц, профессиональный детектив с впечатляющим послужным списком, циничными манерами и поврежденной рукой, которая благополучно удерживала его от военной службы.

Однажды рано утром в конце мая Шварц сидел в конференц-зале в штаб-квартире гестапо на Морцинплац, а напротив него сидела группа сопротивляющихся руководителей секций гестапо. Был Стробель из секции IVA, которая заботилась о коммунистах и других врагах государства; Grosser из IVB, который должен был разобраться с евреями и другими религиями; Молден из ИВК, в чьи обязанности входили дела нацистской партии; и нервный человек по имени Николаус, который отвечал за отдел IV, контрразведку. Ни один из них, подумал Шварц, осматривая комнату, не стоит выше Криминальддиректора. Он превзошел их всех. И никто из них не знал бы, как провести надлежащее расследование, даже если бы они были очевидцами преступления.

- Господа, - сказал Шварц самым вежливым тоном, убедившись, что улыбается. "Я очень благодарен за ваше присутствие. Я знаю, как вы заняты работой, имеющей жизненно важное значение для Рейха.

Шварц убедился, что в его голосе не было и намека на явный сарказм. "Нам требуется ваше сотрудничество в расследовании, в котором есть много необычных аспектов. Хотя в преступлении нет очевидного политического аспекта, мы наткнулись на нечто вроде кирпичной стены и не можем исключить возможность какой-либо связи с одним из ваших отделов.

Сквозь облако сигаретного дыма он мог разглядеть пустые лица мужчин, которые явно чувствовали, что их время тратится впустую. "Две недели назад нас вызвали в шляпный магазин на Виднер-Хауптштрассе, - продолжил он. - Некоторые из вас, возможно, слышали об этом преступлении. Владелец магазина ранее сообщил об исчезновении одного из своих сотрудников, некоего Иоганна Винклера. Винклер, казалось, открыл магазин как обычно в 8.30, но когда через час прибыли другие сотрудники, его не было видно. Две недели назад у них была причина войти в малоиспользуемый подвал позади своего подвального склада, и когда они это сделали, там стоял неприятный запах. В конце концов они выяснили, что он исходил из углубления в стене, скрытого шкафом. Взгляните на эти фотографии.

Шварц раздал серию фотографий. Офицеры гестапо, несомненно, вопреки здравому смыслу, начали проявлять интерес. - Два тела, как видите, - сказал Шварц. - Они начали разлагаться, но все еще были в достаточно хорошем состоянии, чтобы было видно, что они оба были убиты одним и тем же ножом. Нам удалось опознать одну из жертв как Иоганна Винклера, пропавшего менеджера. Другой жертвой, согласно его удостоверениям личности и впоследствии подтвержденным проверкой отпечатков пальцев, является Вильгельм Фукс. У Фукса довольно длинная судимость, в основном в связи с мошенничеством и проституцией. Это фотография из его удостоверения личности.

Он передал еще одну фотографию.

- И еще один интригующий аспект этого дела. На этих фотографиях видно большое количество драгоценностей, некоторые из них очень ценные. Его оставили с телами. В подвале также был спрятан пустой сейф, а на дне его лежал единственный магазин с боеприпасами от "Штайр-Хана".

- Неудачное ограбление, - сказал Гроссер. - С чего ты взял, что мы можем чем-то помочь? Мы здесь очень заняты, ты знаешь, Шварц. Наша работа - защищать Рейх, а не помогать Крипо, когда оно не может раскрыть простое преступление.

Шварц сделал паузу ровно настолько, чтобы слова Гроссера дошли до его сознания. - Потому что, криминалдиректор Гроссер, мы подозреваем, что у Фукса были политические связи: он регулярно попадал в неприятности, но, что интересно, с 1940 года он не был осужден за какие-либо преступления. Мы полагаем, что у него могут быть друзья в высших эшелонах власти. У нас есть основания полагать, что он содержал бордель возле собора, где проститутками были не только несовершеннолетние, но и мальчики, и девочки. Всякий раз, когда это рассматривалось, расследование прекращалось на ранней стадии".

- У вас есть зацепки?

- Очень мало, Криминальддиректор Молден, хотя у нас есть свидетель, который видел пару - мужчину и женщину - вышедших из магазина около 9.10. Это согласуется с тем, что Винклер открыл магазин в 8.30, а остальные сотрудники прибыли на час позже".

- Кто этот свидетель?

- Дворник, какой-то подлый человек, хорошо нам известный, - сказал Шварц. "После того, как он выпивает, он проявляет мало уважения к закону, но в то конкретное утро он был трезв, так что оказалось, что он нехарактерно полезен. Он осматривал территорию вокруг магазина и увидел табличку "открыто" на двери, а через несколько минут заметил, что ее сменила табличка "закрыто". Ему было интересно, что происходит, когда он понял, что снова написано "открыть", что показалось ему странным. Вскоре после этого, примерно в 9.10, как я уже сказал, он увидел, как эта пара вышла из магазина. Он говорит, что они шли в спешке.

- Он может их описать?

"Он не смог дать полезного описания женщины; он говорит, что на ней была широкополая шляпа, закрывавшая лицо. Но он описывает мужчину примерно за тридцать, ростом около шести футов, со светло-каштановыми волосами и в легком плаще. Один из них - он не может вспомнить какой - нес большую шляпную коробку.

Встреча закончилась вскоре после этого. Пока Шварц собирал фотографии, один из офицеров гестапо - толстый и особенно неприятный мужчина по имени Карл Штробель, имевший привычку выпячивать грудь, словно компенсируя свой низкий рост, - подошел к нему боком. - Шварц, я бы хотел, чтобы ты проводил меня в мой кабинет. У меня может быть кое-что, представляющее взаимный интерес.

Шварц проследовал за Штробелем в его кабинет на третьем этаже и подождал, пока гестаповец роется на своем элегантном столе в поисках файла, который он искал. - А, вот оно, - сказал он. - А теперь, могу я попросить вас еще раз прочитать то описание человека, которое дал дворник?

Шварц читал из своей записной книжки. "Он описал мужчину лет тридцати с небольшим, ростом около шести футов, со светло-каштановыми волосами и в легком плаще".

- Вы встречали в своих расследованиях имя Фриды Браунер, герр Шварц?

Шварца ощетинило то, что Штробель не обратился к нему по его званию. - Нет, я уверен, что вспомнил бы это имя. Почему?'

"Здесь, в Вене, была ячейка коммунистического сопротивления, которая действовала гораздо дольше, чем должна была, особенно в течение 1941 года и в начале 1942 года, - сказал Штробель. "Мы полагаем, что ячейка состояла из шести или семи членов, и она была достаточно эффективной, распространяя пораженческие листовки и организуя саботаж машин на заводах. Обычно мы очень быстро разбираемся с этими группами, но не с этой. В конце 1941 года мы поймали двух их членов: Франца Йозефа Майера и Вольфганга Фишера, но ни один из них ничего не сообщил на допросе, и оба умерли в заключении. Однако в марте 1942 года мы арестовали третьего члена группы, Фриду Браунер. Она тоже была допрошена и рассказала очень мало, но незадолго до своей смерти она передала кодовые имена четырех других участников, а также группы. Кодовые названия малопригодны, они относятся к рекам ада в греческой мифологии.

- Извините за нетерпение, герр криминалдиректор, но какая связь с этим делом? Я в замешательстве.'

"Хозяйка дома, в котором жил Вольфганг Фишер, связалась с нами пару недель назад и сообщила, что в дом приходил человек, спрашивая о Фишере, - сказал Штробель. - Он сказал, что его зовут Шмидт, имени она не помнит. Она сказала ему, что Фишер мертв, и говорит, что он быстро ушел. Мы верим этой ячейке, которая носит кодовое имя Аид, поверите ли вы? - возглавлял человек по имени Иоахим Ланг. Ланга не было видно где-то с 1941 года, но мы наблюдаем за магазином его отца на Берггассе - не все время, конечно, но чаще всего у нас есть наблюдатель на несколько часов. На следующий день после того, как человек, назвавшийся Шмидтом, пришел в дом Фишера, в этом магазине появился мужчина. Наблюдатель зарегистрировал его, как они делают каждого посетителя. Как только мы связали этого человека с тем, кто посещал дом Фишера, мы привлекли отца Ланга. В конце концов он признал, что посетитель спрашивал о его сыне. Он настаивал, что не назвал имени и что понятия не имеет, кто он такой".

'Описание?'

"Описание, данное домовладелицей, нашим наблюдателем и отцом Лэнга, совпадало: около шести футов, темно-русые волосы, светлый плащ, возраст под тридцать или около тридцати пяти. Светло-каштановые волосы можно легко назвать темно-русыми, так что это звучит как один и тот же мужчина, не так ли?


## Глава 14


Вена, июнь 1944 г.

Катарина вернулась в многоквартирный дом на Обере-Аугартенштрассе с Рольфом утром в первую субботу июня.

Предыдущей ночью к северу и к западу от города бомбили, и хотя она не была достаточно близкой или сильной, чтобы своими любопытными глазами и настороженными ушами заставить их спуститься в бомбоубежище, она удерживала их. бодрствовать большую часть ночи. По слухам, союзники захватили авиабазу в Фодже в Италии и совершали оттуда налеты на Вену. Они покинули квартиру на Унгаргассе в 11.00, спланировав сложный маршрут до Леопольдштадта, чтобы снизить риск слежки за ними.

Они прогулялись по парку Пратер в течение получаса, убедившись, что они сворачивают назад, пересекают дорожки и проходят через толпы людей. Сразу после 12.00 они разделились, Рольф покинул парк через северный выход и направился по Хаупт-аллее, через площадь Пратерштерн и в парк Аугартен, выйдя там, где он соединился с Обере-Аугартенштрассе в своем верхнем конце. Катарина вышла из Пратера через другой выход и прошла через несколько небольших улочек, чтобы выйти на Обере-Аугартенштрассе в ее нижнем конце.

Было 12.50, когда они встретились посреди улицы, как и планировалось - Катарина несла сумочку в левой руке и кепку Рольфа в кармане, сигнализируя, что все в порядке. Некоторое время они болтали на улице, глядя друг другу в спину. - Что ж, - сказала Катарина. "Если кто-то следовал за нами, он заслуживает Железного креста. Давай, пошли.

Было 1.00, когда они вошли в многоквартирный дом. Фрау Эггер ждала их в своем маленьком кабинете консьержа. Она коротко кивнула каждому из них в качестве приветствия, затем закрыла дверь, повесив табличку с надписью "Закрыто на обед". Открыто в 14:00". Поманив их рукой в варежке, она провела их в заднюю часть офиса и через другую дверь, ведущую в небольшой коридор. Ее собственная квартира, казалось, вела туда, как и другая дверь, которую она отперла и выдернула два тяжелых засова.

Прежде чем открыть дверь, она остановилась. - Вы уверены, что за вами не следили? Они оба кивнули. - Он здесь, и он знает, что ты идешь. Подписывайтесь на меня.'

Она повела их вниз по длинной каменной лестнице в комнату с удивительно высоким потолком и стенами, увешанными полками с моющими средствами. "С другой стороны этой стены находится кладовая для жильцов, в каждой квартире есть кладовая, и там все время находятся люди. Мы построили эту стену два года назад, когда сестра Урсула попросила Отто - это мой сын - и меня подготовить подвал на случай, если нам понадобится спрятать там кого-нибудь. Никогда бы не подумал, что это будет герр Лейтнер! Мне удалось убедить владельцев дома, что это нужно для того, чтобы жильцы не помогали себе со всеми нашими чистящими средствами. Они были только рады согласиться со стеной. Они набожные нацисты, собственники. Можешь себе представить, что они подумают, если узнают, что потратили все эти деньги на помощь в его защите?

Фрау Эггер подошла к дальнему углу комнаты и отодвинула большую корзину для белья, открыв люк. Когда она открыла его, обнаружилась лестница, ведущая вниз в узкую камеру глубиной около 10 футов. - Закрой за собой люк, - сказала она Рольфу. - И, как только вы это сделаете, потяните за веревку. Это перетащит корзину обратно в положение над ней. Мой сын подстроил это. Он тоже открыл это место много лет назад. Никто больше об этом не знает. Будьте осторожны, вам нужно будет присесть, когда вы войдете в эту дверь.

Дверь представляла собой не более чем люк, через который им пришлось пролезть нагнувшись. Она вела в узкий коридор, в конце которого была еще одна дверь, утопленная в стену. Фрау Эггер постучала в дверь: три стука, пауза, потом еще два стука. Дверь со скрипом открылась, открывая крошечную, тускло освещенную входную зону и фигуру пожилого мужчины, который торопливо ввел их внутрь и запер дверь. Фрау Эггер провела их прямо в хорошо освещенную и удобно обставленную комнату. Мужчина был сутулым, небритым и нездорово бледным, но Рольф, тем не менее, сразу узнал Хьюберта Лейтнера: он был мощной фигурой, харизматичным и импозантным, а теперь стоял, сгорбившись, в дверях, подозрительно глядя на них двоих.

- У тебя есть что-нибудь для меня? Его голос был хриплым и настороженным. Как приветствия прошли, это не было экспансивным.

Рольф достал бумажник и снял с подкладки маленькую фотографию цвета сепии, которую дала им монахиня. Фотография была разрезана пополам и под углом, и на ней были изображены мужчина и мальчик, стоящие в официальной позе. Рольф передал его Лейтнеру, который трясущимися руками схватил его и отнес к маленькому бюро в углу. Из одного из его ящиков он вынул конверт, а оттуда похожую фотографию. Он положил их рядом на рабочий стол. Это были две половинки одной и той же фотографии, совпадающие, как мозаика.

"Это мой отец и я, здесь слева, и моя мать и моя сестра справа", - наконец сказал Лейтнер. "В то время мне было, должно быть, семь или восемь лет. Помню, фотография была сделана в студии на Оперном кольце, недалеко от оперного театра. Я всегда держал его. Когда сестра Урсула сказала мне, что меня перемещают и что со мной свяжутся британцы, я разрезал эту фотографию пополам и передал ей левую половину. Я бы знал, что ты искренен, когда бы получил это.

Лейтнер указал, что им следует сесть в небольшой гостиной. Он попросил фрау Эггер оставить их и вернуться через полчаса. Старик откинулся на спинку стула, кашляя и сплевывая в носовой платок, и внимательно осматривая их и остальную часть комнаты. Его лицо было не менее подозрительным, чем когда он впервые появился в дверях. Если бы его обстоятельства не объясняли это, и Рольф, и Катарина назвали бы его недружелюбным. Он как будто возмущался их присутствием.

- Не обманывайтесь внешностью фрау Эггер, - наконец сказал он. "Я знаю, что она производит впечатление жесткого и довольно неискушенного человека, но это впечатление, которое она намеренно культивирует". Лейтнер говорил тихим голосом, не мягким, а несколько дрожащим от неиспользования. У него была привычка смотреть вокруг, когда он говорил, а не на них.

"Она убежденная антифашистка с тех пор, как они впервые подняли свои уродливые головы в Австрии в 1920-х годах", - продолжил он. - Насколько я понимаю, ее муж погиб в уличной драке с нацистскими головорезами в 1928 или 1929 году. Она потеряла свой дом и переехала к своей матери, которая тогда была здесь консьержкой. Примерно через год ее мать умерла, и она взяла на себя эту работу. Ее время от времени просили прятать людей в бегах от полиции или нацистов, и она начала пользоваться этим подвалом. Вы встречались с ее сыном Отто?

Оба покачали головами.

"Опять же, пусть вас не обманывает его внешний вид. Он производит впечатление - как бы это сказать - человека довольно глупого, простака, если хотите. На самом деле, он наоборот, но это имеет желаемый эффект: это удерживает его от армии, и вместо этого он работает здесь со своей матерью, работая разнорабочим. Он проделал большую работу, чтобы сделать этот подвал таким безопасным.

- Как ты здесь оказался?

"Вы знаете, что я исчез после аншлюса в марте 1938 года, - сказал Лейтнер. "Сначала, когда пришли немцы, я не мог решить, что делать. Я понимал, что благодаря своему статусу и своей репутации я нахожусь в очень важном положении, но я разрывался между тем, чтобы покинуть Австрию и возглавить борьбу за ее независимость из-за ее пределов или остаться внутри. Я решил сделать последнее, что было большой ошибкой. Я недооценил как силу нацистов, так и способность австрийского народа отказаться от своей независимости с таким энтузиазмом. К тому времени было уже слишком поздно, я попал в ловушку. Я понял, что было бы слишком рискованно покидать даже Вену, не говоря уже об Австрии. Я остался с людьми, которым мог доверять, но должен был продолжать двигаться".

- Ходили слухи, что тебя убили, - сказал Рольф.

'Действительно! В 1940 году, видимо, при попытке пересечь границу со Словенией. Я много смеялся, когда услышал это, как вы понимаете. Что, как предполагается, сказал Марк Твен, когда стало известно, что он умер, что слухи о его смерти были преувеличены? Так или иначе, у меня был контакт в посольстве Швейцарии здесь, в Вене, которое стало консульством. Он устроил так, чтобы я спрятался в доме в Веринге... Прошу прощения, если говорю слишком много..."

- Вовсе нет, герр Лейтнер. Важно, чтобы ты рассказал нам все, - сказала Катарина.

"Когда дипломат сказал мне, что уезжает из Вены, - продолжал Лейтнер, - я спросил, не попытается ли он обратиться к британцам, чтобы те помогли мне. Потребовалось время, но сестра Урсула привела меня сюда, где я был с декабря. Это достаточно удобно, но хуже всего то, что мне не хватает дневного света и свежего воздуха, что, как я полагаю, будет иметь серьезные последствия для моего здоровья. У меня как раз достаточно еды, а фрау Эггер и Отто держат меня в курсе хода войны, как могут, - они время от времени слушают передачи Би-би-си и подхватывают сплетни. Когда я, наконец, приехал сюда и начал чувствовать себя в большей безопасности, я задумался. Мне нужно сделать что-нибудь; Я не могу просто ждать здесь, пока закончится война, что вполне может случиться в ближайшие год или два, если то, что говорят Эггеры, правда.

Следующим заговорил Рольф. - В каком смысле сделать что-нибудь, герр Лейтнер?

Старик задумался на некоторое время, положив голову на кончики пальцев. Некоторое время он смотрел на Катарину, потом на Рольфа. Один только этот короткий разговор, казалось, утомил его.

- Попытаться оказать влияние и, не говоря уже о том, чтобы придать этому слишком большое значение, изложить свои претензии на то, чтобы играть значительную роль в этой стране после войны. Вот почему я попросил связаться с британцами - и я думаю, именно поэтому вы здесь. Скажите, как обстоят дела с войной в Европе?

- Это определенно идет на пользу союзникам, - сказал Рольф. "С тех пор, как Красная Армия остановила немецкое наступление в Советском Союзе, она теснила их все дальше и дальше. Постоянно говорят о том, что союзники пытаются высадиться где-то в северной Европе, скорее всего, во Франции. Люди, кажется, думают, что это неизбежно. Уверяю вас, герр Лейтнер, что британское правительство заинтересовано в сотрудничестве с вами, но им необходимо знать, чего вы добиваетесь. Вам нужны деньги или вы хотите бежать из Австрии?

Лейтнер встал и некоторое время ходил по маленькой комнате, заложив руки за спину. Он был похож на политика на сцене, собирающегося обратиться к публике.

- Я уже говорил тебе - пытаться сбежать было бы безумием, - сказал он наконец. "Мне 73 года, и я шесть лет сидел взаперти в маленьких комнатах. Я бы безнадежно сбежал. Что касается денег, что мне с ними делать? Просить открыть мне счет в Швейцарии? Я вам кое-что скажу: у меня уже есть один такой; Я не бедный человек, но годы, проведенные в одиночном заключении, научили меня, что деньги - вещь, которую сильно переоценивают.

Лейтнер медленно сел на стул напротив Рольфа и Катарины. "Что меня действительно волнует, так это Австрия. Мое первое требование состоит в том, что мне нужны гарантии от британцев, что они гарантируют, что Австрия снова станет независимой страной после войны. Я также хочу получить гарантии, что как только эта страна избавится от нацистов, я буду назначен главой правительства и останусь на этой должности до проведения свободных выборов, которые должны проводиться в течение одного года. Все, о чем я прошу, это то, что я отвечаю за то, чтобы интересы Австрии были превыше всего, а не интересы Великобритании, Советского Союза или даже Соединенных Штатов. Меня не интересует самовозвеличивание, и у меня нет никаких политических амбиций. Я не буду вступать в союз ни с какой политической партией. Моей наградой будет удовлетворение от осознания того, что я использовал все влияние, которое у меня есть, и все уважение, которое я заработал за эти годы, в интересах моей страны".

- Уверяю вас, сэр, это сообщение будет передано в Лондон в понедельник, - сказал Рольф. - Они велели нам сообщить вам, что очень уважают вас и очень хотят работать с вами. Не думаю, что возникнут проблемы.

Лейтнер наклонился вперед, приблизив голову к Рольфу и положив руку ему на колено.

- Я уверен, что да, молодой человек. Но мне нужна абсолютная гарантия от британского правительства. Они будут знать так же хорошо, как и я, что поддержка или иное, что я оказываю временному правительству, может решить или разрушить его. Если британцы не могут мне помочь, всегда найдутся другие люди, которые могут".

***

- Что вы думаете об этом? - сказал Рольф. Они шли обратно через Леопольдштадт, рука об руку, и искали мост, который не был разбомблен, чтобы они могли пересечь канал во Внутренний город и вернуться домой.

- В нем есть сила, не так ли? - сказала Катарина. "Можно было подумать, что он будет благодарен, что мы появились, но он не был таким".

- Нет, но я полагаю, что сидеть взаперти и так долго находиться в бегах, что ж... это подействовало бы на любого, не так ли?

- И этот кашель, - сказала Катарина. - Он плохо говорит. Я могу попытаться принести лекарство из больницы, но ему действительно нужно к врачу".

'Вне вопроса.'

- Я это понимаю. И эти его требования...

- Он политик, Анна. - Катарина сжала его руку. Ей всегда приходилось напоминать ему, чтобы он называл ее так: "Так поступают политики. Он самый влиятельный политик в этой стране и... - он на мгновение замолчал, когда к ним подошла еще одна пара, а затем прошла мимо. "... И он знает, насколько британцам понадобится его поддержка".

"Но то замечание, которое он сделал в конце, о том, что есть другие люди, которые могут ему помочь. Как вы думаете, что он имел в виду?

Они достигли очереди на временный пешеходный мост через канал и ничего не сказали, пока терпеливо ждали своей очереди, чтобы перейти во Внутренний город.

- Я думаю, он имел в виду русских, не так ли?

- Не думаю, что Лондон будет этому очень рад.


## Глава 15


Лондон, июнь 1944 г.

- А когда, вы сказали, они встречались с Лейтнером?

Кристофер Портер глубоко вздохнул, прежде чем ответить. - 3 июня, сэр Роланд. Прошлая суббота.'

Сэр Роланд Пирсон смотрел на Портера и Эдгара не более секунды или двух, затем многозначительно взглянул на небольшой календарь на своем столе и продолжил писать в папке в своем блокноте. В какой-то момент он нахмурился, и хмурое выражение оставалось на его лице дольше, чем Портер и майор Эдгар чувствовали себя комфортно. - Итак, давайте проясним это, - сказал он. - Ваш парень Рольф и немка прибыли в Вену, когда... в конце марта, начале апреля, да?

И Портер, и Эдгар решили, что безопаснее относиться к этому как к риторическому вопросу. Они знали о том, что будет дальше. Скорее, так они себя чувствовали.

- Они пробыли в Вене целых два месяца, прежде чем вступили в контакт с Хьюбертом Лейтнером, что, в конце концов, и было основной целью их миссии.

- Я знаю, - сказал Эдгар. "Но в какой-то степени это было не в их руках. Мы полагались на монахиню Уитлока. Им удалось завладеть содержимым сейфа Баумгартнера, так что они не бездействовали. И не забывайте о Советах, сэр Роланд. Они также были там, чтобы увидеть, что замышляют Советы".

- И что они узнали на этот счет?

"Пока очень мало, но..."

"Когда я одобрил эту миссию...? Декабрь?'

- Да, сэр Роланд.

"И я получил разрешение Уинстона, чтобы мы продолжили это, несмотря на возможный риск для наших отношений с Советами... ну, это было более шести месяцев назад. Шесть месяцев!' Сэр Роланд, наконец, оторвался от письма и посмотрел на них, как директор школы на двух особенно трудных учеников. 'Шесть месяцев! Мы согласились, что это важная миссия, но им потребовалось шесть месяцев, чтобы встретиться с Лейтнером, а что касается того, чтобы увидеть, что замышляют Советы... Ну, ничего! Этого недостаточно, Портер, прости, и тебя тоже, Эдгар. Мне вечно придется оправдываться перед тобой и выкапывать тебя из нор.

Портер деловито смахнул что-то раздражающее с колена штанины, избегая смотреть на сэра Роланда. Эдгар подвинул свой стул на дюйм или два вперед и заговорил тихим голосом.

- Вена, возможно, самое враждебное место в Европе для работы одного из наших агентов, сэр Роланд, возможно, даже хуже, чем Берлин. У нас очень ограниченный контакт с Рольфом и Катариной, мы полагаемся на закодированные сообщения, которые он отправляет Хедингеру в Цюрих, которые затем передаются Ремингтону-Барберу в Берне, прежде чем он отправляет их нам, и наоборот. Это мучительный процесс, но альтернативы нет. Поэтому нам очень трудно оценить, с какими препятствиями они столкнулись в Вене. Мы должны предположить, что, если бы они могли встретиться с Лейтнером раньше, они бы это сделали. Но самое главное, они с ним сейчас встретились, и известие о том, что он готов работать с нами, следует рассматривать как самое позитивное событие".

Сэр Роланд посмотрел прямо за Эдгара и слегка опустил голову, подтверждая, что понимает точку зрения Эдгара. Когда он ответил, это было гораздо более спокойным голосом. - Хорошо, а каковы его условия сотрудничества с нами?

"Он хочет гарантий того, что Великобритания позаботится о том, чтобы Австрия снова стала независимой страной после войны. И он хочет стать главой австрийского правительства, по крайней мере, на год - пока не пройдут надлежащие выборы.

'В том, что все? Я подумал, не нужны ли ему деньги, золото или что-то в этом роде, - сказал сэр Роланд. - Все вроде бы просто: у нас ведь есть Московская декларация, которая удовлетворяет его первому требованию, а что касается того, чтобы его поставили во главе временного правительства, то мы, конечно, можем ему это пообещать - право, если он хочет, чтобы мы возродить Австро-Венгерскую империю и дать ему корону на голову, это мы тоже можем обещать, а?

- И... эм... Номер 10? Портер теребил манжеты рубашки.

- О, я скажу об этом Уинстону и прослежу, чтобы записка отправилась в Иден, но, если быть с вами совершенно откровенной, всеобщее внимание в данный момент сосредоточено исключительно на высадке в Нормандии. Я так понимаю, ты был довольно занят, а, Эдгар? Молодец, я слышал, можно поздравить".

- Возможно, несколько преждевременно, сэр Роланд, но давайте скрестим пальцы, - сказал Эдгар.

Во время последовавшей тишины сэр Роланд закрыл папку на столе и осторожно завинтил колпачок обратно на перьевую ручку, что явным образом знаменовало окончание встречи. Эдгар попытался встать, но заметил, что Портер не двигается.

- Все в порядке, Портер?

- Да, сэр Роланд, - сказал он. "Конечно, я рад, что мы можем дать такой ответ Лейтнеру. Но... меня что-то беспокоит, скорее крошечная мелочь где-то в глубине души.

'Продолжать.'

- Полагаю, это всплыло, когда вы выразили свое недовольство тем, что Рольфу и Катарине потребовалось так много времени, чтобы встретиться с Лейтнером, - продолжил Портер. - Эдгар прав, конечно, для этого, вероятно, есть множество веских причин, но я и сам думал, что неспособность что-либо сделать с Виктором и задержка с Лейтнером не казались... ну... совершенно правильными, я полагаю. Честно говоря, я тоже ожидал, что они встретятся с Лейтнером через пару недель, а не через пару месяцев".

"Да ладно, Портер, не надо ходить вокруг да около".

'Ладно. Не следует ли нам рассмотреть возможность, пусть даже отдаленную и неприятную, что, возможно, Рольф намеренно откладывал встречу с Лейтнером?

- Подождите, - недоверчиво сказал Эдгар. 'Что ты предлагаешь? Этому Рольфу нельзя доверять?

- Я просто задаю вопрос.

- Что ж, - сказал сэр Роланд. - Это скорее поставит кошку среди голубей, а? Что вы думаете, Эдгар?

- Я думаю, что Рольф - один из нас, сэр Роланд. Я никогда не подозревал его в другом. У вас есть доказательства, сэр?

- Нет, конечно, Эдгар, я просто выразил свое беспокойство, вот и все. Вы должны признать, что откладывать встречу с Лейтнером, по меньшей мере, странно.

- Кто вообще завербовал Рольфа?

- Уитлок, сэр Роланд.

- Почему бы тебе не пойти и не поговорить с ним, Эдгар? Успокойте нас.

"Сэр, я очень занят Днем Д, у меня есть агент, который..."

- ... Могу я прервать? - сказал Портер. - В последнее время Уитлок в довольно плохом состоянии. Я не уверен, сколько времени у него есть. Если ты собираешься с ним встретиться, тебе лучше поторопиться.

***

Эдгар уехал из Лондона рано утром следующего дня. Это было время, которое он мог себе позволить. Агент, от которого он работал - или пытался работать - во Франции, был его приоритетом в данный момент, и, насколько он был обеспокоен, необоснованные сомнения Портера насчет Рольфа отвлекали его внимание. Но Эдгар также знал, что для сэра Роланда жизненно важно сохранить доверие к австрийской миссии, поэтому устранение любых недоразумений с Джорджем Уитлоком гарантировало, что это путешествие не будет напрасным.

Он двинулся на запад из Лондона, непрерывный поток военных конвоев шел в противоположном направлении к портам Ла-Манша. Он обдумывал идею покинуть А40 пораньше и позволить себе ностальгическую поездку по центру Оксфорда и, возможно, даже несколько минут побродить по своему старому колледжу. Но он знал, что не может позволить себе время, и он также знал, что это выбьет его из колеи, в чем он никогда не мог бы признаться никому другому. Это было единственное время, когда его жизнь была устроена и несложна, ему не о чем было беспокоиться, почти ничего не бояться и все, на что можно было надеяться. Один из его наставников отвел его в сторону в последний семестр и спросил о его планах. - Проблема с этим местом для парней вроде тебя в том, что оно почти идеальное, слишком уж идиллическое. Вскоре после того, как вы уйдете, вы поймете, что жизнь никогда не будет такой хорошей, как сейчас. Некоторым людям трудно с этим смириться".

Он задавался вопросом, было ли это причиной того, что такие люди, как Уитлок, возвращались в Оксфорд, проводя свои последние годы в маленьких квартирах или домах престарелых на севере города, в таких местах, как Парк-Таун и Саммертаун. Теперь Уитлок переехал из своей квартиры недалеко от Банбери-роуд в дом престарелых на берегу реки Черуэлл.

- Вы недолго пробудете с ним? сказала довольно суровая шотландская матрона. Это было больше утверждение, чем вопрос.

- Насколько он болен?

- Вы не член семьи, не так ли?

- Нет, друг и бывший коллега. Он давно ушел?

- Сомневаюсь, что он доживет до конца месяца.

Уитлок сидел в кресле у окна, выходившего на желтеющую лужайку, в конце которой между розовыми кустами выглядывала река. Несмотря на жару, он был закутан в одеяла, его кожа натянулась и приобрела странный желтый оттенок. Пара налитых кровью глаз повернулась и остановилась на Эдгаре, когда он пододвинул стул рядом.

- Нехорошо, а, Джордж?

- Очевидно, нет, Эдгар, - сказал старик. - Боюсь, осталось недолго. Я могу судить по частоте, с которой капеллан навещает меня. Теперь каждый день. Выглядит удивленным, когда видит, что я все еще здесь. Наверное, думает, что это как-то связано с его молитвами, а? А моя сестра большую часть времени плачет. Предположим, у меня была приличная возможность, хотя. Передай мне эту воду, не так ли?

Эдгар поднял стакан и помог Уитлоку медленно и мучительно отхлебнуть из него, а затем несколько минут неуклюже сел, сильно кашляя. - В чем проблема, Эдгар? - сказал он через мгновение.

- Я пришел узнать, как ты, Джордж.

"Да ладно, Эдгар, ты будешь по горло с Днем Д". Ты не собирался отказываться от всего этого времени только для того, чтобы нанести мне светский визит, а? Хватит, скоро придет Матрона и вышвырнет тебя вон.

Эдгар пододвинул свой стул ближе к Уитлоку, достаточно близко, чтобы услышать болезненное дыхание другого человека. Каждое дыхание казалось последним.

"Рольф в Вене. Уже пару месяцев.

- Женщина с ним?

'Да. Дело в том, однако, что он только что встретился с Лейтнером и... ну... позволь мне задать тебе вопрос, Джордж. Вы завербовали Рольфа или он завербовал нас?

- Не уверен, что понимаю тебя, Эдгар. Мы его, конечно, завербовали. Как, черт возьми, он мог завербовать нас - поместить объявление в "Винер цайтунг" о поиске работы в разведывательном агентстве?

- Я имею в виду, - сказал Эдгар, - что иногда это довольно очевидно, когда мы кого-то вербуем. Например, нам нужен человек, работающий в определенном правительственном ведомстве, и мы нацеливаемся на конкретных новобранцев, проверяем их, а затем подходим к ним. Это мы их вербуем. Тогда у нас есть люди, которые обращаются к нам, не так ли?

- Те, что появляются в посольстве?

"Правильно, завсегдатаи: вы знаете счет. Они появляются в посольстве и спрашивают, чем они могут помочь, предлагают работать на наших разведчиков. Иногда за деньги, иногда нет. Так что, по сути, они вербуют нас. Мы не склонны доверять этим людям, не так ли?

'Очевидно нет.'

- Но иногда люди гораздо хитрее. Они ставят себя в положение, когда мы их замечаем, а затем приближаемся к ним. Иногда требуются годы, чтобы подействовать. Это те, кого следует опасаться, потому что мы думаем, что завербовали их, и поэтому доверяем им, тогда как на самом деле они завербовали нас".

Был еще один приступ кашля, на этот раз более сильный, чем раньше. Медсестра поспешила в палату и принялась за Уитлока, с тревогой глядя на Эдгара. - Боюсь, вам придется уйти. Ему нужно отдохнуть. Ему не следует так много болтать.

- Пять минут, - сказал Эдгар.

Он подождал, пока медсестра вышла из палаты. Уитлок выглядел еще хуже, чем когда вошел.

- И вы говорите, что нас мог завербовать Рольф? Немного поздно передумать, не так ли, Эдгар, теперь он работает на нас в Вене?

- Нет, совсем нет. Нет никаких причин не доверять ему. Мне просто интересно, как вы завербовали его. Вы сказали, что это было в 36-м, не так ли?

- Верно: давным-давно, Эдгар, - сказал Уитлок. - Я уверен, что завербовал его, а не наоборот. Помните, политическая ситуация в Вене уже тогда была довольно сложной? Как всегда, мы скорее зависели от группы местных жителей, людей, которым можно было доверить передачу сообщений или наблюдение за зданиями - такие вещи низкого уровня. У меня было ядро примерно из шести таких людей, но большинство из них покинули Австрию в начале 36-го, поэтому мне нужно было набрать больше. В то время я знал многих социал-демократов, и один из них был профессором университета, которому я доверял. Незадолго до того, как он вышел, я спросил его, можно ли доверить кому-нибудь из его студентов помощь с курьерской работой, и он порекомендовал Рольфа. На самом деле, теперь я думаю об этом, случилось то, что он пригласил меня в свою квартиру, где он договорился о появлении пары подходящих людей. Рольф был там со своей невестой, довольно властной дамой по имени Фрида, если я правильно помню. Вы знаете, она была немного рыжей. Но Рольф был гораздо более разумным и очень представительным. Вот как я завербовал его.

- Но видишь ли, Джордж, а что, если Рольф...

Кашля стало больше, и в коротких промежутках между кашлями Уитлок стонал. Когда вошла медсестра, она нажала на звонок, и вскоре вошла надзирательница.

- Ты сейчас же уйдешь, - сказала она Эдгару. - Он просто недостаточно здоров, чтобы говорить.

***

На следующий день они снова собрались в офисе сэра Роланда.

- Он такой плохой, не так ли?

- Матрона сказала, что не думает, что он протянет и месяца. Не думаю, что он протянет неделю. Я думал, что он умрет, пока я был там".

- Позор, - сказал Портер. "Хороший парень, старомодный и довольно традиционный, но один из нас. Он сказал что-нибудь полезное о Рольфе?

"Я спросил его, как завербовали Рольфа, завербовали ли мы его или он завербовал нас. Похоже, мы завербовали его, как я и подозревал, хотя это никоим образом не было однозначно.

"Что ж, нам нужно сохранять осторожность, большего мы сделать не можем", - сказал сэр Роланд. - Между тем, неужели они не были, чтобы установить, находится ли этот Виктор в Вене?

Эдгар встал и подошел к окну; на крыше напротив дралась пара голубей, а вдалеке эскадрилья "Спитфайров" направлялась на юг.

- Если Виктор в Вене, то меня нисколько не удивляет, что они еще не встречались с ним.


## Глава 16


Вена, июль 1944 г.

Был конец июля, и Виктор испытывал необычайную гамму эмоций. Насколько он мог судить по Московскому радио и Би-би-си, война для союзников шла хорошо. На западе британская, американская и канадская армии наконец вырвались из Нормандии. На востоке Красная Армия захватила Львов, Белосток и Минск и находилась всего в нескольких милях от Варшавы. В свои более оптимистичные моменты он верил, что война в Европе может закончиться к концу года или в начале 1945 года.

Но таких оптимистичных моментов было немного. В начале марта он переехал из квартиры Ирмы в продуваемую сквозняками комнату на верхнем этаже кишащего блохами пансионата во Флоридсдорфе и начал работать на ближайшем локомотивном заводе. По данным ЦК КПО в Москве, среди тысяч рабочих там должны были быть какие-то подпольные коммунисты, но если они и были, то Виктор не мог их найти. В качестве электрика его посылали ремонтировать машины по всему заводу, а также он добровольно участвовал во всех различных сменах, поэтому в первые два месяца на заводе он столкнулся с большинством рабочих. Но, как он ни старался, он не мог найти товарищей. Не то чтобы он ожидал, что это будет легко, он понимал, что они не будут носить ленинские значки, и их не застанут за чтением " Коммунистического манифеста" во время коротких обеденных перерывов; он не прислушивался к рабочим, насвистывающим " Интернационал" . Но он был неопытен в том, чтобы вынюхивать возможную помощь; в конце концов, именно этим он занимался по всей Европе уже много лет. Кроме того, он был очень хорошим электриком, хорошо обученным в Москве много лет назад, поэтому всегда заканчивал свою работу досрочно, оставляя достаточно времени для разговоров с механизаторами. Эти разговоры были бы достаточно невинными, но в них были бы спрятанные кусочки приманки, которые, надо надеяться, подхватил бы нужный человек. Мне вчера удалось купить мяса у мясника... Как долго вы стоите в очереди за хлебом...? Сын моего соседа находится в Варшаве, надеюсь, с ним все в порядке... Один из парней в малярном цехе сказал, что они отменяют все рутинные операции в AKH, я понятия не имею, почему...

По его опыту, вряд ли кто-то ответит сразу, но может быть минутное колебание, слегка приподнятая бровь, едва скрываемая гримаса или слишком тщательно сформулированный ответ. Более смелый человек может уловить одно из замечаний: я неделями не мог достать мяса... АКХ полон раненых солдат... дела обстоят плохо .

Но ничего: австрийцы, как он понял, были верными и восторженными нацистами. Может быть, сантехник Пауль был прав, в Вене не осталось коммунистов. На фабрике были французские рабочие, но, как он и подозревал, это не более чем рабский труд. По большей части они выполняли более черную работу, и за ними пристально следили. Время от времени Виктор вступал с ними в контакт, но считал слишком рискованным показывать, что знает французский. Он говорил с некоторыми по-немецки, но они явно опасались его, как и всех остальных.

Виктор был терпеливым человеком: он был достаточно опытен, чтобы понять, что шпионаж - это игра в ожидание, в которой агента или связного, возможно, придется культивировать в течение нескольких месяцев или даже лет. Его работа, любил он напоминать Москве, была похожа на наблюдение за ростом цветка. Но впервые в карьере он испытал страх неудачи. Одно дело найти потенциального рекрута и установить этот контакт, но теперь он вообще никого не находил. Единственным его спасением было то, что Вена была настолько изолирована, что у Москвы не было возможности связаться с ним: они ждали от него известий, а он не собирался этого делать, пока не будет готов.

К концу июля Вена регулярно подвергалась бомбардировкам ВВС США, что создавало в городе атмосферу беспокойства, которой не было заметно, когда он впервые прибыл. У людей выработалась привычка тревожно поглядывать на небо, когда они шли, и, конечно, достаточно было одного человека, чтобы сделать это, чтобы другие поблизости сделали то же самое. Ободренный этим и хорошими новостями, пришедшими как с западного, так и с восточного фронтов, Виктор решил, что пришло время попробовать последнюю возможность, ту, которая была в глубине его сознания, но которая, как он знал, будет настолько пронизана опасностью, что он не хотел его использовать.

Он впервые встретился с агентом, которого знал как Ахерона, еще в 1934 году, в то время, когда искать коммунистов для вербовки в Вене было легко - вопрос был не столько в том, чтобы найти кого-то, как сейчас, сколько в том, чтобы быть избалованным. выбор. Ахерон выделялся среди всех остальных: он был ярким, смелым и харизматичным, и все, с кем он вступал в контакт, уважали его и были ему верны. Но у Ахерона было еще одно качество, которое Виктор всегда искал, но редко находил. Это была способность производить впечатление, но в то же время умудряться оставаться незамеченным и быть частью толпы.

Насколько Виктор знал из того, что он подобрал в Москве, Ахерон почти наверняка был жив в начале 1942 года. Трое товарищей из его камеры были убиты, а Ахерон и остальные легли на землю. Это было последнее, что кто-либо слышал о нем. Конечно, это было два года назад, и за это время в плен попали тысячи товарищей, но Виктор знал, что если кто и сможет выжить, так это Ахерон. Когда он в последний раз видел его в 1937 году, Ашерон жил в Херналсе, но Виктор знал, что он переезжает каждые несколько месяцев, так что пытаться там было бессмысленно. Он решил рискнуть посетить единственное место, где была возможность установить с ним контакт.

В течение двух недель он выезжал в этот район полдюжины раз. Уже с первого его визита было очевидно, что за этим местом следят - не очень хорошо, но тем не менее. Насколько он мог судить, там постоянно никого не было, что было знакомой техникой гестапо; наблюдение за чем-то, вполне счастливое для тех, кто находится внутри, зная это и создающее определенную степень неопределенности.

Итак, Виктор избегал этого района в течение недели, а затем вернулся в пятницу утром в конце июля. Он только что закончил ночную смену на заводе, но вместо того, чтобы отдохнуть, сразу же отправился в 9- й район, используя комбинацию трамвая и пешком. Он прошел последнюю милю до Альзергрунда, затем по Лихтенштейнштрассе, сумев мельком бросить взгляд на переднюю часть этого места. Не было похоже, что за ним наблюдают, но он не собирался рисковать через парадный вход, да и в любом случае наблюдатель мог появиться в любой момент. Он нашел нужный поворот на Лихтенштейнштрассе, а оттуда - узкий переулок, ведущий к магазинам. Он вычислил, какие ворота были правильными, и заднюю дверь было легко открыть. Он молча вошел и очутился в маленькой комнате, из которой была полуоткрыта дверь в лавку. У прилавка спиной к нему стоял мужчина, поднимаясь вверх по спирали сигаретного дыма. Виктор стоял там с минуту, пока не был абсолютно уверен, что мужчина за стойкой был один. Затем он позволил себе небольшой кашель.

Когда Эрнст Ланг развернулся, он побледнел, рот его открылся, а глаза вылезли из орбит от ужаса. 'Нет!'

Минуту он больше ничего не говорил. - Как, черт возьми, ты сюда попал? Пожалуйста, оставьте! Не через переднюю, быстро через заднюю".

- Я не уйду, герр Ланг. Нам нужно поговорить. Вот что мы сделаем: вы повернетесь лицом к двери, затем зажжете себе еще одну сигарету. Я останусь здесь, где меня никто не увидит, но вы можете слушать".

- Мне запереть входную дверь и повесить табличку "закрыто"?

- Нет, это привлечет внимание. Раньше их не было снаружи, но они здесь большую часть времени, не так ли?

- Не знаю, я не люблю их высматривать. Я знаю, что они приходят каждый день, иногда два или три раза в день, и остаются на разное время. Слушай, это пустая трата твоего времени, я ничем не могу тебе помочь. Пожалуйста, уходите, умоляю вас.

- Мне нужно увидеть его, герр Ланг.

Плечи мужчины поникли, и он нервно взял еще одну сигарету, зажег четыре спички, прежде чем смог удержать руки неподвижными достаточно долго, чтобы зажечь одну.

- Я понятия не имею, где он, я не могу с ним связаться.

- Так он жив?

- Не пытайся меня поймать, понятия не имею. Может быть, я должен спросить вас об этом. Ты всегда, казалось, знал о нем больше, чем обо мне. Как, черт возьми, ты сюда попал?

- Мне нужно его увидеть, - сказал Виктор.

'Ты не единственный.'

'Что ты имеешь в виду?'

- Кто-то еще спрашивал о нем в прошлом месяце: я сказал ему, что понятия не имею о Иоахиме, и отослал его с блохой в ухе. Как и тебя, он был тем, кого я не видел еще до войны.

Виктор подошел ближе к двери, желая оказаться лицом к лицу с Лэнгом, чтобы читать по его глазам.

'Не шути со мной. Скажи мне, о ком ты говоришь.

"Мне показалось, что я узнал его в то время, но не мог определить местонахождение - он выглядел немного иначе, не только старше. Это было странно, потому что обычно я хорошо разбираюсь в лицах, и, хотя он был знаком, я просто не мог назвать его имя. После того, как он ушел, я мысленно обдумывал это, и именно голос был ключом к разгадке. Я музыкант по образованию, у меня хороший слух".

- Ты собираешься сказать мне, кто он?

- Он приходил сюда где-то в 1937 и 1938 годах, до аншлюса, с посланиями для Иоахима. Его невеста была соратницей Иоахима. Я никогда не задавал слишком много вопросов, ты это понимаешь. Невесту звали Фрида Браунер, а его звали Рольф. Не знаю, знала ли я когда-нибудь его фамилию.

"Опишите его".

"Примерно шесть футов ростом, темно-русые волосы, возможно, около тридцати пяти. Говорил с венским акцентом, не спорю - странное дело, у него не было этого акцента все время, казалось, он то проскальзывал, то проскальзывал. Странный.'

- А нельзя ли поточнее?

'Разве этого недостаточно? Ты такой же плохой, как и они.

"Кто такие "они"?"

- Гестапо, - сказал Лэнг. "Через несколько дней после визита этого Рольфа меня забрали - такое случается время от времени. Я должен был признать, что он спрашивал о Иоахиме, а они интересовались им гораздо больше, чем мной.

'Что ты имеешь в виду?'

'Я не уверен. Человека, который меня допрашивал, зовут Стробель; он здесь один из боссов гестапо. Я много слышал о нем; у него репутация злого человека, но он также известен как шут. Он проговорился, и я уверен, что он не хотел этого говорить, потому что другой мужчина в комнате выглядел удивленным, когда он это сделал. Он сказал мне, что человек, пришедший в магазин - кажется, его зовут Рольф - также посетил дом, где жил Вольфганг Фишер. Знал ли я Вольфганга Фишера, спросил он?

'И...?'

- Фишер был еще одним партнером Иоахима. Я сказал, что не слышал о нем.

- Опиши мне еще раз этого Рольфа.

- Я же говорил вам, около шести футов роста, темно-русые волосы, возможно, около тридцати пяти, венский акцент. Кажется, он носил очки.

- Мне кажется, я знаю... Когда вы в последний раз разговаривали с Иоахимом?

- Я же сказал тебе, у меня нет...

"... Скажи ему, чтобы он встретил меня в воскресенье днем, в 3 часа. Он знает, где.

***

Инстинкт Виктора подсказывал, что Ахерон все еще жив; его отец был бы более решительным, если бы он не был. Поэтому он следовал рутине, которой не пользовался с 1937 года. Он начал свою прогулку по улице Франца-Иосифа-Кай, в месте, где Дунайский канал превращается в меньшую реку Вена Флюсс. Оттуда он пошел вдоль берегов канала, понимая, что если Ахерон не появится, у него не останется выбора. Не успел он пройти очень далеко, как высокий мужчина в незнакомой форме обернулся, когда Виктор прошел мимо него. 'Не найдется прикурить?' он сказал.

Прежде чем Виктор успел сказать хоть слово, мужчина снова заговорил. "Просто дай мне кровавый свет; уже достаточно плохо встречаться здесь. Вон то здание - штаб-квартира гестапо! Иоахим Ланг - Ахерон - улыбался, когда говорил, обращаясь с Виктором так, как будто тот был старым другом, каковым он во многих отношениях и был. 'Приходить. Пожалуйста, пойдем в противоположном направлении, подальше от Морцинплац.

Они пошли обратно к Венскому флюсу, Лэнг говорил что-то о погоде. Они подошли к скамейке и оба сели. "Когда мой отец сказал мне, что ты объявился, я не знал, смеяться мне или плакать. Сначала я не мог в это поверить. Тогда я подумал, что если кто и сможет меня найти, так это ты, Виктор. Меня уже много лет ищет гестапо, но Виктор находит: может быть, мне и не стоило удивляться. Как давно вы в Вене?

- Это не имеет значения. Что это за мундир на тебе, Иоахим?

'Этот?' Он ощупывал ткань своего пиджака, словно любуясь ее качеством. - Wasserschutzpolizei - речная полиция. Жизнь становилась невозможной, понимаете? В 41-м гестапо арестовало Майера и Фишера и убило их, затем в марте 42-го арестовали Фриду - помните ее, Фриду Браунер? Я был уверен, что они сломают ее, но, насколько мы можем судить, они ничего не вытянули из нее до того, как она умерла. Так или иначе, я затаился на шесть месяцев, а потом понял, что слишком рискованно передвигаться по Вене, если я не в форме. У меня осталась одна очень хорошая личность, и я использовал ее, чтобы присоединиться к Wasserschutzpolizei. Мне больше нравится, если честно. Мы патрулируем Дунай, проверяем баржи и тому подобное. По крайней мере, я в безопасности и вряд ли содействую нацистским военным усилиям. Я стараюсь убедиться в этом.

- Твой отец рассказывал тебе о Рольфе?

- Да.

- Вы его вообще видели?

'Конечно, нет. В последнее время я веду себя очень сдержанно, Виктор. Когда я выхожу, он почти всегда в форме. Откуда ты его вообще знаешь?

- Я встретил его, когда он работал на британцев в Цюрихе.

"Я знаю, что он уехал в Швейцарию, когда уехал в 38-м. Фрида рассердилась, что он ушел. Так он теперь британский агент?

Виктор пожал плечами. - Он определенно был одним из них в Цюрихе.

Лэнг рассмеялся, вытягивая свои длинные ноги. - Я знаю тебя, Виктор. Не удивлюсь, если он тоже один из ваших! Может быть, вы преследовали его до Вены!

Виктор сначала не ответил, а когда ответил, голос его звучал взволнованно. 'Я скажу вам кое-что. Вы когда-нибудь встречали эту крысу, с которой я время от времени имел дело - Фукс, Вильгельм Фукс?

- Разве он не был сутенером?

- Да, и многое другое. Грязный кусок работы, но находчивый, мог достать то, чего не мог никто другой.

- Да, я его помню.

- Я встретил его пару месяцев назад, еще в апреле. Я заплатил ему за несколько пистолетов много лет назад, еще до войны, и никогда их не видел. Он рассказал мне историю, что ему нужен специальный ключ, чтобы завладеть оружием, и пообещал связаться со мной, если сможет их достать. Я никак не ожидал услышать от него ответ, но я услышал, и он сказал мне, что неожиданно появился человек с ключом. Но это было последнее, что я о нем слышал. Недели через две я узнал, что его убили. Беспокоит то, как он описал мне человека, который появился с ключом.

'Продолжать...'

- Лет двадцати, сказал он, чуть больше тридцати, со светло-каштановыми волосами и среднего телосложения. Он также сказал, что его акцент мог быть венским, но его было трудно определить. Звучит странно, не правда ли?

"Акцент либо венский, либо нет".

- Действительно, если только ты не пытаешься это скрыть. Но кого это может быть описанием?

Ланг кивнул. 'Рольф?'

'Это то, о чем я думал. Если это он , то что он делает в Вене - пытается найти вас и Фишера, а потом связывается с Фуксом? Если он работает на британцев... нам нужно беспокоиться. Слушай, мне нужна твоя помощь, Иоахим. Мне нужно создать подразделение здесь, в Вене. А как насчет других в вашей камере, они здесь?

Ланг горько рассмеялся. "Послушайте, после ареста Фриды мы встретились еще раз и пришли к выводу, что продолжать слишком опасно, ячейке придется приостановить свою деятельность. Мы договорились, что пойдем каждый своей дорогой. Лета, я понятия не имею, что с ним случилось, он просто исчез. Он был родом из Зальцбурга и, возможно, вернулся туда, насколько мне известно. Коцит - последнее, что я слышал, - он направлялся в Словению, чтобы попытаться присоединиться к тамошним партизанам, его мать была словенкой, и он говорил на этом языке. Стикс остался в Вене, как и я. Я сталкивался с ним раз или два; он работает на заводе Хейнкеля.

- Иоахим, нам с тобой нужно встретиться со Стиксом, нам нужно снова начать работу. Война не за горами, знайте, это только вопрос времени, когда Красная Армия достигнет Дуная. Сомневаюсь, что ваша речная полиция сможет их остановить. Я все думаю, ты хоть представляешь, почему Рольф здесь, в Вене?

- Нет, - сказал Лэнг. - Может быть, он вернулся, чтобы найти Фриду, я не знаю. Он, должно быть, сошел с ума, раз вернулся сюда.

- Как вы думаете, это был он?

- Очень, очень немногие люди использовали этот метод, чтобы связаться со мной, Виктор. Ты это сделал, и Фрида тоже, иногда через Рольфа. Вольфганг Фишер умер, но он уже три года как мертв, но никто другой, так что шансы, что это не он, ничтожно малы. А мой отец всегда узнает чей-то голос; он обучался в консерватории здесь, в Вене. У него скверный характер, но хороший слух.

- Возвращаться в Вену, чтобы найти Фриду после... каких... шести лет не имеет особого смысла, не так ли?

'Нет. Но... есть... нет... это не имеет значения. Забудь это.'

- Лучше расскажи мне, о чем ты.

- Это слухи, вот и все... слухи, и я знаю, что вам нужно больше, чем слухи.

Русский пристально посмотрел на него, его глаза не мигали. - Я решу это, только скажи мне.

Мужчина в форме выглядел обеспокоенным. - Ходят слухи, что Хьюберт Лейтнер жив и прячется где-то в Вене. Ходят слухи, что он контактирует с британцами. Я не уверен, насколько это надежно, и я понятия не имею, где Лейтнер, если он вообще здесь, но это то, что я слышал. Может быть, это совпадение, я не знаю, но я точно знаю, что впервые услышал этот слух всего несколько недель назад.

- Я думал, Лейтнер мертв?

- Лично я уверен, что гестапо никогда его не поймало; я уверен, мы бы услышали, если бы они это сделали, - сказал Лэнг. - Если он жив и вступил в контакт с британцами... ну... хорошо это или плохо, Виктор?

"Схвати Стикса. Нам нужно встретиться как можно скорее.


## Глава 17


Вена, август и сентябрь 1944 г.

Криминальный директор Карл Штробель никогда не воспринимал своего босса всерьез, и теперь он начал горько сожалеть об этом заблуждении. Если бы только он ежедневно облизывал свои ботфорты, как Молден и Николаус, или снабжал его конфискованной еврейской собственностью, как Гроссер, тогда он, возможно, не оказался бы в том затруднительном положении, в котором находился сейчас.

Кое-кто на Морцинплац назвал генерал-майора полиции Франца Йозефа Хубера просто еще одним мюнхенским нацистом, который обязан своим повышением тому, что ему посчастливилось оказаться в нужном месте в нужное время. После аншлюса он руководил Центральным управлением безопасности Рейха в Вене, в которое входили все операции гестапо. Теперь он обрушивал всю тяжесть своего поста на Стробеля.

- Это возмутительно! Хубер кричал так громко, что окна, выходящие на канал, казалось, тряслись. Стробел почувствовал, что у него кружится голова, и комната, казалось, зашевелилась. - Ты абсолютно точно обещал мне, Стробел, что сломал эту камеру более двух лет назад, а теперь - смотри - это! Идите сюда!'

Стробель нервно двинулся к столу, за которым стоял Хубер. Позади Хубера был единственный человек в комнате, Криминалрат Андреас Шварц, старый противник Стробеля из Крипо. На столе была разложена серия листовок, наверное, дюжина, все разные.

- Все с одной и той же печатной машины, Стробель, вы согласны?

- Похоже, герр генерал-майор...

- Больше, чем кажется, Стробел. Эксперты Криминалрата Шварца в Крипо говорят, что в этом нет никаких сомнений - все они напечатаны на одной машине, с использованием одной и той же бумаги и одних и тех же чернил, а это значит, что они производятся той же клеткой, которую ты обещал мне закрыть. вниз в '42. Не могли бы вы прочитать мне эту листовку?

От внимания Стробеля не ускользнуло, что Хубер использовал звание Шварца, но не упомянул его. Он внимательно посмотрел на него, проверяя, серьезно ли он собирается читать вслух листовку. Он нервно подобрал ближнюю к себе, с непристойной и унизительной карикатурой на голого Гитлера на переднем плане.

Он прочистил горло. " Граждане Вены и всей Австрии ..."

- Громче, Стробель, я тебя почти не слышу...

"... Война проиграна, и мы скоро освободимся от наших немецких угнетателей ... Нужно ли продолжать, господин генерал-майор? Это такая ерунда..."

- Если эта листовка вас так расстраивает, Стробел, попробуйте вот эту. Хубер вручил ему еще одну листовку, на этот раз с изображением серпа и молота, разбивающих свастику. Стробел снова прочистил горло, теперь его руки дрожали.

- Мне кажется неправильным читать такие гнусные мысли вслух, герр генерал-майор.

- Прочтите, Стробел.

" Красная Армия быстро продвигается к Австрии. Нам нечего их бояться. Они принесут справедливость и свободу... пожалуйста, сэр!

Стробель уловил самодовольный взгляд Шварца: сыщик едва сдерживал ухмылку, поглядывая на свои ботинки. Хубер перебирал листовки, выбрал еще одну и передал Стробелю. У нескольких грубо нарисованных солдат вермахта из груди торчали штыки.

" Десятки тысяч молодых австрийских и немецких солдат каждый день приносятся в жертву во имя Гитлера... Разве это не может быть правдой, сэр?"

- Конечно, это неправда - я не ожидал, что даже ты поверишь в это, дурак. Это коммунистическая пропаганда, и благодаря вашей некомпетентности ее теперь читают по всей Вене! Как будто мало того, что гребаные американцы, кажется, могут бомбить Вену по своему желанию, теперь у нас есть эти листовки, о которых нужно беспокоиться. Сколько экземпляров было распространено?

- Точно не знаю, сэр... может быть, американцы сбросили их вместе со своими бомбами?

- Не будь таким глупым, Стробел. Криминалрат Шварц? Может быть, вы сможете внести в это какой-то смысл.

- Всего у вас там 10 разных листовок, господин генерал-майор, - сказал Шварц. "Первого привезли к нам во вторую неделю августа, и с тех пор они появляются регулярно. Конечно, мы не знаем, сколько экземпляров каждой листовки было распространено. Нам удалось заполучить, наверное, по одной-две дюжины каждого.

- А районы?

- Насколько мы можем судить, сэр, в основном во Флоридсдорфе, Хернальсе, Бригиттенау и Маргаретене. Несколько в Леопольдштадте и Альзергрунде и небольшое количество во Внутреннем Штадте.

"Это такой полный позор, - сказал Хубер, сунув листовку Стробелю в лицо, - что я должен отправить вас прямо отсюда на Восточный фронт. Вы понимаете? Если бы об этом узнал Берлин, они бы так и поступили, уверяю вас. А теперь не могли бы вы рассказать мне о саботаже, Стробел?

- К счастью, сэр, таких случаев было всего два, - кротко сказал Стробель. "Первый был на локомотивном заводе во Флоридсдорфе 21 августа , а второй - на ремонтной мастерской в Доннауштадте, буквально на прошлой неделе. В обоих случаях машины были повреждены в результате введения в их работу вещества. Кажется, что...'

- Ближе к делу, Стробел, ты опять бормочешь.

"В обоих случаях использовалось одно и то же вещество. Это необычная комбинация кислоты, взвешенной в густом растворе с песком и измельченным стеклом. Он предназначен для нанесения значительного ущерба машинам и, с большим прискорбием должен сообщить, идентичен раствору, который использовала ячейка сопротивления, известная как Аид, в 1941 и 1942 годах. Наши ученые смогли сравнить его.

- Я полагаю, было бы чересчур ожидать каких-либо арестов?

- Пока нет, сэр, но мы по-прежнему надеемся, - сказал Стробель. "С помощью Криминалрата Шварца и его коллег мы опрашиваем всех в обоих местах, где произошел саботаж. Я ожидаю...'

- ...Я говорю вам, что я ожидаю, Стробель, - Хубер перегнулся через стол и заговорил тихо, но с еще большей угрозой, чем раньше. - Я жду, что ты поймаешь виновных и положишь конец этой ерунде, а то тебе нужно позаботиться о том, чтобы у тебя была очень теплая одежда, потому что там, куда я тебя пошлю, она тебе наверняка понадобится. '

***

Иоахим Ланг пообещал, что сделает все возможное, чтобы связаться со Стиксом и договориться о встрече. - Мне понадобится несколько дней, чтобы попытаться разобраться. Сегодня воскресенье... иди в магазин моего отца в следующую пятницу. К тому времени у меня должны быть новости.

Когда утром в следующую пятницу Виктор посетил магазин на Берггассе, Эрнст Ланг сообщил ему подробности встречи. - Тебе нужно, чтобы я это записал?

- Не будь смешным, - ответил русский. - Никогда ничего не записывай, ты должен это знать. Вы также можете написать предсмертную записку в то же время. Просто скажи мне.'

Воскресенье днем: Альте Донау.

Старый Донау, он хорошо знал его. Аквапарк, созданный на Дунае около 70 лет назад, куда венцы ходили купаться и загорать. Сейчас был август, место будет кишеть народом, и он задумался, не попросить ли Ирму сопровождать его - конечно, пара будет менее заметной, чем мужчина в одиночестве. Но он не мог быть уверен, что это не ловушка, а если бы это было так, то ему было бы легче удрать самому. В любом случае, у него не было возможности предупредить любого из них, что с ним кто-то будет. Этого бы не случилось, если бы они подумали, что это ловушка.

Он снова работал в субботнюю ночную смену и вернулся в свою комнату в пансионе, чтобы поспать несколько часов. Альте Донау находился в 15 минутах ходьбы от дома, где он жил, но он понятия не имел, где он должен их встретить и в какое время. В этом не было ничего необычного: он научил их обоих избегать слишком сложных договоренностей. Если вы привязываете людей к слишком точному времени или месту, то все может пойти не так.

Так что он вышел из своего пансиона в 2.00 и, добравшись до Альте Донау, прогулялся по его восточному берегу. Казалось, к нему присоединилась половина Вены: больше женщин и детей, чем семей, мало мужчин, а из тех, что были, многие были в той или иной форме. Не было и той веселой и непринужденной атмосферы, которую он помнил: именно здесь венцы традиционно распускали волосы в своей сдержанной манере, но теперь даже это казалось подавленным. Люди все еще плавали в прозрачной воде, гребные лодки стояли на месте, но в этом месте царила тревога.

Он остановился у прилавка, где продавали холодный лимонад, и взобрался на поросший травой берег, чтобы выпить в тени. Он предположил, что Ахерон и Стикс наблюдали за ним, возможно, по отдельности. Когда они были настолько уверены, что за ним не следили, один из них подходил к нему. Сейчас самое время, решил он.

Ему не пришлось долго ждать. Он встречался со Стиксом всего два или три раза, и последний раз это было около семи лет назад, но худощавый мужчина в очках с толстыми стеклами, который спросил его, свободна ли территория рядом с ним, несомненно, был Стиксом. Он был умен и целеустремлен, как и вся ячейка Аида - и каким-то образом выжил. Двое кажущихся незнакомцами обменялись любезностями по поводу погоды, очень постепенно сближаясь друг с другом.

- Иоахим будет наблюдать за нами, - тихо сказал Стикс. - Когда он убедится, что это безопасно, он присоединится к нам. Я никогда не думал, что увижу тебя снова.

"Чувства взаимны. Как вам удалось выжить?

"Никто никогда не знал мою настоящую личность. Мое настоящее имя Манфред Беккер, и, что касается властей, я добропорядочный гражданин Рейха и никогда не был связан с КПО. Я набожный католик, женат, имею троих детей и член нацистской партии с 1940 года. Я даже состою в комитете по нашему району. Как только мы решили расстаться после того, как Фрида и другие были схвачены гестапо, я просто зажил своей обычной жизнью".

- И как вам удалось избежать призыва?

- Мое зрение... - Он снял очки и помахал ими перед Виктором, прежде чем тщательно протереть их. - Очень недальновидно, к счастью, в вооруженных силах я был бы бесполезен. Как видите, я несколько отстаю от арийского идеала.

- А ваша работа?

"Я работаю на авиационном заводе Heinkel Sud во Флоридсдорфе. Я специалист по чертежам, поэтому работаю в отделе исследований и разработок. Сейчас я работаю над проектом высотного бомбардировщика".

'Действительно? Расскажи мне больше?

"Ха! Я думал, вас это заинтересует - вам нужны планы советских ВВС, я полагаю?

- Со временем да. Скажи мне, я припоминаю, что ты присматривал за печатью для Аида, верно?

- Дело в том, что благодаря моей работе чертежником у меня был доступ к принтеру. Он сломался и был выброшен, потому что они думали, что он не подлежит ремонту. Принес домой, никто не заметил - и починил. Мы использовали его, может быть, три года. У меня все еще есть большие запасы чернил и бумаги. Мы храним его в подвале дома моей матери.

- Он все еще работает?

- Я не пробовал его с начала 1942 года, но не вижу причин, почему бы и нет. Что вы получаете в...?'

- Я хочу повторно активировать камеру, Стикс. Нам нужно создать в Вене такой климат, который подготовит население к Красной Армии. Можно ли снова выпускать листовки - и безопасно ли это?"

"Это большой подвал, часть которого находится под садом - на самом деле это больше похоже на погреб. Машина хорошо спрятана и даже когда она работает на полной скорости, ее не слышно за пределами дома, мы в этом позаботились. А, смотрите, к нам присоединяется Иоахим.

***

Так и получилось, что на берегу Старого Донау солнечным августовским днем возродился Аид. Только двое из первоначальных семи членов ячейки все еще были вовлечены, но теперь они находились под твердым руководством своего русского хозяина.

Они решили, что их приоритетом будет изготовление листовок. Виктор диктовал тему каждой листовки; Ланг написал текст, а Беккер сделал рисунки и напечатал листовки. Каждая листовка, сказал Виктор, должна быть простой и содержательной. Не должно быть никакой двусмысленности в том, что это было за сообщение.

"Помните, как люди увидят эти листовки, - сказал он им. "Они берут их и смотрят на них, может быть, всего на несколько секунд. Тогда, скорее всего, они их бросят или выбросят. Очень немногие люди - если вообще кто-либо - будут хранить их и показывать другим, поэтому мы должны сделать так, чтобы за эти несколько секунд они произвели максимальное впечатление: одно сообщение, короткие предложения и тому подобное".

Сообщение первой листовки заключалось в том, что война проиграна; народ Австрии был угнетен немцами. Рисунок Беккера представлял собой порнографическую карикатуру на выхолощенного Гитлера. Последующие листовки были посвящены другим темам: грядущий триумф Красной Армии; ужасающие потери среди рядовых солдат; лишения, которые испытывают венцы, и то, что это будет только ухудшаться; Красная Армия приближается; нацистские чиновники набивают карманы.

У Беккера был кто-то, кто мог помочь распространять листовки. Молодому Гансу было 14 лет, и он жил на той же дороге, что и он. Отец Ганса погиб два года назад, сражаясь на Восточном фронте, и он перебивался случайными заработками у соседей, чтобы помочь своей матери. Беккер платил Гансу за помощь в саду, и однажды мальчик задал вопрос.

- Мы собираемся проиграть войну, не так ли, герр Беккер?

Это было необычно для мальчика возраста Ганса. Он жил при нацистском правлении и шесть лет подвергался его идеологической обработке; и, поскольку несколькими месяцами ранее ему исполнилось 14 лет, он был вынужден вступить в Гитлерюгенд. Беккер решил, что это ловушка.

- Нет, нет... - ответил Беккер. - Что заставляет тебя так говорить, Ганс?

"Столько людей убивают. В мой школьный год более 20 из нас потеряли родителей - это 20 из 100, герр Беккер. В школе такие вещи не могут держать в секрете.

- Ты не должен так говорить, Ганс. Нас уверяют, что наши армии отбивают атаки с обоих фронтов, и зимой...

- Но положительных новостей никогда не бывает, герр Беккер? Раньше мы слышали о том, что Рейх завоевывает ту или иную страну, но теперь все, что мы слышим, это то, что наши войска защищают то и это и храбро сражаются".

В голосе мальчика была такая убежденность, что Беккер был склонен ему поверить, но не настолько глуп, чтобы показать это. - Я же говорил тебе, Ганс, не говори так.

Но в течение следующих недель Ганс продолжал делать это, и Беккер, каким бы осторожным он ни был, начал верить мальчику.

- Почему ты так доверяешь мне? - спросил однажды Беккер Ганса.

- Потому что я доверяю вам, герр Беккер, и потому, что я думаю, что вы согласны со мной.

- Что заставляет вас так говорить?

- Потому что, если бы вы этого не сделали, вы бы донесли на меня, не так ли?

За день до того, как Лэнг и Беккер встретились с Виктором на Старом Донау, Ганс помогал Беккеру чинить парадные ворота своего дома. Когда они закончили, он и мальчик сидели на кухне и пили холодный напиток. - Вы думаете, меня заставят драться, герр Беккер? - сказал вдруг Ганс.

Первой мыслью Беккера было, почему Ганс спрашивает его об этом? Затем он понял, что Ганс теперь относился к нему как к отцу.

- Я постоянно говорю тебе, Ганс, зови меня Манфред, - сказал он наконец. "Отвечая на ваш вопрос, ну - вам 14 и..."

"... На самом деле почти 15".

- Тем не менее, ты не должен быть призван еще три года, когда тебе исполнится восемнадцать, и я очень сомневаюсь, что война... - Беккер осекся. Это был первый раз за несколько недель, когда он позволил Гансу мельком взглянуть на свои собственные взгляды, и мальчик не был дураком.

"Ах! Значит, ты согласен со мной, Манфред, война скоро закончится!

Беккер перегнулся через стол и крепко и не совсем дружелюбно сжал руку мальчика, наклонился к нему и заговорил настойчивым шепотом. - А теперь послушай меня, Ганс, ты никогда ни с кем так не разговариваешь, понял? Это может быть нашим секретом. Вдали отсюда ты будешь таким же верным членом гитлерюгенда, как и любой другой мальчишка, понимаешь?

"В эти дни у нас больше военной подготовки", - сказал Ганс. "Ходят слухи, что 16- и 17-летних могут вскоре призвать в армию и..."

"Ну, просто убедитесь, что вы кричите "Хайль Гитлер" громче всех - и с гордостью носите форму гитлерюгенда", - сказал Беккер. "Помнишь ту сказку - ту, в которой у рыцаря были особые доспехи, которые означали, что ему никогда не будет больно? Что ж, считай свой мундир своим волшебным доспехом.

***

Вместе с Лангом, Беккером и Виктором, а также с помощью Ирмы и Пола-сантехника, была группа всего из шести человек для распространения листовок по городу. Условия, поставленные Виктором, были жесткими: никто не должен иметь при себе более десятка листовок за раз, и каждая листовка должна быть распространена в течение суток в как можно большем количестве районов города.

"Смотрите, - сказал Виктор Лангу и Беккеру однажды вечером, когда они готовили тираж для очередной листовки. "Не рассчитывайте поднять какое-то массовое восстание против нацистов, этого не произойдет, даже если мы раздадим десятки тысяч листовок. Но мы можем их выбить из колеи: они будут растеряны и рассержены, и не будут знать, сколько листовок. Гестапо, вероятно, запаникует и забеспокоится, что на каждую листовку, которую они получат, приходятся десятки прочитанных и переданных другим людям".

У Ганса было идеальное прикрытие, когда он катался на велосипеде по Вене в форме гитлерюгенда, в топе цвета хаки и темных шортах. Он всегда носил с собой ранец, набитый листовками, распространяемыми его и другими группами, призывая добрых граждан Вены жертвовать теплые вещи для войск на востоке. И у него также был прекрасный повод путешествовать по городу и особенно через Внутренний город: два раза в неделю он добровольно посещал AKH, помогая там раненым солдатам, иногда читая им или помогая с едой.

Никто бы не заподозрил этого веселого и красивого мальчика со светлыми волосами, голубыми глазами и готовым "Хайль Гитлер". Внутри его ранца было тонкое отделение, в котором он прятал свои листовки Аида. Он оставлял по несколько штук, на скамейке в парке, на лестничной площадке многоквартирного дома, в переулке, через почтовый ящик закрытого магазина. Он взял за правило не оставлять листовки Аида там же, где листовки Гитлерюгенда; людям не годится складывать одно и одно. Ганс стал настолько плодовитым, что Беккер боялся, что он может быть слишком незащищенным, но Виктор был в восторге от него, и в любом случае у него теперь были другие планы. Аиду нужно было расширить свою деятельность.

***

- Если нацисты смогут связать это с Аидом, это еще больше усилит ощущение... как бы это сказать...? паранойя в гестапо, - сказал Виктор.

Они были в подвале дома матери Беккера, только что закончили печать очередной листовки. Жар машины и августовское тепло делали температуру в подвале почти невыносимой. Русский снял пиджак и галстук, но с него все еще капал пот, когда он рассказывал об их планах. "Мы не претендуем на то, что саботаж машин остановит работу нацистских промышленных машин, точно так же, как листовки не приведут к гражданскому восстанию. Но это выбьет их из колеи.

Лэнг объяснил Виктору, как Коцит придумал решение, которое они использовали для саботажа механизмов. "Это было весьма изобретательно - он был промышленным химиком, поэтому знал, что делал. Я не знаю точно, из чего было приготовлено решение, но я думаю, что в основном это было смазочное масло, такое, которое необходимо всем машинам для бесперебойной работы. Но Коцит добавил очень едкий элемент, а также песок, а затем крошечные осколки стекла и металла. Прелесть этого заключалась в том, что до начала повреждения прошло несколько часов, так что это было менее рискованно для человека, применяющего его".

- И вы думаете, что Коцит находится в Словении?

- Возможно, его точно нет в Вене.

- И только он знает формулу?

- Да, - ответил Беккер, - но...

"... Так что это бессмысленно".

- Я пытался сказать, что у нас еще осталась бочка.

'Действительно? Где это?'

- Ты сидишь на нем, Виктор.

***

Они решили предпринять две диверсионные атаки, хотя бы для того, чтобы посмотреть, работает ли решение. Виктор согласился, что позаботится об одном из них: он был в идеальном положении для этого, поскольку руководил локомотивным заводом, особенно в ночные смены, когда поблизости было меньше контролеров. Его работа заключалась в ремонте оборудования, и если у него или у кого-либо из других электриков не было ремонта, они должны были выполнять плановое техническое обслуживание других машин и оборудования.

20 августа был вечер воскресенья, обычно тихая смена, и Виктор взял с собой маленькую бутылочку масляного раствора . В ту ночь возможности не представилось, но на следующую ночь около 3 часов утра он оказался один, закончив ремонт одной машины раньше, чем ожидалось. В другой части фабрики находилось оборудование, на которое он положил глаз. Насколько он понял, она калибровала тормоза локомотивов, но использовалась всего несколько часов в день. Он вошел в сарай, где стояла машина, и все было тихо. Он скользнул под машину и проверил некоторые электрические части: если кто-нибудь войдет, они увидят, что он делает. Он нашел отверстие, куда входило масло, и залил туда содержимое бутылки, затем снова забрался под машину и проверил несколько проводов. Убедившись, что его никто не видел, он поспешил уйти. Чего он не сделал, так это не подписал журнал технического обслуживания, чтобы показать, что электрик проверил машину. Если повезет, он не будет связан с саботажем.

В следующий раз он вернулся на работу в среду, на этот раз в смену, которая начиналась в 6 часов утра. Когда он проходил мимо навеса для калибровки тормозов, то заметил, что машина полностью разобрана. Его начальник был в оптимистичном настроении. - Все остановилось, Отто, - сказал он. "Вчера сломалась машина для калибровки тормозов, она останавливает всю производственную линию".

Инспектор заговорщицки повернулся к Виктору, наклонился к нему, пока он тихо говорил. - Юрген говорит, что они подозревают саботаж и собираются провести расследование. Тебе повезло, что ты вчера не работал.

Хотя гестапо проводило расследование, их интересовали только люди, которые работали во вторник, в день, когда машина сломалась. Виктор оставался вне подозрений.

У Беккера был еще один знакомый, механик, работавший в мастерской по ремонту военных грузовиков в Доннауштадте. Франц был еще одним антинацистом, которому посчастливилось скрывать свое прошлое. Однажды сентябрьской ночью ему удалось проникнуть в мастерскую с помощью украденной пары ключей. Он знал, что за последнюю неделю или около того количество ночных охранников сократилось до двух, остальные были призваны на военную службу. Францу удалось залить загрязненное масло в четыре из пяти гидравлических подъемников мастерской. Первую из них схватили в полдень следующего дня: к 2.00 уже был хаос. И когда на следующий день прибыло гестапо, Франц был не более подозреваемым, чем остальные 100 сотрудников мастерской.


## Глава 18


Вена, Братислава и Москва, октябрь 1944 г.

Париж был освобожден 24 августа , и за два дня до его падения мужу Ирмы каким-то образом удалось бежать из города, хотя большая часть немецкого гарнизона оставалась там. С помощью сочувствующего врача ему удалось превратить сильно ушибленный локоть в боевое ранение. В Вену он вернулся без предупреждения через два дня и появился в их квартире в 6.00 вечера в четверг: если бы он приехал всего на два часа раньше, то это было бы на глазах у Виктора и его жены в супружеской постели. В последнее время Виктор редко навещал Ирму, и, как всегда, как только он уходил, она быстро убирала все следы его пребывания в доме: меняла простыни и убирала квартиру. Когда ее муж приехал, не было никаких признаков того, что что-то не так. Ирма выглядела взволнованной, но он предположил, что это из-за того, что она боялась, что его схватили в Париже. Когда он пошел в ванную, чтобы освежиться, она быстро убрала высокую фарфоровую вазу с подоконника, выходящего на фасад квартиры: теперь Виктор знал, что посещать ее больше небезопасно.

До встречи с Виктором оставался еще месяц, и это была непростая встреча. Он нуждался в ней, чтобы передать сообщение, и говорил ей, как это сделать.

"Я же говорила вам, я понятия не имею, как долго он здесь пробудет", - сказала она русскому. - Он опасается, что они недовольны тем, что он покинул Париж таким образом: очевидно, других офицеров, которые сделали это, отправляют на восток. Пожалуйста, оставь меня ненадолго, Виктор: он может пробыть здесь еще неделю или две. Если его отправили на восток, я уверен, что больше никогда его не увижу.

- Мне все равно, Ирма. Меня не интересуют ваши чувства к этому нацистскому офицеру...

- Он мой муж, Виктор, и он не нацист вроде...

"... О, ради всего святого, Ирма! Слушайте себя! Он офицер Вермахта и член нацистской партии. Можно только представить, чем он занимался в Париже. Теперь ты собираешься сказать мне, что некоторые из его лучших друзей были евреями!

'А на самом деле...'

- Послушай, Ирма, есть гораздо более срочные дела, которыми нужно заняться сейчас. Вы должны выполнить эту единственную задачу, о которой я вас прошу: это жизненно важно. Мне нужно передать сообщение в Москву. Они не слышали обо мне месяцами. Им нужно знать, как идут дела, особенно о Лейтнере и этом Рольфе.

- Я не понимаю, почему вы не можете передать сообщение?

"Поскольку Лэнг очень хорошо знает этот район, он патрулирует его на своей лодке и говорит, что меры безопасности усилены. Вам разрешено приближаться к докам, только если у вас есть веская причина быть там. Если бы вы вошли в это место одетым... определенным образом...

- Ты хочешь, чтобы я стала проституткой?

- Не становись им, Ирма, просто одевайся так на час или около того. Я не знаю - много яркой помады и, может быть, более короткое платье, возможно, немного дешевых духов, если они у вас есть. Это квартал красных фонарей, так что вы не будете выглядеть подозрительно. Я дам вам немного денег, чтобы подкупить часовых, видимо, проститутки так и делают - это как налог. Лэнг говорит, что баржа должна пришвартоваться там через неделю в понедельник, 3 октября . Он прибудет в тот же день, выгрузит уголь и отправится обратно в Братиславу поздно ночью. Очевидно, им безопаснее ехать в темноте из-за бомбежек.

***

Время не могло быть хуже для Ирмы. В пятницу перед тем, как она должна была передать сообщение, ее мужа вызвали в штаб армии в Вене и подвергли срочному медицинскому осмотру. Он был в порядке, сказали они: здоров и готов к действию. На следующей неделе он должен был явиться в штаб группы армий "А" в Варшаве. Он уедет во вторник утром.

Они оба знали, что вечер понедельника вполне может стать их последним совместным свиданием - конечно, на несколько месяцев, но, судя по тому, как шла война, возможно, навсегда. Из-за этого ей было еще труднее объяснить, почему она покидала квартиру сразу после 4 часов дня. "Чтобы приготовить что-нибудь особенное на ужин сегодня вечером", - объяснила она, надеясь, что ее муж отвлекся на предстоящий отъезд.

Она поспешила к докам вокруг Зайтенхафенштрассе в южной части Леопольдштадта, не обращая внимания на глупость Виктора одеваться как проститутка. Она рисковала прибыть раньше лодки, но ей удалось найти часового в одиночестве в будке у ворот, укрывшейся от резкого ветра, дующего с Дуная. Она вытащила пару пачек сигарет "Юнона" и сунула их ему в руку.

У меня есть бойфренд, который плывет на одной из барж ... Могу я спуститься к нему, всего на несколько минут?

Часовому, должно быть, было за пятьдесят, и он дрожал. Он выглядел неуверенным, поэтому она сунула ему еще одну пачку Junos и несколько рейхсмарок. Пять минут, ответил он. Пятнадцать, сказала она. Пятнадцать и еще две таких пачки, когда я уйду. Он кивнул ей, и она поспешила к пристани. Вскоре она заметила " Елку" , чему способствовал потрепанный словацкий флаг, развевающийся на ветру над ее маленькой рулевой рубкой. Рядом стоял грузовик, в который грузили огромные мешки с углем. Она перегнулась через борт баржи и крикнула сквозь ветер и шум одному из членов экипажа. - Я ищу Яна.

"Какой Ян? На борту трое Янов. Он развернулся и продолжил маневрировать мешком с углем.

"Ян Кухар".

'Ждать.'

Он исчез под палубой, а Ирма неловко стояла на причале, молясь, чтобы никто не пришел и не спросил, почему она здесь. Член экипажа вернулся и показал ей подняться на борт, указывая на люк, который вел ее вниз в шумное машинное отделение. Крупный мужчина, весь в масле и поту, поманил ее к себе. - Я Ян.

- У меня есть подарок для твоей матери. Из сумочки она достала невзрачную расческу и протянула ей. Словак наклонился к ней с обеспокоенным выражением лица.

'Почему ты пришел так рано? Я сказал им подождать, пока стемнеет и когда мы закончим разгрузку угля. Слишком много немцев могли вас видеть.

- Это был единственный раз, когда я мог прийти. Вы знаете, что с этим делать?

Он кивнул и сунул расческу во внутренний карман куртки, висевшей на соседней стене. - Есть что-нибудь еще? он сказал.

- Конечно... я не забыл. Из своей сумочки она достала пачку рейхсмарок и протянула словаку, который посмотрел на них, подбросил пачку вверх-вниз в руке, словно взвешивая ее стоимость, затем сунул ее себе за штаны, неприятно ухмыляясь. сделал так.

- Хочешь остаться ненадолго? Он посмотрел на нее так, словно ожидал, что она скажет "да". Когда она объяснила, что ей нужно торопиться, он выглядел удивленным и подавленным. Пять минут спустя она уже отдавала благодарному охраннику две последние пачки "Юноны".

Она села на трамвай обратно в 4- й округ и, недалеко от Шляйфмюльгассе, постучала в заднюю дверь мясной лавки. Мясник ввел ее в дверной проем и передал пакет. Она дала ему сумму денег, эквивалентную той, которую она обычно тратит на еду для двух человек в неделю. Она надеялась, что любые подозрения, которые могли возникнуть у ее мужа, развеет телятина с черного рынка. Ваше любимое блюдо, Венский шницель. Мне потребовалось так много времени, чтобы найти его, говорила она ему.

Единственное, что вызвало у него подозрения, когда через несколько минут она пришла домой, так это угольная пыль, которая была на ней повсюду: на туфлях, чулках, руках и даже на лице. Она сказала , что это небрежный владелец магазина на Виднер-Хауптштрассе . Он уронил мешок с углем. Это было повсюду. Вы бы видели бедную женщину передо мной - она выглядела так, будто она из Африки!

***

Елка прибыла в Братиславу рано утром следующего дня, примерно в то же время, когда Ирма попрощалась со своим мужем на Восточном вокзале . Однажды баржа пришвартован, Ян Кухар оставался под палубой достаточно долго, чтобы остальная часть экипажа могла разойтись. Он побрел по крутому холму к бару в тени руин Братиславского замка. Он кивнул человеку за прилавком и сказал, что вернется в обеденное время. Сделав это, он прошел прямо в маленькую кухню. Там ждал посыльный, крошечный человечек с обветренным лицом и острыми зелеными глазами. Кухар не мог сказать, был ли этот человек грязным или просто у него был особенно смуглый цвет лица, но его запах не вызывал сомнений: он как будто не мылся в том году. Кухар вынул из кармана расческу и передал ее мужчине вместе с рулоном рейхсмарок, несколько меньшего размера, чем тот, когда ему подарила его женщина в Вене. Мужчина сунул расческу в рюкзак и засунул один грязный палец глубоко в рот: он блестел от слюны, когда он вынул его и стал считать деньги; кивая, чтобы показать, что он был удовлетворен. Он протянул Кухару липкую руку, и словак неохотно сделал это.

Не говоря ни слова, мужчина выскользнул сзади. Если все будет хорошо, сообщение будет в Москве через несколько дней: Кухар понятия не имел, как это сделать, и ему было все равно - лишь бы русские позаботились о нем, как только прибыли в Братиславу.

***

Поздно вечером в пятницу Илья Бродский расхаживал взад и вперед по своему кабинету в углу Кремля, как будущий отец. В то утро раздался телефонный звонок от старшего наркома Красной Армии из Львова, города, недавно отвоеванного у гитлеровцев. Появился посыльный, заявивший, что он из Братиславы, и настаивавший на том, что у него есть сообщение для товарища Бродского в Москве. Что, хотел знать комиссар, ему делать?

- Вы должны сейчас же сесть в самолет, товарищ, и лично доставить мне это сообщение.

- Я мог бы, товарищ, прилететь в понедельник, наверное, в таком положении...

- Нет, ты немедленно поедешь в аэропорт и реквизируешь самолет. Если у вас возникнут какие-либо проблемы по прибытии туда, пожалуйста, позвоните мне. Когда приедете в Москву, отнесите прямо ко мне в кабинет: понятно?

Комиссар сказал, что понял и немедленно уйдет. Что, спросил он, ему делать с посланником? Отправить его обратно в Словакию?

- Вы говорите, он спросил меня по имени?

- Да, товарищ - Илья Бродский.

- Стреляйте в него, - ответил он, и по его голосу было ясно, что он удивлен, что комиссар вообще удосужился задать этот вопрос.

Бродский так разозлился, прочитав послание в пятый или шестой раз, что, окажись львовский комиссар еще в своем кабинете, он мог бы и его расстрелять. Уже девять месяцев Красоткин в Вене, почти десять. Десять месяцев! И это было первое сообщение, которое они получили за все это время. То, что Красоткин остался жив, вряд ли можно было компенсировать. Чего он добился за все это время? Раздали несколько листовок и на несколько дней вывели из строя пару машин. И, что еще хуже, у британцев, похоже, был агент в Вене - англичане из всех людей - и они вполне могли быть в контакте с Хьюбертом Лейтнером.

Это, решил Бродский, застилая узкую раскладушку в своем кабинете, может обернуться катастрофой, и он почти ничего не может с этим поделать.

Он пролежал без сна большую часть той ночи, думая о том, что будет, если об этом узнает товарищ Сталин. И что было бы хуже, если бы он сказал Сталину или не сказал бы ему? Он знал, что выслушивание товарища Сталина в конечном итоге окажется скорее проклятием, чем благословением: может быть, он сможет выиграть себе немного больше времени.


## Глава 19


Вена, ноябрь 1944 г.

После саботажа в гараже для ремонта грузовиков в сентябре Виктор решил, что Аид подождет, пока они не смогут провести более зрелищную атаку. Американские бомбардировки города усилились по мере того, как дальние бомбардировщики из Фоджи становились все более точными. Виктор знал, что любые диверсионные атаки на земле должны быть эффектными, чтобы их заметили. Однако распространение листовок продолжалось; не так часто, как раньше, но все же достаточно, чтобы усилить чувство паранойи в штаб-квартире гестапо на Морзинплац.

На Морцинплац удивлялись, что криминалдиректору Карлу Штробелю каким-то образом удалось выжить так долго. В коридорах и за закрытыми дверями ходили слухи, что Штробелю повезло: вдобавок к его работе по управлению венским гестапо, Хубер теперь отвечал за границы с Югославией, Швейцарией, Италией и Венгрией и был занят с этим. Особенно проблематичной была Венгрия: к началу ноября Красная Армия находилась всего в 40 милях от Будапешта. Вокруг венского гестапо царило чувство беспокойства и даже нервозности, и Стробелю повезло, что у его босса были заботы поважнее, чем его неспособность арестовать кого-либо из Аида.

Ему также помог тот факт, что Хубер поручил криминальному комитету Андреасу Шварцу и команде крипо ловить людей, распространяющих листовки. Им больше не везло, и Стробел начал чувствовать себя оправданным. Но на второй неделе ноября два события все изменили.

Первый состоялся во вторник, 7 ноября, но его можно проследить до случайной встречи с Манфредом Беккером в середине октября. Работа Беккера чертежником на авиационном заводе Heinkel во Флоридсдорфе означала, что он базировался в отделах исследований и разработок завода и редко имел повод посещать другие его части. Обычно он работал днем - конечно, все больше часов, но редко появлялся ночью. Но в середине октября возникла проблема. Цеху на заводе, ответственному за изготовление элеронов, пришлось заменить некоторые из своих инструментов, и, как следствие, новые элероны больше не подходили должным образом к крыльям. Беккеру сказали разобраться с этим в срочном порядке, а это означало, что он проводил довольно много времени в мастерской элеронов, а в некоторых случаях ему приходилось работать всю ночь.

В одну из таких ночей он встретил Алоиса, хотя слово "встретился" придало бы их встрече несколько формальный оттенок. "Столкнулись" было бы лучшим описанием, но даже это не отражало драматизма их встречи.

Беккер был в своем кабинете, рисовал еще и возвращался в мастерскую. Было около 9 часов вечера среды, и в воздухе определенно витала зима, когда он шел через комплекс, сожалея, что не побеспокоился о пальто. Перед прибытием в мастерскую он решил посетить туалеты в блоке, в котором также находились раздевалки, где рабочие переодевались. Там было пусто, пока он шел по узким и тускло освещенным коридорам. Он не был уверен, какая дверь вела в туалеты, и попробовал пару запертых и другую, которая открывалась в комнату с чистящими средствами. Следующая дверь выглядела более многообещающе, поскольку из-под нее выползало пятно света, но когда он толкнул дверь, в комнате было темно. Он ощупал стену, нашел выключатель и, когда он включился, обнаружил, что находится в длинной и узкой кладовой, в конце которой в углу съежился человек, запихивающий в сумку клочки бумаги.

Беккер закрыл за собой дверь. 'Кто ты?'

- Ничего, - сказал мужчина, который выглядел испуганным и возился, продолжая запихивать бумаги в сумку. - Если тебе нужен туалет, он в коридоре. Пожалуйста, оставьте меня. Это ничего, как я сказал. Я просто разбираюсь.

Беккер подошел к мужчине, который теперь стоял спиной к стене, словно защищаясь от физической атаки. Беккер наклонился и взял один из листов бумаги. Это был небольшой листочек с трафаретным почерком на одной стороне.

Наше время пришло

Нацистской угрозе скоро придет конец

Час нашего освобождения приближается

Не сотрудничайте с оккупантом

Готовьтесь к свободе

Восстань против своих угнетателей!

- Что это такое?

- Если вы меня сдадите, меня казнят - жену и детей... - Мужчина спрятал голову в ладони. "Я не знаю, зачем я это сделал, я не собирался ничего с ними делать, на самом деле я привел их сюда, чтобы уничтожить... Я нашел их на улице, видите, и решил их уничтожить..." Слова вылилось, бессвязно и бессвязно.

Беккер опустился на колени рядом с мужчиной и помог ему собрать остальные листы бумаги и положить их в сумку. "Вы не представляете, как вам повезло, что только что вошел я", - сказал он мужчине, успокаивающе кладя руку ему на плечо. - Нам нужно избавиться от них, не так ли? Как тебя зовут?'

- Алоис.

- Что ж, Алоис, нам с тобой нужно как-нибудь как следует поболтать, но не сейчас и уж точно не здесь.

***

Лэнгу и Беккеру потребовалась неделя, чтобы проверить Алоиса. Установлено, что он проживал с женой и маленькими детьми в Оттакринге, 16- й округ. Он никогда не занимался политикой, хотя всегда считал себя левым. Но, в основном, он просто хотел спокойной жизни. Он был благодарен своей работе за то, что его не призвали на военную службу, и он был бы счастлив довести войну до конца, но он начал слышать разные вещи: слишком много пожилых людей умирают удобным образом вскоре после того, как их забрали в армию. дома; слишком много молодых солдат умирает; исчезает слишком много евреев.

Однажды он разбирался на чердаке своего дома, когда наткнулся на старый набор трафаретов своих детей. Он придумал идею листовки. Его план состоял в том, чтобы положить по одному во все шкафчики на работе. "В том числе и моя собственная", - заверил он Виктора, когда русский допрашивал его. "Так они бы меня не заподозрили".

Виктор был в раздумьях насчет Алоиса. С одной стороны, любой, кто думал, что он вне подозрений, потому что положил листовку в собственный шкафчик, был дураком. Тем не менее, было ясно, что он настоящий и опытный инженер, часто работающий, пожалуй, в самой важной части завода - в мастерских, где монтируются двигатели.

"Я всегда думал, что если вы сможете вывести из строя этот цех, - сказал Беккер Лэнгу и Виктору, - то вы остановите всю фабрику. Там есть сложная система подъемников, чтобы поднимать двигатели в самолеты. Прекратите это, и вы остановите фабрику, возможно, на несколько дней.

Когда Алоису представили план, он сделал его еще более привлекательным: была одна машина, от которой зависели все подъемники. Он был уверен, что сможет получить к нему доступ. Машина находилась внутри стены, и к ней можно было добраться через узкую шахту доступа, а это означало, что инженера нельзя было увидеть, пока он работал над ней.

"Я могу либо залить ваше масло в машину, когда дежурю в этом районе, либо рискнуть залезть в нее, когда мне нужно быть в другом месте", - сказал им Алоис.

Последнее, решил Виктор. Без вопросов.

В ночь на понедельник, 6 ноября , Алоис был дежурным инженером на распределительном заводе. Сразу после 11.00 он ушел на перерыв, быстро двигаясь по комплексу, держась в тени, пока не добрался до моторомонтажной мастерской. Оказавшись там, риски стали очень реальными: согласно расписанию на доске объявлений в их офисе дежурный инженер должен был взять перерыв примерно в то же время, но никогда нельзя было быть уверенным. Алоис проскользнул через боковой вход и избегал всех, пока не достиг шахты, ведущей к подъемному механизму. Он отпер ключом дверь в шахту, закрыл ее за собой и взобрался по засаленной металлической лестнице. Если его увидят там, ему не будет оправдания. Но ему повезло: ему потребовалось всего пять минут, чтобы получить доступ к машине и залить загрязненное масло. Когда он вышел из шахты, его никто не видел, и он быстро вернулся на распределительный завод.

Алоис ушел с завода в 6.00 следующего утра, когда закончилась его смена. Три часа спустя подъемники эффектно заклинили. Два двигателя бомбардировщика He177 рухнули на землю, один из них врезался в самолет, а другой приземлился на генератор, вызвав пожар, который уничтожил два других двигателя, ожидавших подъема на самолет. Другие подъемники остановились с двигателями в воздухе. Машина, в которую Алоис залил масло, расплавилась и загорелась. Ущерб и его последствия были гораздо более серьезными, чем группа Аида могла себе представить. Даже Виктор, для которого любое выражение удовлетворения было неестественным, был в восторге.

Весь завод выбыл из строя на три дня, а цеху сборки двигателей понадобилось еще полторы недели, чтобы вернуться к нормальной работе. Инцидент был настолько серьезным, что весть о нем достигла Берлина. Хубер вернулся из визита на венгерскую границу и все еще был в пальто, когда во вторник днем Штробеля вызвали в его офис.

Стробель понял, что, как только Хубер убедится, что диверсия была совершена той же группой, которая осуществила нападения в августе и сентябре, он отправится на восточный фронт той же ночью. Но не в первый раз Стробелю повезло. Машина была настолько сильно повреждена, что прошло еще три дня, прежде чем появились улики. А в пятницу Стробелю повезло еще больше.

***

В то же самое время в ту пятницу днем, когда ученые Крипо пришли к выводу, что то же загрязненное масло, которое использовалось в предыдущих атаках, использовалось на заводе Хейнкеля, Ганс вернулся из школы домой на велосипеде и переоделся в форму гитлерюгенда.

Он выхватил из жестяной банки печенье с изображением здорового на вид Гитлера, самоотверженно участвующего в сборе урожая, и вскочил обратно на велосипед. Он направился в район Випплингер-штрассе в Внутреннем городе. Его план состоял в том, чтобы раздать десятки своих нацистских партийных листовок ( "теплая одежда для войск" ) и в то же время поискать, где оставить несколько экземпляров последней листовки Аида ( "Будапешт сегодня: Вена завтра!" ).

Когда он ехал по Випплингер-штрассе, ему показалось, что он заметил идеальное место, чтобы оставить листовки Аида; офисный блок, по-видимому, закрытый на выходные, но с приоткрытой боковой дверью. Он поторопится, оставит несколько листовок на лестничных клетках, и, если повезет, их найдут, когда люди вернутся на работу в понедельник. Однако случилась катастрофа, когда он повернул свой велосипед через улицу. Его переднее колесо зацепилось за булыжник, и, когда он попытался освободить его, армейский грузовик задел его заднее колесо, отбросив его в канаву. Когда он остановился и поднял себя, он был в синяках, но в остальном не пострадал: его больше беспокоило состояние его велосипеда. Через несколько секунд он понял, что это была наименьшая из его проблем. На мощеной улице было разбросано содержимое его ранца, как нацистские листовки, так и аидовские. Он пытался их собрать, ему помогала пара прохожих.

'Что это?' Нарядно одетый пожилой мужчина со свастикой и очками на кончике носа бережно держал между кончиками пальцев листовку Красной Армии, как если бы она была заражена. Ганс схватил его и поднял с земли еще два или три.

"Они не имеют ко мне никакого отношения! Это мои листовки, смотрите сюда! Он протягивал нацистские листовки - теплые вещи для солдат . В этот момент появился полицейский и взял на себя ответственность. Что, черт возьми , он хотел знать, происходит? Мужчина объяснил, как мальчика сбили с ног, как он нашел листовки на дороге. "Это официальные - но посмотрите на это!" Он сунул листовку Аида полицейскому в руку.

"Зачем мне таскать этот мусор?" Ганс возмутился.

"Почему, - спросил мужчина полицейского, - вы не обыскиваете его сумку?"

***

Через час перепуганный Ганс сидел напротив Криминалрата Андреаса Шварца в штаб-квартире Крипо. Шварц ничего не сказал, внимательно прочитав листовку, на его лице не было и тени эмоций. На его столе лежала подборка предыдущих листовок Аида. Детектив держал несколько из них в правой руке. "Похоже, они из той же машины, что и эта, вы согласны?"

В левой руке у него была листовка Красной Армии, одна из тех, что милиционер нашел в отделении своего ранца. Ганс плакал и сказал, что понятия не имеет. Он также понятия не имел, как эти ужасные листовки попали в его сумку.

Детектив до сих пор говорил тихо и даже, казалось, понимал. Он продолжил в том же тоне. - Послушай, Ганс, я хорошо представляю себе ситуацию. Какой-то пожилой человек или люди заставляли вас распространять эти листовки, может быть, они давали вам деньги, я не знаю. Ты кажешься хорошим мальчиком, я уверен, что тебя заставили. Сомневаюсь, что вы верите в этот бред. Если вы скажете мне, кто они, я обещаю, что лично позабочусь о том, чтобы с вами обращались как можно снисходительнее.

- Я ничего не знаю об этих листовках, - сказал Ганс. - Я доставлял остальные, сэр. Я член Гитлерюгенда. С какой стати я должен иметь какое-то отношение к такой чепухе?

- Потому что, Ганс, листовки были спрятаны в отделении внутри твоей сумки. Теперь Шварц повысил голос настолько, что звучал сердитым и нетерпеливым. - Я не дурак, ты должен это знать. Я один из самых опытных детективов в Вене. Я предлагаю вам сотрудничать со мной. Если нет, то, возможно, нам придется привлечь гестапо. Тебе повезло, что тебя не передали им сразу.

В течение следующего часа Шварц начал делать некоторые успехи. Ганс начал доверять ему и верить ему, когда он сказал, что ему повезло оказаться в руках крипо, а не гестапо.

- Один человек дал мне листовки, но я их не смотрел, - наконец сказал Ганс. Шварц ни на мгновение не поверил ему, но это было начало. Он был уверен, что в ближайшие несколько часов будет прогресс. Если нет, то ночь в камерах сгодится. Даже для взрослого человека ночь в полицейской камере была отрезвляющим опытом и обычно имела желаемый эффект. Немногие люди не были более приветливы на следующее утро. Но для 14-летнего мальчика, который уже был явно напуган, эффект, вероятно, был бы драматичным.

И так продолжалось. Мужчина сказал ему не смотреть на листовки. Мужчина сказал, что он член нацистской партии. Их было всего несколько человек. Он не раздавал их и собирался выбросить в реку. Ни о каких других листовках он ничего не знал. Он был хорошим нацистом. Он считал дни до того, как сможет служить фюреру.

Шварц был доволен. История Ганса была непоследовательной, и появление у него имен было лишь вопросом времени. В 7.00 того же вечера он дал ему перерыв, чтобы что-нибудь поесть, потом расспрашивал его еще час или два, прежде чем лечь спать. Если он не придумывал имена на следующее утро, они приводили его мать. В любом случае, его опыт подсказывал ему, что он будет знать имена к следующему обеду, и Крипо запишет на свой счет дальнейший успех над гестапо. .

Но одна вещь, которую Шварц усвоил о гестапо, заключалась в том, что их действиям нельзя удивляться. Их пристрастие к жестокости могло сравниться только с их глупостью, и в тот вечер он увидел, что и те, и другие в равной степени развернуты.

Он сидел за своим столом, пока Ганс ел в камере, когда дверь в его кабинет распахнулась. Перед ним предстала коренастая фигура Карла Штробеля, с красным лицом, остроконечной бородкой, дрожащей и вздымающейся от дыхания грудью. - Где он, Шварц?

"Где кто?"

- Мальчик с листовками, дурак! И почему меня не проинформировали?

- Потому что, как вы прекрасно знаете, было решено, что расследованием листовок займется моя группа после того, как ваша ни к чему не привела.

- Не будь со мной таким чертовски наглым, Шварц! Бьюсь об заклад, вы сочувствуете тому, что на них написано, а? Вас должны обследовать. Вы даже не член партии, не так ли? Стробель стоял так близко, что детектив почувствовал запах алкоголя в дыхании гестаповца.

- Садитесь, и я объясню вам, что произошло, из профессиональной вежливости. Я делаю некоторые успехи: мальчик пугается и начинает давать мне информацию. Я уверен, что к завтрашнему утру он предоставит нам нужные нам имена.

- И что ты тогда будешь делать?

- Назовите вам имена.

- Я хочу мальчика прямо сейчас.

- Я же сказал вам, я все еще допрашиваю его. С детьми нужно обращаться осторожно".

'Сколько ему лет?'

'Четырнадцать.'

'Четырнадцать! Он совсем не ребенок! Я требую увидеть его сейчас. Хубер сказал, что я могу. Позвони ему, если не веришь мне.

Спор продолжался 15 минут, прежде чем они пришли к компромиссу: Шварц разрешил сотруднику гестапо увидеть мальчика в своей камере на несколько минут, после чего Штробель ушел. Если Шварц не получит от него никакой информации к следующему обеду, Ганса сдадут в гестапо.

В тот момент, когда они вошли в камеру, Шварц понял, что никогда не должен был доверять Стробелю. - Я криминалдиректор Карл Штробель из венского гестапо! - крикнул Стробел, стоя над мальчиком, который ковырялся в еде. Ганс замер от страха. - Вы не проявляете никакого уважения к гестапо, подонки? С этими словами он смахнул тарелку и чашку со стола и сильно толкнул стол в тело мальчика.

- Иди сюда, Штрассер, - крикнул Стробель. Его помощник присоединился к ним в камере. - Подними его.

- Криминальддиректор, - твердо сказал Шварц. - Я настаиваю, чтобы вы оставили его в покое. Наше соглашение было очень ясным; он останется под моей ответственностью до завтра. Пожалуйста, не надо!'

Пока Штрассер держал Ганса в вертикальном положении, Штробель сильно ударил мальчика сначала по лицу, а затем в пах. Ганс взвизгнул от боли и согнулся настолько, насколько смог. Шварц попытался встать между ними, но Штробель вытащил пистолет.

- Я беру его сейчас, Шварц. Позвоните Хуберу, если у вас возникнут проблемы.

***

"Посмотрите на меня", - сказал Штробель Штрассеру, когда они везли Ганса на Морзинплац тем вечером. - Я получу эти имена через час. Никто из Крипо не ведет себя как детский сад. Час с профессионалом, вот увидишь.

Над мальчиком работали четыре часа, почти до часу ночи. Сначала Стробель просто допрашивал его, полагая, что самого факта его нахождения в подвале штаб-квартиры гестапо будет достаточно, чтобы обеспечить его сотрудничество. Но эффект был обратным и, пожалуй, более предсказуемым. Ганс был слишком напуган, чтобы произнести хоть слово. Стробель изо всех сил старался скрыть свое смущение от Штрассера и вел себя так, как будто все идет так, как он и ожидал.

- Посади его на тот стол, Штрассер. Давай, быстро - что тебя держит?

Два часа спустя, и мальчик все еще ничего не показал. Штрассер был убежден, что Ганс впал в состояние шока, и сказал об этом Стробелю, когда они вышли в коридор за сигаретой.

- Так что ты говоришь, Штрассер? Ты мягкий, как Крипо.

- Я просто говорю, что он в шоковом состоянии и, возможно, не может говорить. Если мы дадим ему отдохнуть и утром снова начнем, я думаю, он станет более открытым".

- Думаешь, он страдает от шока? Я покажу тебе шок!

Когда они вернулись в камеру, Ганса голого привязали к стулу, а к его гениталиям прикрепили электроды. Мальчик сильно дрожал еще до того, как включили электричество. После первого всплеска он закричал так громко, что каменные стены, казалось, задрожали. После второго он рыдал и пускал слюни, потом начал что-то бормотать про мужчину.

'Какой мужчина? Вы понимаете, что он говорит, Штрассер?

Штрассер склонился перед Гансом, прижав ухо ко рту. 'Какой мужчина? Скажи мне его имя, и мы тебя отключим.

Между громкими рыданиями мальчик что-то сказал.

- Что, черт возьми, он говорит?

- Если вы немного помолчите, сэр, тогда, может быть, я смогу услышать, что он говорит... Подождите, сэр, он что-то говорит... Продолжайте, Ганс... Что это? Русский-с, так он и говорит - русский.

"Какой русский? Мне нужны имена! Ганс что-то пробормотал, но Стробель снова включил электричество. Тело Ганса выгнулось вверх, и Штрассер почувствовал запах горящей плоти. Когда Стробел, наконец, выключил питание, мальчик рухнул обратно без сознания, из ноздрей и изо рта у него хлынули густые струйки слизи с пятнами крови.

Пришлось оставить его в камере на ночь. Штрассер заметил, что, когда они вошли в кабинет, у Стробеля тряслись руки, когда он наливал каждому из них по большой порции шнапса. - Вы понимаете, что я имею в виду, Штрассер? Мы почти там; вы только что видели профессионала в действии. Мы знаем, что это русский. Помяни мои слова, утром он мне все расскажет. Это покажет Шварцу.

***

На следующее утро Штробеля вызвали в кабинет начальника венского гестапо, как только он прибыл на Морцинплац.

- Что, черт возьми, происходит, Стробел?

- Я арестовал подозреваемого с листовками сопротивления, и сейчас он во всем признается, сэр.

- Значит, у вас есть имена?

- Еще нет, но я очень близко.

Хьюбер выглядел напряженным, когда вставал из-за стола. Он подошел к окну, снова сел и пошел налить себе выпить, прежде чем зажечь сигарету. - Мне это не нужно, Стробел. Я думал, что все ясно поняли, что это дело должно быть расследовано Крипо. Я так понимаю, вы использовали мое имя, чтобы удалить его из штаб-квартиры? Мальчику 14 лет. Он член Гитлерюгенда, и вы пытали его.

- Но листовки были при нем, сэр?

'И наши тоже! Может быть, есть объяснение. Все, что я знаю, это то, что если бы он хотел что-то сказать нам, например, имена, он бы уже сказал нам. Смотри, Штробель... - Хубер оглядел свой пустой кабинет, как будто там были другие люди, которых он не хотел подслушивать. "Русские сейчас в Венгрии. Судя по тому, как идут дела, они будут здесь раньше, чем мы думаем. Я не могу позволить, чтобы такие дела отнимали мое время. Приведите его сюда.

- Кто, сэр?

- Мальчик, ты дурак. Может быть, если ты ничего не можешь от него добиться, то я смогу.

Штробель и Штрассер спустились в подвал, где держали Ганса. Они встретили доктора в коридоре. - Он еще жив, Рудольф?

- Да, сэр, но не забывайте, что он молод: он не будет таким физически выносливым, как взрослый. Вчера он очень сильно пострадал. И я боюсь, что если вы нажмете на него слишком сильно, он не выживет... Я не хочу, чтобы мой персонал или я снова получили вину за чью-то смерть до того, как вы получили от них информацию.

Штрассер стащил Ганса со скамейки в камере, и они вдвоем потащили его наверх. Мальчик был едва укрыт одеялом, которое то и дело сползало.

- Оставь это, - сказал Стробел. "Не беспокойтесь. Унижение часто более эффективно, чем боль".

Итак, голого Ганса затащили на верхний этаж в кабинет Хубера. Яркое осеннее солнце лилось из больших окон, выходивших на фасад и фасад здания. Хубер выглядел неуверенно, что делать с голым и перепуганным мальчиком перед ним.

Дальнейшее развивалось очень медленно. Штрассер отпустил руку мальчика и грубо подтолкнул его к Хуберу. Хубер поднялся со стула.

В этот момент Ганс вскрикнул и метнулся к столу Хубера. Прежде чем кто-либо из них успел среагировать, он схватил со стола большой нож для разрезания бумаги и вонзил его себе в шею. Кровь брызнула повсюду. Штрассер зажал рану рукой, и Штробель крикнул, чтобы кто-нибудь привел доктора Рудольфа.

К тому времени, как прибыл врач из гестапо, Ганс потерял сознание, из него все еще пульсировала кровь. Доктор Рудольф и медсестра работали с ним несколько минут, но в конце концов сдались. Пожилой врач покачал головой. Хубер, Штробель и Штрассер переглянулись, ничего не говоря и не зная, кого винить.

- Мальчик, - наконец сказал Хубер. - Вы держали мальчика под стражей 12 часов и ничего не получили. Ничего. Убирайся из моего кабинета.

***

Манфред Беккер узнал об исчезновении Ганса раньше, чем о его смерти. В пятницу вечером в дверь постучала мать мальчика. Она знала, что Ганс часто подрабатывал для него, как и для многих других на улице. Вы видели его, герр Беккер? Он пришел домой после школы и уехал в форме, я понятия не имею, где он.

На следующее утро - в субботу - жена Беккера велела ему выглянуть на улицу; вокруг дома Ганса было много активности. Беккер увидел, что это гестаповцы входили и выходили из дома, забирая сумки и, наконец, мать Ганса, младших брата и сестру. Он связался с Лэнгом, и они сообщили Виктору. Позже в тот же день они собрались в подвале дома матери Беккера.

- Он не знает ни моего настоящего имени, ни твоего, Иоахим, - сказал Виктор. - Если гестапо схватило его, это всего лишь вопрос времени, когда он заговорит. Но мы просто спекулируем, не так ли? Все, что мы знаем, это то, что он пропал, а гестаповцы в его доме.

- Но я уверен, что у него были с собой листовки, - сказал Беккер. - Те, что Красная Армия подошла к Будапешту. Он сказал что-то насчет того, чтобы оставить немного вокруг Внутреннего Штадта.

- В вашем доме есть что-нибудь компрометирующее?

- Конечно нет, Виктор, - сказал Беккер.

'Очень хорошо. Я предлагаю немедленно разобрать эту машину и сжечь в подвале всю бумагу и все остальное, что может навлечь на вас неприятности.

О смерти Ганса узнали в понедельник: по официальной версии, он был врагом государства, который покончил с собой, признавшись в преступлениях против рейха. Его мать и братьев и сестер забрали. Но как только они услышали известие о смерти Ганса, они также поняли, что мальчик умер, ничего о них не рассказав: если бы он это сделал, гестапо объявилось бы задолго до того, как это произошло. Тем не менее, Виктор решил приостановить деятельность Аида. Пока никаких листовок и саботажа. Теперь приоритетом будет найти Рольфа и Лейтнера.


## Глава 20


Вена, декабрь 1944 г.

Ко второй неделе декабря по всему городу, в основном во Внутреннем городе, вяло возникло несколько рождественских базаров, но это были жалкие ярмарки по сравнению с тем, что венцы могли вспомнить. Большинство украшений и подарков в продаже оказались бывшими в употреблении; еда была скудной и даже дороже, чем в магазинах; и пряное вино было более пряным, чем вино. Несколько рождественских елок в продаже были не более чем ветками, и люди смотрели на них, как будто пытаясь оценить, как долго они продержатся в огне.

Американские военно-воздушные силы сделали все возможное, чтобы добавить рождественского духа. Они помогли осветить город, взорвав нефтехранилище в Винтерхафене, и огонь бушевал несколько дней, отбрасывая на город сезонное свечение. Пострадал и нефтеперерабатывающий завод Moosbierbaum. Как следствие, в Вене практически не было топлива. Практически весь невоенный транспорт остановился.

Но для Рольфа все это символизировало, как плохо обстоят дела у рейха: если Вена не может устроить хотя бы наполовину приличное Рождество, значит, дела обстоят плохо. Жизнь для него и Катарины стала несколько рутинной, даже обычной после их встречи с Лейтнером в июне. Сообщение, которое в конце концов пришло из Лондона, было достаточно ясным.

Молодцы, что нашли Лейтнера. Скажите ему, что мы согласны на его условия: мы намерены сделать Австрию свободным и независимым государством после войны, и мы хотели бы, чтобы он возглавил временное правительство перед выборами. А пока держите его там, где он есть. Похоже, там он в такой же безопасности, как и везде. Мы скажем вам, когда его переместить. Убедитесь, что вы двое не вызовете никаких подозрений, и, пожалуйста, сообщите нам, если увидите какие-либо признаки русского.

Это вполне устраивало Рольфа. Он продолжал работать в банке, а Катарина в больнице. Раз в неделю они навещали Лейтнера в подвале многоквартирного дома в Леопольдштадте. Визит обычно происходил либо в субботу, либо в воскресенье, в зависимости от смены Катарины в больнице. Они всегда выбирали разные маршруты, путешествуя вместе, пока не пересекали канал, а затем разделялись, чтобы один мог наблюдать за другим. Они по очереди, чтобы один из них вошел в многоквартирный дом, а другой дежурил снаружи. Затем они следовали той же процедуре, когда возвращались в Унгаргассе, один следовал за другим, переключаясь между тем, кто шел впереди, и присоединяясь, когда они пересекали канал.

Основная цель визитов заключалась в том, чтобы убедиться, что Лейтнер в безопасности, а у фрау Эггер и ее сына Отто нет проблем и достаточно денег.

По всем внешним признакам Герд и Анна Шустер были обычной супружеской парой. Если бы кого-то из них спросили, соседи назвали бы их вежливыми и скромными, но тогда они, без сомнения, сказали бы то же самое о большинстве людей в их квартале. Даже в уединении своей квартиры они во многом вели себя как супружеская пара. Они весело болтали об отпуске, в котором они были, и о других невинных вещах. Любой разговор, который уходил на более личные темы, быстро прекращался. Катарина была достаточно проницательна, чтобы понять, что чувства Рольфа к Фриде не были слишком скрытыми, и она изо всех сил пыталась понять, как лучше всего справиться с этим. Должна ли она осторожно затронуть эту тему, чтобы он мог избавиться от нее, или лучше проигнорировать? Раз или два она начала говорить о Фриде, но вскоре остановилась, увидев боль в его глазах.

Безопаснее было обсуждать рабочие дни друг друга, смеяться над сплетнями и делиться слухами о войне. Они избегали слушать зарубежные передачи по своему радио - это был бы ненужный риск, - но им нравилось сидеть вместе по вечерам и слушать концерты. Когда дело доходило до отхода ко сну, возникала неловкая пауза, длившаяся всего секунду или две, но которую оба все больше осознавали. Затем Катарина быстро целовала Рольфа в щеку и ложилась спать, а он раскладывал диван, на котором спал.

Но все изменилось в декабре.

Это было во вторник, 12 декабря , и Катарина была на поздней смене в больнице, которую она не должна была закончить до полуночи. В такие дни Рольф, как правило, не торопился возвращаться в квартиру после работы, предпочитая пройтись по Внутреннему городу и, возможно, найти бар, где было электричество и, возможно, что-нибудь поесть. В тот вечер он бродил по переулкам вокруг Шеллинг-гассе, когда нашел бар у подножия крутой лестницы. Там было почти пусто и холодно, поэтому он решил уйти после рюмки; но, прежде чем сделать это, он пошел в туалет, который был в задней части, через маленькую кухню. И именно на кухне он увидел ее.

***

Франци Ландауэр и Фрида Браунер наслаждались такой близкой дружбой, как понял Рольф, только для женщин; близкие и доверчивые, они были доверенными лицами, между ними не было никаких секретов или амбиций. Они дружили с университета, поэтому, когда Рольф впервые встретил Фриду, Франци был частью ее жизни. Некоторое время они с Фридой жили в одной квартире, и даже когда Фрида переехала в свою собственную квартиру в Бригиттенау, Франци всегда был рядом. Как и в случае со многими близкими друзьями, у этих двух женщин было мало общего. Фрида была высокой, с короткими волосами, и ее можно было бы назвать скорее красивой, чем красивой. Она была дантистом из деревни на западе Австрии, практикующей коммунисткой и решительно непрактикующей католичкой. Франци, напротив, была ниже ростом, чем ее подруга, но с длинными темными волосами и красотой, благодаря которой она никогда не оставалась незамеченной. Она работала в семейном модном бизнесе; она не интересовалась политикой и была еврейкой.

Но, несмотря на их различия или, возможно, из-за них, они были самыми близкими друзьями. Последнее, что Рольф слышал о ней, было то, что она сбежала в Париж, но женщина на маленькой кухне, несомненно, была Франци. Ее когда-то длинные волосы стали намного короче, и на ней были тяжелые очки. Она смотрела на него с недоверием и страхом.

"Франци! Что ты здесь делаешь?'

Она протиснулась мимо него и закрыла дверь, ведущую в бар, затем проверила, закрыта ли и другая дверь. - Пожалуйста, оставьте Рольфа. Никогда, никогда не называй меня Франци. Пожалуйста, я умоляю тебя. Меня зовут Анна Вагнер. Ее голос дрожал, и она схватилась за край столешницы.

- Но я думал, вы в Париже?

- Я никогда не ходил... Послушай, Рольф, мы не можем сейчас разговаривать. Хозяин скоро уйдет, и я буду здесь один последний час. Давай тогда поговорим. Сейчас почти никто не приходит.

Через час Рольф стоял у стойки, а за ней Франци. Последний посетитель ушел за несколько минут до этого, и место теперь было пустым. Они оба говорили тихо, наклоняясь близко друг к другу: любой, кто забредёт внутрь, решит, что он очередной посетитель, пытающий счастья с официанткой.

"Я так и не добрался до Парижа. Я оставил это слишком поздно, Рольф.

- Тебе нужно звать меня Герд.

- Герд? Ты не похож на Герда - и на Рольфа ты тоже не слишком похож, - сказала она. "У всех нас разные личности в этом сумасшедшем месте, это безумие! Мои родители и мои младшие братья уехали в Париж сразу после аншлюса. Я собирался поехать позже в апреле. Идея заключалась в том, чтобы закрыть бизнес и организовать присмотр за домом моих родителей, но человек, который собирался купить бизнес - по значительно сниженной цене - отказался от сделки. Конечно, оглядываясь назад, я должен был просто уйти и забыть о деньгах, но я думал, что я умный и смогу что-то уладить. Но это превратилось в кошмар. Этот человек пошел к властям и сказал, что у него была сделка, и я его обманул - и вы можете догадаться, кому они решили поверить. Из-за этой неприятности мне отказали в выездной визе. Вот, Рол... Герд... выпей еще, нехорошо, если у тебя пустой стакан.

Она налила ему высокий стакан пива и поставила рядом с ним шнапс.

"Даже тогда я, вероятно, мог бы выбраться; это был всего лишь я в конце концов. Но я вернулся в родительский дом в Альзергрунде и пытался уладить это дело. Знаете, это был хороший дом, очень умный район. Но когда его попытались конфисковать, я оказал сопротивление, и меня арестовали. К тому времени, когда меня освободили, у нас все отобрали. Они даже забрали наших кошек, понимаете? Евреям запрещено иметь домашних животных. Выпейте немного пива; лучше, если это не полный стакан".

- Значит, вас отпустили?

- Да, но я должен был вернуться через неделю - и на этот раз в гестапо на Морзинплац. Как только я понял, что мы потеряли все, я скрылся. Я решил не рисковать, пытаясь бежать: что бы я сделал, перелез через горы? Я думал, что у меня будет больше шансов в городе. Я сменил личность и теперь живу здесь, в подвале; хозяин отпускает меня в обмен на то, что я работаю даром. В противном случае он не мог позволить себе держать это место открытым.

- Так вы все это время были в Вене?

Она кивнула, взяла тряпку и протерла несколько стаканов.

- Когда вы в последний раз видели Фриду?

Она перестала полировать стекло и откинулась назад, долго и пристально глядя на Рольфа.

'Фрида?'

- Да, ты должен знать, где она, скажи мне...

Она поставила стакан на стойку бара и положила одну руку на его.

- Боже мой, Рольф... Ты хочешь сказать, что не знаешь?

***

Франци понятия не имел, что делать с Рольфом. Он медленно покачнулся, глядя на нее так, словно не мог поверить в то, что она сказала. 'Где вы живете? Ты должен скорее вернуться домой, скоро будет слишком поздно, - сказала она.

Он проигнорировал ее, его единственным движением были слезы, навернувшиеся на глаза. Теперь Франци серьезно опасался, что кто-нибудь войдет и спросит, что происходит. Она вышла из-за стойки и провела Рольфа на кухню, где усадила его и приготовила крепкий кофе, пока закрывала стойку. Когда она вернулась, кофе был нетронут, а Рольф смотрел в пространство, лицо его ничего не выражало, но по щекам текли слезы. Даже если он решил уйти, он был не в том состоянии, чтобы куда-то идти. Она не могла рисковать, что его остановят.

Всю ночь он провел с ней в подвале, в ледяной комнате с грязным матрасом, несколькими одеялами, парой свечей и чем-то еще, кроме чемодана и нескольких крыс. Франци спала беспокойно: каждый раз, когда она просыпалась, Рольф сидел в одном и том же положении, иногда его глаза были полузакрыты, и пару раз мерцающий свет свечи уловил на его лице зачатки того, что могло быть слабой улыбкой. Около 6.00 утра она проснулась и увидела, что свеча погасла, но Рольф спит на матрасе рядом с ней. Она накрыла его своим одеялом и поднялась наверх. Хозяин приходил около 11.00, как раз к обеду - единственное время, когда бар был занят в эти дни. Она отослала бы Рольфа до того, как он приехал.

Франци убрал бар и кухню и приготовил все к открытию тем же утром. Она вернулась в подвал в 10.15, но даже во мраке поняла, что Рольфа там нет. Когда она зажгла свечу, его не было видно, ни записки, ничего.

Франци позволила себе роскошь всего на одну минуту подумать. В том состоянии, в котором Рольф был прошлой ночью, он был опасен: он мог сказать что угодно кому угодно, а это означало, что она больше не была в безопасности. Она никогда не считала свое положение в баре идеальным, но это означало, что она прожила намного дольше, чем ожидала. Она должна была уйти немедленно.

Что касается Рольфа, он исчез.


## Глава 21


Вена и Лондон, декабрь 1944 г.

В ту ночь Катарина пыталась сохранять спокойствие и придумать правдоподобную причину, по которой Рольфа не было дома, когда она вернулась в их квартиру. Насколько она могла судить, он не вернулся после работы; все было точно так же, как когда она ушла на смену 11 часов назад. Диван не был заправлен, тазы в ванной и на кухне высохли до костей, а обуви в прихожей не было. Буханка черного хлеба на столе осталась нетронутой, как и сыр рядом с ней. Это были первые вещи, к которым Рольф направился бы, вернувшись в квартиру.

Самым очевидным объяснением было то, что его арестовали, но почему они не ждали ее? Если его арестовали, решила она, то почему-то не нашли его бумаги, а он отказывается что-либо раскрывать. Это тоже казалось маловероятным: не было никаких причин, по которым у него не было бы с собой никаких бумаг. Но что бы ни случилось, она знала, что ей следует делать. Она должна уйти: их инструкции были очень четкими - если одного из них поймают, они продержатся как можно дольше, дав другому возможность исчезнуть.

Она упаковала небольшую сумку с предметами первой необходимости, но решила подождать до утра и сначала позвонить в банк. Возможно, у герра Плашке есть хорошее объяснение.

Прежде чем она успела задать Плашке вопрос, у него был вопрос к ней. Где Герд? Мы не видели его этим утром. Она сделала паузу на несколько секунд, достаточно долго, чтобы придумать то, что, как она надеялась, звучало как правдоподобный ответ. - Вот почему я звоню вам, герр Плашке. Боюсь, он ужасно нездоров. Вчера вечером он был в порядке, когда ложился спать, а сегодня утром, ну, вы не поверите, он проснулся с ужасной лихорадкой и совсем потерял голос, иначе он позвонил бы сам себе.

Плашке долго колебался, чтобы дать понять, что он испытывает некоторые неудобства, а затем попросил передать Герду наилучшие пожелания скорейшего выздоровления, сделав акцент на слове "скорейшего".

В тот вечер у Катарины была еще одна поздняя смена. Прежде чем выйти из квартиры днем, она тщательно разложила несколько прядей темно-коричневой хлопчатобумажной нити по ширине ковра в прихожей, как показал ей Бэзил Ремингтон-Барбер. Когда она вернулась ранним утром следующего вечера, все нити были на месте: в квартире никого не было. В ту ночь она немного поспала, но проснулась рано и лежала в постели, думая. Ей ненадолго пришло в голову, что исчезновение Рольфа могло быть как-то связано с Фридой, но она не могла сообразить, что могло произойти, и поняла, что ей нужно что-то делать. Она могла либо покинуть Вену и каким-то образом попытаться вернуться в Швейцарию, либо остаться там, где была. В любом случае ей нужно сообщить об этом в Лондон.

***

- Я вызову для вас герра Плашке, фрау Шустер, - сказала женщина за прилавком банка Леу, оглядывая Катарину с ног до головы в манере "так вот как вы выглядите". 'Садитесь, пожалуйста.'

Через пять минут она была в кабинете Плашке. Менеджер держал лист бумаги, который она ему передала. - И вы говорите, что это срочно?

- Да, герр Плашке, вы видите, что это почерк моего мужа. Он вспомнил, что прошлой ночью ему нужно было отправить это срочное сообщение герру Хедингеру в головной офис в Цюрихе. Он планировал сделать это вчера утром, но из-за лихорадки совершенно забыл. Он попросил, чтобы я передал его вам лично.

Плашке держал перед собой лист бумаги и нахмурил брови. "Это не имеет смысла".

- Очевидно, герру Хедингеру. Мой муж говорит, что если сообщение будет отправлено как можно скорее, герр Хедингер, несомненно, оценит его".

Во второй раз Плашке прочитал сообщение вслух.

Второй трансфер прошлой недели нуждается в пересмотре. Пожалуйста, обеспечьте надлежащий аудит и перерасчет. Со временем посоветую еще.

Плашке покачал головой. - Как я уже сказал, для меня это не имеет смысла, но если вы настаиваете... Что ж, сегодня утром я отправлю его по телеграфу. Когда вы ожидаете, что ваш муж вернется на работу?

"Надеюсь, к концу недели", - ответила она, позволив особенно дружелюбной улыбке скользнуть по губам, прежде чем поспешить в больницу. Этот лист бумаги был одним из нескольких, которые Рольф приготовил по прибытии в Вену для отправки в Лондон на случай такой чрезвычайной ситуации. Суть этого заключалась в том, что сам Рольф пропал без вести, и нет никаких новостей о том, где он находится.

***

- Я так и знал, - сказал Кристофер Портер. Он расхаживал по своему кабинету, красный и разъяренный. Эдгар стоял спиной к окну.

- Знал что, сэр?

- Этому Рольфу нельзя доверять. Смотрите, это сообщение пришло на выходных: Хедингер передал его Бэзилу, и он переслал его ночью. Прочтите чертову вещь.

Эдгар внимательно посмотрел на него. - Там сказано, что Рольф пропал, и Катарина понятия не имеет, где он, но она в безопасности.

'Точно.'

- Но почему это заставляет вас думать, что Рольфу нельзя доверять?

- Подумай об этом, Эдгар. Ох уж эта чертова штука... моя секретарша... Портер смахнул небольшой ряд бумажных ленточек, висевших на передней части его стола. До Рождества осталась всего неделя.

"В таком случае Рождество будет отменено, что в моем случае будет милосердным освобождением, уверяю вас", - сказал Портер. "Я боюсь, что родственники свекрови приедут погостить у меня - просто ужас. Если мне снова придется слушать теории моего тестя о том, как выиграть войну... Боже, ты знаешь, что он на самом деле принес с собой карту в прошлом году? Я бы не возражал, но он знает о войне столько же, сколько я о гольфе, который является еще одной его темой для разговоров. Послушай, Эдгар, совершенно ясно: Рольф пропал, и если Катарина в безопасности, значит, его не арестовывало гестапо, верно?

"Так, казалось бы, но..."

"...Нет, но, он исчез. Отсутствует без разрешения. Бог знает, что он задумал, но я уверен, что он уйдет с русскими. В конце концов, он и эта женщина уже давно в Вене, восемь... девять месяцев? И что он собирался там делать? Свяжись с Лейтнером и узнай, что задумали чертовы Советы. Что ж, им понадобилось почти три месяца, чтобы связаться с Лейтнером, а мы еще не слышали ни единого шепота о Советах - ни черта шепота, извините за мой язык. Сэр Роланд будет чертовски в ярости, и я даже не хочу думать, что Уинстон...

- Подождите, сэр, вы слишком торопитесь с выводами, не так ли? Он пропал, это все, что нам известно.

- А как насчет Уитлока?

- Бедный Джордж умер с июня, сэр.

- Я знаю, что ты дурак, - сказал Портер. - Но напомни мне, что он сказал о Рольфе... И будь честным, Эдгар. Сказал ли он что-нибудь, что могло бы задним числом указать на то, что он советский агент?

Эдгар тщательно задумался. То, что говорил Портер, было немного поспешным, но не совсем нелепым. Тот факт, что Катарине удалось передать сообщение, означал, что она в безопасности, и означал, что Рольф не был в руках гестапо.

- Я спросил Джорджа, завербовал ли он Рольфа или нас.

'И...?'

- И это было не совсем ясно, я же говорил вам об этом в июне, - сказал Эдгар. - Он не был случайным, но ведь Советы всегда намного изощреннее - нацисты использовали такую уловку. Но это был не простой случай, когда мы его завербовали. Он мог бы быть очень, очень умным и позаботиться о том, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время. К тому же его невеста была членом КПО, так что это возможно. Что ты хочешь делать?'

Теперь Портер успокоился, возможно, ему помогла перспектива провести Рождество без свекрови. "Мы мало что можем сделать, кроме как предположить, что нас могли использовать Советы", - сказал он. - Насколько нам известно, Рольфа, скорее всего, чествуют в Кремле. Мы не можем передать сообщение Катарине, слишком рискованно. Если я правильно помню, разве она не планирует связаться с нами через неделю, чтобы сообщить, что происходит?

- Верно, сэр. А пока давайте скрестим пальцы, чтобы он не привел Виктора к логову Лейтнера.

***

В тот же день Катарина отдыхала в Вене, проработав в эти выходные две длинные смены. Она позвонила в банк, чтобы сказать, что, к сожалению, ее муж все еще нездоров, а затем пошел за покупками - или, точнее, встал в очередь. Она пообедала, пошарила по квартире и стала чувствовать себя совсем одинокой и испуганной. Впервые с тех пор, как Рольф исчез, она не была ни на работе, ни уставшей, что дало ей время подумать. Она быстро пришла к осознанию того, что не может больше ничего не делать. Еще была вероятность, что объявится гестапо, - тогда ей нужно было подумать о Лейтнере. Будет ли безопасно, если она пойдет проверить, что он все еще в Леопольдштадте, и если да, то не попытается ли она сбежать с ним в Швейцарию?

Она сидела на диване, пытаясь сообразить, что ей делать, и в то же время справиться с другим чувством, которое так неожиданно нахлынуло, когда она вернулась в квартиру субботним вечером. Тогда она поняла, что скучает по Рольфу, и не потому, что его исчезновение поставило под угрозу их миссию и ее безопасность. Она поняла, что ей также не хватало его присутствия, его дружеских разговоров, его озорной улыбки, того, как он помогал ей с пальто, как он настаивал на подаче ей еды, как слишком внимательный официант, как он водил пальцами по столу. через его волосы и то, как он приближался к ней, когда они взялись за руки, чтобы идти через парк.

Она поняла, что позволяет этим чувствам мешать тому, что должно быть ее приоритетом: ясно мыслить и придумывать план. Она знала, что должна уехать из Вены, но инстинкт подсказывал ей, что шансы вернуться в Швейцарию очень малы. Это было просто слишком опасно. Она обошла квартиру, расхаживая взад-вперед по гостиной, а оттуда в крошечный коридор, затем в спальню и в конце концов оказалась на кухне, где прислонилась к раковине, глядя в коридор и на входную дверь. Если бы только в Вене был кто-нибудь, кто мог бы ей помочь, кто угодно...

Должно быть, вид входной двери пробудил в памяти монахиню. Прошло почти восемь месяцев с тех пор, как они ее видели, и когда она ушла, она была совершенно непреклонна. Вы больше не увидите меня и не услышите обо мне... Не поддавайтесь искушению попытаться найти меня... Ради вашей безопасности... и моей.

Так что никакого контакта с ней не было - но сейчас Катарина была в отчаянии. Она была одна и напугана. Ей придется попросить монахиню о помощи, хотя ей-богу, она не могла придумать, как это сделать. В течение следующего часа она ломала голову, пытаясь вспомнить какие-либо детали, которые ей сообщила монахиня.

Она вспомнила, как упомянула, что она из бедного монастыря, и назвала название ордена, о котором раньше не слышала, но это вряд ли сузило круг. Вскоре ей пришло в голову имя монахини: ее бабушку звали Урсулой, так что это было нетрудно вспомнить. Она разогрела немного супа и съела его за маленьким столиком на кухне, позволив своим мыслям блуждать и возвращаться к каждой детали визита монахини с момента звонка в дверь. Она закрыла глаза, представляя себе последовательность последовавших событий. Монахиня представилась и сказала, что собирает. Она все еще стояла в дверях, когда Катарина дала ей немного денег - она это помнила, - но что-то еще произошло между монахиней, представившейся, и Катариной, давшей ей деньги. Она так усердно думала, что к тому времени, как она налила в рот еще немного супа, он остыл.

Клочок бумаги. Монахиня дала ей небольшой листок бумаги. Она вспомнила, как взглянула на него и заметила, что на нем есть адрес. Она понятия не имела, что она с ним сделала. Каким-то образом она знала, что не выбросила его. Рольф сказал что-то после того, как монахиня ушла, о том, чтобы хранить его в безопасности.

Ей понадобилось два часа, чтобы найти клочок тонкой бумаги внутри маленькой стойки для писем на каминной полке в гостиной, среди других клочков бумаги, что-то из банка, списки покупок...

Монастырь Дочерей Милосердия Святого Винсента де Поля находился в Альзергрунде, 9- й округ, недалеко от госпиталя. Она сможет зайти в тот вечер по дороге на работу.

Она нашла монастырь на маленьком повороте на Лихтенштейнштрассе, не на более элегантном участке этой дороги рядом с парком, а на участке к северу от Альзербахштрассе. Как и сам поворот - не более чем темный и узкий переулок - монастырь легко пропустить. Двери из темного металла были вделаны в высокую стену, а рядом с ними висела маленькая медная табличка с названием ордена. Под ним был колокол. Когда Катарина нажала на нее, она ничего не услышала, она понятия не имела, издал ли он какой-нибудь звук. Она подождала пять минут, прежде чем повторить попытку, не зная, наблюдают ли за ней из какого-нибудь окна, расположенного высоко в темной кирпичной стене. Через несколько мгновений после того, как она позвонила во второй раз, маленький люк в центре двери открылся, и на нее посмотрело лицо в очках.

'Что ты хочешь?'

- Я ищу сестру Урсулу. Она здесь?'

Глаза за очками широко раскрылись. 'Кто ты?'

"Я встретил ее однажды и... я сказал, что могу внести свой вклад... в... э... благотворительность..."

'Жди здесь.' Люк закрылся. Начался дождь, и Катарина почувствовала, как холодный ветер дует в переулок, кусая ее. Задержка была достаточно долгой, чтобы она начала чувствовать себя неловко. Но как раз в тот момент, когда она размышляла, не оставить ли одну из металлических дверей шумно открытой, достаточно далеко, чтобы открыть высокую и пожилую монахиню, стоящую у входа и смотрящую на нее.

- Зачем тебе сестра Урсула?

- Мы познакомились с ней, когда она собирала деньги для вашего монастыря. Она была очень добра, и я недавно... ну, я хотел бы дать ей денег на твою благотворительную деятельность.

Старшая монахиня недоверчиво посмотрела на нее. Она убрала руку из-под рясы и протянула ее, как бы умоляя. - Ты можешь отдать его мне.

Катарина порылась в сумочке и сунула в руку монахине щедрую записку. - Сестры Урсулы здесь нет? Возможно, я мог бы переговорить с...

'Как тебя зовут; скажи мне, откуда ты ее знаешь?

"Как я уже сказал, я встретил ее на улице несколько месяцев назад... она была так добра, это было трудное время для меня, и она произнесла молитву, которая меня так утешила... Разве ее здесь нет?"

Монахиня долго и пристально смотрела на Катарину. "Сестра Урсула мертва".

***

Окажись она в монастыре Дочерей Милосердия Святого Винсента де Поля всего шестью неделями раньше, Катарина, скорее всего, нашла бы там сестру Урсулу. И также вполне вероятно, что сестра Урсула помогла бы ей, потому что за шесть месяцев, прошедших с тех пор, как она передала герра Ляйтнера Шустерам, сестра Урсула частично обрела самообладание. Она больше не сомневалась в себе; ее страх, казалось, был не больше, чем у многих других людей, и ее постоянно успокаивало то, что священник говорил ей на исповеди. Держи свой разум в аду и не отчаивайся.

Но потом она пережила ад и осознала истинный смысл отчаяния.

К югу от больницы AKH, где работала Катарина, находилась Детская больница Святой Анны, хотя официально она больше не носила этого названия. Теперь она называлась детской больницей Немецкого Красного Креста, и с весны сестра Урсула работала там на постоянной основе.

Больница теперь занималась не только обычными болезнями детей. Она также занималась детьми, пострадавшими в результате бомбежек и страдающими от других военных лишений. Сестра Урсула пришла к выводу, что отчаяние, которое она испытала, было ничто по сравнению с тем, с чем она сталкивалась ежедневно в палатах.

И именно в одной из этих палат сестра Урсула познакомилась с девочкой, которая сказала, что ей восемь лет, но на вид она была старше, и была найдена в одиночестве и ошеломленной в руинах многоквартирного дома в Хернальсе после сильного воздушного налета. Никто не знал, кто она такая: она могла назвать только свое имя Паула. Похоже, она не имеет никакого отношения к тому месту, где ее нашли. Но у сестры Урсулы было чутье на Паулу. Она подозревала, что не так растеряна, как кажется. Хотя она продолжала настаивать на том, что у нее болит голова, она не выглядела раненой или нездоровой.

Сестра Урсула подозревала, что Паула еврейка. У нее были темные волосы, угольно-черные глаза и более смуглый цвет лица, но более того, она обладала аурой человека, хранящего тайну. Сестра Урсула была не единственной, у кого были такие подозрения. В больнице был педиатр по имени Питер Соммер, человек, чей вспыльчивый характер и несимпатичные манеры делали его на редкость неподходящим для своей специальности. Среди медсестер ходили слухи, что он выбрал педиатрию, потому что дети меньше могут жаловаться на него, чем взрослые.

Однажды, когда она дежурила в палате, где находилась Паула, к ней подошел доктор Зоммер. - С этой девушкой Паулой все в порядке, - объявил он. - Я не вижу веских медицинских причин для ее пребывания здесь. Я скажу вам, что я думаю: девушка лжец. Кто-то придумал использовать воздушный налет, чтобы доставить ее в больницу, а она притворяется, что потеряла память.

"Конечно, она слишком молода, чтобы сделать это", - сказала сестра Урсула.

Доктор Соммер пренебрежительно махнул рукой. - А я вам еще кое-что скажу. Посмотрите на девушку: скажите, она не еврейка, а? Это пустая трата нашего времени, что она здесь. Она должна быть проблемой гестапо, а не нашей. Они могут разобраться с ней.

- Пожалуйста, герр доктор Зоммер. Я уверен, что есть невинное объяснение. Когда бедняжка поправится, она сможет точно сказать нам, кто она такая.

Той ночью сестра Урсула вынашивала план. Когда около полуночи все стихло, она приступила к работе над своим планом. Ранее в тот день от пневмонии умерла 11-летняя девочка, и сестра Урсула забрала ее дело. К тому времени, когда она закончила с этим, у мертвой девушки была личность Паулы ("фамилия неизвестна"). Тело уберут к тому времени, когда Соммер вернется на работу в понедельник. Она заполнила форму выписки за умершую девушку, а это означало, что теперь у Паулы была ее личность.

В 2 часа ночи она забрала Паулу из палаты и объяснила, что теперь у нее новое имя и ее собираются отвезти в безопасное место. Девушка кивнула. Она рассчитывала на то, что настоятельница позволит девушке остаться на день или два в монастыре, прежде чем сестра Урсула найдет, куда ей пойти. Может быть, квартира, где герр Лейтнер...

Они вышли из больницы через черный ход и шли через отсек скорой помощи, когда она заметила три фигуры перед собой. Трое мужчин, силуэты которых вырисовываются на фоне луны, неподвижно стоят на их пути. Она опустилась на колени и прошептала девушке на ухо. 'Ты можешь бежать? Попробуй уйти..." Но в этот момент сильный свет факелов осветил им лица, и чей-то голос приказал им встать на колени.

Сестру Урсулу и девочку разлучили вскоре после того, как их притащили обратно в больницу, где ликующий Питер Соммер сказал людям из гестапо, что у него есть инстинкт, что монахиня может что-то сделать.

- Вы пытались защитить ее, не так ли? Он расхаживал по кабинету, выглядя довольным собой. "Я подумал про себя, почему эта женщина спорит со мной? И я мог сказать по взгляду в твоих глазах, я не доверял тебе. Итак, я вернулся сюда и обнаружил, что вы обменялись файлами. Я не дурак, ты же знаешь. Я могу сложить два и два. Так что я позвонил своим друзьям в гестапо и - мы здесь!

Девушка так и не раскрыла свою настоящую личность - она продолжала настаивать, что ее зовут Паула. Ее увезли, и сестра Урсула так и не узнала о ее судьбе. Что касается ее собственного, то это никогда не вызывало сомнений. Всего через неделю после ареста она была признана Народным трибуналом Volksgerichtshof виновной в государственной измене и приговорена к смертной казни. За 10 дней между вынесением ей смертного приговора и датой казни ее в Landgericht навестило все более высокопоставленное духовенство. Их сообщение было одинаковым: извините; признать свою вину; просить о помиловании. Она отказала им всем. В тихие темные часы перед тем, как она должна была умереть, ее настоятельница посетила ее. Пожилая женщина опустилась на колени рядом с ней и настойчиво прошептала ей на ухо.

"Сестра, я знаю, что вы были активны против нацистов. Я закрывала на это глаза. Но, умоляю, дайте им какую-нибудь информацию, может быть, имена людей менее святых, чем мы, тогда они будут удовлетворены и вам будет даровано помилование. Таково желание церкви".

- Что, церковь хочет, чтобы я предал людей?

За ней пришли через час. Ее отвели в камеру казни и заставили остановиться на гильотине. Офицер гестапо, стоявший перед ней, выглядел почти нервным.

- Признайтесь и назовите нам имена, и вы будете помилованы. Вы хотите нам что-нибудь сказать?

Сестра Урсула мило улыбнулась. Она не чувствовала ни страха, ни неуверенности в себе.

- Держи свой разум в аду и не отчаивайся, - ответила она.

***

Катарина поспешила покинуть монастырь, как только узнала, что монахиня умерла. Она не назвала своего имени и была одета в пальто поверх униформы медсестры, поэтому ее было трудно опознать. В ту ночь она приняла решение. Она подождет до конца недели и, если Рольфа все еще не будет видно, поедет в Леопольдштадт на выходных и проведает Лейтнера. Она не думала, что сможет продолжать в том же духе долго, пытаясь вести себя как обычно. В любом случае она сомневалась, что терпения герра Плашке хватит надолго.

Со вторника она работала в больнице в утреннюю смену, выходя из квартиры в 6 часов утра и возвращаясь около 5 часов дня. Она стала оставлять записку для Рольфа на кухонном столе, чтобы сообщить ему, что она на работе и когда вернется, на всякий случай. В среду она вернулась в Унгаргассе еще более измученной, чем обычно. Один из трамвайных маршрутов вышел из строя из-за бомбежки прошлой ночью, а другие трамваи были настолько переполнены, что она прошла большую часть пути под проливным дождем. Это была особенно трудная смена: ночью в Вену с востока прибыл санитарный поезд, и многие солдаты были тяжело ранены. Она сидела с молодым солдатом из Майнца, когда его жизнь мучительно угасала. Ни разу за те четыре часа, что она была с ним, он не терял сознания, а вокруг не было достаточного количества морфия, чтобы ему было комфортно. Он не спал до самого конца, и на его лице все время отражался ужас. Он попытался продиктовать письмо своей семье, но не смог продвинуться дальше первого мучительного предложения.

Поэтому, войдя в квартиру, она была слишком усталой и рассеянной, чтобы заметить туфли на ковре или пальто на крючке в прихожей. Она не заметила, как из-под двери в гостиную вырвался лучик света, когда пошла прямо на кухню, и не заметила, что записки, оставленной утром, больше нет на столе. Но когда она подошла к раковине и наполнила стакан водой, то заметила на сушилке еще один, наполовину полный. А по другую сторону раковины остались остатки буханки черного хлеба, половина того, что было там утром. Она прислонилась к раковине, чувство страха охватило ее, но быстро пересилило нарастающее возбуждение. Она обернулась и увидела Рольфа в дверном проеме, освещенного сзади и силуэтом. Сделав неуверенный шаг вперед, она разглядела его черты. Он выглядел изможденным и измученным, и на его лице было застенчивое выражение. Каждый из них сделал шаг вперед, мгновение помедлил, а затем обнялся. Это были не совсем объятия давно расставшихся влюбленных, но и не формальные и неловкие. Это было объятие облегчения, выражения эмоций и абсолютного счастья.

Они провели друг друга в гостиную и сели на диван. Оба долго не разговаривали. Рольф смотрел на ковер и иногда на Катарину, улыбаясь при этом. Ее присутствие рядом с ним напомнило ей о ее бдении с умирающим молодым солдатом ранее в тот день: не нужно было говорить, просто быть рядом.

'Когда вы вернулись?' - тихо сказала Катарина, нарушая долгое молчание.

Он поднял глаза, как будто не понял ее вопроса, но в конце концов ответил. - Позднее утро, может быть, обед. Я видел вашу записку, спасибо.

'Хотите рассказать мне, что случилось? Не могу передать, как я был взволнован и напуган. В ту ночь, когда ты не вернулся... Я ждал гестапо. Скажите, пожалуйста: вас арестовали?

- Меня не арестовывали, не волнуйтесь. Рольф снова посмотрел на ковер и снова замолчал. Прошло некоторое время, прежде чем он снова заговорил. "В ту ночь, когда я не вернулся, я столкнулся с женщиной, которая была старейшей подругой моей невесты Фриды. Она сказала мне, что Фрида была арестована гестапо в марте 1942 года. Судя по всему, ее допрашивали и пытали. Она умерла через несколько дней... - Он говорил тихо, но почти как ни в чем не бывало.

- Мне так жаль, ты...?

"... Она никогда ничего не разглашала. Я понятия не имел, что она умерла: Фрида была такой сильной женщиной, что мне почему-то и в голову не пришло, что она может быть мертва. Я думал, что она скрывается или сбежала - может быть, даже в тюрьме, но мертва... нет. С тех пор, как я вернулся сюда, в Вену, я решил, правильно это или нет, но мы воссоединимся. Не спрашивайте меня почему, но я был уверен, что это произойдет.

Рольф отвернулся от Катарины и посмотрел на окна глазами, полными слез. Катарина подошла ближе к нему и взяла свою руку в его.

- Скажи мне, куда ты пошел.

***

Когда Рольф был студентом в Вене, город был таким интенсивным котлом политики, насилия и эмоций, что он часто чувствовал потребность убежать от него. Он нашел свое убежище в Венском лесу, огромном пространстве к западу от города, где нижние предгорья Альп спускались к Дунаю. В Венском лесу можно найти любую жизнь, которую вы выберете, сказал кто-то однажды Рольфу. Это был частично лес, частично охотничьи угодья, частично зона отдыха и частично виноградники, и именно здесь Рольф мог побыть в одиночестве и спокойствии. Несмотря на то, что она выросла в деревне - а может быть, именно поэтому, - Фрида мало интересовалась Венским лесом. Она стала такой городской девочкой, что была счастлива остаться в его пределах навсегда и считала любовь Рольфа к лесу странным поведением.

Рольф близко изучил местность: он редко останавливался на тропинках и находил места, куда мог пойти, где часами не видел ни души. В летние месяцы он иногда ночевал в палатке. Зимой он предпочитал виноградники и обнаружил среди них небольшие хижины, где рабочие хранили свои инструменты и отдыхали во время сбора урожая.

Так что именно в Венский лес он сбежал в среду утром, после того как Франци рассказал ему о Фриде. Он подождал, пока она поднимется наверх, а затем проскользнул на кухню, где взял большую сосиску, немного сыра и хлеба и засунул их в свою сумку. Затем он поехал на трамвае в Гринцинг, небольшой винодельческий городок к северо-западу от Вены, который всегда был отправной точкой для его поездок в лес. Оттуда он сел на автобус дальше в лес. Когда его высадили, он шел много часов, пока не стемнело. Он шел инстинктивно, направляясь к винограднику, который он хорошо помнил, где на краю его была спрятана хижина. Когда он прибыл, он был измотан и весь в грязи, но с облегчением увидел, что хижина осталась такой, какой он ее помнил: прочная и сухая, со скамейкой для сна и одеялами в ящике под ней.

Там он и остался. Глубже в лесу был небольшой ручей, где он мог набрать пресной воды и помыться, а в лесу росли грибы, которые, как он знал, можно было есть. Там были кусты со странной зимней ягодой, которую он помнил, она была съедобной, хотя и довольно кислой. Однако большую часть времени он проводил в хижине, глядя в маленькое окошко на виноградники, спускавшиеся перед ним к Дунаю, и на Вену вдали. Ночью он наблюдал, как бомбардировщики прилетают с юга, а потом город освещается огнями. Густые лучи прожекторов пронзали небо и изредка выхватывали самолеты, потом раздавался грохот бомб и вспышки взрывов при их приземлении. Нефтеперерабатывающие заводы и склады часто становились объектами нападений, он понял это по свирепости пожаров. Фабрики северо-востока Вены, казалось, также несли бремя набегов. Он наблюдал за всем этим с видом отрешенным, как будто это было уготованное ему развлечение. И в течение многих дней он только и делал, что смотрел: он не мог вспомнить ни одной мысли, которая пришла ему в голову за это время. Он словно очищал свой разум от всех эмоций. Он крепко спал по ночам после окончания воздушных налетов, несмотря на сильный мороз. К тому, что должно было быть в воскресенье, он начал мыслить более ясно. Именно тогда он вспомнил, что сказала ему Франци той ночью, после того как она сообщила ему, что Фрида была убита.

"Рольф, - сказала она. - Больше всего на свете она сожалела о вас и рассталась так же, как и вы. Она сказала мне, что вы поссорились в ночь перед отъездом в Швейцарию, и что это была ее вина. Да, она хотела, чтобы ты остался, но горько сожалела, что не поехала с тобой. Она была полна решимости присоединиться к вам в Швейцарии, но было слишком поздно. Она любила вас больше всего на свете, но вы это знаете, не так ли?

Пока Франци не сказал этого, он этого не знал. Фрида, конечно же, никогда не говорила ему этого, это было не в ее манере, несмотря на их помолвку. Временами было ясно, что она любит его, но он всегда думал, что на этом все. Он был моложе ее, не ровня ей в интеллектуальном отношении, уж точно не столь политически преданным, и иногда он задавался вопросом, забавлял ли он ее так же сильно, как и все остальное. Он знал, что он красив и у него легкое обаяние, но он всегда беспокоился, что она никогда не видела в нем большего.

Но в воскресенье в винограднике высоко на Венских холмах, когда его разум стал таким же ясным, как воздух вокруг него, он смог воспринять то, что сказал Франци. Она любила тебя больше всего на свете...

И когда он действительно понял это и поверил в это, он почувствовал покой. Спокойствие, которого он никогда раньше не испытывал, охватило его. Франци появился перед ним с посланием от Фриды, и это позволило ему снова жить.

***

Но в квартире на Унгаргассе Рольф просто сказал Катарине, что был настолько потрясен известием о смерти Фриды, что уехал за город, где, как он надеялся, сможет найти уединение и переварить эту новость. Он заверил ее, что теперь смирился с этим. Они продолжали сидеть вместе на диване, теперь уже очень близко, и каждый держался за руку. В какой-то момент Рольф наклонился вперед, обхватив голову руками, и Катарина инстинктивно погладила шею. Ее большой палец твердо двигался вверх и вниз, ее пальцы мягко растопырились и погладили его. Это было самое необыкновенное ощущение для Рольфа: чувство расслабления и благополучия распространилось по всему телу. И по мере того, как она продолжала, это чувство становилось довольно эротичным. Больше слов не было сказано. Они встали, все еще держась за руки, и один повел другого в спальню.


## Глава 22


Вена, январь и февраль 1945 г.

Январь 1945 года пришелся на середину суровой венской зимы, и ветры, дующие на восток через Дунай и вниз по Альпам с севера, казалось, соревнуются друг с другом в том, какой из них может причинить больше вреда городу. Горючего было так мало, что гражданскому населению его редко давали. Это было бы пустой тратой драгоценного товара, когда его можно было бы лучше направить на военные нужды. В результате город окутал неизбежным холодом.

Но для Виктора третья неделя января принесла весеннее чувство надежды и оптимизма после двух мрачных месяцев. После поимки и смерти молодого Ганса в ноябре он остановил деятельность группы Аида. Сначала это было связано с высокой вероятностью того, что Ганс мог раскрыть подробности о камере. Но даже когда стало ясно, что опасность миновала, Виктор решил, что больше не должен рисковать небольшой группой ради распространения листовок и саботажа. Его приоритетом была подготовка к захвату города коммунистами и поиск Хьюберта Лейтнера.

Чувство оптимизма, которое Виктор испытал в середине января, впервые было вызвано новостями, которые он услышал по советскому радио. Слушать иностранные радиопередачи, конечно, было незаконно, и часто их было очень трудно принять, но радио Красной Армии начало передавать краткие одноминутные бюллетени, в которых сообщались новости об их продвижении. По какой-то причине у властей возникли проблемы с их блокировкой, и в течение нескольких недель они были на удивление чистыми. Группа время от времени собиралась в подвале дома матери Беккера, чтобы послушать передачи. Виктор сгорбился над радиоприемником, прижавшись ухом к динамику. В понедельник, 15 января , Лэнг и Беккер наблюдали, как на обычно бесстрастном лице россиянина мелькнуло недоверие, а затем восторг, когда он слушал последнюю передачу.

- Прекрасная новость, - сказал он, когда передача закончилась и радио спрятали под грудой мешков. "Поистине замечательная новость. На прошлой неделе началось крупное наступление - немецкие войска атакуют всю Польшу и Восточную Пруссию. В Польше это 1 -й Украинский и 1 -й Белорусский фронты".

Виктор сделал паузу, малейшая вспышка эмоций в его голосе была скрыта кашлем. "2- й и 3 -й Белорусские фронты наступают через Восточную Пруссию".

- А дальше на юг - сколько времени они доберутся сюда?

- Наберись терпения, Иоахим. Они все еще прокладывают свой путь через Венгрию и Словакию. Но Красная Армия значительно превосходит нацистские силы численностью, это только вопрос времени".

Позднее на той же неделе у Виктора появился еще один повод для оптимизма. С тех пор, как в ноябре он совершил разрушительный саботаж на заводе Хейнкеля, Алоис получил строгие инструкции лечь на дно: он должен был приходить на работу, вести нормальный образ жизни и не делать ничего, что могло бы вызвать подозрения. Но однажды в обеденный перерыв в середине января Манфред Беккер шел через фабричный комплекс от своего офиса к столовой, когда услышал чье-то шипение. Когда он обернулся, это был Алоис, стоящий в дверном проеме и жестом приглашающий присоединиться к нему. Через несколько мгновений Беккер вместе с Алоисом оказался за большой машиной во мраке пустой мастерской. 'Вы с ума сошли? Я сказал тебе: ничего не делай и не связывайся со мной. Если нас кто-нибудь поймает... Скажите, что происходит, вы попали под подозрение?

- Нет, тебе не о чем беспокоиться. Я же говорил вам, я никогда не попадал под подозрение из-за этого дела с подъемниками. Нет, я хочу рассказать вам кое-что интересное, и я подумал, что, возможно, ваш друг захочет это услышать.

Алоис начал рассказывать длинную историю, сопротивляясь призывам Беккера перейти к сути. - Несколько недель назад, - сказал он. "Мы поехали навестить двоюродную сестру моей жены и ее семью в Лизинге. Перед обедом я пошел выпить с мужем ее кузины, Уолтером - милым парнем, довольно скучным, но достаточно порядочным. Он школьный учитель, на несколько лет моложе меня: собирает монеты и марки, такой человек. Он очень беспокоился о призыве на военную службу, бедняга. Я знаю, что до 38-го года он был левым, но всегда молчал... Его работа, понимаете.

- Я понимаю Алоиса, но на самом деле ты должен перейти к делу.

"В баре был его знакомый, с которым он учился в школе, но не видел много лет. Так или иначе, он был немного удивлен, что этот человек, которого звали Отто, оказался... Как бы это сказать...? Простой. Вы понимаете, что я имею в виду... Как будто он не функционировал нормально. Уолтер поговорил с ним и признался, что это был его способ избежать призыва. Я думаю, что этот Отто, возможно, выпил слишком много, чтобы быть откровенным, но затем Уолтер сказал что-то о том, как он беспокоился о призыве в армию, так что, возможно, Отто чувствовал себя более нескромным, чем должен был.

Как бы то ни было, затем он сказал кое-что очень интересное: он сказал Уолтеру, что вносит свою лепту, чтобы помочь, и Уолтер спросил его, что он имеет в виду. Затем он замолчал, как будто понял, что сказал больше, чем собирался. Поэтому я купил им обоим большие порции шнапса и снова спросил, что он имеет в виду. В конце концов Отто сказал, что помогал защищать Хьюберта Лейтнера. Уолтер спросил его, где, и он ответил: "Здесь, в Вене", и все. - Забудь все, что я тебе говорил, - сказал он и поспешно вышел из бара.

Беккер выдохнул. До Ланга также доходили слухи о том, что Лейтнер находится в Вене и, возможно, контактирует с британцами, и он знал, какое большое значение придавал этому Виктор. - Вы узнали, где живет этот Отто?

'Нет. Когда я вернулся с Уолтером после выпивки, он сказал, что такой разговор нам нужно забыть очень быстро. Я пытался немного подтолкнуть его к Отто, но все, что Уолтер сказал, это то, что он считает, что Отто больше не живет в Лизинге. Он думал, что живет с матерью на другом конце города, - так он выразился, - и что, возможно, мать у него консьержка, но все это было неясно. Уолтер даже не может вспомнить фамилию Отто. Я не толкал его; Я не хотел, чтобы он что-то заподозрил обо мне.

- Когда это было, Алоис?

- Незадолго до Рождества.

- И вы ждали до сих пор, чтобы сказать мне?

- Я подумал, что будет безопаснее подождать, пока я не наткнусь на тебя.

- Я знаю, но это важно, Алоис, очень важно, - сказал Беккер. - Как только сможешь, ты должен найти предлог, чтобы пойти к этому Уолтеру и заставить его узнать больше об этом Отто - его фамилия, где он теперь живет... Все, что сможешь узнать. Вы должны надавить на него в этом".

Алоис посмотрел вниз. - Есть проблема, - сказал он. - Уолтера призвали неделю назад. Очевидно, он сейчас где-то в Польше.

К удивлению Беккера, Виктор решил положительно воспринять новости о Лейтнере, несмотря на то, что Алоису больше ничего не удалось узнать. "Конечно", - сказал он Лэнгу и Беккеру, когда они обсуждали это в своем укрытии в подвале. "Было бы замечательно получить адрес, где живет Лейтнер, но в моем мире жизнь редко бывает такой простой, и я бы с подозрением отнесся к этому. Важно то, что теперь у нас есть другой источник, подтверждающий, что он жив и находится здесь, в Вене. Нам нужно быть начеку и держать ухо востро - и нам тоже не помешает удача".

***

На следующей неделе кто-то был начеку, держал глаза открытыми, и ему повезло.

Эрнст Ланг оказался на Шубертринге с отчаянной миссией. Так мало покупателей посетило его музыкальный магазин в 9-м округе в эти дни, что он беспокоился, что ему придется закрыться. Те небольшие деньги, которые были у людей, ушли на еду и топливо. Даже в Вене музыка теперь занимала последнее место в списке приоритетов. Его худшая точка наступила, когда мужчина купил большую коробку старых нот - подержанных и поврежденных копий - и, расплатившись, сказал Лэнгу, что собирается использовать их для костра.

Итак, герр Ланг был в Шубертринге, чтобы посетить свой банк, умоляя о еще одном кредите и продлении предыдущего. "Когда мы выиграем войну и дела пойдут лучше, я снова буду процветать!" Он подумал, что это может помочь ему, но управляющий, неохотно выполнявший его просьбу, посмотрел на него поверх очков, его брови поднялись ровно настолько, чтобы показать, что, если герр Ланг действительно считает себя еще худшим бизнесменом, чем он, мысль.

Приходи на следующей неделе, я посмотрю , сказали ему. Так что Лэнг уныло брел по Шубертрингу, оглядывая разные банки и прикидывая, не поможет ли ему какой-нибудь из них.

Что было, когда он увидел его.

Это, несомненно, был Рольф, молодой человек, который появился в магазине еще в мае, спрашивая о Иоахиме - и кого Виктор так отчаянно пытался найти. Он был на другой стороне дороги, но переходил на сторону Лэнга. Лэнг отступил в дверной проем магазина и поднял воротник. Молодой человек остановился у входа в Банк Леу, поговорил с женщиной, которая выходила, и вошел. Лэнг ждал снаружи банка: он последует за Рольфом, когда тот выйдет. Он надеялся, что Виктор будет так доволен, что, несомненно, вознаградит его. Кому нужны банки, когда есть Советский Союз!

Но Рольф не выходил ни пять минут, ни 10 минут, ни 15. Герр Ланг натянул свою фетровую шляпу так низко на глаза, как он чувствовал, что может сделать это, не вызывая подозрений, и вошел. Рольфа не было среди посетителей перед прилавком, но он мог ясно видеть его за столом за прилавком.

Когда он направился обратно на Берггассе, в его походке была решительная пружинистость.

***

В Париже у Виктора их было целых 12 - и столько же в Женеве. В Цюрихе он мог рассчитывать на 10 человек, и даже в Берлине середины 30-х годов он мог собрать девять или десять. В таких городах, как Марсель, Брюссель и Мадрид, он полагался на меньшее число, скорее на семь или восемь, а один раз, когда он был в Лондоне, в 1936 году, у него было шесть. В Москве он когда-то тренировался с 15, хотя это было слишком много. Но суть этих команд в том, что каждая из них была опытной и обученной. Следить за кем-то, говорил он им, не самое сложное в мире, но следить за ними день за днем и так, чтобы они и не догадывались, что за ними следят - ну, это совсем другое дело. Так что следовал за кем-то в составе команды.

В начале своей карьеры, когда он жил в Москве и, по-видимому, был счастлив в браке, Виктор время от времени водил свою жену в Большой театр и обнаружил, что может терпеть представления, рассматривая их как упражнения в шпионаже, хотя это, как правило, было его подход к большинству вещей в жизни, который не способствовал идеальному браку. В Большом он с восхищением наблюдал, как танцоры двигаются по сцене, избегая друг друга, когда это необходимо, находя идеальные позиции - все как одно плавное движение. Вот как, говорил он своим командам, следует за кем-то: интуитивно точно знать, когда отступать; взять на себя роль ведущего последователя; перейти дорогу; следовать за кем-то впереди них.

Но в Вене в январе 1945 года у него ничего этого не было. Ему нужно было оставить Ирму для другой задачи, а Лэнга и Беккера нужно было использовать с осторожностью: ни один из них не обучался этому искусству. Он отказался использовать Алоиса, которого все еще считал дураком, и остался только он. Часто было возможно иметь только одного очень опытного последователя, хотя тот факт, что Рольф знал, как он выглядит, был серьезной проблемой: это означало, что он должен был быть очень осторожным.

С паровозов было призвано так много людей, что Виктор работал гораздо дольше. Не было ничего необычного в том, чтобы работать шесть смен по 10 часов в неделю, и были времена, когда от него ожидали, что он откажется от одного выходного дня "ради дела Рейха". Была особо непопулярная смена, которая начиналась в 8.00 вечера и заканчивалась, если повезет, в 6.00 утра. Виктор вызвался на это добровольно, что дало ему время подождать возле банка около 5 часов дня, когда он закрылся - когда он ожидал, что Рольф уйдет.

Была техника, которой Виктор научил своих агентов, которая позволяла одному человеку следить за кем-то так, чтобы минимизировать подозрения. Это зависело от возможности отслеживать человека в течение нескольких дней или даже недель. Это срабатывало только в том случае, если они следовали распорядку, но это была идеальная возможность.

Виктор назвал это ретрансляцией, принцип которой заключался в том, что если добыча покидала определенное место в одно и то же время каждый день и всегда двигалась в одном и том же направлении, вы каждый день подбирали ее в другом месте, пока, в конце концов, не узнали. куда они собирались.

Виктору потребовалась неделя, чтобы выследить Рольфа от банка Леу до многоквартирного дома на Унгаргассе. В первый день он ждал среди деревьев на широком острове, протянувшемся по центру Шубертринга. Он просто оставался там, не пытаясь преследовать свою добычу, просто наблюдая: удостоверяясь, что у Рольфа нет другого хвоста или принимает ли его жертва какие-то особые меры предосторожности. Он нашел время, чтобы зажечь сигарету, и обычно делал раздраженный вид, будто ждет кого-то, кто опоздал. Рядом присела пожилая дама, собирая ветки и запихивая их в то, что когда-то было элегантной сумочкой.

Виктор решил, что рискнет следовать за Рольфом только через день. В следующую поездку он последовал за Рольфом до моста через Винер-Флюсс в Штадт-парке. Когда он вернулся через два дня, он ждал у моста, и Рольф прибыл в то время, когда он его ожидал. Оттуда он последовал за ним до Am Heumarkt. Потребовалось четыре сеанса в течение недели, прежде чем он, наконец, увидел, как Рольф вошел в квартиру на Унгаргассе. Он возвращался туда дважды в течение следующих пяти дней, чтобы посмотреть, как он входит туда после работы, и только тогда он был уверен, что нашел, где он живет.

Он заметил, что, входя в подъезд, Рольф проверял почтовые ящики на первом этаже, поэтому через пару дней рискнул подойти поближе к подъезду, когда вошел Рольф и успел разглядеть номер квартиры.

Виктор вернулся через несколько дней дождливым днем в среду первой недели февраля. Работа в ночную смену с коротким сном между ними сказалась на нем, наряду с сокращенным пайком и холодом, в котором он жил, но он знал, что это была зацепка, которую он не мог упустить.

В декабре он работал над электроснабжением локомотивного завода вместе с некоторыми сотрудниками городского Управления электроснабжения. Во время этой операции ему удалось изъять одно из их удостоверений личности, и это дало ему отличное прикрытие.

Он смотрел, как Рольф вышел из квартала, чтобы идти на работу, а затем последовал за пожилой дамой в многоквартирный дом, когда она открыла входную дверь. Он поднялся на верхний этаж, где находилась квартира Рольфа. На этой лестничной площадке было всего три квартиры. Он оставил квартиру Рольфа до последнего. Две другие были пусты, но квартиру Рольфа открыла женщина в форме медсестры.

Есть проблема с электричеством? Были сообщения о том, что в некоторых квартирах возникли проблемы...

Нет, заверила она его, все в порядке.

Может, если я зайду и проверю?

Сейчас трудно, я собираюсь идти на работу, сказала она ему.

Так что я вижу! В какой больнице вы находитесь? AKH... Вы делаете замечательную работу. В любом случае, я вижу, что все в порядке, так что тебе не о чем беспокоиться.

Через два дня он вернулся и увидел, как женщина вышла из блока в униформе медсестры сразу после 2.00. Он вошел в блок, снова вооружившись своим удостоверением личности Управления электроснабжения Вены. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы взломать замок в квартире. Он снял обувь и принялся за работу, позволив себе полчаса выяснить, что он мог. Он обнаружил, что квартиру снимали Герд и Анна Шустер, но он не мог найти ничего, что указывало бы на то, что кто-то из них работал на британцев или имел какую-либо другую личность, но он знал, что здесь что-то должно быть. Он продолжал поиски, несмотря на отведенные ему 30 минут. Он проверил небольшой чердак, но ничего не нашел: квартира, по его мнению, была слишком скудной и лишенной улик, скорее, чем его собственная. Близился час, когда он нашел под раковиной деньги, ловко завернутые в непромокаемую ткань и спрятанные в углублении за плиткой.

Тысячи рейхсмарок: сумма и тот факт, что они были спрятаны, были достаточным доказательством того, что они что-то замышляли. Он осторожно положил деньги на место, подозревая, что в квартире могут быть и другие улики, но он пробыл там слишком долго.

Он нашел достаточно.


## Глава 23


Вена, Словакия и Венгрия, февраль и март 1945 г.

В тот февраль и март были случаи, когда Виктору впервые за долгую карьеру приходилось думать о неудаче. Локомотивостроительный завод был остановлен в результате бомбардировок союзников, а один особенно сильный авианалет в середине месяца разнес вдребезги мастерскую, в которой Виктор был час назад, убив всех внутри.

Пару дней он слонялся с другими электриками в развалинах кладовой, не зная, что им делать на фабрике без электричества. У немцев было готовое решение: их главные казармы в Вене, Казарма Марии Терезии в 13-м округе , испытывали ежедневные отключения электричества, и было отправлено срочное указание, чтобы группа опытных электриков базировалась там в качестве 6-го полка СС . Въехала танковая армия и настояла на бесперебойном электроснабжении.

Виктор теперь не только работал в главном немецком гарнизоне в Вене, но и жил недалеко от него. Он и трое других электриков жили в двухкомнатной квартире, реквизированной армией в Хитцинге, прямо за углом от казарм. Хотя это означало, что он мог покинуть грязную и холодную комнату в пансионе во Флоридсдорфе, вряд ли это было идеальное место для жизни одного из лучших советских агентов в оккупированной нацистами Европе.

Но ему удавалось уходить из барака на несколько часов каждый день. Он сделал все, что мог, чтобы выследить Рольфа, надеясь, что каким-то образом он приведет его туда, где прятался Лейтнер, но, несмотря на все его усилия, он не мог приблизиться к нему. Он позволял себе различные объяснения. Всегда существовала возможность того, что, несмотря на то, что слышали Лэнг и Алоис, Лейтнера не было в городе, а Рольф не имел к нему никакого отношения. Как бы это ни было возможно, Виктор не мог позволить себе развлекаться. Были и другие возможности: что он теряет хватку; что Рольф и женщина были особенно искусны или им очень повезло.

Если бы его заставили, он бы догадался о комбинации последних трех. В тех случаях, когда он мог следовать за ними, Рольф покидал банк и возвращался на Унгаргассе, время от времени останавливаясь в баре; женщина шла либо в больницу, либо в местные магазины.

Однажды в субботу, в конце февраля, он прибыл на Унгаргассе как раз в тот момент, когда они оба уезжали. Взявшись за руки, они прогуливались по городу, в Пратер, потом через парк. Виктор знал, что испытывает удачу, так долго следуя за парой в одиночестве, но ему впервые удавалось следовать за ними вместе, и его инстинкты были предупреждены их поведением: слишком много перемен направлений, возвращение назад. самих себя - приемы, которые кто-то использовал бы, чтобы отбросить хвост.

Так он продолжал, пока не произошел быстрый, но нежный поцелуй, и пара рассталась. Если бы они двигались в противоположных направлениях, в этом была бы какая-то логика, но, насколько он мог судить, они оба двигались на север. Он решил остаться с Рольфом и последовал за своей добычей через Леопольдштадт к парку Аугартен.

Именно тогда Виктор совершил фундаментальную ошибку, за которую он без колебаний уволил бы одного из своих агентов. Он всегда инструктировал своих агентов, что при переходе дороги последователь должен позволить добыче завершить переход на другую сторону, прежде чем начать перекреститься. Если бы они не следовали этому правилу, существовала опасность, что последователь мог бы подойти слишком близко к добыче или быть пойманным ими, удваивающимися назад. То ли это было истощение, то ли он терял хватку, то ли Рольф был особенно умен, Виктор не знал. Но когда он был на полпути к оживленной дороге, Рольф запрыгнул на островок безопасности и остановился там. Непонятным образом Виктор уже начал переходить дорогу. Когда он понял, что вот-вот встанет рядом с Рольфом, было уже поздно: его загудел армейский грузовик, и он не мог повернуть назад. Виктор знал, что должен отказаться от преследования. Он поспешил через дорогу, лавируя между мотоциклом и трамваем, затем повернул налево, шагая так быстро, как только мог, чтобы это не выглядело подозрительно, и ни разу не оглядываясь назад.

В тот вечер у него было достаточно времени, чтобы проиграть в голове то, что произошло. Он был почти уверен, что Рольф и женщина направляются туда, куда им не хотелось, чтобы за ними следили. Он не знал, намеренно ли Рольф внезапно остановился на островке безопасности. Он надеялся, что тот факт, что он пошел прямо и продолжил, означает, что Рольф ничего не заподозрил.

Но теперь он принял решение. Ему нужна помощь.

***

На следующий день Виктор отправился в квартиру Ирмы, впервые за много недель. На площади внизу он остановился ровно настолько, чтобы проверить, стоит ли высокая фарфоровая ваза на подоконнике, и вошел. Она не ждала его и выглядела потрясенной, когда он появился, но он ничего не сказал. Он протиснулся мимо нее и прошел прямо в гостиную, все еще одетый в тяжелое пальто и рабочие ботинки. Он ослабил свой черный шелковый шарф и плюхнулся в кресло. Он чувствовал, что борется со сном. Она пошла на кухню и вернулась с большим куском торта на фарфоровой тарелке.

- У меня всего несколько минут, - сказал он, и крошки посыпались изо рта на перед пальто.

- Ты выглядишь ужасно. Что ты задумал?

"Я не знаю, с чего начать. Мне нужно выпить, - он вытер рот черным шелковым шарфом.

Ирма подошла к буфету и возилась с разными бутылками. - Хочешь этот арманьяк? Он привез ее из Франции, видимо, она очень хороша. Она налила ему большую меру и села. - Ты выглядишь так, как будто похудел.

"Я много ходил пешком. Слушай, мне скоро на работу, так что слушай внимательно. Он объяснил, что он хотел, чтобы она сделала.

- Откуда ты знаешь, что они будут там?

- Они обязательно будут, - сказал он. "Вена отчаянно нуждается в угле. Если не сегодня, то завтра: насколько я понимаю, сейчас они ездят три-четыре раза в неделю, а то и больше. Отправляйтесь туда сегодня днем. Если его там нет, вернитесь завтра. Писать ничего не будет, просто запомните, что я вам скажу.

- Что, если он откажется?

Виктор фыркнул и протянул свой стакан, чтобы налить еще. "Он не откажется, не сейчас, когда приближается Красная Армия. Остаться в живых концентрирует ум; Я считаю, что это лучший стимул, чем деньги.

Ирма сделала паузу и некоторое время сидела тихо. 'Как на счет меня?'

Виктор поднял брови, показывая, что не совсем понимает, что она имеет в виду.

- Я имею в виду, если сюда прибудет Красная Армия. Что со мной происходит?

Повисла еще одна пауза, на этот раз длиннее, пока Виктор обдумывал вопрос. - Не волнуйся, я что-нибудь придумаю. Он оглядел комнату и указал на фотографию в рамке на буфете ее мужа в военной форме. - Избавься от этого для начала.

Виктор задержался дольше, чем планировал. Арманьяк взбодрил его, и они на полчаса ушли в спальню. Ирма ушла из квартиры вскоре после русского. Она направилась прямо к докам вокруг Зайтенхафенштрассе и подкупила того же часового парой пакетов "Джуно", которые купила по пути туда.

- " Елка" в порту из Братиславы?

Он изучил список в своем буфере обмена. - Он должен быть здесь в это же время завтра днем. Хорошие у тебя часы.

Ирма потрогала золотые часы на запястье. Это был дом ее матери. - Если ты впустишь меня завтра, то он твой на выходе.

На следующий день она снова оказалась в машинном отделении "Елки " . Ян Кухар внимательно выслушал ее сообщение, и она попросила его повторить. Ей пришлось наклониться, чтобы услышать его голос сквозь шум двигателей. Она чувствовала его горячее дыхание и запах его немытого тела, когда он говорил.

- Да, да, да... Я понимаю: мне нужно передать сообщение политруку в первую попавшуюся часть Красной Армии. Они должны связаться с отделом номер 23 в Москве, блок номер шесть - уверяю меня, они поймут, что это значит - и сказать им, что кузнецу срочно нужна встреча с сапожником. Я должен дождаться ответа и передать его вам как можно скорее: вы вернетесь сюда через четыре дня. Звучит просто для меня! Большой словак саркастически рассмеялся.

'Что ты имеешь в виду?'

"Ну, если предположить, что они не убьют этого посыльного, как предыдущего".

***

Ирма вернулась в порт через четыре дня, как и было условлено. Кухар был на пристани у Елки и указал ей подняться на борт, отведя ее в тесную каюту, а не в машинное отделение. Он жестом пригласил ее сесть на кровать, и она заколебалась, но он остался стоять у двери.

- Вы доставили сообщение?

- Да, - ответил он. - И чуть не убил себя в процессе.

'Что ты имеешь в виду?'

- Вот что я вам скажу, - сказал он. "Когда Красная Армия окажется у ворот Вены, что уже не заставит себя ждать, подойдите к ним и скажите, что у вас есть сообщение для Москвы. Вам повезет, если они не пристрелят вас первым. К счастью, я достаточно говорю по-русски, чтобы сказать им, что я их товарищ. Комиссар не знал, что со всем этим делать, и выглядел так, будто хотел и меня застрелить, но вскоре его тон изменился, когда пришло сообщение из Москвы: впервые в жизни со мной обращались как с принцем, Я мог привыкнуть к этому. Ваш человек, должно быть, очень важен.

- Что они ответили?

- Они хотят видеть его в Комароме.

'Где это находится?'

'Венгрия.'

- И как он собирается туда попасть?

- Похоже, я беру его.

'Когда?'

'Сегодня вечером.'

***

- Меня за это расстреляют, - сказал Виктор. "Я не уверен, какая сторона будет стрелять в меня, но будет чудом, если я вернусь живым". Они были в квартире Ирмы, и она говорила ему, что он должен идти прямо к барже.

- Вас отвезут в Братиславу, - сказала она. - После этого может быть немного сложно, но он будет твоим проводником. Однако вам нужно поторопиться; тебе что-нибудь нужно?

"Когда работа обнаружит, что я исчезла, мне придется заплатить ад. Слушай, у меня есть идея...

В ту ночь Виктору удалось незамеченным проскользнуть в порт и сесть на " Елку" . Он привез с собой большую часть оставшихся рейхсмарок, которые припрятал в квартире Ирмы, чтобы купить молчание экипажа и оплатить путешествие.

На следующее утро Ирма сделала, как велел Виктор. К счастью, прошлой ночью было несколько воздушных налетов, но это была необычная ночь в Вене, если их не было. Она нарядно оделась и поехала на трамвае в 9- й район. На улице возле больницы она купила по завышенной цене букет почти засохших цветов и вошла в AKH.

Она была потрясена увиденным. На протяжении многих лет она несколько раз посещала больницу, и она имела репутацию одной из лучших больниц в Европе, а также одной из крупнейших. Теперь там было тесно: в коридорах лежали больные на носилках, на полу лежала засохшая кровь и грязные бинты. Она направилась в палату на пятом этаже, которая казалась особенно занятой. Она вытащила платок из своей нарядной сумочки и вытерла влажные глаза с огорченным видом.

- Ты в порядке... я могу чем-нибудь помочь? - спросила взволнованная молодая медсестра.

- Мне очень жаль, - сказала Ирма. - Я вижу, как вы заняты. Я приехал навестить очень близкую подругу, которая была ранена во время авианалета на прошлой неделе, и мне только что сказали, что она умерла... - Ирма замолчала, пытаясь восстановить самообладание. Она говорила с самым утонченным венским акцентом, на какой только была способна. "Мне нужно сообщить об этом ее мужу Зальцбургу, и я подумал, нельзя ли мне воспользоваться личным телефоном?"

Молодая медсестра огляделась и кивнула, указывая на кабинет позади нее.

- Но побыстрее, если сестра тебя увидит...

Оказавшись в кабинете, Ирма закрыла дверь и сняла трубку, тут же подключившись к коммутатору. Используя как авторитетный голос, она потребовала, чтобы ее соединили с казармами Марии Терезии Казерн. Она улыбнулась, когда услышала, как оператор сказал оператору на другом конце, что это был AKH. Не могли бы они соединить звонок с электротехнической мастерской...? Да, это было срочно.

Как только ее подключили, Ирма попросила поговорить с Эрнстом, руководителем Отто Шнайдера. Я сестра в AKH . К сожалению, герр Шнайдер был ранен во время авианалета прошлой ночью и, вероятно, будет отсутствовать в течение нескольких дней. Да, конечно, она передаст его наилучшие пожелания.

***

Они были всего в часе езды от Вены, направляясь на восток по черной массе Дуная, когда шкипер спустился в машинное отделение и начал кричать. Виктор достаточно знал словацкий, чтобы понять, что шкипер, поразмыслив, решил, что полученных им денег недостаточно. Ян Кухар позвал Виктора: не хочет ли он дать еще?

Виктор уставился на шкипера, невысокого, мускулистого мужчину с глазами хулигана и носом, поврежденным пьянством и случайными драками. - Нет, - сказал Виктор. Он чувствовал, что шкипер ощетинивается, а Кучар кашляет.

- Скажи мне, - попросил Виктор. - Как вы думаете, сколько времени пройдет, прежде чем Красная Армия прибудет в Братиславу? Шкипер пожал плечами и выглядел смущенным. Он не привык к трудным вопросам. Виктор помог ему. - Месяц, два месяца... Обязательно до лета, да?

Шкипер неуверенно кивнул, и Виктор наклонился к нему.

- А вы думали о том, что будет с вами и вашей драгоценной баржей, когда Красная Армия обнаружит, что вы поставляли фашистам уголь, а?

Шкипер пробормотал что-то о принуждении.

- Если ты заткнешься и будешь вести себя хорошо, я замолвлю за тебя словечко. Вы можете даже оставить себе баржу.

Кухар и Виктор пробыли в Братиславе ровно столько, чтобы добраться до другого причала, до лодки, которую Кухар организовал, чтобы доставить их к месту назначения. Это было крошечное, потрепанное судно, которое выглядело так, будто ему будет трудно удержаться на плаву в пруду в парке в безветренный день. Шкипером был Войтех, пожилой мужчина с красивым лицом. Кухар заверил его, что Войтех абсолютно надежен: "Он хороший, старомодный красный. Он сказал, что было бы оскорблением предлагать ему деньги.

- Я понятия не имею, где сегодня проходит линия фронта, - объявил Войтех, выводя лодку из гавани в центр Дуная. Виктор скорчился между мешками с мукой, предполагаемым грузом лодки. "Он меняется каждый день: я подведу вас к нему как можно ближе".

Виктор поздравил Кухара с выбором судна: судно выглядело и звучало так жалко, что он сомневался, что его кто-нибудь остановит, но, несмотря на изменчивые условия, судно работало обманчиво хорошо. Дунай стал серым; Виктор забыл, насколько широк он вокруг Братиславы, а по мере того, как они шли на восток, он становился еще шире, как будто они были в море. Кухар сказал ему, что не уверен, были ли они в Словакии или в Венгрии. "Отныне так и будет, границы меняются каждый день".

Река начала сужаться, и по обоим берегам реки можно было увидеть немецкую артиллерию на позициях. Впереди они могли только различить звук выстрелов. Как только в поле зрения появился город, Войтех быстро повернул на южный берег и умело направил лодку в скрытую бухту. Кухар привязал веревку к дереву, а Войтех выключил двигатель и выкарабкался на берег, скрывшись за живой изгородью. Прошло 20 минут, прежде чем он вернулся.

- Мы в Венгрии, по крайней мере, это было два дня назад, - сказал он. - Дальше я не пойду, подожду здесь, пока ты не вернешься, - но не более суток, понимаешь? Вон там, это Göny_. Когда я в последний раз слышал, немцы отошли из города, но оставили удерживать его часть своих венгерских союзников, часть 3-й армии . Немцы наверное рады ими пожертвовать. Держитесь к югу от города и двигайтесь на восток примерно четыре мили, пока не доберетесь до Комарома .

- Что мы там найдем?

"Ваша армия".

***

К тому времени, как они добрались до окраины Комарома , сгустились сумерки. Кухар предложил спрятаться в лесу до рассвета, но Виктор настоял, чтобы они продолжали идти. Они пробирались сквозь деревья, шум их продвижения маскировался артиллерийским огнем и случайным звуком самолетов над головой. В конце линии деревьев небольшой участок травы спускался к переулку с канавами по обе стороны от него. Двое мужчин поспешили вниз и спрятались в одном. Через некоторое время к ним направился патруль из примерно дюжины мужчин. Виктор внимательно посмотрел на них, затем повернулся к словаку.

- Красная Армия.

'Вы уверены?'

'Конечно, я уверен! Это погранполк НКВД, я вижу их зеленые фуражки и погоны - бериевцы. Мы должны быть дальше в тылу, чем мы думали; их задача - остановить отступление передовых войск. Вы ждете здесь; один из нас будет выглядеть менее угрожающе, чем двое. Виктор вытащил свое крупное тело из канавы; его руки подняты высоко над головой.

- Товарищи... Товарищи! Не бойтесь, опустите оружие: я служил Красной Армии в тылу врага! Я здесь с важной миссией.

Патруль остановился, когда услышал его голос: некоторые солдаты упали на обочину переулка, а офицер и остальные его люди двинулись вперед. Света было достаточно, чтобы Виктор мог различить висящий над ними пар их дыхания и нацеленные на него автоматы ППС.

- Остановитесь на месте, - крикнул офицер. "Очень медленно снимите туфли и шляпу, затем опуститесь на колени. Мои люди обыщут вас. Офицер что-то пробормотал, и вперед вышли четверо его людей. Двое из них обыскивали его, в то время как двое других держали на нем оружие.

- Он в порядке, сэр, только этот складной нож.

Офицер выступил вперед. Виктор видел, что это трехзвездный Старший Лейтенант . - Чем ты занимаешься?

"Я старший офицер НКВД; Мне срочно нужно увидеть вашего самого старшего комиссара. Если вы скажете ему, что кузнец пришел к сапожнику, он все узнает. Какая здесь армия?

"3 -й Украинский фронт, фельдмаршал Толбухин. Ты один ?

- Нет, у меня там спрятался товарищ-словак. Ян, выходи медленно.

Через час они уже сидели в тепле одного из немногих уцелевших зданий в центре Комарома. Его заняли политкомиссары, прикомандированные к 3 -му Украинскому фронту. На кухне кормили словака, принца во второй раз в жизни. Тем временем Виктор был наверху, в кабинете старшего комиссара бригадного генерала. - У нас было сообщение... что вы приедете, - сказал бригадный генерал. - Подожди здесь, пока он не придет.

'Когда это случится?'

'Утро. А пока можно отдохнуть и поесть. Тебе нужна женщина?

Виктор покачал головой. Комиссар был озадачен его отказом. "Позор, эти молодые венгерские девушки действительно нечто особенное. Вы могли бы даже иметь два из них одновременно - вы никогда не пробовали этого?

***

В 6 часов утра дверь в спальню Виктора распахнулась, и в комнату ворвался Илья Бродский. Он подошел к окну, открыл ставни и бросил в него одежду Виктора. - Вставай, нам нужно поговорить.

Через час Виктор закончил говорить. Они заняли кабинет старшего наркома, и Бродский угощался найденной на столе бутылкой водки. Виктор постоянно отказывался от его предложения. Бродский уже не выглядел таким подтянутым и уверенным, как год назад. Он нервно ерзал, пока Виктор говорил, постоянно проводя пальцами по волосам. Примечателен тот факт, что ему все еще доверял Сталин. Бродский не сказал ни слова, пока говорил Виктор.

- Я согласен с вами, Виктор, похоже, что Лейтнер в Вене, - наконец сказал он. - Я всегда думал, что если бы его убили или взяли в плен, мы бы скоро об этом узнали. Мы избавились от половины ЦК КПО, но остальные постоянно твердят о Лейтнере: мол, если мы сможем обеспечить его поддержку, то мы будем контролировать Австрию. Если он будет у англичан, то Австрия будет их. Ты должен найти его, Виктор.

- Ты меня знаешь, товарищ, я никогда не подводил. Но этот британский агент умен. Если бы со мной было несколько опытных агентов, хотя бы полдюжины, я уверен, что выследил бы его. Но в одиночку... это невозможно.

- Расскажите мне еще раз о Рольфе и этой женщине.

Когда Виктор закончил, Бродский взял сигару из коробки на столе комиссара и, попыхивая ею, прошелся по комнате, глубоко задумавшись, прежде чем присоединиться к Виктору на маленьком кожаном диване. - Я придумал, как заставить этого британского шпиона доставить нас к Лейтнеру, - сказал он. 'Слушай внимательно.'

У Виктора за плечами была целая жизнь уловок, и он с готовностью признавал, что часто был жесток и вполне готов прибегнуть к крайним методам, если это необходимо. Но к тому времени, когда Илья Бродский - внук раввина - изложил свой план, даже он был потрясен.


## Глава 24


Вена, март и апрель 1945 г.

К середине марта Вена начала распадаться. Хотя бомбардировки днем и ночью наносили физический урон, распад больше проявлялся в атмосфере города и настроении его жителей. Присутствие 6- й танковой армии СС создавало ощущение скорее угрозы, чем уверенности, и мало кто, кроме самых ярых нацистов, верил пропаганде, что все будет хорошо и Рейх восторжествует. Люди знали, что Красная Армия направляется к Вене с востока, а англичане и американцы с боями пробиваются в Австрию со всех других направлений. Было ощутимое чувство страха, а нехватка продовольствия и топлива означала, что гражданское население теперь испытывало серьезные лишения. Слухи о том, что затевает Красная Армия-завоеватель в ранее завоеванных городах, приводили в ужас якобы интеллигентных венцев. Наедине и с теми, кому они доверяли, люди признавались, что, возможно, их энтузиазм по отношению к нацистам был неуместным. Люди пытались убедить друг друга в том, что они скорее жертвы нацизма, чем его восторженные сторонники. Они начали потихоньку придумывать собственную версию истории.

И Рольф, и Катарина прекрасно знали обо всем этом; их коллеги в банке и больнице почти ни о чем не говорили своим шепотом. Но у пары были другие приоритеты.

Вам нужно подумать о вывозе Лейтнера из Вены, сообщил Лондон в сообщениях, отправленных через Цюрих. Скоро там будут русские: придумайте план движения на запад.

"Это все очень хорошо, - ответил Рольф, - но когда мы это сделаем?"

Подождите: мы скажем вам, когда. Нам нужно, чтобы американцы подошли поближе.

Они продолжали навещать Лейтнера раз в неделю и рассказывать ему, что задумал Лондон. Лейтнер хотел знать, почему он не может оставаться в безопасности в подвале, пока не прибудут союзники, но они должны были объяснить ему, что, похоже, первыми прибудут не те союзники.

"Я старый человек", - сказал он им, когда они сказали, что собираются отправиться на запад. - Я застрял в этом проклятом подвале бог знает сколько времени. Я не в форме. Я слишком долго не видел солнечного света, я, наверное, ослепну. Что ты собираешься делать? Угнать машину?

Этот разговор произошел в гостях, когда Рольф и Катарина вместе спустились в подвал, такова была важность встречи.

- Мы не уверены, мы что-то придумываем, - сказал Рольф. - У вас есть какие-нибудь идеи, герр Лейтнер?

Старик недоверчиво смотрел на них, крепко скрестив руки на груди. - У меня есть какие-нибудь идеи - у меня? Я уже не помню, как выглядит мир, и ты хочешь, чтобы я придумал план побега из Вены? Нет, это твоя работа, и предупреждаю, если ты не придумаешь хороший план, я не пойду: я рискну с русскими.

Итак, они придумали план, который они обсудили от начала до конца, и оба признали, что он был хорошим. Идея этого пришла однажды ночью, когда Катарина дежурила в приемной, которая представляла собой большое помещение на первом этаже больницы. Машины скорой помощи прибудут снаружи и будут направлены в разные отсеки. Там же была зона, где водители скорой помощи отдыхали, некоторые по нескольку часов, так как большинство из них работали круглосуточно. Иногда, когда нужно было перевезти машину скорой помощи, а водитель спал, медсестра двигала машину скорой помощи, а не беспокоила их.

- Значит, мы угоняем скорую помощь?

Они были в Пратере, самом безопасном месте для разговоров. Катарина казалась весьма взволнованной. 'Это верно! Разве ты не говорил, что самая простая идея может быть лучшей?

- Да... Но украсть машину скорой помощи не так-то просто.

"Позвольте мне повторить это еще раз", - сказала она. - В ту ночь, когда мы решим это сделать, ты должен выйти на переулок возле больницы. В оговоренное время я беру машину скорой помощи, делая вид, что перевожу ее в другую часть зоны приема раненых. Когда я возьму ключи, я также возьму для тебя форму - грязную обычно оставляют на полу. Я выезжаю, встречаю тебя, ты едешь, а я сажусь рядом с тобой. Что может выглядеть менее подозрительно? Затем мы едем на Обере Аугартенштрассе, забираем Лейтнера как нашего пациента и уезжаем из Вены. Я перевяжу ему голову, чтобы, если нас остановят, никто не увидел его лица. О, и еще кое-что, что я хотел упомянуть: на днях старик погиб в результате авианалета. Я взял его удостоверение личности и бумажник. Лейтнер может получить их.

Рольф молчал, пока они шли, пытаясь придумать недостатки. - А если нас остановят?

"Я создам на него дело в AKH, включая письмо, в котором говорится, что его переводят куда-то на запад, например, в Инсбрук".

Рольф сжал ее руку, поднес к губам и нежно поцеловал, потом погладил ею себя по щеке. "Дорогой, это умная идея, но наверняка будет оповещение - если скорая помощь пропала?"

- Возможно, но я в этом сомневаюсь. Вена в хаосе. Армии приближаются со всех сторон. Даже в AKH ситуация настолько запутанная, что никто не знает, где находятся машины скорой помощи в любой момент времени. Неужели они так обеспокоены одной машиной скорой помощи? Но если у вас есть идея получше...

У Рольфа не было лучшей идеи. В те выходные они оба пошли к Лейтнеру и объяснили ему это. Старик некоторое время сидел с вытянутым лицом, но в конце концов неохотно кивнул в знак одобрения. Они принесли с собой бумажник и удостоверение личности убитого, а также решили оставить один из пистолетов Steyr-Hahns и часть наличных с Лейтнером - это означало бы, что они будут там, когда пойдут забрать его, а не чем таскать их по Вене.

На следующий день Рольф отправил сообщение в Лондон через Хедингера: у нас есть план, когда ехать?

Подождите: мы сказали, что скажем вам, когда. Русские не так близко от Вены, а американцы еще недостаточно далеко на восток. Потерпи.

Это напомнило Рольфу его обучение обращению с оружием в Англии. "Всегда подождите, пока не посчитаете, что уже слишком поздно, прежде чем стрелять, сэр", - сказал ему инструктор. - Наведи цель на прицел и жди, сэр: чем ближе они подлетают, тем больше у тебя шансов... Цель никогда не бывает слишком близко, сэр, но может быть слишком далеко. '

Так что они ждали.

А потом у Рольфа был посетитель.

***

Это была последняя неделя марта, и, как и все другие банки на Шубертринге и в других местах Вены, банк Леу был особенно загружен. Хотя клиенты не говорили об этом так многословно, последнее место, где они хотели бы хранить свои деньги, было в первую очередь, где их искали бы Советы. Рольф был завален переводами в Цюрих: один из многочисленных слухов, циркулировавших по городу, заключался в том, что власти собираются запретить отправку всех денег за границу.

Было около 10.30 утра в среду, когда к его столу подошел один из администраторов. - Один джентльмен хотел бы видеть вас наедине, - сказала она. - Вот его карточка.

Август Отто Унгер

Рольф уставился на него, как будто это заставило имя исчезнуть. Август Унгер, его бывший одноклассник, которого он видел в юридической фирме в прошлом мае. Тогда он был убежден, что собирается сообщить о нем в гестапо. Унгер явно не любил спешить.

Через минуту двое мужчин уже сидели друг напротив друга в маленькой комнате для допросов. Унгер сильно вспотел и нервничал. Рольф изо всех сил старался казаться спокойным, но чувствовал, как его колени стучат друг о друга.

- Я заподозрил, что это ты, Рольф, как только увидел тебя, - сказал Унгер. - Ты выглядел немного иначе, не знаю почему, но я был уверен, что это ты. Скажи мне, почему ты называешь себя Гердом Шустером, а?

Рольф был слишком напуган, чтобы что-то сказать, надеясь, что тишина заставит Унгера раскрыть свою руку. Он пожал плечами. - Я не знаю, о чем ты говоришь. Я Герд Шустер, сотрудник...

- Прекрати, Рольф, у тебя тот же голос, и у тебя все еще такое же самодовольное красивое лицо и этот раздражающий невинный вид. Бьюсь об заклад, ты все еще красный, не так ли...? Что ты здесь делаешь? Помогаешь им и ебаным евреям, если найдешь хоть кого-то еще?

"Ты ошибаешься..."

- Давай, давай... У них тут на тебя дело будет, не так ли - гестапо? У них будут все ваши данные, может быть, даже ваши отпечатки пальцев, и уж точно фотография. Сколько времени им понадобится, чтобы установить, что Герд Шустер на самом деле Рольф Эдер...? Полчаса? Конечно, если вы действительно Герд Шустер, гестапо поймет, что произошло недоразумение, и я извинюсь, но держу пари, вы не хотите подвергать это испытанию, не так ли? А вот и твоя девушка, как ее звали - Фрида? Последнее, что я слышал, это то, что она развлекала войска на Морцинплац.

Унгер сунул руку под стол, чтобы завязать шнурки, и похотливо ухмыльнулся, глядя на Рольфа. Рольф с радостью задушил бы Унгера тут же, но ему нужно было сохранять спокойствие.

- Что тебе нужно, Унгер?

- Так-то лучше, - сказал Унгер. - Я собирался сдать вас властям, когда увидел вас в прошлом году. Но ты же знаешь, какой я умный. Я сказал себе: подожди, август... Рольф работает в банке, кто знает, когда это может пригодиться? Так что я был терпелив, и теперь вы действительно можете мне помочь. Я хочу швейцарских франков, Рольф, много. И обменный курс таков, что я не сдам тебя гестапо. Мне кажется, это блестящая сделка.

"Это займет у меня несколько дней, у нас такой спрос..."

- Но у нас недолго осталось, не так ли, Рольф? Я уверен, что вы с нетерпением этого ждете, но я не планирую быть в Вене, когда ваша армия гребаных варваров, грабителей и насильников ворвется в город. Я планирую быть далеко - и куда бы я ни направлялся, ваши швейцарские франки будут как раз тем, что мне нужно. Как скоро вы сможете получить 10 000?

- Десять тысяч - ты сошел с ума? Ничего подобного я не смогу достать.

Унгер беспокойно заерзал на стуле. Девять тысяч - к пятнице? Они вели переговоры 10 минут, как препиравшиеся школьники. В конце концов к понедельнику они остановились на 5000 швейцарских франков.

- В субботу мы ожидаем партию со специальным курьером, - сказал Рольф, надеясь, что жадность Унгера помешает ему разглядеть ложь. - Приходи в это время в понедельник, и я приготовлю это для тебя. И после этого ничего - обещаешь?

- Конечно, Рольф, мой старый друг. Ты мне не доверяешь?

***

- Но если тебе удастся раздобыть эти деньги, он прикарманит их и отправится прямо в гестапо, - сказала Катарина. Они лежали в постели, луч лунного света окрашивал их голую плоть в серо-голубой оттенок. Катарина погладила затылок Рольфа, потом положила голову ему на обнаженное плечо.

- Я знаю, я знаю, - сказал он. - Но все равно это все гипотетически. В банке нет швейцарских франков. Может быть, у Плашке есть несколько, но...

- Нам нужно уехать из Вены до понедельника, - сказала Катарина.

'Очевидно.'

- Это второе апреля, не так ли?

'Да.'

"Черт... Моя следующая ночная смена только сегодня ночью, так что мы не можем сбежать раньше. Не могли бы вы задержать его до вторника, может быть, передать ему сообщение? Скажи ему, что сможешь получить деньги во вторник?

"Это слишком большой риск. Он хотел получить деньги к пятнице, как есть.

Через полчаса, когда она уже засыпала, Катарина была разбужена Рольфом, выпрыгнувшим из постели.

'Что это такое?'

"Эти фотографии - те, что из сейфа..."

'Что насчет них?'

"Мне нужно взглянуть на них. Быстрее, убедитесь, что шторы как следует закрыты.

Они отодвинули кровать в сторону, приподняли под ней ковер и приподняли половицу. Рольф лежал голый на полу и просунул руку в маленькую щель, из которой вышел большой коричневый конверт. Они поставили прикроватную лампу на пол и открыли конверт.

- Что такое, Рольф? С какой стати вы хотите сейчас смотреть на эти отвратительные фотографии?

Он проигнорировал ее, лихорадочно перелистывая десятки черно-белых изображений мужчин в компрометирующих позах, в основном с девочками, но несколько с мальчиками. Некоторые фотографии были размыты, но большинство были на удивление четкими. В конце концов он вытащил один.

'Здесь! Я был прав... Помнишь, когда мы их получили и мы их просматривали? Ну, несколько минут назад что-то встряхнуло мою память. Смотреть...'

Это была фотография, сделанная с высоты комнаты, возможно, с потолка. На изображении была изображена большая кровать, а на ней лежала на спине молодая девушка, вероятно, не старше 14 лет, с выражением ужаса на лице. Седлал ее обнаженный мужчина, его голова была запрокинута назад, а лицо смотрело вверх, искаженное усилием. Но все же он носил похотливую ухмылку.

- Это, - сказал Рольф, постукивая по лицу человека, - Август Отто Унгер.

***

Венское наступление началось в понедельник, второго апреля. 3 -й Украинский фронт пересек границу Словакии и Дунай южнее Вены и быстро овладел городами Айзенштадт, Винер-Нойштадт и Нойнкирхен.

Хотя сражение все еще шло к югу от города, оно неумолимо приближалось к нему, и в то утро атмосфера в Вене приобрела новое измерение. При ветре, дувшем в нужном направлении, в воздухе пахло порохом и слышались звуки артиллерийского огня. Самолеты летали низко над головой, в основном Люфтваффе, направляясь в сторону Красной Армии, но также и советские самолеты, бомбившие оборону города. Спеша на работу, Рольф увидел вокруг себя что-то очень близкое к панике. Грузовики сбрасывали мешки с песком на улицу, и когда он прибыл в банк, он провел первый час, помогая коллегам складывать мешки и закрывать окна. Герр Плашке суетился внутри, уверяя своих сотрудников, что все в порядке, что все это временное дело, пока вермахт...

Рольф был рад, что они организовали побег той ночью. Хотя оборона города была мощной, Красная Армия вполне могла быть в Вене в течение недели. Он почти с нетерпением ждал встречи с Унгером.

Когда он прибыл в банк, Август Унгер выглядел одновременно нервным и взволнованным. - У вас есть деньги? Он заговорил еще до того, как Рольф закрыл дверь в маленький кабинет. - Я уезжаю сегодня вечером. У меня достаточно топлива в машине, чтобы уехать подальше отсюда. У вас есть все - все 5000 швейцарских франков?

Рольф принес с собой несколько пухлых конвертов, все запечатаны. Он постукивал по конвертам, и Унгер жадно смотрел на них, как ребенок на пачки конфет. - Сначала кое-какие документы, Август, - сказал он.

- Не говори глупостей, Рольф: просто дай мне эти чертовы деньги и будь благодарен, что я уезжаю из Вены, а не иду в гестапо. Что это такое? Что за...'

Рольф достал из кармана фотографию и повернул ее лицом к Унгеру. Другой мужчина недоверчиво уставился на него, его рот был открыт, а лицо покраснело. На секунду или две Рольф задумался, не перестал ли Унгер вообще дышать.

'Что...? Что...?' - все, что он смог сказать.

- Вы спрашиваете, что это? - невинно сказал Рольф. "Это удивительно четкая фотография, сделанная вами в борделе, который, как мы понимаем, находится на Шулерштрассе , недалеко от собора. Мы не знаем имени девушки, но сколько ей, по-твоему, лет, Унгер? Тринадцать...? Четырнадцать...? И на всякий случай, если у вас есть идеи, есть и другие экземпляры.

Унгер уставился на него.

- Денег ты не получишь, Унгер, - сказал Рольф. - Но, может быть, когда вы пойдете в гестапо доносить на меня, вы будете достаточно любезны, чтобы показать им это - или мы должны подождать, пока не прибудет Красная Армия, а?

Пока Рольф говорил, Унгер встал и поспешно собрал свое пальто и шляпу, опрокинув при этом стул. И, даже не остановившись, чтобы их надеть, сбежала из банка.


## Глава 25


Вена, апрель 1945 г.

Рано утром в понедельник, 2 апреля , Виктора разбудил один из коллег-электриков, который сильно тряс его за плечо. Кирилл был болгарином, но плохо говорил по-немецки, и Виктору пришлось приложить усилия, чтобы не говорить с ним по-русски, родственному болгарскому языку. - Началось, Отто... слушай!

Это был безошибочно узнаваемый звук артиллерии - непрерывный, металлический, похожий на грохот. Насколько он мог судить, он был и входящим, и исходящим, и звучал так, как будто он был на юге, где, как предупредил Бродский, начнется атака. Мы будем бросать им жребий Виктор, не беспокойтесь: через неделю у нас будет Вена; развертываем 2- й Украинский фронт Малиновского, 3-й Толбухин и 1- ю Болгарскую армию Стойчева. День, когда он начнется, это ваш сигнал. Вы знаете, что вы должны сделать?

Виктор прекрасно понимал, что он должен был сделать, и, хотя он боялся этого больше всего, что он делал раньше, он знал, что не может позволить себе медлить. Он должен был начать работу в казарме в 8.00, и ему нужно было уехать до этого времени. Он переоделся в рабочую одежду и упаковал все необходимое в рюкзак, сказав Кириллу, что встретится с ним в казарме.

Он поспешил в квартиру Ирмы: ваза стояла на месте, и она его ждала. Виктору было трудно скрыть свою нервозность, которую Ирма не привыкла видеть. - Давайте все проверим: вы уверены, что она еще там?

Ирма кивнула. - Нет шансов, что они могли найти листовки? она спросила.

- Возможно, - сказал Виктор, - но крайне маловероятно. Я знал, что они оба были на работе, когда я пришел, поэтому у меня было достаточно времени, чтобы хорошо поработать. Они запечатаны под раковиной. Вы должны знать, что они там, чтобы найти их.

- И они узнают...?

"...Что они там? Да, да, да... Давай, сосредоточимся на сегодняшнем утре. Я позвоню из того кафе на Шубертринге в 11.00, ждите снаружи: как только я это сделаю, я выйду и дам вам сигнал. Вы ждете 40 минут, а затем доставляете письмо: это должно дать им достаточно времени".

'А ты?'

- Я займу позицию, чтобы следовать за ним. Как только он прочитает письмо, он не будет торчать, я вам обещаю: он сделает то, что сказал Бродский. Почему ты плачешь, Ирма?

- Потому что я знаю, что будет после этого. Ты пойдешь за ним и - что бы ни случилось - ты не вернешься".

Виктор положил руку ей на плечо и притянул к себе. 'Кто знает...? Кто знает, что произойдет?

***

Рольф только успел добраться до туалета, прежде чем его вырвало. Он прислонился к сырой кафельной стене и сделал все возможное, чтобы успокоиться, прежде чем еще раз прочитать записку, которая ждала его, когда он вернулся к своему столу после того, как Унгер сбежал из банка.

Герду Шустеру (Рольф Эдер) от друга,

К тому времени, как вы прочитаете это письмо, Анна будет находиться под стражей в гестапо. Они еще не знают о вас, но узнают очень скоро. Это предупреждение для вас, чтобы уйти.

Яростно дрожащими руками он разорвал письмо и попытался выбросить его обрывки в унитаз. Кто же знал, что его настоящее имя Рольф Эдер? Уже одно это указывало на то, что к письму следует отнестись серьезно. Он должен пойти и проверить Катарину, но... Его снова вырвало, и он почувствовал, как по всему телу выступил холодный пот. Администратор сказал ему, что письмо ему оставила элегантно одетая дама, пока он был на совещании. Это все, что она могла ему сказать.

***

Телефонный звонок Виктора длился недолго. Когда он дозвонился до штаб-квартиры гестапо, то настоял на том, чтобы его связали с криминалдиректором Карлом Штробелем.

Немедленно. Разве ты не знаешь, что происходит?

Я хочу, чтобы вы слушали очень внимательно , сказал он Стробелю. У тебя есть ручка и бумага? Уберите этот адрес. Он начал называть адрес квартиры Шустеров на Унгаргассе, затем медленно повторил его. Он внимательно смотрел на часы: на этот звонок он выделял не более 40 секунд, чуть меньше 55, которые им потребуются, чтобы отследить его.

"Женщина, которая живет в этой квартире, является членом ячейки коммунистического сопротивления, которая устроила саботаж на заводе Хейнкеля и распространяла листовки по всему городу. Вы найдете несколько листовок под раковиной. Еще деньги спрятаны в стене, за плиткой под раковиной.

Стробел начал было спрашивать, кто он такой, но Виктор перебил его, еще раз повторив адрес, прежде чем повесить трубку. Он прислонился к стене телефонной будки и закрыл глаза. Ему стало стыдно, и он понял, почему такая огромная разница между тем, чтобы быть очень хорошим и очень умным, как он, и быть таким, как Илья Бродский: достаточно умным, чтобы прислушаться к Сталину.

***

Виктор ждал напротив берега, под деревьями в центре Шубертринга, когда оттуда выскочил Рольф. Его не удивило то, что он направился в сторону своей квартиры, он полностью ожидал, что он сделает это - до тех пор, пока он не сделает ничего опрометчивого . Русскому пришлось двигаться быстрее, чем ему было удобно, но Рольф почти бежал. На полпути к Унгаргассе Рольф остановился как вкопанный. Теперь в поле зрения появился многоквартирный дом: перед ним стоял полицейский фургон и две машины, явно принадлежавшие гестапо. Несколько мужчин в штатском околачивались перед входом в квартал, а полицейский отводил людей. Еще один человек в штатском вышел из здания с большой коробкой, а за ним еще двое потащили Катарину на заднее сиденье одной из ожидающих машин. Теперь Рольф знал бы, что к записке следует отнестись серьезно, если бы не сделал этого раньше.

Виктор с ужасом наблюдал, как Рольф остался на месте, не двигаясь с середины тротуара и, казалось, в шоке. Если ты не двигаешься, дурак, тебя увидят . Виктор втиснулся в дверной проем магазина, опасаясь, что его тоже могут заметить. Но как только выяснилось, что он оставил его слишком поздно, Рольф развернулся и двинулся обратно вверх по Унгаргассе, в том же направлении, откуда пришел. Он пару раз нервно оглянулся, затем, казалось, взял себя в руки, перешел на нормальный шаг и направился к Каналу. Вот и все, Рольф, подумал Виктор, идя следом за своей добычей. Учитывая обстоятельства, ты в порядке. А теперь делай то, что обещал мне Бродский.

***

Катарина разбирала те немногие вещи, которые она сможет взять с собой, когда они уедут из Вены этим вечером, - все, что ей сойдет с рук в большой сумочке, которую она возьмет с собой на работу. На кровати лежало несколько туалетных принадлежностей, смена нижнего белья, пуловер, немного сыра и пистолет "Штайр-Хан". Ей хотелось взять еще пару туфель, но она уже настаивала на этом.

В этот момент они ворвались - ни стука, ни предупреждения, ничего. Всемогущий грохот в дверь, словно взрыв одного из артиллерийских снарядов, и, прежде чем она успела среагировать, в холле появились двое мужчин, наставивших на нее пистолеты. Она посмотрела на свой пистолет на кровати, но, прежде чем она успела до него дотянуться, они бросились на нее, заставив ее лечь на пол. Ее затащили в гостиную и прижали лицом к дивану. Она попыталась закричать, но ее заставили замолчать жестокий удар по ребрам.

Пока ее держали, с ней никто не разговаривал. Она могла слышать, как они обыскивают квартиру. Они сразу же нашли пистолет, и из кухни она услышала, как кто-то сказал, что они нашли "их" - чем бы "они" ни были. - А деньги? - спросил кто-то. Какой-то стук и стук, потом еще один человек объявил, что тоже нашел это. Не так много, как они сообщили, но это было там. "Как они сказали, так и будет".

***

В нижнем подвале штаб-квартиры гестапо на Морзинплац царил полный хаос. Катарину таскали из одной комнаты в другую с завязанными глазами и связанными за спиной руками. Ее прижали к стене, похожей на какой-то коридор, и заставили стоять там, прижавшись головой к грубому кирпичу. Она могла слышать спор между двумя мужчинами в комнате позади нее - один из которых, несомненно, был тем, кто руководил обыском в их квартире. Он требовал камеру для ее допроса.

- Господин криминалдиректор, все комнаты заняты. Эсэсовцы повсюду находят сопротивление мразям и евреям. Если они приложат половину своих усилий к защите города...

Через несколько минут ее схватили сзади и повели вверх по лестнице. Ее толкнули так сильно, что она продолжала спотыкаться, и к тому времени, когда они добрались до места назначения, ее колени были в синяках и кровоточили. Они находились в кабинете, довольно удобном, и она услышала, как задернули шторы, когда ее затолкали в деревянный стул. С ее глаз сняли повязку. Перед ней стоял невысокий, коренастый мужчина с остроконечной бородой и слегка безумными глазами. Он вспотел и тяжело дышал, как будто лестница была для него слишком тяжела. В комнате был еще один мужчина, выше коренастого и намного моложе. Он проверял, закрыты ли шторы и закрыта ли дверь.

- Пусть вас не вводит в заблуждение ваше окружение, - сказал коренастый мужчина. - Уверяю вас, в моем кабинете мы можем быть такими же эффективными и убедительными, как и в одной из наших камер. Меня зовут Криминальддиректор Штробель из венского гестапо, а это мой помощник Криминалоберасист Штрассер. Ваше имя, пожалуйста?'

"Анна Шустер".

- А теперь позволь мне сказать тебе кое-что, Анна Шустер, - сказал Стробель. - У нас не так много времени, чтобы играть здесь. Обычно я мог бы с радостью растянуть допрос на неделю, а то и дольше. Но, как вы уже поняли, у нас больше нет такой роскоши. Так что я не собираюсь потакать тебе и позволять тебе притворяться, что тебя зовут Анна Шустер. Мне нужно ваше настоящее имя, а также настоящее имя Герда Шустера, который, как показано, живет с вами.

Она ничего не сказала, вместо этого сосредоточившись на том, что ей нужно было сделать, в чем она была очень ясна. Если вас поймают, продержитесь 24 часа, чтобы остальные ушли. Она и Рольф говорили об этом и согласились, что 24 часа кажутся ужасно долгим сроком. Рольф сказал, что уверен, что в их случае 12 часов будет достаточно. Ведь это только ты и я, не так ли? Если нас обоих не поймают одновременно, то не пройдет и 12 часов, как другой узнает, не так ли? Часов пять-шесть, максимум восемь. Так что если вас поймают, постарайтесь продержаться 12 часов. Я уйду к тому времени и вернусь и спасу тебя!

- Ты уже плачешь, Анна Шустер, а? Похоже, ты будешь легким, а, Штрассер?

Но она не была легкой. Она сказала им, что это Анна Шустер; медсестра в AKH и, более того, гражданин Швейцарии. Не могли бы вы сообщить консульство Швейцарии? Сквозь щель в занавеске она увидела, что уже темнеет, значит, продержалась по крайней мере шесть часов из двенадцати. До сих пор они не проявляли к ней насилия, хотя она почти не сомневалась, что это произойдет. Когда это произошло, это дало ей надежду.

Стробел некоторое время отсутствовал в комнате, и когда он ворвался обратно, он наклонился перед ней, его лицо было красным и сердитым.

'Где он, черт возьми? Мы выяснили, где он работал, но, видимо, около 11.30 он ушел из банка Леу и не вернулся. У нас есть менеджер в одной из наших камер внизу, чтобы узнать, может ли он помочь нам в дальнейшем. Куда бы он пошел, а?

Он сильно ударил ее по лицу, сначала удар наотмашь, а затем удар, который попал ей в подбородок. Она качалась в кресле, и, хотя боль была сильной, ей хотелось расхохотаться. Рольф был в безопасности, его явно не поймали. Мужчина, которого она любила, пока был в безопасности.

Допрос продолжался глубокой ночью. В какой-то момент ее отвели в нижний подвал, и ей показалось, что она мельком увидела часы внутри офиса, когда ее толкали по коридору. Было либо 10.00, либо 11.00, около 12 часов, о которых они договорились с Рольфом. Это дало ей дополнительный повод для удовлетворения, но она по-прежнему была полна решимости продержаться как можно дольше.

Когда они спустились в нижний подвал, ее отвели в комнату, где в кресле сидел потрепанный, но смутно знакомый мужчина. Ее заставили встать перед ним, а Стробел схватил мужчину за волосы и дернул за голову.

- Итак, Плашке, ты узнаешь ее?

Плашке смотрел на Катарину сильно опухшими глазами. Похоже, он потерял большую часть своих зубов, а его нос кровоточил и деформировался. Ему потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться на ней, а затем он оживился.

'Да! Это жена Герда Шустера, Анна! Она скажет вам, что я ничего не знаю - я понятия не имею, что он должен делать. Насколько мне известно, он клерк, присланный из Цюриха. Пожалуйста, сэр, пожалуйста, поверьте мне... Фрау Шустер, пожалуйста, скажите им!

Затем ее затащили в ближайшую камеру и заставили сесть на стул. Молодой человек из гестапо, которого представили как Штрассера, привязал ее к нему. Стробел пододвинул стул и сел перед ней, его стул был немного наклонен, так что ему пришлось повернуться, чтобы обратиться к ней.

- Кто еще в вашей группе?

"Какая группа?"

Штробель щелкнул пальцами, и Штрассер протянул ему стопку бумаг.

- Очень хорошо, как пожелаете, - сказал Стробель. - Так, может быть, вы объясните эти листовки?

Он вручил ей подборку листовок об Аиде. Она смотрела на них, как могла, из-за своих ограниченных движений, с замешательством на лице.

- Ничего о них не знаю... Честно говоря, первый раз их вижу.

- Не будь дураком, мы нашли их спрятанными у тебя под раковиной, вместе с рейхсмарками, спрятанными в стене, и пистолетом на кровати.

- Да, рейхсмарки, о которых я знаю, мы хранили их там на случай, если кто-нибудь вломится в квартиру. Пистолет должен защищать нас от русских. Но листовки, я их никогда раньше не видел...

Стробел колебался. Она выглядела такой растерянной, что ему пришло в голову, что она, возможно, на самом деле говорит правду. - Взгляните на них еще раз - вы должны знать, откуда вы их взяли? Развяжите ей руки, Штрассер, ей нужно как следует их прочитать.

Она просмотрела все листовки и покачала головой.

- Итак, что ты хочешь сказать?

"Кажется, они имеют смысл".

'Что?'

- Ну, говорят, Красная Армия освободит Вену... Разве не так происходит?

После этого ее избили так, что она потеряла сознание. Она почувствовала, что приходит в себя, пока врач осматривал ее, поэтому она изо всех сил симулировала бессознательное состояние.

- Ну, Рудольф, скажи мне - она жива?

- Да, да, Стробел, она жива. Но я постоянно предупреждаю вас, если вы хотите получить от них информацию, вы не должны быть такими грубыми. Мне все равно, что с ними будет, но не вините меня, если они умрут до того, как вам что-нибудь расскажут. Оставьте ее здесь на несколько часов, она скоро придет в себя.

Когда допрос возобновился, она предположила, что это должно быть следующее утро. Штрассера нигде не было видно, и Стробель явно нервничал.

- У тебя дела плохи, - сказал он. - Когда мы вошли в вашу квартиру, на вашей кровати был пистолет, а под раковиной мы нашли деньги и коммунистические листовки. Просто скажите нам, кто вы, где будет человек по имени Герд Шустер и кто ваши соратники. Подумай об этом, немного информации в обмен на твою свободу...

Дверь камеры приоткрылась на несколько дюймов, и она услышала, как кто-то зовет Стробеля.

***

Погоня Виктора за Рольфом в обеденный перерыв понедельника была рискованной. Когда его добыча направлялась к каналу, люфтваффе и советские военные самолеты пролетели низко над головой, и часть входящего артиллерийского огня, несомненно, приближалась. Главной целью для советских самолетов, казалось, был сам Дунай, но два раза бомбы падали на близлежащие здания. Ирония судьбы, что он может быть убит на своей стороне, не ускользнула от Виктора, но он не позволял себе зацикливаться на этом: ему требовалась вся его концентрация, чтобы не упустить из виду свою добычу. Рольф переправился через канал в Леопольдштадт и направился на север. Несколько раз он нырял в укрытие или вынужден был искать укрытие, что, по крайней мере, означало, что он концентрировался на том, что происходило вокруг него, а не думал о том, может ли кто-нибудь его преследовать.

Виктор позволил себе приблизиться к Рольфу. Они проехали трамвай, который сошел с рельсов, выбросив большую часть пассажиров. Виктор остановился достаточно долго, чтобы помочь передвинуть тело мужчины, взяв при этом его матерчатую кепку. Когда он свернул за угол, Рольфа все еще было видно, он потуже затянул черный шелковый шарф вокруг нижней части лица и поменял шляпы на тот случай, если его жертва заметит позади себя мужчину в фетровой шляпе.

Когда Рольф свернул на Обере-Аугартенштрассе, его шаг ускорился, и к тому времени, когда он достиг большого многоквартирного дома, он уже почти бежал. Виктору пришлось перейти на рысь и выйти на середину дороги, чтобы точно определить, в какое здание он вошел.

Напротив был еще один многоквартирный дом, поэтому Виктор целый час стоял в глубоком дверном проеме, ожидая, появится ли Рольф. Если Бродский был прав, Хьюберт Лейтнер был в том здании. Через час он позволил себе пройти по стене многоквартирного дома. Насколько он мог судить, ни сбоку, ни сзади не было дверей, поэтому он занял свое место в здании напротив. Из квартала, в котором находился Рольф, вышла пожилая дама и два или три раза посмотрела в сторону Виктора, так что он решил, что ему нужна более незаметная точка обзора. Он вошел в многоквартирный дом, в котором стоял, и поднялся на второй этаж: достаточно высоко, чтобы дать ему хороший обзор, но достаточно близко, чтобы он мог быстро выйти.

Он выбрал ближайшую к лестнице квартиру и постучал в дверь. Когда ответа не последовало, ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы взломать замок. Он стоял спиной к двери, осматривая место, куда он вошел. Это была маленькая квартирка, неопрятная и неухоженная, с кучами грязных тарелок на кухне справа от него и неубранной кроватью в комнате слева от него. Перед ним была небольшая гостиная с видом на здание, в котором находились Рольф и Лейтнер.

Именно тогда он заметил его, мужчину лет шестидесяти, возможно, немного старше, сидящего в темноте на мягком стуле, единственном в комнате. Виктор подумал, что мужчина мертв, но медленно повернул голову к Виктору с испуганным выражением лица.

'Кто ты?' Мужчина говорил хриплым голосом, как будто не использовал его какое-то время. 'Вы один из них?'

'Кого ты имеешь ввиду?'

- Я так и знал - ты один из Оберландцев, не так ли? Я знал, что ты вернешься! Когда они дали мне эту квартиру, они сказали, что никто из вас никогда не вернется, но я знал, что вы вернетесь. Сейчас началось наступление, и, сказал я себе, придут русские и вернут с собой евреев!"

Виктор ничего не сказал, его рука шарила в кармане в поисках обнадеживающей формы выкидного ножа.

- Послушайте, - сказал старик, - я позаботился о ваших вещах. В спальне есть чемодан с одеждой. Серебро взяли эсэсовцы; Я обещаю, что не трогал его. Вот, смотри, у меня есть деньги!

Он достал из кармана несколько смятых рейхсмарок и трясущейся рукой протянул их русскому. Виктор двинулся к окну, краем глаза глядя на улицу внизу, но ему нужно было подойти поближе, и он не мог тратить время на этого человека. - Ты здесь один? он сказал.

- Да, это только я. У меня тоже есть хлеб, можешь взять...

Виктор вонзил нож мужчине в бок: тот рухнул на пол и начал визжать, так что русский опустил голову и перерезал себе горло. Он затащил тело в спальню и накрыл его одеялами, а затем пошел на кухню за хлебом и водой. Он пододвинул кресло к окну и сел на него, глядя на здание напротив, как ястреб.

***

Криминальддиректор Карл Штробель не мог поверить, что в то утро вторника в его судьбе произошел ужасный поворот. Это было худшее, что с ним когда-либо случалось, даже хуже, чем его бросили в тюрьму в 34-м. Виной тому был Рудольф Мильднер: он заменил Франца Йозефа Хубера в декабре, когда баварца по необъяснимым причинам повысили. И хотя Хубер просто не любил его, было очевидно, что Милднер его терпеть не может. Милднер появился в нижнем подвале поздно утром во вторник и вызвал Стробеля из камеры Катарины. - Что, черт возьми, происходит, Стробел?

- Я допрашиваю подозреваемого генерал-майора.

- Итак, я понимаю. И в чем ее подозревают?

- Действия сопротивления, сэр. Мы нашли эти листовки Аида в ее квартире вместе с пистолетом и деньгами.

- А когда это был Стробел?

- Вчера около 11.30, сэр.

Милднер взглянул на часы. "Более 24 часов назад: и что она вам сказала?"

"Пока не слишком много, сэр, но я ожидаю, что к..."

'Что! Вы арестовываете женщину, а через 24 часа у вас ничего нет? Слушай, Штробель, если ты не заметил, Советы атакуют Вену: они уже приближаются к южным окраинам, а ты тратишь свое некомпетентное время на женщину, пойманную с несколькими листовками...

"...И пистолет, сэр..."

- Забудь о ее Стробеле, - сказал Милднер. "Мы отправляем всех политических заключенных и бойцов сопротивления, которые у нас есть, в Маутхаузен, мы не можем позволить себе тратить на них время. Там с ними разберутся. Она может пойти с ними.

- А как насчет меня, генерал-майор Милднер?

'Ты? Ты поможешь остановить Красную Армию, Стробель.

***

Самый долгий период бодрствования Виктора - 60 часов, когда он выполнял особо сложную миссию в Берлине в 37-м. Но тогда он был на восемь лет моложе, и у него была поддержка. Теперь он устал и был один, но он знал, что не может покинуть свою точку обзора. В тот вечер понедельника и за весь вторник не было никакого движения: мало кто выходил из многоквартирного дома напротив, а из тех, кто выходил, никто даже отдаленно не напоминал Рольфа или Лейтнера. За его спиной слышались почти постоянные звуки артиллерийских и ракетных обстрелов со стороны Дуная и также с юга, но на Обере-Аугартенштрассе было тихо - временами пугающе тихо. Голод был еще большей проблемой, чем его истощение: он нашел на кухне старый сыр и срезал плесень ножом, которым убил старика, вытирая шелковым платком следы крови. Он размышлял сам с собой, когда ему лучше войти в многоквартирный дом напротив.

Он продолжал дежурить в тот вечер вторника и всю среду. В спальне, где через постельное белье начал просачиваться трупный запах, он нашел в жестяной банке печенье, и это подняло ему настроение. Он решил, что если ничего не произойдет до наступления темноты, то он сделает свой ход тогда.

Было 4 часа дня, когда на улицу вышел Рольф в сопровождении пожилой дамы. Они остались там на минуту, оба нервно оглядываясь, а Рольф отшвырнул ногой какой-то щебень от входа в здание, прежде чем вернуться внутрь. Теперь Виктор не чувствовал и следа усталости: его инстинкты оттачивались 20 с лишним лет на улицах и в подворотнях Европы. Его инстинкты могли предсказать, когда что-то должно было произойти.

***

Он не удивился, когда час спустя Рольф вышел из квартиры. Спеша по улице, Виктор должен был принять быстрое решение: следовать за ним или оставаться на месте. Его обучение подсказывало ему следовать за своей добычей, но его инстинкт подсказывал, что он вернется: Рольф слишком долго находился в многоквартирном доме, чтобы он мог быть просто местом отдыха.

Через два часа он начал сомневаться в своих инстинктах, притупленных усталостью и голодом. Он ждал до полуночи, а потом спал. Утром он войдет в здание: может быть, старушка сможет ему что-нибудь сказать. Было 8.15 ночи, когда перед зданием подъехала машина скорой помощи, с шумом маневрируя в бухте у входа. Когда водитель скорой помощи снял фуражку, он понял, что это был Рольф.

Виктор завязал шнурки, обмотал лицо черным шелковым шарфом и вышел из квартиры, засунув при этом в карман оставшийся кусок хлеба. К тому времени, когда он подъехал ко входу в свое здание, Рольф и еще один мужчина помогали мужчине намного старше себя с перевязанной головой забраться в машину скорой помощи, в то время как пожилая женщина, которую Виктор видел ранее, несла в машину большую сумку. На противоположной стороне дороги Виктор крался по тени здания, чтобы быть ближе к передней части машины скорой помощи. Он перешел в другой дверной проем. Он понял, что стариком был Лейтнер. Рольф вылез из машины скорой помощи и направился к водительской двери. Другой мужчина закрыл заднюю дверь и двинулся обратно к зданию вместе со старухой.

Когда Рольф забрался в машину скорой помощи, Виктор побежал через дорогу. Он распахнул водительскую дверь и схватил Рольфа. Хотя молодой человек был застигнут врасплох, он имел преимущество в том, что был выше и мог держаться за руль. Он пнул Виктора и промахнулся, но сумел запустить двигатель. Теперь Виктор стоял на подножке и достал складной нож. Он набросился, но Рольф бросился через сиденье.

Следующее, что запомнил Виктор, была ослепляющая вспышка: у него пропал слух, а в ушах стоял непреодолимый звон. Он почувствовал острую боль в плече и ощущение полета по воздуху, прежде чем больно приземлиться на спину на усыпанной щебнем дороге. Он, должно быть, потерял сознание на несколько секунд: когда он пришел в себя, скорая помощь мчалась по улице, и человек, который помог старику сесть в машину, бежал к нему.

Он продолжал бежать, когда Виктор поднял свой нож, и остановился только тогда, когда русский глубоко вонзил его в него.


## Глава 26


Лондон, Вена и Нижний Дунай, апрель 1945 г.

Это было рано утром в понедельник, 9 апреля ; через неделю после начала наступления Красной Армии на Вену. Кристофер Портер и майор Эдгар сидели в столовой "Уайтс", джентльменского клуба на Сент-Джеймс-стрит, членом которого был сэр Роланд Пирсон. "Будьте там к 7.00", - сказал он им: сейчас было 7.30, и страдающий артритом официант в запачканной белой куртке, который, вполне возможно, обслуживал членов клуба с тех пор, как клуб открылся 250 лет назад, суетился вокруг них с кастрюлей заваренный чай.

Сэр Роланд появился за столом без слов извинений или признания своих гостей и поманил официанта пальцем. - Копченую рыбу и гренки, пожалуйста, Парсонс, - сказал он. - Вы заказывали, Портер, Эдгар?

Они сидели в тишине, пока сэр Роланд раскладывал салфетку и следил за тем, чтобы чай был приготовлен по его вкусу.

- Вы давно здесь состоите, сэр?

- По традиции, Портер, в "Уайтс" такие вопросы не обсуждают. Вы сами состоите в клубе?

- Оксфорд и Кембридж, сэр Роланд, - ответил Портер.

- А я так не думаю, а, Эдгар? Нет... Ну ладно. Может быть, вам стоит попробовать "Путешественников на Пэлл-Мэлл", там немало шпионских типов. Он сделал паузу. - Я говорю, я понимаю, что французские дела разрешились сами собой, Эдгар... наконец. Все хорошо?'

- В некотором роде, сэр Роланд, да, спасибо.

'Отличная работа. В конце концов получилось.

Наступила еще одна пауза, когда сэру Роланду принесли лосося, и он тщательно его разделал. Оба его гостя наблюдали за ним, с тревогой ожидая начала основной цели их визита. Сэр Роланд медленно съел свою копченую рыбу и кусочек тоста, прежде чем промокнуть рот салфеткой. Из внутреннего кармана пиджака он вынул лист бумаги и надел очки.

"Лизинг" - это вы так произносите? Фаворитн... кипение... - Он сложил листок бумаги и положил его обратно в карман пиджака. "Южные пригороды Вены. Согласно последним данным нашей разведки, сейчас они оккупированы Красной Армией, хотя они признают, что их основным источником информации является советское радио. Я уверен, вы знаете об этом.

"Действительно, сэр, и кажется, что два пригорода к востоку от Дуная, Флоридсдорф и Донауштадт, теперь также могут находиться под советским контролем: основная битва за Вену ведется на Дунае. По нашим оценкам, весь город будет под советским контролем в течение недели".

- И как только они придут... - сэр Роланд сделал паузу, когда официант убрал несколько тарелок со стола, -... Они попытаются остаться, не так ли?

- Да, давно так считала Служба, сэр, - сказал Портер.

- Уинстон знает об этом, - сказал сэр Роланд. - Но у него также сложилось впечатление - как и у меня, - что когда это произойдет, мы сорвем их план по контролю над Австрией, выпустив Хьюберта Лейтнера, как кролика фокусника. Но теперь я понимаю, что все идет не совсем по плану. Так скажите мне, Портер, и вам, Эдгар, где Лейтнер? У Рольфа и немки он где-нибудь в безопасности?

И Портер, и Эдгар посмотрели друг на друга, ожидая, что другой заговорит первым. Портер был первым, кто сделал это. - Насколько нам известно, сэр Роланд, он действительно держится в безопасном месте, как вы выразились. Однако последнее сообщение от Рольфа поступило в прошлый понедельник, 2 апреля : это был день, когда началось советское наступление, но тем утром он отправил сообщение через Цюрих, говоря, что хочет получить разрешение на перемещение Лейтнера как можно скорее".

'И?'

Бэзил прислал ему сообщение, в котором говорилось, что Лейтнера следует немедленно переместить. Насколько мы понимаем, оно было отправлено днем, как раз перед закрытием банка.

Трое мужчин подошли к столу рядом с ними и начали усаживаться. Сэр Роланд дал ему знак продолжать, но Портер колебался. "Ради Христа, Портер, это комната Уайта, а не какая-то общая комната гимназии", - сказал сэр Роланд. "От всех здесь требуется полная осмотрительность. Рискну предположить, что сейчас это самое безопасное место в Британии. Продолжайте.

Портер продолжал говорить, но уже наклонившись вперед и понизив голос. "Хедингер ничего не получил от него в ответ, - сказал он. "Он дождался среды, когда ему удалось связаться с отделением в Вене. Насколько он может судить, Рольф ушел из банка поздно утром в понедельник и с тех пор не возвращался. И в довершение всего, управляющий - парень по имени Плашке - был арестован гестапо в тот же день. Хедингер не может понять, что там происходит. По мере усиления советского наступления связь с отделением становилась все более сложной и в настоящее время отсутствует".

- И что вы сделали по этому поводу?

- На данном этапе мы мало что можем сделать, сэр. Я сказал Бэзилу поехать в Цюрих, чтобы он мог убедиться, что Хедингер старается изо всех сил, но помимо этого...

Сэр Роланд намазал маслом еще один тост и намазал на него щедрую ложку мармелада.

- Нам нужно рассмотреть, сэр, - сказал Эдгар, - возможность - и я не ставлю ее выше этой - того, что Рольф является советским двойным агентом, о чем упоминалось ранее. У нас нет доказательств, что это он, но нет и доказательств, что это не так. Я знаю, что Кристофер склоняется к такой возможности, тогда как я более нейтрален.

- А если так, что происходит?

"Советы будут теми, кто произведет волшебного кролика, и будущее Австрии под их контролем будет обеспечено. Может быть, Уинстона следует хотя бы предупредить.

- Господи Иисусе, - сказал сэр Роланд. "Уинстон будет в ярости. Как вы думаете, когда это произойдет?

- О, как только они получат контроль над Веной.

- Чудесно, - сказал сэр Роланд, сердито отодвигая тарелку с тостами. - Вы знаете, леди Пирсон - большая поклонница оперы, просто обожает ее. Я обещал ей, что, как только эта чертова война закончится, я возьму ее в лучшие оперные театры Европы - наверстать упущенное, пока шла эта война. Вена - это то место, куда она хочет поехать больше всего. Я совершенно уверен, что она имеет в виду что-то из Моцарта. Судя по тому, что вы говорите, это скорее какая-то страшная советская штука, куча парней в комбинезоне, размахивающих гаечными ключами и поющих про социализм. Она никогда меня не простит.

***

Рольф мало что помнил из того, что произошло в понедельник. Он действительно помнил встречу с Унгером и мимолетное чувство удовлетворения, но затем было письмо, за которым последовал рывок на Унгаргассе, зрелище Катарины, арестованной гестапо, и осознание того, что он теперь один. Он направится на Обере Аугартенштрассе и спрячется в подвале с Лейтнером, а потом решит, что делать.

Воспоминания о путешествии по городу и Дунайскому каналу были размыты. Только после того, как он благополучно оказался в подвале, он задумался, не следили ли за ним, но сомневался в этом - если бы кто-то следил, он бы знал об этом.

Он решил не говорить фрау Эггер, Отто или Лейтнеру об аресте Катарины, чтобы не вызвать у них панику. Он сказал, что ей было приказано оставаться в Вене. Он сказал Лейтнеру, что Красная Армия атакует город с юга и, возможно, с востока, и что очень скоро им придется направиться на запад, чтобы встретить либо британскую, либо американскую армию, в зависимости от того, что они обнаружат раньше.

- О да... И когда мы это сделаем?

Рольф уже давно не ожидал, что Лейтнер будет благодарен, но он мог бы обойтись и без его скептицизма. - Я останусь здесь на день или два, - сказал он. - Тогда посмотрим, как обстоят дела.

Той ночью он проверил удостоверение личности, которое Катарина украла из больницы. Он смазал пистолет и убедился, что он заряжен и находится в рабочем состоянии. Фрау Эггер отважилась выйти во вторник, а Отто пару раз в среду, и, насколько они могли судить, Советы приближались. В среду днем Отто вернулся из поездки в центр города: поговаривали, что очень скоро Красная Армия окружит город. Рольф знал, что ему нужно двигаться.

Он вышел из квартиры в 5.00 и прибыл в больницу через полтора часа. К счастью, он уже несколько раз был там, чтобы встретиться с Катариной, так что знал дорогу, но было еще светло, и он хотел подождать, пока не стемнеет для следующей части операции. Так он слонялся около часа, ожидая в дверях с низко надвинутой на лицо кепкой. Было незадолго до 8.00, когда он зашел в приемный покой и нашел комнату, где на стене висели ключи от скорой помощи, пока водители отдыхали. На полу у скамейки кто-то выбросил шоферскую форму, как упоминала Катарина. Повсюду царил хаос, вокруг суетились медсестры и водители, и никто не сказал ему ни слова, когда он вынул ключ и пошел искать скорую помощь. Через десять минут он неуклюже выехал на нем из больницы и по Рингштрассе в сторону Леопольдштадта. Он был рад, что у него был полный топливный бак.

Когда он прибыл в многоквартирный дом, все пошло по плану, который они обсудили, по крайней мере, вначале. Фрау Эггер уже перевела герра Лейтнера в свой кабинет на первом этаже и, как могла, перевязала ему голову, затем они с Отто вывели Лейтнера из здания в машину скорой помощи, пока Рольф готовился к отъезду. Его главным воспоминанием о том, что произошло дальше, была серия шумов: шум, когда кто-то пытался выломать дверь машины скорой помощи; шум запуска двигателя; звук свистящего в воздухе ножа, затем звук стрельбы из его "Штайр-Хана", который он выхватил из открытого рюкзака на соседнем сиденье.

После этого он уехал, полностью ожидая, что его обстреляют или остановят, если не преследовать. Он направится из Вены на запад, надеясь найти британскую и американскую армии, хотя понятия не имеет, насколько близко они были. В подвале на Обере-Аугартенштрассе он провел время, запоминая карту Австрии из школьного атласа, и решил, что направится в сторону Линца. Если бы его остановили, его история была бы такова, что он перевозил туда пациента. Он рассчитывал на то, что у того, кто его остановит, будет больше забот, чем скорая помощь. Поэтому он направился в северные пригороды Вены, затем свернул на юг, прежде чем снова отправиться на запад, помня обучение, которое он получил в Англии.

Думайте о путешествии как о серии простых этапов.

Имейте альтернативные маршруты на случай, если вам нужно изменить планы.

Запомните свой маршрут.

Старайтесь не держать карту открытой и видимой в автомобиле: это будет выглядеть подозрительно.

По возможности избегайте главных дорог.

Слишком медленное вождение еще больше привлечет внимание, чем слишком быстрое.

Поэтому, двигаясь не слишком быстро и не слишком медленно, Рольф направился в Санкт-Пельтен, который лежал на главной дороге из Вены в Зальцбург, примерно в 50 милях к западу от столицы. Он решил проигнорировать совет и остаться на главной дороге в течение первой части пути, пытаясь максимально увеличить расстояние между ним и Веной.

Первый час он обгонял десятки военных машин, спешащих в сторону столицы, но затем дорога затихла, и он решил, что пора остановиться на ночлег. Он свернул с главной дороги и проехал через сеть темных проселочных улочек, прежде чем нашел место для парковки в лесу, где машина скорой помощи была бы хорошо спрятана.

Он вошел в заднюю часть машины скорой помощи. Герр Лейтнер был в лучшем настроении, чем Рольф видел его раньше, поэтому он позволил ему снять повязки. Мужчина провел пару часов, сидя под открытым небом, впервые за много лет.

Ночное небо было освещено вспышками артиллерийского огня. Это было постоянно в течение ночи. И все это было нацелено на Вену.


## Глава 27


Вена и Маутхаузен, апрель 1945 г.

Растянувшийся среди обломков на Обере-Аугартенштрассе Виктор обнаружил, что не может двигать ногами, и испугался, что его парализовало. Он поднялся, насколько мог, постепенно осознавая, что это тело человека, которого он зарезал, лежит поперек его ног и прижимает к земле. Он потянулся, чтобы оттолкнуть его, но его правая рука была в агонии. Ему удалось вывернуться: пожилая женщина, которая несла сумку в машину скорой помощи, стояла в дверях многоквартирного дома, замерев от страха.

Его инстинктом было вернуться в квартиру, чтобы перевязать рану, но оставаться в этом районе было слишком опасно. О госпитале не могло быть и речи: несмотря на то, что бои продолжаются, ему все равно придется объяснять, как его застрелили в центре Вены, когда Красной Армии еще не было. Он знал, что теряет кровь, его рубашка промокла, рука и грудь были влажными, и он чувствовал слабость. Было одно место, куда он мог пойти, но - даже в хороший день - это был не менее часа ходьбы. И судя по звукам бушующей вокруг него битвы, это был не самый лучший день для Вены. Он все равно отправился в путь, направляясь к каналу через город, который был наполовину городом-призраком, наполовину полем битвы. Один пешеходный мост был открыт, и ему удалось перейти во Внутренний город, поверхность Дуная была освещена низко летящими артиллерийскими снарядами. Но когда он добрался до другой стороны, у него не было сил продолжать. Он присел на несколько минут и немного набрался сил, каким-то образом сумев связать свой черный шелковый шарф в перевязь.

Он, пошатываясь, перешел дорогу, не глядя толком, в результате чего грузовик резко затормозил. 'Ты дурак! Что, черт возьми, ты делаешь?' Водитель остановился, чтобы накричать на него.

"Извините, меня ранило осколком коммунистического снаряда", - ответил он.

- Хочешь, я подброшу тебя возле больницы?

- Куда вы направляетесь?

"Юг: я должен доставить эти мешки с песком в Мейдлинг, если только красные не добрались туда раньше".

- Вы можете подбросить меня на Виднер-Хауптштрассе?

'Залезай.'

Водитель передал фляжку Виктору. Это был крепкий, горький кофе с добавлением коньяка, и он очень быстро дал желаемый эффект. Виктор, конечно, не был религиозным человеком, но он часто думал, что если Бог существует, то кофе и бренди были доказательством его существования. Водитель был порядочным человеком: когда они остановились на Виднер-Хауптштрассе, он помог Виктору слезть с грузовика и настоял, чтобы фляжка осталась у него. Через пять минут Виктор уже стучал в дверь квартиры Ирмы. Когда она открыла дверь, он едва успел пройти в коридор, прежде чем рухнул.

***

Когда генерал-майор Мильднер сказал ему, что его отправляют на фронт, Штробель объяснил это вспыльчивостью, которой глава гестапо был хорошо известен и боялся на всей Морзинплац. Он решил не спорить о том, что женщину отправляют в Маутхаузен, он позволит Милднеру эту бессмысленную победу. В любом случае, у него были свои планы. Он вернулся в свой кабинет на третьем этаже, несколько сбитый с толку тем, что вокруг осталось так мало его сотрудников. Большинство из них были посланы, чтобы помочь укрепить оборону города. Он полагал, что нет особого смысла искать коммунистов, когда город окружен ими. Но не он, он был слишком важен, чтобы таскать мешки с песком или помогать старушкам в бомбоубежищах.

И кроме всего прочего, Штробель должен был думать о себе. Несколько недель назад он отправил фрау Штробель обратно в Каринтию, пообещав присоединиться к ней там, хотя и не собирался этого делать. Слишком много людей знали бы его, и он не думал, что его прошлое настигнет его после того, как война будет проиграна. За углом от его очень приятного дома в Доблинге стоял дом, принадлежавший пожилой женщине, и год назад Штробель был достаточно умен, чтобы сдать ее гараж, предъявив свое гестаповское удостоверение и взяв с нее обещание никому ничего не рассказывать. Он также был достаточно умен, чтобы раздобыть "Мерседес-Бенц" 170V из гаража, где хранились автомобили, конфискованные у евреев, и позаботился о том, чтобы он содержался в хорошем состоянии с полным топливным баком. В багажнике был чемодан, а под сиденьем он спрятал швейцарские франки, драгоценности и другие ценности, награбленные за долгие годы. И, возможно, самое главное, под мягким солнцезащитным козырьком скрывалась его новая личность. Он даже предусмотрительно спрятал в машине бритву, чтобы сбрить бороду, прежде чем начать новую жизнь. Все, что нужно было сделать Стробелю, это вернуться в Доблинг, забрать машину и сбежать. Он направится на запад, и нет смысла откладывать дела. Стробел понимающе улыбнулся при мысли о том, насколько он умен. Он с нетерпением ждал новой жизни.

Он опустился на колени, чтобы открыть сейф и достать пачки денег, которые там хранил. Он брал их с собой из офиса вместе со своим пистолетом, бренди и сигарами. Он все еще стоял на коленях, когда Милднер ворвался в его офис.

- Какого черта ты здесь делаешь, Стробел?

Стробел захлопнул дверь сейфа и вскочил, рассыпав при этом деньги по ковру. Милднер посмотрел на стол, на котором лежали бренди, пистолет и сигары.

- Я думал, что сказал тебе идти на фронт? Пойдем со мной... Сейчас!

Часом позже криминалдиректор венского гестапо Карл Штробель сидел в кузове армейского грузовика, втиснутый в плохо сидящую форму, и трясущимися руками сжимая винтовку. Они направлялись на юг, где советское наступление, казалось, было самым яростным. Посылать кого-то его калибра сражаться с русскими - пустая трата ума, твердил он себе. Вскоре они поймут, что это была ошибка. Его так трясло, что ему приходилось держать винтовку двумя руками. Молодые солдаты напротив, некоторым не больше 14-15 лет, хихикали над ним и смотрели в сторону его промежности. Когда он посмотрел вниз, то был потрясен, увидев, что обмочился.

- Перестаньте смеяться, - крикнул он им. - Разве ты не знаешь, кто я?

- Да, - сказал один из них. он был немного старше остальных и лихо зажал сигарету в зубах. "Ты пушечное мясо, как и все мы".

***

Это было днем в четверг, 5 апреля , когда они наконец пришли за ней. В то утро Катарину перевели из ее камеры в нижнем подвале штаб-квартиры гестапо на Морзинплац в большую комнату в верхнем подвале. Ей завязали глаза, прежде чем она вошла, и ее руки были связаны за спиной. Насколько она могла судить по движению, непреодолимому запаху немытых тел и периодическому кашлю, комната была битком набита людьми, всех таких же, как она, заставили сидеть на корточках на полу.

Им пришлось трижды произнести имя "Анна Шустер". Пять дней в заточении сбили ее с толку, и на мгновение она забыла, какое имя использовала. Некоторое время их продержали в коридоре, а затем подняли по лестнице на открытый воздух, где с их глаз сняли повязку, прежде чем их заставили залезть в армейский грузовик. Их было около 20 человек и четыре или пять охранников. Она заметила, что к ним подъехал еще один грузовик, а за ними в очереди стояли еще пять.

Подросток спросил, знает ли кто-нибудь, куда они направляются. - Скоро узнаешь, - сказала женщина рядом с ним. - Это где-то похуже, чем здесь.

'Замолчи!' Это был мужчина рядом с ней, мужчина намного старше ее, с лицом в синяках, которое не могло скрыть благородного выражения лица. - Не говори так. Нас перемещают, потому что идут русские. Не теряйте надежды. Теперь осталось недолго.

Охранник крикнул им, чтобы они молчали, и грузовик отъехал от Морцинплац. Брезент в конце грузовика был закрыт, поэтому они не могли сказать, куда едут. Старик пробормотал какое-то имя, но она не могла разобрать, что он говорит.

После часа езды по месту, похожему на зону боевых действий, они прибыли на пригородную станцию, где собрали заключенных со всех грузовиков, прежде чем их загнали в поезд. Через час поезд тронулся со станции, но, проехав всего несколько миль, остановился на запасном пути, где и остался на ночь. Все они находились в товарных вагонах, опечатанных снаружи, и в них оставалось только стоять. Пара более высоких мужчин у бортов смогла заглянуть в щели, но они не могли видеть ничего, кроме охранников, патрулирующих пути, и непрерывных вспышек артиллерийского огня на востоке.

На рассвете поезд продолжил свой путь. Через два часа они въехали на станцию, а еще через полчаса двери распахнулись и под аккомпанемент лая собак приказали выйти из поезда и выстроиться в строй.

Судя по указателям на платформе, они находились в месте под названием Маутхаузен.

От вокзала их сначала повели по улицам сельского австрийского городка, где женщины и дети стояли на тротуарах, наблюдая за ними, пока охранники велели им поторопиться. Потом они оказались в открытой местности, хотя и ненадолго. Вскоре в поле зрения появились каменоломни, и они шли по незнакомому ландшафту, где земля была соскоблена с земли и заменена зияющими дырами. Вокруг каменоломен были усеяны сотни маленьких точек, темных на светлом камне. Подойдя поближе, они увидели, что это люди в полосатой форме, таскающие камни по крутым склонам.

После трехмильного перехода они прибыли в лагерь, и их провели через большие деревянные двери, установленные во внушительном кирпичном входе с огромной свастикой и орлом над ним.

Их заставили стоять под открытым небом еще час, пока их распределяли по группам. Катарина была в шоке: с тех пор, как они прибыли в лагерь, она наблюдала, как заключенные возвращаются туда с работы или просто передвигаются. Все они были одеты в одну и ту же грубую полосатую форму, и у всех был бледный скелетообразный вид. Катарина обнаружила, что стоит с полудюжиной других женщин, одной из последних групп, ожидающих перемещения.

К ним подошел эсэсовский охранник, а за ним мужчина в сером арестантском мундире с пришитым на груди большим перевернутым зеленым треугольником. Заключенный ходил с выраженной хромотой и слегка согнутой походкой, как будто нес что-то тяжелое на одном плече. У него были сальные волосы и лицо, полное язв. Он искоса посмотрел на своих новых подопечных. 'Двигаться!'

Катарина была единственной из группы, которая двигалась недостаточно быстро. Без предупреждения заключенный достал из-под своей куртки кнут и набросился на нее, поймав ее по макушке, прежде чем схватить ее за волосы и потащить к большой длинной деревянной хижине. Он все еще держал ее, когда они вошли в хижину, его грязные руки то гладили ее лицо, то пробегали по ее телу, сжимая ее груди, когда он подошел так близко, что их носы соприкоснулись. Она чувствовала запах алкоголя в его дыхании, когда он шумно дышал.

'Как тебя зовут?' Он говорил с грубым северогерманским акцентом.

Она ничего не сказала. Позади него женщина настойчиво кивала ей. Ответь ему.

"Анна Шустер".

'Высказываться!'

"Анна Шустер".

- Ты милая, Анна Шустер. Он провел хлыстом по переду ее платья и провел им между ее ног, в результате чего подол платья поднялся. 'Увидимся.'

Как только он ушел, 10 или 12 женщин выскочили из теней и набросились на них. Какие новости? Что происходит? Мы слышали, что русские атакуют Вену, это правда? А американцы - где они? Вы принесли еду? Найди койку, нынче много свободного...

"Он арестант, преступник - это видно по зеленому треугольнику", - доверительно сообщила ей одна из женщин, подводя ее к койке. "Их переводят из немецких тюрем, чтобы они помогали присматривать за нами. Они известны как капо , и они хуже, чем СС, если вы можете в это поверить. Ходят слухи, что один из них был заключен в тюрьму за изнасилование много лет назад. Если вам повезет, он может забыть о вас. Вот, возьми эту койку.

Это была нижняя койка, покрытая только тонким, заляпанным матрацем с торчащей из него соломой и рваным одеялом. Женщина, которая показывала его Катарине, подошла и села рядом с ней. Она сказала, что ее зовут Мари и что она француженка, боец сопротивления. Ее немецкий был медленным и с акцентом, но Катарина почти могла ее понять. - Здесь люди со всей Европы, - сказала она, оборачиваясь, чтобы проверить, нет ли охранников. "Раньше было много евреев, но теперь это в основном политические заключенные и военнопленные - и так много национальностей: французы, немцы, русские, чехи, даже испанцы. И знаешь, что...?' Она понизила голос и приблизилась к Катарине, взяв ее за руку. - Вы знаете, сколько людей здесь было убито? По слухам больше 100000. Вы можете себе представить такое, как население большого города?

'Почему?'

- Дорогая, ты не знаешь, где ты, не так ли?

***

Любые иллюзии Стробеля о его важности для Рейха рассеялись в течение нескольких минут после его прибытия на линию фронта в южных пригородах. Сержант танковой части СС приказал ему и восьми другим мужчинам и мальчикам отправиться в заброшенное здание, откуда они должны следить за приближающимися советскими войсками.

- И не опускай головы, когда переходишь эту дорогу.

Стробел подождал, пока остальные тронутся, а затем вежливо похлопал сержанта по руке. - Я думаю, произошло недоразумение, - сказал он. - Я старший офицер венского гестапо.

Сержант посмотрел на него как на сумасшедшего. 'Действительно? А я тетушка Сталина, а теперь пошевеливайся. И с этими словами он сильно пнул Стробеля в зад и заставил его следовать за остальными.

Их подразделение непрерывно отступало в течение следующих нескольких дней: одни люди были убиты и заменены другими. К воскресенью, 7 апреля , они отступили вплотную к границе с Маргаретен: Красная Армия была теперь у центра города. Стратегия выживания Стробеля была проста: когда он мог, он прятался. Его опыт охотника сослужил ему хорошую службу; он знал, когда нужно скрыться от остальной части своего подразделения и найти комнату в заброшенном доме, чтобы спрятаться, или пересечь чердак в здание, подальше от Советов.

День или два он размышлял, сможет ли он сбежать и добраться до Доблинга, но понял, что это невозможно, поэтому придумал другой план. Он считал, что если он сдастся до того, как попадет в плен, то Красная Армия наверняка отнесется к нему благосклонно. Он сказал бы им, что он коммунист и что его заставили бороться против его воли. Он достаточно долго допрашивал коммунистов, чтобы считать, что сможет убедить Советы, что он тоже один из них.

Ему представилась такая возможность в тот воскресный день, когда он отсиживался в заброшенном многоквартирном доме: под ним на улице появились советские танки, и он снова услышал приказ отступать. Вместо этого он спрятался под лестницей, пока не убедился, что весь его отряд ушел, а затем достал из кармана большой белый носовой платок - тот, который он приберег для этого случая. Он выполз из здания на улицу, где обнаружил группу русских солдат, смотрящих на него сверху вниз с широкими улыбками на лицах. Он неловко стоял на четвереньках, пытаясь удержать белую ткань в воздухе. Краем глаза он заметил, что остальные части его части идут навстречу красноармейцам. Когда они проходили мимо него, каждый член его подразделения плевал на него, когда он стоял на коленях в развалинах, и указывал на него, повторяя то же самое слово офицеру Красной Армии.

'Гестапо'.


## Глава 28


Лондон, Нижний Дунай и Верхний Дунай, апрель и май 1945 г.

- Сегодня Первомай, - объявил сэр Роланд Пирсон. Кристофера Портера и майора Эдгара вызвали в его кабинет в глубине Даунинг-стрит. Узкое окно, прикрытое грязной сетчатой занавеской, выходило во внутренний двор, пропуская лишь мизерное количество дневного света. От этого в комнате было не по сезону сумрачно, в отличие от хозяина, который выглядел - по его меркам по крайней мере - расслабленным, даже веселым. настроение. Он был в рубашке без рукавов, галстук болтался на воротнике, а ноги стояли на столе.

- Большой день для коммунистов, не так ли? Разве они не устраивают большие парады и тому подобное, а, Эдгар?

- Они уж точно не танцуют вокруг майского дерева, размахивая платками, сэр Роланд, - ответил Эдгар. "Их майские дни, как правило, имеют для них больше военного аспекта".

- А в Вене, как мы понимаем, будет парад?

- Мы думаем, что это своего рода парад, сэр Роланд, - сказал Портер. "Они контролируют город уже более двух недель, так что это, безусловно, шанс для них похвастаться этим: парад победы, если хотите".

- И до сих пор нет новостей о Лейтнере?

- Нет, сэр, ни Рольфа, ни Катарины, если уж на то пошло, - сказал Эдгар. "Давайте не будем забывать, что были десятки тысяч жертв, в том числе очень много мирных жителей. Может быть, они были в обстрелянном подвале, и их убили, может быть, они попали в плен, может быть... Кто знает?

"И если, как некоторые начали подозревать, Рольф все это время был с Советами и передал им Лейтнера, тогда... Что ж... Сейчас было бы идеальное время для их выдачи, не так ли?"

Эдгар посмотрел на человека, сидящего рядом с ним, надеясь, что тот ответит, но внимание Портера, похоже, привлекла складка на его брюках.

- Это действительно так, сэр, - сказал Эдгар. "Я постепенно и очень неохотно пришел к мнению, что мы не должны исключать возможность того, что Рольф работал на Советы и передал им Лейтнера. Сейчас было бы идеальное время для его производства - им было бы бессмысленно откладывать это. Наличие Лейтнера на их стороне узаконит их притязания на Австрию.

Сэр Роланд еще больше откинулся на спинку стула и вскочил на ноги.

- Но мы знаем, где прятался Лейтнер, не так ли?

- Да, сэр Роланд, - ответил Эдгар. - Адрес, по которому Рольф и Катарина отправились, был туда, куда его привела монахиня, - многоквартирный дом на Обере Аугартенштрассе в Леопольдштадте, 2- й округ.

"Конечно, мы могли бы просто проверить это здание?"

- Ну... - Эдгар сделал паузу, глядя на Портера в безнадежной надежде, что тот сможет ему помочь. "... Могли бы, если бы у нас был кто-нибудь в Вене. Город находится под полным советским контролем".

- Монахиня?

- Связаться с ней невозможно. Отца Бартоломео перевели в Мадрид.

"Что бы ни случилось, мы должны знать, что происходит. Согласованный?'

Оба мужчины кивнули. Эдгар начал чувствовать себя очень неловко.

- А мы можем войти?

- В Вену? Это будет очень трудно, сэр Роланд... Эдгар заколебался, пытаясь подобрать наиболее точное описание. "... Это должно быть сделано тайно".

- Тогда очень хорошо. Сэр Роланд оказался позади Эдгара и хлопнул его по плечу. - Я думаю, тебе лучше уйти отсюда, а? "Скрытым образом", как вы выразились.

После короткого обсуждения они планировали поездку Эдгара. - Должно быть достаточно просто, - сказал сэр Роланд. "Я думал, что это будет проще простого после того, как я въехал в Германию и выехал из нее, пока шла война. О, и сделай мне одолжение, пока ты в Вене, Эдгар.

- Что это, сэр?

- Узнай об опере, ладно?

***

Когда Рольф проснулся, ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, где он находится. В задней части машины скорой помощи было темно, как в подвале, и только когда он открыл дверь, он вспомнил. Лейтнер крепко спал, громко храпя, и Рольф решил дать старику отдохнуть. Он пошел в лес: машина скорой помощи была хорошо скрыта листвой, и он прикинул, что если он уведет ее чуть дальше вглубь леса, то ее почти невозможно будет увидеть, пока они не окажутся рядом с ней.

Когда он вернулся к машине скорой помощи, Лейтнер уже не спал, прикрывая глаза от света, проникающего в машину. Рольф проверил сумки, которые фрау Эггер приготовила для их путешествия. Они были набиты едой, купленной на деньги, которые Рольф дал ей на покупку продуктов на черном рынке. Там были сосиски, сыр, пара лепешек, две буханки черного хлеба и несколько банок с фруктами.

"Это позволит нам продержаться довольно долго", - сказал Лейтнер. - Может быть, мы могли бы остаться здесь? Все, что нам сейчас нужно, это что-нибудь выпить.

К удивлению Рольфа, старик улыбнулся. После побега из Вены он стал намного сговорчивее. Казалось, он наслаждался своей свободой, какой бы ненадежной и ненадежной она ни была.

Через несколько минут Рольф нашел небольшой, но быстрый ручей всего в нескольких ярдах от того места, где они были спрятаны. Некоторое время он бродил по лесу, проверяя, нет ли поблизости домов или ферм или тропинок, которые могли бы привести к ним близких людей. Но было ясно, что он не мог бы выбрать лучшего укрытия, даже если бы планировал это. Он еще немного походил и придумал план, а потом пошел рассказать о нем самому видному государственному деятелю Австрии.

- Мы где-то между Веной и Линцем, точно не знаю, где именно, возможно, недалеко от Санкт-Пельтена. Рольф раскрыл на полу школьный атлас Австрии. - Дело в том, что Красная Армия окружит Вену примерно на следующий день, а затем, я думаю, они продолжат движение на запад. Что мы знаем, так это то, что британцы и американцы также направляются на восток. Мы здесь, в этом районе. Он находится между двумя армиями, но все еще контролируется нацистами. Я думаю, оставаться здесь слишком опасно.

'Так что же нам делать?'

"Нам нужно направиться на запад, чтобы добраться до союзников и держаться впереди Красной Армии - да, и держаться подальше от немцев..."

"В таком случае, - сказал Лейтнер, глядя на атлас, - нам нужно направиться именно сюда". Он указывал на узкую синюю линию, обозначающую на карте неуверенный курс с севера на юг. "Река Энс: это естественная граница между Нижним Дунаем и Верхним Дунаем, как ее упорно называют нацисты. Я провел достаточно времени на брифингах с генералами, чтобы понять, как они думают. Энс имеет стратегическое значение: я предполагаю, что союзные и советские войска будут считать реку границей. Наш лучший шанс добраться до американцев - добраться до западного берега Энса.

***

Рольф и Лейтнер оставались в машине скорой помощи в течение следующих пяти дней. Однажды ночью Рольф решился на прогулку по полям и лесам в течение двух часов, пока не смог безопасно подойти к маленькому городку, чтобы узнать его название. Вернувшись в машину скорой помощи, он нашел его на карте. Это были плохие новости: они оказались ближе к Вене, чем думали, поэтому на следующий день решили отправиться на запад. Это было примерно 10 апреля , когда они возобновили свое путешествие, направляясь сначала на юг, а затем на запад, держась небольших проселочных дорог и переулков и почти не встречая другого транспорта. Маленькие городки и деревни, через которые они проезжали, казались безлюдными, хотя Рольф часто замечал глаза, нервно наблюдающие за ними из-за задернутых занавесок. Было очевидно, что жители ждали, когда их заселят, но не знали, кем. Они видели скудные следы присутствия армии или полиции, хотя иногда им все же приходилось останавливаться, чтобы пропустить колонну. Они столкнулись с несколькими блокпостами, но их всегда пропускали. Ближе к вечеру Рольф находил место, где можно было бы спрятаться на ночь, что было несложно в местности, щедро усеянной лесом и лесом. Иногда они оставались в своем укрытии в течение нескольких дней, надеясь, что американцы или британцы доберутся до них, но затем они беспокоились о русских позади них и двигались дальше.

Они нормировали еду, но главной проблемой была погода. Ночью было очень холодно, с гор дул неумолимый ветер. Рольф начал беспокоиться о Лейтнере. Ночью старик тяжело дышал, выглядел бледным и осунувшимся. В тех немногих случаях, когда он покидал машину скорой помощи, он двигался с трудом. Рольф не был уверен, сколько времени прошло с тех пор, как они покинули Вену: по его оценке, прошло больше трех недель. Скоро будет май, если уже не наступил.

Несмотря на срочность, их продвижению помешал тот факт, что топливный бак машины скорой помощи был почти пуст. Как только они оказались в долине реки Энс, Рольф понял, что им нужно найти топливо. Они нашли особенно хорошее место, чтобы спрятаться, глубоко в лесу, где густые заросли деревьев защищали их от альпийских ветров.

На следующий день он отправился искать ближайший город или деревню. Сначала это была идиллическая прогулка по красивому лесу, а затем по краю полей, которые еще не были убраны. Некоторое время ему казалось, что он единственный человек в мире, ощущение, которое он испытывал в Венском лесу. Солнце уже припекало, отражаясь от вершин Альп, что, в свою очередь, дуло приятным бризом.

Впервые за несколько недель, особенно с тех пор, как Унгер появился в банке с попыткой шантажа, Рольф почувствовал себя расслабленным, несмотря на то, что беспокоился о Катарине. Он прекрасно понимал, что все еще в опасности, но чувствовал, что теперь они могут быть ближе к американцам или британцам, чем к русским. Ему просто нужно было быть осторожным с немцами.

Это настроение оптимизма исчезло, когда он обнаружил, что приближается к маленькому городку, который он заметил с вершины холма. Когда дома начали строиться, не было никаких признаков жизни, кроме лая собак. Но затем он увидел это, что-то темное и твердое, качающееся на фонарном столбе возле маленькой церкви. Издалека он выглядел как чучело, но, подойдя ближе, он понял, что это было тело мужчины средних лет, свисающее с его шеи, с головой, повернутой под острым углом, и выпученными глазами, уставившимися прямо на Рольфа. Его руки и ноги были связаны, а на шее висела большая табличка: "Вот что бывает, если говорить о капитуляции!"

Рольф огляделся, уверенный, что за ним наблюдает гораздо больше глаз, чем глаза мертвеца. Город казался таким же пустынным, как и все другие, через которые они проезжали. Все магазины на маленькой центральной площади были закрыты, некоторые заколочены. Сразу за площадью был гараж с бензоколонкой снаружи. Двери гаража были закрыты, но внутри слышался стук. Он постучал в дверь, и появился старик в комбинезоне. Рольф объяснил, что в его машине скорой помощи закончилось топливо. Старик оглядел его с ног до головы, внимательно изучая униформу.

- Откуда ты пришел?

"Вена".

- Я думал, Вена теперь у русских?

- Вот почему я здесь, - сказал Рольф.

- Ищете американцев, а?

- Вы знаете, где они?

Старик высунулся из дверного проема и огляделся, прежде чем поманить Рольфа в свою мастерскую. - Откуда мне знать, что вы не из гестапо?

'Гестапо! Если бы я был гестаповцем, я бы не стал так вежливо просить у вас бензин, не так ли? Да ладно, где они?

- Ходят слухи, что они недалеко от Зальцбурга, - сказал старик. "По-видимому, американцы идут с севера, англичане с юга - из Италии. Лично я предпочитаю американцев, лишь бы они не привели с собой чертовых евреев и негров. На прошлой неделе полиция запретила мне продавать бензин; они сказали, что это понадобится военным, но я уже несколько дней ничего из этого не видел. Я могу дать вам одну канистру, вот и все, и это будет стоить вам денег.

Рольф посмотрел на банку, на которую указывал мужчина: он решил, что этого будет достаточно, чтобы переправиться через реку.

Они пересекли реку Энс к югу от Штайра, как и предлагал Лейтнер, и добились хорошего прогресса, пока не вступили в войну. Рольф вспомнил, как в школе его учили тому, что люди могут учуять римские армии задолго до того, как увидят их. Он ехал по длинному участку дороги с опущенным окном, когда почувствовал его: горький, жгучий запах, который попал прямо в легкие. Он быстро закрыл окно, и вскоре перед ними по спирали поднялись клубы густого черного дыма. С запада два истребителя промчались низко над головой, прежде чем сделать вираж и вернуться по тому же пути. Он услышал треск выстрелов впереди и заметил облако, несущееся к ним. Он вовремя свернул с дороги: через несколько секунд мимо них промчалась дюжина немецких бронемашин, преследуемых истребителями. Скорая помощь подрезала дерево и занесло. Рольф услышал, как Лейтнер окликнула его сзади, и ему едва удалось сохранить контроль над машиной, прежде чем она остановилась, машина скорой помощи заскребла о другое дерево. На дороге раздался взрыв и звуки выстрелов. С того места, где остановилась машина, он не мог видеть дорогу, но через пять минут, когда больше не было шума, он быстро проверил, что Лейтнер в безопасности, и рискнул выйти.

Он полз по земле и осматривал дорогу из-за дерева. Были подбиты два немецких броневика: один, дальше по дороге, горел. Ближайший к нему броневик перевернулся на крышу. Тело водителя свисало из дверей, его лицо было в кровавом месиве. Изнутри машины он услышал стон, но больше всего его внимание привлекла большая канистра с горючим, свисавшая сбоку. Рольф подкрался к обочине и посмотрел вверх и вниз по дороге, но не было никаких признаков какой-либо активности ни на земле, ни в воздухе. Он осторожно подошел к бронемобилю и снял канистру с горючим, затем отнес ее к деревьям и вернулся к бронемобилю, надеясь, что с другой стороны есть канистра.

Был - и на земле рядом с ним, в большой и растекающейся луже крови, сидел молодой офицер в форме Ваффен СС. Обе его ноги ниже колена превратились в месиво крови и грязи, а голова свесилась на плечо. Когда Рольф убрал канистру с топливом, молодой офицер открыл глаза и посмотрел прямо на него. Вся краска сошла с его лица, но это подчеркивало его острые голубые глаза - единственную часть его тела, которая казалась живой.

'Скорая помощь? Вы пришли быстро! Он говорил хриплым шепотом. - Слишком поздно, ты ничего не можешь для меня сделать. Сделай приличное дело и прикончи меня... Пожалуйста... У меня нет сил. Он похлопал револьверную кобуру по боку.

Рольф покачал головой. Наверняка в любой момент кто-нибудь придет? Немцы или русские с востока или даже американцы. Кто бы это ни был, он не хотел, чтобы его нашли на дороге вот так. Он продолжил отпирать канистру с горючим, затем взял фляжку с водой, стоявшую на дороге, сразу за лужей крови офицера.

- Да ладно... пожалуйста, - расстроенно сказал офицер. "Я в агонии, и я никогда не смог бы так жить".

- С кем вы сражались?

"Как вы думаете, кто? Американцы... Ублюдки. Давай, пожалуйста.'

'Где они сейчас?'

- Слишком близко... Может, в пяти-шести милях к западу, может, чуть дальше, но они все время приближаются к нам. Вы водитель скорой помощи, почему вы задаете все эти вопросы? Давай, умоляю тебя... Всего одну пулю, пожалуйста... Я тебе скажу, что делать.

Рольф наклонился над офицером и вынул "люгер" из его кобуры.

- Смотри, убери предохранитель... Вон там сбоку...

Рольф поднял голову. Ему показалось, что он видит какое-то движение вдалеке, на западе, и наверняка слышались звуки артиллерийского огня. Он швырнул "люгер" как можно дальше в поле и побежал обратно к машине скорой помощи с топливным баком и флягой, отчаянные мольбы эсэсовца звенели в его ушах.

Две канистры с горючим означали, что в машине скорой помощи теперь было больше половины бака: Рольф отдал большую часть воды Лейтнеру, который теперь сильно кашлял и явно испытывал некоторую боль. Где, спросил Рольф, болит?

- Моя грудь, - сказал Лейтнер. "Возможно, у меня инфекция. Я чувствую слабость.'

Рольф усадил старика поудобнее, натянув ему на плечи одеяло и подложив подушку за спиной. Лейтнер благодарно и даже ласково похлопал молодого человека по руке.

"Спасибо, спасибо за все... Прошу прощения, если временами был не любезен, но думаю, что, возможно, немного сошёл с ума, находясь в таком заточении. Скажи мне; есть ли лекарства в этой машине скорой помощи?

- Только антисептики и повязки, - сказал Рольф. - Но теперь у нас есть топливо, и американцы недалеко. Как только мы их найдем, они смогут помочь.

***

Они нашли американцев рано утром следующего дня. Рольф припарковал машину скорой помощи на ночь в роще и оставил ее пешком на рассвете, чтобы посмотреть, не заметит ли что-нибудь. Сельская местность была безлюдной, с небольшими признаками войны, кроме столбов дыма на горизонте, артиллерийского огня где-то вдалеке и мертвой лошади, лежащей на дороге. Вернувшись к машине скорой помощи, он сделал белый флаг из полотенца, которое привязал к ветке и прикрепил к передней части машины. Он заметил, что Лейтнер был болен, и теперь у него была высокая температура.

- Я в порядке, - настаивал он. - Это просто инфекция.

К юго-западу от города Вельс они наткнулись на три танка "Тигр" с опознавательными знаками СС, брошенные на обочине дороги. А когда они достигли главной железнодорожной ветки Линц-Зальцбург, Рольф увидел еще больше танков, припаркованных рядом с ней, с людьми, передвигающимися на деревьях вдалеке, и случайные выстрелы. Он знал, что им нужно перебраться на другую сторону железнодорожной ветки, но не видел места пересечения для скорой помощи. Он бы рискнул пройти, но сомневался, что Лейтнер сможет это сделать.

Он остановился у обочины и заглушил двигатель. Через несколько секунд из-за деревьев появилась дюжина мужчин в светло-коричневой форме и круглых касках и окружила машину скорой помощи, направив на него винтовки.

Американцы: Рольф почувствовал, как слезы облегчения навернулись на его глаза. Он попытался окликнуть, но не смог. Один из американцев жестом предложил поднять руки, что он и сделал. Кто-то открыл пассажирскую дверь кабины и выкрикнул "вон" на английском и немецком языках.

- Я с вами, - сказал Рольф. - Вы американцы?

"Мы Бобкэтс". Солдат склонился над капотом и что-то жевал, все время наводя винтовку на Рольфа.

"Мне нужно найти американских или британских солдат".

"Ну, приятель, ты нашел Bobcats: 5- й пехотный полк армии Соединенных Штатов, приданный 71 -й пехотной дивизии. Просто держи руки там и опускайся очень медленно".

Когда он вышел из машины скорой помощи, его тщательно обыскали. Он сказал им, что они найдут револьвер Steyr-Hahns в бардачке. - А мне нужно поговорить со старшим офицером, - сказал Рольф.

- А с чего бы это, приятель?

"Я британский агент, и в машине скорой помощи у меня очень важный пассажир, самый важный политик Австрии".

- Значит, у вас в машине скорой помощи Адольф Гитлер? Следующее, что ты скажешь мне, что ты не нацист. Мы прошли через Германию и теперь мы в Австрии, и знаете что? Мы еще не встретили нациста!

Остальные мужчины засмеялись, а затем замолчали, когда к ним присоединился офицер и спросил, что происходит.

- Меня зовут Рольф Эдер, сэр. Я австриец, но всю войну работал на британцев. Я могу назвать вам людей в Лондоне, с которыми вам следует связаться и которые могут поручиться за меня. Тем временем у меня есть человек по имени Хьюберт Лейтнер в задней части машины скорой помощи. Он самый важный политик Австрии. Очень важно, чтобы о нем заботились и чтобы он был в безопасности. Если с вами есть медики, я был бы признателен, если бы они могли его осмотреть, потому что я не думаю, что он очень хорошо себя чувствует.

Офицер кивнул некоторым из своих людей, и они пошли в тыл машины скорой помощи. Рольф слышал, как они открывали дверь. Он и офицер стояли, молча наблюдая, оба вежливо улыбались друг другу.

- Капитан, вы можете подойти сюда, пожалуйста?

Капитан подошел к задней части машины скорой помощи, и Рольф услышал какое-то движение и какое-то бормотание. Когда капитан в конце концов вернулся, он указал Рольфу следовать за ним на другую сторону дороги.

- Кто, по-твоему, этот парень?

- Хьюберт Лейтнер, сэр. Он очень важный австрийский политик. Он был противником нацистов и скрывался от них. Меня послали в Вену, чтобы спасти его и убедиться, что он на нашей стороне. Это британская сторона... И американская, конечно.

Капитан внимательно посмотрел на Рольфа и не торопясь открыл пачку сигарет, предложив одну Рольфу, прежде чем зажечь сам.

- Боюсь, он мертв, приятель.


## Глава 29


Вена, май 1945 г.

Рольф стоял рядом с кучей щебня на улице Франца-Иосифа-Кай, спиной к Дунайскому каналу, стараясь не спускать глаз с большого здания, возвышавшегося над площадью перед ним.

Это была пятница, 4 мая , ровно месяц с тех пор, как он сбежал из Вены с Лейтнером и теперь вернулся в город один. Он изо всех сил старался казаться незаметным: с момента своего прибытия в Вену тем утром он заметил, как быстро советские войска насильно принуждают мирных жителей - независимо от возраста - расчищать дороги и поврежденные здания. Большое здание на Морзинплац, когда-то бывшее домом венского гестапо, теперь перешло под новое управление - новые жильцы были либо в штатском, мало чем отличающемся от гестаповцев, либо в характерной форме темного цвета хаки и зеленых фуражках полка НКВД. . Он уже дважды обошел здание, стараясь держаться на безопасном расстоянии. Если где-то и хранилась информация, которую он искал, так это здесь.

С того момента, как его остановил капитан Генри Стил и его подразделение из 5- го пехотного полка, Рольф пришел к выводу, что его обязательство перед британцами выполнено: Лейтнер не попал в советские руки. Пожилой австриец умер, как заверил его врач отряда, по естественным причинам. Он доставил Лейтнера союзникам, и если Эдгар и Ремингтон-Барбер хотели поспорить об этом, он всегда мог указать, что никто ничего не говорил о том, что он жив, когда он это делал.

Капитан Стил был дружелюбным человеком, интеллектуалом с интересом к немецкой поэзии 19- го века, который Рольф не разделял, и с врожденным любопытством - даже скептицизмом - в отношении того, чем именно занимался Рольф. - Оставайтесь с нами, приятель, и мы свяжем вас с британской военной разведкой: они сейчас южнее, но мы что-нибудь придумаем.

Рольф понял, что капитан Стил не совсем ему поверил, но знал, что американцу предстоит война, и он не собирался тратить слишком много времени на содержание того, кого он явно считал немного странным австрийским водителем скорой помощи против своей воли. Поэтому после того, как они похоронили Лейтнера в соседнем лесу, американцы двинулись дальше. Рольф заправил машину скорой помощи армейским топливом США и направился в Вену. У него была определенная цель отправиться на восток, путешествие в неизвестность и почти наверняка в опасность. Чуть больше года назад на конспиративной квартире в Цюрихе Бэзил Ремингтон-Барбер познакомил его с женщиной-немкой, которая исключительно в целях их предстоящей миссии должна была стать его женой. К своему удивлению, он полюбил ее больше, чем считал возможным, и теперь его главной целью в жизни было найти ее. Он был опустошен, когда узнал о смерти Фриды. Он не мог себе представить, чтобы снова пройти через то же самое, и был готов на все, чтобы избежать этого.

У Рольфа были документы Герда Шустера. Если бы русские даже заподозрили, что он британский агент, он не вышел бы из здания живым. Он знал, что идет на огромный риск, но войти в здание было единственным способом узнать, что случилось с Катариной. Он целеустремленно прошел через Морзинплац к главному входу, который охраняли полдюжины солдат НКВД. Младший однозвездочный Лейтенант спросил его по-немецки, чем он занимается. "Я бежал от нацистов и скрывался, - сказал ему Рольф. "Мою жену месяц назад арестовало гестапо - мы участвовали в сопротивлении. Я пришел узнать, есть ли у вас новости о ней.

Офицер скептически посмотрел на него, но провел в комнату прямо у входа и велел подождать, что он и сделал на глазах у двух охранников с характерными сибирскими чертами лица. Через полчаса появился лейтенант с двумя звездами, и Рольф повторил свой рассказ, добавив больше подробностей - как они жили в квартире на Унгаргассе, и как он работал в Банке Леу, и как работали он и его жена. подорвать нацистов... Лейтенант сделал несколько заметок и велел ему подождать. Он вернулся через час и отвел его в оживленный открытый кабинет на третьем этаже, где стоял трехзвездный НКВД Старший. Лейтенант попросил его повторить свою историю через переводчика, худую, болезненного вида женщину с необычной татуировкой цифр на предплечье. Было шумно, и переводчице пришлось повышать голос на "Старший". Лейтенант , чтобы услышать ее. - Он хочет, чтобы ты еще раз назвал ему имя своей жены.

"Анна Шустер".

"Простите? Пожалуйста, говорите громче. Кроме того, вы должны обращаться к нему как к товарищу.

- Анна Шустер, товарищ, - громко сказал он.

Она повторила имя Анны, едва не выкрикивая его. Рольф заметил Старшего Лейтенант теперь казался рассеянным, глядя куда-то дальше. В то же время Рольф почувствовал присутствие позади себя, и офицер НКВД вытянулся по стойке смирно.

-- Комиссар-генерал , сэр!

Когда Рольф услышал голос: "Все в порядке, товарищ Старший" . Лейтенант. Предоставьте его мне: мы пойдем в мой кабинет.

Рольф повернулся и увидел крупного мужчину с правой рукой на перевязи. - Пойдем со мной, - сказал Виктор на хорошем немецком и не совсем недружественным тоном.

***

Виктор был в нескольких минутах от смерти, когда упал в обморок в коридоре Ирмы после выстрела Рольфа. Ирма не могла сдвинуть его с места, но по состоянию его рубашки и луже крови, образовавшейся под ним, она могла сказать, насколько серьезной была его травма. Он был смертельно бледен, и его пульс был очень слабым. Она накрыла его одеялом и сбежала в квартиру на втором этаже. Ей пришлось несколько минут стучать в дверь, прежде чем она открылась, не более чем на дюйм или два. - Фрау Бок, вы должны немедленно привести своего мужа! В моей квартире чрезвычайная ситуация.

- Мой муж спит - и он на пенсии, вы это знаете. Он старый человек.

Ирма толкнула дверь, вытолкнув в холл испуганную фрау Бок. Ее муж стоял в дверях спальни, закутываясь в халат. - Господин доктор Бок, наверху умирает человек, - сказала она. - Вы должны подняться сейчас. Вам нужно взять с собой медицинскую сумку.

Пожилой доктор работал с Виктором два часа. С помощью фрау Бок им удалось переложить его на кровать Ирмы, и в конце концов доктор стабилизировал его состояние. Он провел Ирму в гостиную. - Он был застрелен, как вы знаете.

- Я догадалась, - сказала Ирма.

"Кто он, Ирма? Это опасно?

Ирма знала Боков много лет, достаточно долго, чтобы усомниться в том, что они когда-либо были нацистами. Она посчитала, что стоит рискнуть и довериться ему, решение, подкрепленное звуками приближающейся советской артиллерии.

"Все, что вам нужно знать, это то, что этот человек определенно не нацист, а также не немец или австриец. Спасение его жизни может также спасти вашу, когда прибудут Советы.

Доктор поднял брови, отчасти с интересом, отчасти со страхом: он понял. "Ему нужна операция по удалению пули и переливание крови - он очень болен".

- Это невозможно, мы не можем его сдвинуть.

- Он выглядит сильным мужчиной.

"Он самый сильный человек, которого я знаю".

"Ну, он должен быть".

Доктор Бок оставался с Виктором днем и ночью в течение следующей недели, пока он медленно поправлялся. Ему удалось предотвратить развитие лихорадки, хотя он оставался очень больным. Бои снаружи стали настолько интенсивными, что никто из них не рискнул выйти из многоквартирного дома. 12 апреля это звучало так, как будто они были в самом эпицентре боя: в какой-то момент они услышали, как хлопнула входная дверь в многоквартирный дом, после чего раздались выстрелы. Ирма позволила себе выглянуть в окно гостиной: на небольшой площади были разбросаны тела полудюжины немецких солдат, и она увидела, как она решила, бегущие вдоль стороны красноармейские части.

В ту ночь Ирма лежала рядом с Виктором на кровати: теперь он большую часть времени не спал, хотя все еще болел. Он держал ее на руках, нежно улыбаясь ей и наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. Она была удивлена, что многоквартирный дом все еще стоит. Несмотря на то, что окно спальни было закрыто, они все еще могли видеть вспышки взрывов. "Мы должны сказать Бокам, чтобы они вернулись в свою квартиру, они были чудесны", - сказала она.

- Нет, здесь, со мной, им будет безопаснее, - сказал Виктор. "Я боюсь, что некоторые из наших солдат будут вести себя очень плохо".

К следующему утру бои в их районе, казалось, утихли, и, судя по тому, что они слышали, битва велась над Дунаем, на востоке. В тот вечер, 13- го , на город опустилась тишина, как будто кто-то щелкнул выключателем. Виктор написал на русском языке записку, которую прикрепили к двери квартиры и стали ждать. В течение двух дней они не слышали ничего, кроме случайных криков на улицах, спорадической стрельбы и странных взрывов.

- Я выйду, - объявил Виктор.

- Невозможно, - сказал доктор Бок. "Вы упадете в обморок, прежде чем доберетесь до нижней части лестницы".

Итак, они договорились, что фрау Бок отправится с письмом. Ирма настаивала, что это должна быть она, но Виктор был непреклонен. - Ты слишком молода, слишком привлекательна, - прошептал он ей, когда Боки вышли из комнаты.

- Там будет два типа войск, - сказал он фрау Бок. "Регулярная Красная Армия и НКВД. Ищите НКВД: у них более темная форма, а у офицеров темно-зеленые фуражки. Передайте это письмо офицеру.

- Что там написано?

- Там написано, что я - высокопоставленный советский офицер, который тяжело ранен, и что вы укрываете меня в соседней квартире. Там также говорится, что им нужно, чтобы ты отнесла их мне.

- Они поверят?

'Давай выясним.'

Фрау Бок нужно было пройти только до Виднер-Хауптштрассе. Патруль НКВД выглядел удивленным, когда она передала письмо офицеру, который медленно прочитал его. Когда один из солдат подошел к фрау Бок и попытался засунуть руку ей под пальто, офицер закричал на него, и мужчина отпрыгнул назад. Последовали еще лающие инструкции, затем фрау Бок помогли сесть в джип и отвезли в квартиру.

Они срочно доставили Виктора в госпиталь, захваченный Красной Армией, а двух солдат оставили в квартире Ирмы, чтобы охранять ее и Боков. Сотрудник НКВД даже следил за тем, чтобы им приносили еду.

Прежде чем лечь под наркоз, Виктор настоял на конфиденциальном разговоре с самым высокопоставленным офицером НКВД в округе, и к его постели привели генерала-комиссара с одной звездой. Любой, наблюдавший за приглушенным разговором, заметил бы, как он начался с того, что генерал принял высокомерный вид. К концу он уже уступал Виктору и послушно кивал головой.

Через два дня после операции Виктор очнулся от дремоты в своей палате и обнаружил рядом с собой знакомую фигуру. "Хирурги говорят, что тебе повезло, что ты жив", - сказал Илья Бродский.

- Как и ты, я полагаю, - сказал Виктор, осторожно подталкивая себя к сидячему положению, все еще сонный и испытывающий боль.

"Со мной пока все в порядке, Сталину еще нужны его евреи", - засмеялся внук раввина. - Очевидно, пуля просто не попала в нечто, называемое подключичной артерией: если бы она попала в нее, я бы думал о том, к какой посмертной награде вас рекомендовать.

- Надеюсь, Герой Советского Союза!

Оба мужчины рассмеялись, прежде чем Бродский принял более серьезный тон. Все мне рассказать.

Виктор объяснил, как, действуя по указанию Бродского, он сообщил об Анне Шустер в гестапо, а затем последовал за Рольфом, направляясь сначала на Унгаргассе, а затем на Обере Аугартенштрассе в Леопольдштадте. Вы были правы, товарищ; он привел нас к Лейтнеру. Бродский кивнул; все это не было для него неожиданностью. Виктор рассказал, как он видел, как Лейтнера везли в машину скорой помощи, и как он пытался это остановить, но был застрелен Рольфом.

- Я подвел, товарищ, извини, - сказал Виктор. - Я понятия не имел, что у него есть пистолет.

Бродский отмахнулся от извинений Виктора. - Это было что - две недели назад? Если бы Лейтнер был сейчас с британцами или американцами, я думаю, мы бы знали об этом".

Виктор согласился. - Уехали в бой, товарищ. Сомневаюсь, что они зашли бы очень далеко. Если повезет, они оба будут мертвы; по крайней мере, другая сторона его не получит".

"Может быть, может быть... У нас есть Вена, так что мы можем контролировать Австрию... Но если Лейтнер окажется на другой стороне... Все изменится". Бродский покачал головой: перспектива слишком ужасна, чтобы даже думать о ней.

Бродский встал и ласково потрепал Виктора по левому плечу. - Врачи говорят, что через пару дней ты будешь на ногах. Мы захватили штаб-квартиру гестапо на Морзинплац: иди туда и будь моими глазами и ушами, хорошо? И кстати поздравляю товарищ: ты будешь трехзвездным генерал-комиссаром. Я не хотел, чтобы кто-то в НКВД превосходил тебя по званию в Вене.

***

Рольф последовал за Виктором в элегантно обставленный кабинет с видом на Дунайский канал. С ними пришли двое охранников НКВД, но Виктор их отпустил, велел принести кофе. - У гестапо был хороший запас настоящего кофе: похоже, тебе не помешает.

Виктор ничего не сказал, пока охранник подавал напитки, затем сел за прекрасный деревянный стол и долго и пристально смотрел на Рольфа.

- На каком языке мы будем говорить?

Рольф пожал плечами: он действительно не был уверен, узнал ли Виктор в нем человека, который его застрелил.

- Я полагаю, вы не говорите по-русски? - сказал Виктор. - Вы бы предпочли говорить по-английски или, может быть, по-французски? Мой французский очень хорош, мой английский еще хуже. У меня есть и другие европейские языки..."

- Немецкий подойдет, - ответил Рольф.

- А теперь ты скажешь мне, как тебя зовут и на кого ты работаешь.

- Герд Шустер, - сказал Рольф. - У меня есть необходимые документы. Я гражданин Швейцарии и работаю в банке Leu здесь, в Вене, хотя что ли...

Виктор протянул левую руку в жесте "стоп".

- Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Я знаю, что вы работаете на британскую разведку: я видел вас в Цюрихе и знаю, что вы были здесь, в Вене, чтобы найти Хьюберта Лейтнера. Я хочу знать все: где Лейтнер; ваше настоящее имя; кем вы работаете; кто ваши контакты.

- Я же говорил вам: меня зовут Герд Шустер, и я работаю в Bank Leu. На самом деле я работаю на них в Цюрихе, но в прошлом году меня отправили сюда".

- Не думайте, что я дурак! - разозлился русский. Он достал из кармана складной нож и стучал им по столу. "Многие люди считают, что это дорогостоящая ошибка. Месяц назад ты стрелял в меня. Вы чуть не убили меня, а это значит, что вы пытались убить старшего офицера советской разведки во время военной операции по разгрому нацистов. Я мог бы пристрелить тебя прямо сейчас, без вопросов. Или я мог бы сегодня же посадить вас на самолет в Москву и отдать там под суд. Или ты можешь начать говорить мне правду. Например, я прекрасно знаю, что твое настоящее имя Рольф Эдер. Верно?

Рольф молчал, но поймал себя на том, что кивает. Он не был уверен в нынешних отношениях между британцами и русскими, хотя они должны были быть на одной стороне. Конечно, американцы, с которыми он встречался, не очень-то доверяли русским, но, может быть, тогда британцы были бы к ним более расположены.

- А может быть, вы - немецкий агент, какая-то хитрая уловка нацистов, чтобы оставить шпионов после того, как они потерпели поражение?

'Конечно, нет!'

'Откуда я это знаю? Может быть, поэтому ты выстрелил в меня.

"Я работал против нацистов".

- Почему я должен этому верить?

- Потому что моя... жена Анна... Ее арестовало гестапо. Это произошло в тот же день, когда началось советское наступление. Если бы я был нацистским шпионом, я бы вряд ли оказался здесь. Я пришел узнать, что случилось с моей женой.

Виктор щелкнул ножом и осмотрел кончик лезвия. Он продолжал делать это, пока говорил. 'Я знаю.'

'Знаешь что?'

- Я знаю, что Анну Шустер арестовало гестапо.

- А откуда вы это знаете?

- Потому что это я донес на нее.

Ни один мужчина не моргнул, ни один мужчина не переставал смотреть на другого, ни один не говорил. Казалось, что в этот период абсолютной тишины солнце зашло, и Вена погрузилась во тьму и тишину.

- Вы... вы рассказали о ней гестапо?

Виктор кивнул, вертя нож в руке.

'С какой стати...'

- ...Значит, ты привел меня к Лейтнеру.

- И зачем ты мне во всем этом признаешься?

'Я говорил тебе. Потому что я рассказал о ней в гестапо.

***

Приходи завтра утром . Ты расскажешь мне, что случилось с Хьюбертом Лейтнером, а я взамен попытаюсь узнать, что случилось с Анной Шустер. Перед уходом нацисты уничтожили некоторые записи, но немного и уж точно не самые свежие. Им потребуется время, чтобы выследить, но я должен знать к завтрашнему дню: но помните: я скажу вам только тогда, когда вы расскажете мне правду о Лейтнере.

Рольфу ничего не оставалось, как согласиться. Он прошел через Внутренний Штадт к Банку Леу на Шубертринге, но теперь это был не более чем разбомбленный снаряд. Его пару раз останавливали красноармейцы, но Виктор передал ему грамоту, разрешающую свободный проезд на 24 часа.

От Шубертринга он направился к Унгаргассе. Он нашел запасной ключ в тайнике, приклеенный скотчем к оконной раме лестничной площадки. В квартире был произведен обыск, без сомнения, во время рейда гестапо, когда они пришли за Катариной. Все ящики и шкафы были пусты, кровать лежала на боку, одежда была разбросана по полу, а на кухне валялось несколько банок с едой. Он передвинул несколько вещей и, к своему удивлению, обнаружил, что там есть горячая вода. Он примет ванну, переоденется в чистую одежду, поест и отдохнет. Он опустился на колени на кухне и начал разбирать бардак, чувствуя если не оптимизм, то хоть что-то. Когда он наклонился, он ощутил присутствие позади себя, легкие шаги, затем длинная тень, отбрасывающая на кухню.

- Хватит ли там еды для нас двоих, а, Рольф?

Когда Рольф обернулся, Эдгар снял кепку, из-под которой поднялось облако пыли.

***

Эдгар получил от сэра Роланда Пирсона указание отправиться в Вену 1 мая . Рано утром следующего дня, в среду, он вылетел из Королевских ВВС Бенсон в Оксфордшире в аэропорт Орли к югу от Парижа, а оттуда - в обеденный перерыв рейсом ВВС США в аэропорт Нойбиберг недалеко от Мюнхена: баварская столица была захвачена у нацистов только понедельник.

Знакомая фигура встретила его у трапа самолета. - Должен сказать, Эдгар, - сказал Бэзил Ремингтон-Барбер, - быть оккупантом довольно замечательно. Все, что вы хотите, вы можете требовать, больше не нужно всей этой подпольной чепухи. Если бы не тот факт, что я англичанин, мне бы даже не пришлось говорить "пожалуйста" или "спасибо"! Взгляните на эту машину, красивый "Мерседес". Я только что спросил одного из представителей связи в армии США, могут ли они достать мне машину, и он сказал: "Выбирай сам: я надеюсь, что смогу отвезти ее обратно в Берн, красивые кожаные сиденья... '

Они отправились прямо в офис военной разведки США в аэропорту и нашли комнату, увешанную картами. Концом своей трубки Ремингтон-Барбер обозначил дугу между Линцем и Веной. "Советы связали Вену и все к востоку от нее. Мы на западе - я говорю мы, это армия США в северной части... здесь... А мы южнее, где-то здесь - Восьмая армия идет из Италии. Так что вам придется подождать, пока мы встретимся с Советами, а затем очень вежливо спросить, пустят ли они вас в Вену: я бы сказал, что мы можем доставить вас туда в течение недели или двух".

- Нет, нет, нет - чертовски неудобно, Бэзил, - сказал Эдгар. "Извините, что использую такой язык, но я не могу ждать так долго. Берлин вот-вот падет - если еще не пал - но все эти богом забытые городки в центре Австрии все еще ведут бои. Мы должны знать, что, черт возьми, происходит с Лейтнером. Я полагаю, вы случайно не слышали о Рольфе?

- Нет, Эдгар, Лондон продолжает спрашивать меня. И прежде чем вы спросите, я не знаю, советский он шпион или нет. Я, конечно, никогда не замечал его как такового, но после всего, через что мы прошли с тех пор, как началась эта проклятая война, меня уже ничто не удивит. Я не знаю, как вы собираетесь пройти через территорию, контролируемую США, затем через территорию, контролируемую нацистами, в Вену, контролируемую Советским Союзом, и остаться в целости и сохранности. Я бы сказал, что вам лучше всего войти в качестве гражданина Австрии.

- Я согласен, но мне нужно добраться туда быстро. Как далеко на восток летят ВВС США?

- Я могу проверить, - сказал Ремингтон-Барбер. - Но последнее, что я слышал, - это то, что они летели достаточно близко от Вены. Кто контролирует какое воздушное пространство, на данный момент несколько неясно.

- Пошли, Бэзил, - сказал Эдгар, беря свою сумку и направляясь к выходу. - Пойдемте и найдем того, кто заведует этими делами: они могут подбросить меня сегодня вечером.

Эдгар солгал глубоко скептически настроенному майору ВВС США и заверил его, что, конечно же, он не отставал от своей парашютной подготовки, и нет никаких сомнений, что он на это способен. Затем он начал дергать за многочисленные ниточки, в том числе за сэра Роланда Пирсона на Даунинг-стрит, 10, что оказало должное влияние на командира базы в Нойбиберге. Три часа спустя Эдгар мягко плыл по неподвижному ночному небу к полю менее чем в 10 милях к северо-западу от Вены. Это было идеальное падение: поблизости не было деревьев, о которых можно было бы беспокоиться, и он мог катиться по полю, как только его ботинки коснулись земли. Секунду или две он сидел неподвижно, переводя дыхание и рассматривая, насколько это было возможно, окружающее его пространство в свете полумесяца. Он собрал парашют и закопал его вместе со всем своим прыжковым снаряжением, шлемом, комбинезоном и ботинками. Из рюкзака он вынул свою немецкую одежду и бумаги, которые принес для него Ремингтон-Барбер. В его куртку были вшиты доллары США и британские удостоверения личности. Я уверен, что они скоро будут чего-то стоить. Эдгар, они вполне могут вам понадобиться , сказал Ремингтон-Барбер. Ему дали матерчатую кепку, которая выпуклее по бокам, чем в Англии, и с более глубоким козырьком, который поможет скрыть его лицо. Шапка выглядела слишком нетронутой, поэтому он потер ее о сухую землю. Он сверился со своим компасом и, когда убедился, в каком направлении ему следует двигаться, закопал и это.

Одним из неизбежных последствий пребывания где-то сразу после боя было необычное передвижение мирных жителей. Во время самого боя те мирные жители, которым это удавалось, прятались, как могли, часто по несколько дней обходясь без еды и воды. Они могут быть ранены или больны, разлучены с любимыми или просто напуганы. Но когда битва заканчивалась, их инстинктом было двигаться, и они стремились двигаться во всех направлениях, часто так, как будто сам акт движения был вызван тем, что они чувствовали, что должны, а не какой-то определенной целью.

Так что в четверг утром, как только Эдгар нашел главную дорогу в Вену, он присоединился к постоянному потоку людей: из города уезжало больше людей, чем направлялось к нему, но последних было достаточно, чтобы он не выглядел лишним. Поезд людей двигался медленно и бесшумно, боясь того, что они найдут в городе, явно травмированные тем, что они оставили позади. Они были на окраине Вены, когда столкнулись с первыми советскими войсками на контрольно-пропускном пункте прямо в Пенцинге. Эдгар брел вперед, изо всех сил стараясь казаться слегка хромым и растерянным. Войска больше всего интересовались всеми, кого они подозревали в том, что они были немецкими солдатами, и женщинами моложе 50 лет. Любого, кто подпадал под любую из этих категорий, проводили в ближайшую церковь. На какое-то время группу Эдгара остановили на дороге. Изнутри церкви он слышал женский визг, а когда их двигали, он услышал залп выстрелов. Красная Армия явно не брала пленных.

"Иди на Морзинплац, - посоветовал ему Ремингтон-Барбер. - Если предположить, что он все еще стоит, то есть. Советская разведка захочет там обосноваться, это логично. Я оставлю это на ваше усмотрение, что вы будете делать, когда доберетесь туда, но если есть что-то, что можно узнать о Лейтнере, это будет там.

Эдгар прибыл на Морзинплац поздно вечером и принял все, что мог: главное, что там было людно и вокруг было много войск НКВД, что было хорошим признаком. Оттуда он пересек канал в Леопольдштадт и нашел свой путь к Обере Аугартенштрассе. От многоквартирного дома, где прятался Лейтнер, почти ничего не осталось, это был не более чем почерневший панцирь. Мальчик сказал ему, что он загорелся.

Когда?

Во время битвы.

Кто-нибудь выжил?

Что вы думаете? У тебя есть сигареты... или еда?

Ошеломленный усталостью, он вернулся во Внутренний город, где в русской бесплатной столовой неохотно подавали тепленькую кашу. Неподалеку он нашел поврежденный бомбой офисный блок, где и переночевал, разделив нишу под какой-то лестницей с семейством голодных крыс.

Рано утром следующего дня, в пятницу, он пошел на Морзинплац, подобрав лопату, оставленную на обочине дороги. Он слонялся по краю площади, наблюдая за зданием и следя за тем, чтобы передвигать щебень, если кто-нибудь в красноармейской форме приблизится к нему.

Он заметил Рольфа издалека, который стоял спиной к Каналу на улице Франца-Иосифа-Кай и делал достаточно правдоподобную работу, чтобы не было слишком очевидно, что он наблюдает за зданием. Он перешел на другую сторону площади, чтобы большое дерево - одно из немногих, не срубленных в бою, - помогло скрыть его. Рольф поначалу казался неуверенным, а затем вошел в старую штаб-квартиру гестапо с такой целью, что Эдгар признал, что ошибался, а Портер был прав: в конце концов, Рольф был советским агентом.

Он все еще наблюдал за зданием, когда два часа спустя Рольф покинул его. Он последовал за ним, пока тот шел по Внутреннему Штадту. Дважды Рольфа останавливали советские войска, но каждый раз документы, которые он предъявлял, доводили его до конца гораздо быстрее, чем любых других гражданских лиц. Теперь Эдгар почти не сомневался в том, что Рольф был советским агентом, но ему нужно было знать почему, и ему нужно было знать, что случилось с Лейтнером. Рольф пошел дальше: он остановился у банка Леу и направился по Унгаргассе. Эдгар отступил еще немного и перешел на другую сторону дороги. Он знал, куда направляется Рольф: по крайней мере, теперь у него будет шанс.

***

- Как долго ты работаешь на них, Рольф?

Двое мужчин сидели в гостиной, Рольф нервно сидел на краю дивана, а Эдгар на стуле, который он пододвинул перед собой.

- Работать на кого?

- Давай, Рольф... Давай... Советы. Война закончилась, если не считать криков, так что мы можем быть честными друг с другом. Я могу исчезнуть из Вены так же тихо, как прибыл сюда, я могу уйти сегодня ночью, но сначала я хотел бы узнать, что произошло.

Рольф выглядел таким обиженно-невинным, что Эдгар почувствовал благоговейный трепет перед убедительностью молодого австрийца. Они все попались на это, не в последнюю очередь он сам. Эдгар расценил это как одно из самых впечатляющих выступлений двойного агента, которые он когда-либо видел, - людей, в которых, по его мнению, он обладал непревзойденным опытом.

"Конечно, я не работаю на проклятые Советы, - сказал Рольф. "Не будь смешным".

Эдгар должен был признать, что его негодование звучало искренне. - Так вы заскочили сегодня в штаб НКВД для чего?.. Сообщить о пропаже собаки?

- Не будь таким чертовски саркастичным, Эдгар: я действительно рисковал жизнью, входя туда. Я пытался выяснить, что случилось с Катариной. Я должен тебе кое-что сказать, я не уверен, осознавал ли это Бэзил, когда был сватом, но мы оба очень любим друг друга и...

- Поздравляю, Рольф, но мне нужно знать, почему ты был там.

- Тебе нужно знать еще кое-что - я встретил там Виктора.

Майор Эдгар считал проявления эмоций и темперамента привилегиями, предназначенными для высшего и рабочего классов Англии, и он не принадлежал ни к тем, ни к другим. Но он сидел в состоянии шока, пока Рольф пересказывал свою историю в такой спокойной и правдоподобной манере, с правильным балансом деталей, эмоций и временами неточностей, что Эдгар начал сомневаться в его суждениях об этом человеке и задался вопросом, был ли молодой австриец ведь говорят правду.

Рольф рассказал Эдгару, как в день начала советского наступления Катарина была арестована гестапо, о чем ему сообщили в письме, доставленном в банк; как он вернулся на Унгаргассе и наблюдал, как гестапо забрало ее из многоквартирного дома, в котором они оба сейчас сидели; как он зашел в подвал Лейтнера и оставался там пару дней, прежде чем угнать машину скорой помощи и сбежать из Вены. Он рассказал о том, как появился Виктор и как он выстрелил в него, и об опасном путешествии на запад в поисках британцев или американцев. И, наконец, он сказал ему, что Лейтнер умер, вполне возможно, всего за несколько минут до того, как они встретились с американцами.

Эдгар сидел тихо, принимая все это во внимание.

- Я уверен, Эдгар, вам понадобятся доказательства, - сказал Рольф. - Что ж, американский офицер, который может поручиться за меня, - это капитан Генри Стил из 5-го пехотного полка, и мы похоронили Хьюберта Лейтнера в лесу прямо на западной стороне главной железнодорожной линии Линц - Зальцбург, к юго-западу от Вельса. Я мог бы показать вам точное место. Это был старый больной человек: я уверен, вы обнаружите, что он умер естественной смертью. Именно это сказал врач американской армии.

Когда он начал говорить о Катарине, Рольф сломался. Он часто останавливался, чтобы тихо всхлипнуть. Он сказал Эдгару, что после того, как узнал, что его невеста Фрида была убита гестапо, он понял, как сильно он был влюблен в Катарину, а она в него. Он так отчаянно хотел узнать ее судьбу, что пошел на огромный риск, вернувшись в Вену и зайдя в штаб-квартиру НКВД - то самое здание, где, скорее всего, была убита Фрида.

"Виктор тоже хотел узнать местонахождение Лейтнер, но когда я спросил о Катарине - он знает ее как Анну Шустер, - он признался, что это он сообщил о ней в гестапо. Это был способ заставить меня привести его к Лейтнеру. Я возвращаюсь туда завтра: Виктор обещал разузнать о Катарине, а я взамен обещал рассказать ему о Лейтнере.

***

Рольф и Эдгар проговорили всю ночь. "Виктор не поверит тебе насчет Лейтнера, - настаивал Эдгар.

- Но если это неправда, с какой стати мне возвращаться в Вену?

- Он знает, что ты британский шпион. Может быть, он думает, что мы послали вас посмотреть, что они замышляют.

- Или, может быть, он считает, что я отчаянно хочу узнать о Катарине?

"Я не уверен, что Виктор способен на такое сочувствие".

- Говорю тебе, - сказал Рольф. "Он казался искренне раскаявшимся в том, что донес на нее".

Они решили подождать и посмотреть.

***

Через несколько минут после того, как в то субботнее утро Рольф вернулся на Морцинплац, его сопроводили в кабинет Виктора. - Во-первых, скажи мне, на кого ты работаешь, - сказал русский.

"За британцев - против нацистов". Виктор выглядел ошеломленным тем, что Рольф был таким откровенным.

- Расскажите мне о Лейтнере.

- Ты обещал, что сообщишь мне об Анне...

"...После того, как вы рассказали мне о Лейтнере. У меня есть информация для вас, но сначала я хочу узнать о Лейтнере.

- Лейтнер мертв.

Русский кивнул головой, как будто это была новость, которую он ожидал услышать. Из внутреннего кармана он достал коричневый кожаный блокнот, карандаш и складной нож, затачивая один другой. Пока Рольф рассказывал Виктору эту историю, русский старательно писал в блокноте. Закончив, он сидел неподвижно и смотрел на Рольфа, словно пытаясь понять, правду ли он говорит.

- Если Лейтнер окажется живым, независимо от того, где и когда, я обещаю, мы вас убьем. Понимать?'

Рольф кивнул.

'Подписывайтесь на меня.' Виктор повел его вниз, в нижний подвал, по темному сырому коридору с неровным полом.

"Согласно найденным нами записям, Анну Шустер доставили сюда и допрашивали офицер гестапо по имени Карл Штробель. Штробель руководил отделом IVA гестапо, отделом, отвечающим за поиск коммунистов и других групп сопротивления. Он узнает, что с ней случилось. Позвольте мне говорить.

Они остановились у камеры, которую охраняли два сотрудника НКВД. Виктор тихо заговорил с ними, и они отперли дверь, следуя за ним. Камера была длинной, узкой и ярко освещенной. На стене, обращенной к двери, висела большая стальная рама, к которой был привязан невысокий коренастый мужчина с толстым красным лицом, короткой остроконечной бородой и выражением страха на лице. Он был подвешен на цепях к раме, его руки были вытянуты над ним, а пальцы ног едва касались пола. Его рубашка была разорвана, и по бороде на грудь стекала струйка засохшей рвоты. Его брюки были в пятнах, и все его тело тряслось.

Виктор поставил перед мужчиной два стула, и они с Рольфом сели. Двое охранников НКВД стояли в глубине комнаты. - Это Карл Штробель, - сказал Виктор. - Какой у тебя был чин в гестапо, Стробель?

- Я не имею никакого отношения к гестапо, - сказал он на удивление высоким, но грубым голосом, как будто страх застрял у него в горле. "Я был рекрутом в Вермахте. Я сдался вашим силам, как только смог. Я продолжаю говорить об этом вашим коллегам. Смотри, на мне была форма Вермахта! я не нацист; вообще-то я всегда был чем-то вроде коммуниста, я даже Маркса читал! Со мной следует обращаться как с военнопленным!

- Штробель был на самом деле криминалдиректором в гестапо, здесь, на Морцинплац, - сказал Виктор, глядя сначала на мужчину, потом на Рольфа, словно описывая посетителю галереи произведение искусства. "Многие люди погибли в этом подвале от его рук. Я расскажу вам больше об этом в ближайшее время. Но, Стробель, я хочу спросить вас о даме по имени Анна Шустер: она была арестована 2 апреля и допрошена вами здесь. Если это поможет вам освежить память, это был день, когда Красная Армия начала наступление на Вену.

"Понятия не имею..."

- ...Знаю, знаю, Стробел, столько раз слышал. Вы ничего не знаете... Вы человек мирный, даже коммунист, Маркса читали... Смотрите, я занят, и этот господин тоже. Если вы хотите, чтобы с вами обращались как с военнопленным, просто скажите мне, что с ней случилось.

'Я не знаю.'

- Ты уверен, что хочешь настаивать на этом?

Стробель ничего не сказал. Он извивался, пытаясь принять такое положение, чтобы кончики пальцев ног опирались на пол. Виктор сказал что-то по-русски, и один из охранников НКВД подошел к Стробелю и сильно ударил его: один раз по лицу, потом еще раз по животу. Стробел завопил, яростно выворачиваясь на своих цепях. Виктор обернулся и обратился к Рольфу.

- Его имя есть во всех записях, которые мы здесь нашли. Он определенно допрашивал Анну Шустер по крайней мере дважды. Теперь мы начнем серьезно относиться к нему. Виктор повернулся к заключенному. "Штробель, как представитель пыток, вы знакомы с китайской техникой, известной как смерть от тысячи порезов?"

Стробел уставился на него; его глаза были широко открыты, ноздри раздувались, изо рта вырывалось паническое дыхание. Он энергично замотал головой.

"Очевидно, это практиковалось в Китае в течение сотен лет, и совсем недавно, на рубеже этого века, французские путешественники рассказывают, что были свидетелями этого". Императоры и другая знать приберегали его для самых серьезных случаев. Заключенного раздевают догола, привязывают к столбу, затем режут - тысячу раз. На то, чтобы они умерли, может уйти до суток".

Говоря это, Виктор достал из кармана складной нож, проведя пальцем по лезвию. "Из того, что я читал, если палач начинает с конечностей, то заключенный может оставаться в сознании долгое время. А теперь расскажи мне об Анне Шустер.

- Я видел здесь так много людей, что не могу вспомнить ни одного имени.

- Так вы работали на гестапо?

"... Только в очень незначительной должности, я был немногим больше, чем клерком, и очень неохотно, уверяю вас в этом".

Виктор снова заговорил по-русски, и к Стробелю подошел охранник, сорвал с него остатки рубашки и спустил штаны. "В некоторых отчетах о смерти от тысячи порезов говорилось, что если палач был особенно жесток или преступление жертвы было особенно отвратительным, они начинали с гениталий..."

"Маутхаузен!"

- Простите?

"Она в Маутхаузене, и я не принимал решения отправить ее туда - я собирался ее освободить. Спросите Милднера, Рудольф Мильднер - он здесь начальник гестапо, это человек, которого вы хотите допросить, а не меня! Я всего лишь клерк.

"К сожалению, Рудольф Мильднер сбежал как раз перед нашим приездом", - сказал Виктор, который затем повернулся и сказал что-то одному из охранников по-русски. - Но мы проверим, правду ли вы говорите.

"Что такое Маутхаузен?" Это был первый раз, когда Рольф заговорил.

- Это лагерь для военнопленных, вот и все... - сказал Стробел. "Что бы ни происходило, меня это не касается".

- Заткнись, - сказал ему Виктор.

Через десять минут охранник НКВД вернулся и поговорил с Виктором, протянув ему лист бумаги, который выглядел как длинный список имен.

- Так что, похоже, ты говоришь правду, Стробел. Согласно этому, Анна Шустер действительно была доставлена в Маутхаузен 5 апреля ". Виктор встал, поправил пиджак и отодвинул стул к стене.

'Понимаете? Я говорил тебе! Ты отпустишь меня сейчас, да? Я военнопленный, помни это. Пожалуйста, выпустите меня отсюда.

- Подожди, - сказал Виктор. - Я еще не закончил. Кто-нибудь из вас знает Фриду Браунер?

Рольф выглядел ошеломленным и услышал резкий вздох Стробеля.

- Она была твоей невестой, я прав?

Рольф кивнул.

"Должен сказать вам, что этот человек убил Фриду в одной из этих камер в марте 1942 года". Виктор направил свой нож на Стробеля. Выражение страха, которое было у австрийца, когда они впервые вошли в комнату, было ничто по сравнению с выражением его лица сейчас. Рольф мог видеть, как сердце мужчины сильно бьется в груди, а его лицо побледнело, когда он повторил слово "нет".

Виктор протянул свой нож и предложил его Рольфу. - Хочешь честь отомстить? Помните, этот человек убил вашу невесту.

Рольф покачал головой и попытался повернуться, но Виктор остановил его. - Тебе нужно смотреть. Я бы и сам с удовольствием, но моя рука... - Он подозвал одного из охранников, подавая ему нож, сказав ему всего одно слово по-русски: медленно . Он продолжал повторять это слово, пока охранник вонзил свой нож Стробелю в живот.

***

Через пятнадцать минут Рольф и Виктор сидели в кабинете на третьем этаже и пили коньяк. Рольф курил третью сигарету, так крепко сжимая ее в дрожащей руке, что часть табака высыпалась на штанину. Он все еще приходил в себя после того, как вынужден был наблюдать за последними ужасными моментами Стробеля на земле. Охранник НКВД воткнул нож в нижнюю часть живота Стробеля, затем медленно потянул его вверх к груди, а по камере прокатился отчаянный крик, как у раненого животного. Рольф сделал еще один большой глоток бренди, изо всех сил стараясь прогнать образ увиденного в своем сознании. - Ты что-то говорил охраннику, что это было?

- Медленно, - ответил Виктор. - Это значит медленно.

Конечно, медленно, подумал Рольф. Стробел был в сознании большую часть минуты, которая понадобилась ему, чтобы умереть, ни разу не отводя выпученных и заплаканных глаз от Рольфа.

- Это был его кабинет, вы знаете? Виктор говорил по существу, чувствуя дискомфорт Рольфа и пытаясь сменить тему. "Вот как мы узнали всю эту информацию; он был дотошным в ведении записей. На Фриду было досье.

- Это место, куда, по его словам, отправили Анну - лагерь для военнопленных?

"Маутхаузен. Это то, что нацисты называют концентрационным лагерем. Они построили их десятки по оккупированной Европе. В некоторых из них были убиты сотни тысяч человек, в основном евреи. Однако в последнее время Маутхаузен был в основном для политических заключенных. Мы знаем, что 3-я американская армия находится в этом районе, но мы не знаем, достигла ли она уже лагеря. Нам лучше доставить вас туда как можно скорее.

Виктор налил себе еще большой бренди и отнес его к окну, выходящему на Морцинплац, некоторое время глядя на площадь. - Он все еще там: он очень хорош, знаете ли, весьма замечателен. Вот что я вам скажу: если мы предоставим транспорт и сопровождение, он может отправиться с вами в Маутхаузен. Что вы думаете?'

'ВОЗ?'

- Ваш майор Эдгар! Виктор указывал в окно. - По крайней мере, ему больше не придется притворяться беженцем.


## Глава 30


Вена и Маутхаузен, май 1945 г.

Катарина прибыла в Маутхаузен в пятницу, 6 апреля , и первые несколько дней провела в оцепенении. Она медленно реагировала, когда охранники отдавали приказы, и не хотела есть то немногое, что было. По какой-то причине капо , изводивший ее в первый день, с тех пор игнорировал ее, но она не заметила своей удачи. Вместо этого она впала в состояние депрессии. Через несколько дней ее отвел в сторону один из заключенных-испанцев-республиканцев в ее хижине, темноволосый каталонец по имени Монтсе с иссиня-черными глазами и жестким худым лицом.

"Вы должны решить, хотите ли вы жить или умереть", - сказал ей Монтсе. - Если ты хочешь умереть, это твой выбор. Но если вы хотите жить, то я предлагаю вам решить быстро, иначе вы дойдете до того, что не сможете изменить свое решение.

- Конечно, я хочу жить, - сказала Катарина, хотя и без особой убежденности.

- В таком случае начинай вести себя, как ты, - сказал Монтсе. "Тебе нужно есть, потому что, если ты не будешь есть, ты заболеешь, и как только это произойдет, ты закончишь - потеряешь сознание от голода, и тебе всадят пулю в голову. А еще нужно поумнеть. Вам нужно понять это место и быть на шаг впереди охранников. Вы не понимаете, насколько дешева здесь человеческая жизнь. В таком виде ты не продержишься и недели.

Лагерь был переполнен: ходили слухи, что он был одним из последних в Европе, все еще находившимся под контролем нацистов, поэтому за последние несколько недель туда форсированным маршем были отправлены десятки тысяч заключенных, поскольку союзники и Красная Армия освобождали лагеря в других местах. . В результате распространились болезни, и охранники СС, почувствовав поражение, были еще более склонны, чем обычно, убивать заключенных по малейшему поводу.

Катарину отправили работать в каменоломню недалеко от главного лагеря, где ее работа заключалась в том, чтобы помогать разбивать камни, которые несли другие заключенные. Русский военнопленный сказал ей, что ей повезло, что была хорошая погода. "Зимой люди не задерживались на этой работе больше недели, максимум две".

- И как долго они продержатся при такой погоде?

- Три недели, может быть, четыре, - весело ответил он.

Но однажды, после утренней переклички в 6.00, ни один из заключенных не попал в очередь на свои рабочие места. Их заставили стоять на больших открытых площадках более двух часов, прежде чем отправить обратно в хижины. Новые заключенные почувствовали облегчение, что их не отправили на работу. Более опытные, такие как Мари и Монтсе, были обеспокоены. "Это нехорошо: мы приносим им пользу только тогда, когда работаем", - говорили они.

Это было 20 апреля , день рождения Гитлера. До этого Катарина думала, что попала в ад, и хуже уже быть не может, но в тот день так и случилось. Слухи пошли позже утром: заключенных из лазаретного блока убивают, тысячи. В тот же день всех женщин в ее хижине отправили в лазарет, где они были вынуждены нести умерших пациентов в крематории. Некоторых больных грузили в вагоны, а некоторых несли на носилках, но их было так много, что они были вынуждены нести их, как могли.

Некоторые из заключенных остались живы. Хотя большинство из них были без сознания, некоторые осознавали, что происходит. Первой живой жертвой Катарины был испанец, немногим больше скелета и явно мертвый, но, когда она взвалила его на свое плечо, он начал говорить, сначала по-испански, потом по-немецки: опусти меня, вынеси меня из лагеря , Мне нужна вода...

Это продолжалось до тех пор, пока они не достигли крематория, где зондеркоманда выхватила у нее мужчину и бросила его в печи, когда он начал кричать.

Они шли до поздней ночи, а потом в изумлении лежали на своих койках, так и не получив еды. Одна из других женщин сказала, что слышала, как охранник хвастался, что в тот день в лазарете было убито 3000 человек.

Она только заснула, когда почувствовала шумное дыхание рядом с собой вместе с запахом алкоголя. Когда она открыла глаза, то увидела, что это капо . Он зажал ей рот грубой, жирной рукой, взобрался на нее сверху и разорвал ее тунику. Он был милостиво быстр и почти нежен, и когда он закончил, он лег над ней, подперев локти, его лицо было всего в дюйме или двух от ее. Он смотрел на нее сверху вниз, его зловонное дыхание направлялось ей в ноздри, и гладил ее лицо своими грубыми руками, улыбаясь, затем целуя ее, сначала в щеку, потом в губы, его язык проникал ей в рот. Его поцелуи были почти нежными, а когда он закончил, он зарылся головой в ее волосы и прошептал что-то вроде "моя любовь" и "завтра".

И тогда она начала умирать. Она привыкла к насилию и террору; это было безлично, это переживали все в лагере. Но близость, с которой она не могла справиться.

***

Рольф был так потрясен, что русский заметил Эдгара из окна, что остался сидеть. Он ничего не сказал, надеясь, что это уловка: это невозможно, сказал он себе, - если кто-то и может оставаться скрытым, то это, конечно же, Эдгар. Виктор обернулся, широко улыбаясь, позволяя блеснуть золотыми зубами.

- Иди сюда, если не веришь мне, - иди! Виктор махнул ему рукой к окну, как ребенок, жаждущий показать что-то родителю. Рольф стоял у окна, рука Виктора обнимала его за плечо, и, конечно же, он мог видеть Эдгара вдалеке, на площади внизу, в низко надвинутой на лицо кепке, когда он сгребал обломки к куче у стены канала. Виктор закричал по-русски, и один из его офицеров вошел, чтобы получить ряд инструкций. Виктор и Рольф ждали у окна и наблюдали, как через несколько минут на площади появились офицер и дюжина бойцов НКВД, которые направились к Эдгару, окружили его и повели к зданию.

Пять минут спустя майор Эдгар из МИ-6 стоял перед Виктором Красоткиным из ГРУ в элегантном кабинете на третьем этаже в окружении двух солдат НКВД. Двое мужчин посмотрели друг на друга с одинаковым выражением лица, одно из которых лучше всего можно описать как смесь любопытства и недоверия с некоторой долей уважения. Они стояли всего в футе друг от друга две минуты молчания, глядя друг на друга сверху вниз как быки, оказавшиеся на одном поле. Виктор вернулся к своему столу, сел, закурил, затем достал из кармана нож с выкидным лезвием и снова наточил карандаш, позволив осколкам разлететься по столу. Он коротко заговорил по-русски, и один из охранников пододвинул стул. Другой охранник толкнул в нее Эдгара.

"Ты немец, очевидно, достаточно хорош для того, чтобы мы могли разговаривать".

Эдгар кивнул.

- Никогда не думал, что мы встретимся, - сказал Виктор, подняв брови, призывая к ответу.

- Ну, для тебя это война, а?

- В самом деле, но ведь мы же союзники, не так ли? Мы на одной стороне, но сколько еще это будет продолжаться - дни, недели? Максимум месяцы, я бы сказал. И хотя мы на одной стороне, мы в то же время и враги, не так ли?

- Я бы предпочел сказать "соперники", - сказал Эдгар.

Русский рассмеялся. - Уверен, Эдгар, вы бы предпочли сказать так: английское преуменьшение. Но ты сейчас под моей опекой. Конечно, ты не станешь называть себя моим врагом!

Русский улыбнулся, наполнив свой стакан бренди, затем налил Эдгару и пододвинул его к столу, к англичанину.

"Я думаю, что мы могли бы описать ситуацию между нами сейчас как прекращение огня, очень короткий период..." Голос Виктора затих, он думал. - Рольф, не мог бы ты оставить нас, пожалуйста? Затем он дал указание двум охранникам, и они тоже вышли из комнаты.

Два мастера шпионажа остались одни. Виктор вынес свой стул из-за стола и поставил его рядом с Эдгаром, поставив его лицом в противоположную сторону, их плечи соприкасались. "То, что я собираюсь сказать, никто не должен слышать. Вы понимаете?'

Эдгар кивнул и придвинул свой стул еще ближе к русскому.

- Сегодня ты уедешь из Вены с Рольфом и никогда не вернешься. Никто не должен знать, что вы были здесь. Вы понимаете? Но вы уходите при двух условиях. Во-первых, вы отправляетесь прямо отсюда в Маутхаузен - нацистский концлагерь недалеко от Линца. Мы знаем, что Анну Шустер отправили туда около месяца назад. Этот район либо находится под контролем армии США, либо вот-вот будет, поэтому я ожидаю, что к тому времени, когда вы туда доберетесь, он будет освобожден. Я предоставлю вам сопровождение.

- Вы уверены, что она еще жива?

Русский покачал головой. 'Нет, но...'

- Почему вы так стремитесь помочь?

- Потому что я был ответственен за ее арест: если вы сможете ее спасти, это успокоит мою совесть.

- Вы имеете в виду, что он у вас есть?

- У меня столько же или столько же совести, как и у вас; в конце концов, мы занимаемся одной и той же работой". Виктор повернулся и посмотрел на Эдгара, заставляя его поверить в то, что он сказал.

- Вы сказали, что было два условия, какое второе?

"Мне 45, - сказал Виктор. "Старо как век. Ты выглядишь удивленным, Эдгар - я знаю, что выгляжу, наверное, намного старше, но ведь я на службе своей страны в этом качестве уже более 20 лет, и ты оценишь, как это старит любого. Я никогда не ожидал, что проживу так долго, и понятия не имею, сколько еще я протяну, но позвольте мне сказать, что я начал думать о своем выживании. Однажды мне может понадобиться твоя помощь, Эдгар. Возможно, мне придется связаться с вами, будь то прямо или косвенно. Я хочу, чтобы вы дали мне слово, что если я так поступлю, вы сделаете все возможное, чтобы помочь мне.

Эдгар медленно кивнул. - А как я узнаю, что это настоящий подход?

Виктор оглядел комнату и ничего не сказал, видимо, не расслышав вопроса. Он подошел к столу и взял почти пустую бутылку бренди, грушевидную бутылку со словами "Барон Отард, коньяк" на этикетке.

- Мы нашли здесь ящики с этими военными трофеями. Он постучал по бутылке. - Если вы когда-нибудь получите сообщение о том, что с вами пытается связаться барон Отард, вы будете знать, что это подлинное сообщение, что это я. Вы понимаете?'

Эдгар сказал, что понимает, но...

- Не смотри так обеспокоено! Возможно, мне никогда не понадобится твоя помощь. Они могут получить меня первым, или я никогда не буду в опасности: меня могут повысить и защитить, и мы останемся противниками. Но помните, барон Отард...

***

Монтсе, испанский республиканец, упомянул об этом первым, затем Мари, французский боец Сопротивления, тоже заметила это. Первым признаком были глаза - а после резни в лазарете и изнасилования капо у Анны Шустер исчезла вся жизнь. Она неподвижно лежала на своей койке, не спала, не ела и почти никого не замечала вокруг себя. Сейчас ей явно нездоровилось, ее тело попеременно сотрясала то лихорадка, то болезненный озноб. В течение нескольких дней после массовых смертей в лагере было беспокойное отсутствие активности, поскольку эсэсовцы казались более занятыми собой, чем заключенными. Ходили слухи: сегодня здесь будут американцы, завтра - или, может быть, русские на следующей неделе. В суматохе заключенные в своей хижине остались одни, но они знали, что вскоре эсэсовцы снова обратят на них внимание. Каждую ночь капо приходил к ней на койку и, закончив, ложился рядом с ней, оставался с ней до часа, обнимал ее, целовал и шептал ей на ухо: "Мы будем так счастливы вместе". ' Когда он ушел, Монтсе и Мари изо всех сил старались разбудить Анну. Это ненадолго, скоро нас освободят. Просто возьмите себя в руки за последние несколько дней.

***

- Вы поедете в Маутхаузен на Дунае, - объявил Виктор, словно турагент, обсуждающий маршрут с клиентом.

- Разве мы не будем довольно уязвимы на реке? Эдгар ответил недоверчиво.

- Куда бы вы ни пошли, вы будете уязвимы. Вы будете путешествовать с территории, удерживаемой Советским Союзом, через районы, все еще находящиеся под контролем нацистов, а затем туда, где находятся американцы: нигде не будет безопасно. Все время линии фронта будут меняться. Дунай может быть просто более безопасным маршрутом, кто знает? Маутхаузен находится менее чем в миле от северного берега реки, прежде чем она впадает в Линц.

Виктор отвел их к Флоридсдорферскому мосту, одному из немногих в Вене, уцелевшему в битве за город. У небольшого причала был пришвартован потрепанный буксир, подпрыгивающий в грязной, неспокойной воде. " Донау Мэдхен" уже давно миновал свои лучшие времена, его ржавый корпус был испещрен пулевыми отверстиями. Это привлекло бы мало внимания. Сопровождал Эдгара и Рольфа молодой трехзвездный НКВД Старший . Лейтенант вызвал Алексея Абелева. - Алексей защитит тебя, если тебя остановят наши силы, - сказал Виктор. "Я ему доверяю, а еще он немного говорит по-немецки".

- Все очень хорошо, - сказал Эдгар. - А если мы наткнемся на немцев?

Виктор ничего не сказал, но повел их на лодку и в рулевую рубку, где высокий мужчина проверял приборы. Рольф ахнул от узнавания, когда увидел человека, который кивнул в ответ. Двое мужчин обменялись рукопожатием и хлопнули друг друга по плечу.

'Иоахим?'

- Иоахим присоединился к Wasserschutzpolizei, речной полиции, - объяснил Виктор. - Но он также работал на меня. Он хорошо знает реку и будет управлять лодкой. Если вы столкнетесь с нацистскими войсками, он сможет убедить их, что проблем нет".

Когда начали опускаться сумерки, Donau Mädchen отправился в плавание, плавно скользя по реке, направляясь на запад в сторону Линца. Лэнг нашел старого инженера, которому доверял, так что на борту их было пятеро. Лэнг остался в рулевой рубке, а Эдгар, Рольф и Абелев остались под палубой. Ланг считал, что самая опасная часть пути будет между Веной и Кремсом. "Скорее всего, в этом районе находятся нацистские силы, - сказал он. "Я ношу форму под комбинезоном, так что если возникнут какие-то проблемы..."

Все понимали: если есть какая-то проблема, то и это вряд ли сильно поможет. Эдгар, Рольф и молодой офицер НКВД сидели в трюме и проверяли привезенные с собой автоматы ППШ-41. Русский терпеливо объяснил, как это работает.

- В лучшем случае, - сказал Эдгар, - это поможет нам выиграть время; мы можем быть в состоянии уйти. Но если повезет, у любого, кто нас заметит, будут заботы поважнее, чем такая ржавая маленькая лодочка. Он пожал плечами, не особо веря своим заверениям.

Около полуночи Лэнг позвал Эдгара в рулевую рубку. По его словам, они добились хороших результатов. Буксир имел мощный двигатель и был в хорошем состоянии. Маленькая луна была закрыта густым облаком, а Дунай Мэдхен , при выключенных огнях, был бы едва виден с любого берега.

Через час они услышали какой-то шум сверху, и двигатель быстро перешел на холостой ход. Ланг позвонил им. Рядом с Donau Mädchen стояла баржа с группой враждебно выглядевших красноармейцев на палубе. Когда Абелев появился на палубе и заговорил с ними, их настроение изменилось. Их продержали рядом с баржей в течение получаса, пока велся обмен радиосообщениями, и когда офицер, отвечающий за баржу, был удовлетворен, он разрешил буксиру двигаться дальше. "Может быть, теперь им всем стоит немного поспать", - предположил Лэнг.

Молодой русский офицер быстро заснул, но Рольф не спал, чтобы поговорить с Эдгаром. - Когда вы были наедине с Виктором, он сказал вам, думал ли он, что она жива?

- Он не знает, уверяю вас, - сказал Эдгар. - Но если бы он знал, что она умерла, то я сомневаюсь, что он стал бы так утруждать себя.

- Я не понимаю, почему он помогает нам.

- Он сказал, что это потому, что он несет ответственность за ее арест.

- Вы верите в это? Должна быть другая причина, по которой он позволил нам уйти...

Эдгар какое-то время молчал. Он взглянул на спящего Абелева, но Эдгар перешел на английский, приблизившись к Рольфу. - Я скажу вам почему: мое появление в Вене было нужным ему доказательством того, что у нас нет Лейтнера. Для Советов пребывание Лейтнера с нами было бы катастрофой. Он знал, что я приеду в Вену, чтобы узнать, где он. Я думаю, он испытал такое облегчение, что просто хотел, чтобы мы уехали из города".

- И никакой другой причины?

Эдгар колебался дольше, чем следовало, прежде чем ответить. - Какая еще причина могла быть у него?

***

Когда стало ясно, что прибытие американцев в Маутхаузен неизбежно, гарнизон СС бежал, и на несколько часов в лагере воцарилась тишина: большинство узников были слишком больны или истощены, чтобы что-то делать. Затем наступила анархия.

Капо , которые должны были поддерживать работу лагеря, укрылись в своих хижинах, которые были чуть менее спартанскими, чем остальные . И вот они пришли за ними: пленные красноармейцы, жаждущие мести, врываются и убивают всех, кого находят.

Но некоторые были умнее, в том числе капо Анны Шустер. Как только эсэсовец покинул лагерь, он сменил форму капо на форму обычного заключенного. Он также не совершил ошибку, вернувшись в свою хижину. Вместо этого он околачивался вокруг некоторых хижин в задней части лагеря, изо всех сил стараясь слиться с остальными. Но его кормили лучше, чем других заключенных, и он боялся, что, несмотря на все его усилия, он выделится и его узнают. Он двинулся к периметру, но там околачивались грозные группы пленных русских и поляков, следя, чтобы никто не ушел. Он вошел в ближайшую хижину, но, несмотря на то, что большинство заключенных в ней едва могли двигаться, атмосфера была слишком угрожающей. Потом он понял, куда он может пойти, где он точно будет в безопасности. Она защитит его; она должна была быть благодарна ему за то, что он проявил к ней столько доброты: может быть, когда он покинет лагерь, она пойдет с ним. Нашли бы где-нибудь вместе в деревне, может быть... Они могли бы жить вместе...

Когда он вошел в хижину, было почти темно, и он мог только чувствовать тела вокруг себя. Он пробрался вдоль борта к ее койке, наступая то на одно тело, то на другое. Узкий луч света пронзил деревянные ставни, выделив ее неподвижное тело на койке, и он увидел ее открытые и немигающие глаза, уставившиеся на дно койки над ней. Он поднялся рядом с ней, крепко держа ее. Он останется там, пока они не освободятся: она сможет защитить его, а он позаботится о ней.

Он был рядом с ней не более пяти минут, когда она издала пронзительный крик, такой громкий, что у него зазвенело в ушах. Кто-то открыл ставни, и их быстро окружила дюжина заключенных. Женщина кричала, пытаясь оттолкнуть его. Он приподнялся, чтобы она могла видеть его более четко: когда она поймет, что это он, она, конечно же, остановится. Она была бы благодарна ему за то, что он был там: он был так добр. Но теперь они удерживали его, и женщина взобралась на него сверху, когда кто-то протянул ей что-то похожее на нож. Не было никаких сомнений, что теперь она могла видеть, что это был он. Она ударила его дюжину раз, прежде чем они скатили его тело с койки, и она рухнула обратно на нее, вся в крови, ее глаза все еще были широко открыты, глядя на дно койки над ней.

Она продолжала умирать.

***

Они миновали Кремс до рассвета в субботу, и Ланг решил ехать так долго, как только осмелится. Местность на северном берегу Дуная была тяжелее, деревья, ведущие в горы, были более густыми, а земля на южном берегу была более плоской и легкой. К тому времени, когда утреннее солнце замерцало на поверхности могучего Дуная, они были уже западнее Шпица. Ланг направил "Дунай Мэдхен" на небольшую пристань на южном берегу, скрытую нависающими ветвями, а Абелев выпрыгнул на берег и закрепил буксир.

- Мы могли бы двигаться дальше и к ночи быть в Маутхаузене, - сказал Ланг. - Но это предполагает безопасный проход... Может, нам подождать здесь до наступления темноты?

- Мы не можем ждать так долго, - нетерпеливо сказал Рольф.

Пока двое мужчин спорили, Эдгар и Абелев ушли и вернулись через 15 минут. - Насколько мы можем судить, - сказал Эдгар, указывая на бинокль, который держал русский, - на юге и востоке идут бои и передвижение войск, немного меньше на западе. Трудно сказать, кто с кем сражается, но Алексей уверен, что часть артиллерии немецкая. Я чувствую, что американцы продвигаются на восток. Позвольте мне взглянуть на ваши карты, Иоахим.

Они разложили на палубе большую карту и стали ее изучать. - Я думаю, мы можем рискнуть Дунаем до Мелька, но не дальше - здесь, - сказал Лэнг, указывая на город на южном берегу. "Посмотрите на местность на южном берегу - она гораздо более плоская, и, если вы правы, этот район должен находиться под контролем либо британцев, либо американцев".

Они отправились немедленно. В течение следующих трех часов звуки боя были интенсивными, хотя все еще находились на некотором расстоянии от них. Помогала местность, оба берега были покрыты густым лесом и создавали странное ощущение изоляции. Когда они миновали деревню Шенбюэль на южном берегу, Ланг направил " Дунай Мэдхен" к центру реки и взволнованно позвал их на палубу.

- Вон там - видишь, на северном берегу? Судя по этой карте, эта деревня называется Эммерсдорф. Вот, дайте мне бинокль.

Он улыбнулся, просматривая их и передавая Эдгару. - Посмотри немного налево - что ты видишь?

Эдгар возился с биноклем, затем на его лице появилась ухмылка. - Боже мой... Боже мой. Молодец, Иоахим.

- Что такое, Эдгар?

"Звезды и полосы. Большие, чертовы звезды и полосы!

Они подняли белый флаг, когда Donau Mädchen ползла к небольшой каменной набережной в Эммерсдорфе. На берегу реки стояли три или четыре грузовика американской армии, а также пара дюжин солдат и по крайней мере столько же винтовок, наблюдавших за ними. Эдгар сидел на носу, размахивая белой тканью и выкрикивая что-то по-английски. Винтовки все еще были направлены на него, когда он бросил веревку одному из солдат, и буксир тянулся рядом. Он заметил молодого офицера и подозвал его.

- Я говорю, я британский офицер, - объявил он, поняв, насколько напыщенно это прозвучало. Молодой американец кивнул и велел ему поднять руки, медленно слезть с лодки и дать себя обыскать. Стоя на набережной, он заговорил с офицером.

- Меня зовут майор Эдгар, я офицер британской разведки. Я реквизировал эту лодку и сбежал на ней из Вены. Должен вам сказать, что на борту находятся трое австрийцев, которые работали на сопротивление в Вене. С нами также был русский офицер на случай, если мы встретимся с Красной Армией. У меня важная миссия союзников, и мне нужно как можно быстрее добраться до концентрационного лагеря в Маутхаузене. Я понимаю, что вам нужно будет проверить, кто я такой, но если вы сможете связаться с тем, кто поддерживает связь с нашими парнями, я уверен, что мы сможем что-то выяснить.

К изумлению Эдгара, они это сделали, хотя на это у них ушла почти половина дня. Молодому офицеру удалось передать сообщение в свой штаб, который пообещал поговорить со своим британским офицером связи, Эдгар передал им зашифрованное сообщение, которое должно было обеспечить быстрые действия в таких обстоятельствах. К вечеру сообщение вернулось.

- Говорят, вы чертовски важный человек, майор, и мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь. На самом деле, поскольку вы, ребята, действовали под прикрытием, это будет честью.

***

Она стонала всю ночь, и с приближением рассвета стоны перемежались все более частыми и продолжительными криками. Это встревожило других заключенных, которые были убеждены, что шум, который издавала Анна Шустер, угрожал их шансам на выживание. Итак, незадолго до рассвета Монтсе и Мари вытащили ее из своей хижины и поторопили сквозь исчезающие тени к одному из лазаретных блоков, который снова начал заполняться заключенными. Они были отвернуты от двух хижин. "Она еще более сумасшедшая, чем все мы", - сказал польский врач. - Попробуй вон ту хижину. Удачи.'

Этой хижиной управляла русская военнопленная по имени Юлия, и внутри она была такой, как будто они вошли в последние врата ада. Сотни заключенных кричали, яростно раскачивались и извивались. Монтсе и Мари повели Анну вглубь барака, миновали ряды и ряды нар, на каждом из которых сидело по два-три заключенных. Сзади они нашли койку, в нижней части которой лежало одно мертвое тело и еще одно на грани смерти. Они положили мертвое тело на пол и подняли Анну на место, прежде чем быстро уйти, сделав паузу, чтобы сказать Юлии, что ее новую пациентку зовут Анна Шустер, и она должна присматривать за ней.

Через час Юля подошла, чтобы напоить Анну Шустер. К своему удивлению, она подтянулась на койке и что-то прошептала. Юле пришлось наклониться, чтобы услышать, что она говорит, и прижать ухо ко рту. - Меня зовут Катарина, Катарина Хох, - настойчиво сказала женщина. - Если кто-нибудь спросит, это мое имя.

И с этими словами Катарина Хох откинулась назад, ее дыхание стало теперь шумным и затрудненным и слишком знакомым для Юлии. Но она закрыла глаза и выглядела более непринужденно. Она вступала в завершающую стадию своей жизни, но, по крайней мере, она умрет со своим настоящим именем.

***

В тот вечер они хотели покинуть Эммерсдорф, но американцы не пустили их. "Гитлеровцы разбиты, но с ними еще не покончено", - настаивал офицер. "Здесь еще много их частей, и особенно СС еще не сдались. Нам просто повезло, что это богом забытое место едва ли не единственное место в Европе, где до сих пор идут бои.

Они оставили Лэнга, инженера и Абелева позади и с первыми лучами солнца уехали на грузовике армии США с водителем и полудюжиной солдат. Недалеко от Эммерсдорфа они пересекли реку, так как на южной стороне были лучшие дороги и она находилась под контролем американцев. Путешествие заняло почти четыре часа, так как они останавливались в разных точках, чтобы убедиться, что путь вперед свободен, и им приходилось преодолевать многочисленные контрольно-пропускные пункты. Когда они добрались до Энса, он был так переполнен американскими военными машинами, что им потребовалась большая часть часа, чтобы проехать через город и пересечь мост через Дунай.

Через полчаса они прибыли в Маутхаузен. Вокруг лагеря слонялись десятки изможденных людей, немногие занимались чем-то большим, чем просто сидели на обочине. Войска армии США входили и выходили из лагеря. Грузовик остановился, и все они вышли, потрясенные увиденным вокруг. Над входом в огромную каменную арку висело большое знамя с нарисованным на нем лозунгом на испанском языке.

- Кто-нибудь знает, что это значит? - спросил Рольф.

Капрал, который вел грузовик, прочитал вслух: " Антифашисты Лос-Эспанолес, салудан а-ля фуэрсас либерадас ". Это означает, что испанские антифашисты приветствуют освободительные силы, что, я думаю, имеют в виду нас. Какого черта здесь делают испанцы?

Было решено, что их эскорт вернется в Эммерсдорф до наступления темноты, поэтому Эдгар и Рольф прошли через арку в лагерь. Вокруг них царил такой хаос и неразбериха, что никто не удосужился их остановить, кроме заключенных в потертой полосатой одежде, которые молча шли рядом с ними, протягивая руки за едой. В конце концов они нашли американского офицера, который отвел их в здание, которое, похоже, служило офисом.

"Это место было освобождено на выходных 11- й бронетанковой дивизией 3-й армии Соединенных Штатов, сэр, - сказал им офицер. 'Как мы можем помочь?'

Эдгар попросил Рольфа подождать снаружи, пока он не объяснит, кто они такие и почему они здесь. - Здесь тысячи заключенных, сэр, - сказал ему офицер, - многие из них мертвы. Люди до сих пор умирают от тифа или голода. Нацисты убили тысячи за последние несколько дней, прежде чем мы добрались сюда. Шансы найти здесь кого-то одного живым невелики, но вы можете осмотреться.

- Есть какие-нибудь записи?

- Были, но не в последнее время. Мы думаем, что самые последние записи либо уничтожены, либо, что более вероятно, вообще не сохранились. Но мы составляем список живых заключенных. Как, ты сказал, ее зовут?

"Шустер - Анна Шустер".

- Дай мне час. Я попрошу своих ребят это проверить.

Эдгар и Рольф сидели в тени длинной хижины и ждали, когда к ним вернется офицер. Эдгар сделал все возможное, чтобы подготовить Рольфа к худшему. За последние несколько недель здесь умерло много тысяч заключенных... Возможно, Анна все еще жива, но... Рольф был нетерпелив, уговаривая Эдгара вернуться и поторопить американцев. - Посмотрите на этих людей, Эдгар, они все выглядят так, будто умирают. Мы не можем позволить себе ждать!

Когда офицер вышел, чтобы найти их, он покачал головой. - Извините, в списках, которые у нас есть, нет Анны Шустер... Это не значит, что ее нет в живых... Помните, мы все еще составляем имена...

- Но она пробыла бы здесь всего месяц, - сказал Рольф. "Конечно, в то время...?"

Американец пожал плечами. - Как я уже сказал, приятель, эти записи еще не завершены. Лучше всего вам осмотреться в лагере и спросить.

Целый час они ходили по лагерю, спрашивая у каждого встречного заключенного, знают ли они Анну Шустер - темноволосую женщину из Вены. Эдгар знал, что Рольф становится взволнованной и вспыльчивой из-за заключенных, которые говорят, что не знают ее. Одна из хижин, в которую они вошли, была больше других и казалась заброшенной. Двое мужчин стояли в центре, осознавая присутствие в комнате, но не зная его природы. Были слабые звуки, приглушенное дыхание и крошечные бегающие движения. Когда их глаза привыкли к слабому свету, проникавшему в хижину через щели в крыше, они начали осознавать, что десятки пар глаз смотрят на них из-за нар, из-под них и прижались к стенам. Эдгар поднял руки и крикнул по-немецки: "Мы британцы. Пожалуйста, не волнуйтесь.

Постепенно несколько детей продвинулись вперед, и через минуту их окружили сотни. Маленькие глазки, все из которых выглядели так, словно принадлежали старикам, слишком много повидавшим за свою долгую жизнь, смотрели на них снизу вверх. Руки вытягивались из концов скелетных рук, некоторые для еды, но большинство просто для человеческого контакта. Эдгар и Рольф назвали имя Анны и описали ее по-немецки, но никто не ответил.

После детского домика они вышли на поляну, где стояла группа женщин. Анна Шустер, она из Вены, хотя акцент у нее скорее немецкий: приехала сюда где-то в апреле, темноволосая? Женщины покачали головами, но одна из них выкрикнула имя Анны в ближайшую хижину. Вышла темноволосая женщина с черными глазами и худым лицом. Анна Шустер? Да, я ее знаю. Она была в этой хижине. Она говорила по-немецки медленно и с сильным акцентом. Едва она закончила говорить, как Рольф схватил ее за руку.

'Где она? Вы должны сказать мне!

"Она сошла с ума: мы отвезли ее в лазарет".

Монтсе привел их в лазарет, и в конце концов они нашли хижину. Юлия, русская военнопленная, сидела снаружи и курила.

- Помнишь, мы привели женщину прошлой ночью?

'Ты серьезно...? Я должен помнить это? Я не спал неделю, у меня там были сотни заключенных - все сумасшедшие, все мертвые или что-то среднее между ними. И вы ожидаете, что я запомню одного заключенного? В любом случае, это сейчас не ко мне. Американцы рулят. Они мне не доверяют.

- Вы должны ее помнить, - сказал Монтсе. - Я привел ее с другой женщиной. Анна Шустер... подумай...

Эдгар протянул неоткрытую пачку сигарет Юлии, которая кивнула и протянула руку за новой. - Может быть, если подумать, я помню, как ты привел женщину, но ее звали не Анна Шустер. Она назвала мне свое имя, и это было не так".

- Когда она сказала вам свое имя?

- Когда она умирала: у нее был тиф, когда вы привезли ее сюда. Я дал ей немного воды. Она настояла на том, чтобы назвать мне свое имя, и сказала, что я должен запомнить его, если кто-нибудь спросит".

- Умирает - что значит, она умирала? Это невозможно, - сказал Рольф.

- Подожди, - сказал Эдгар. - Какое имя она сказала тебе запомнить?

Юлия пожала плечами, словно не понимая всей этой суеты. "Это точно не было похоже на Анну Шустер. Она начиналась с буквы "К" - как Катя, но другая, если вы понимаете, о чем я.

- Катарина? - закричал Рольф, слезы текли по его лицу, руки его сжимали русскую женщину за локти.

- Да, вот именно, Катарина что-то. Но она уже будет мертва. Она кричала, когда говорила это, потому что Рольф вбежал в избу, а за ним Эдгар и Абелев.

Они спешили от кровати к кровати, выкрикивая имя Катарины и глядя на пациентов. Все были истощены, и многие казались скорее мертвыми, чем живыми; было трудно различить, были ли они мужчинами или женщинами. Рольф несся вперед, поднимая пациентов, чтобы получше рассмотреть их лица, и выкрикивая имя Катарины. Эдгар догнал его ближе к задней части хижины.

- Рольф, ты должен приготовиться к худшему. Эта русская женщина сказала, что умирает несколько дней назад. Скорее всего, ее уже нет. Пожалуйста, Рольф, это...

Они стояли у койки - Рольф спиной к ней, Эдгар лицом к нему. А на дне ее лежало неподвижное тело женщины, свернувшись калачиком в позе эмбриона, спиной к ним.

Рольф безутешно плакал. - Я любил ее больше всего на свете, Эдгар. Вы не понимаете. Что такое Эдгар? Какого черта ты улыбаешься?

Эдгар наблюдал, как тело на нижней койке развернулось и - словно рождаясь - выпрямилось и медленно повернулось.

К тому времени, как Рольф повернулся и опустился на колени, Катарина уже шептала его имя. Слезы заставили ее глаза сверкать во мраке.


Эпилог

Рольф Эдер и Катарина Хох воссоединились в Маутхаузене в воскресенье 7 мая , за день до официального окончания войны в Европе. Они вернулись в Цюрих, где Катарине была оказана медицинская помощь. Пара сменила личность и поженилась в том же году. Они прожили в Швейцарии до конца своей жизни.

Эдгар продолжал работать в британской разведке до 1950 года. На всеобщих выборах в следующем году он был возвращен в качестве члена парламента и занимал эту должность до выхода на пенсию в конце 1960-х годов. Через несколько лет после этого у него произошла еще одна и довольно неожиданная встреча с Виктором.

Виктора отозвали в Москву в конце мая 1945 года. По прибытии в Москву он обнаружил, что Илью Бродского судили и казнили как предателя, и предположил, что его ждет та же участь. Но это не так. Он продолжал работать на советскую разведку до конца своей жизни.


Примечание автора

"Венские шпионы" - это художественное произведение, поэтому любое сходство между персонажами книги и реальными людьми следует рассматривать как чистое совпадение. Есть несколько исключений, в первую очередь Франц Йозеф Хубер, возглавлявший Венское гестапо до конца 1944 года, и его преемник Рудольф Мильднер. Если не считать удивительно коротких периодов задержания союзниками после войны, оба эти человека остались безнаказанными. Руководство КПО (Австрийской коммунистической партии) было сослано в Москву во время войны, и их лидером был Иоганн Коплениг, который появляется в главе 8.

Я старался быть как можно более точным в отношении реальных событий рассматриваемого периода и их исторического контекста. В частности, Московская декларация 1943 года (включая Декларацию по Австрии) является подлинной. Точно так же детали наступления Красной Армии с востока и англичан и американцев с запада максимально точны. Я пытался быть столь же точным с точки зрения мест, организаций и географии.

Австрия была аннексирована нацистской Германией 13 марта 1938 года, событие, известное как аншлюс. Это было подтверждено 99,73% голосов на плебисците 10 апреля 1938 года. Плебисцит проводился по всей Германии, а не только в ее австрийской части.

Таким образом, Австрия стала частью Германского рейха и перестала существовать как независимая страна. Область, ранее известная как Австрия, до 1942 года называлась Остмарк, после чего она стала семью Дунайскими и Альпийскими Гаусами (или регионами) Германского Рейха. Эти регионы не совсем соответствуют регионам до- и послевоенной Австрии и включали части других стран и регионов (таких как Богемия, Моравия и Югославия). Некоторые небольшие районы Австрии до 1938 года были перемещены в Швабию и Верхнюю Баварию. Для ясности я ссылаюсь на Австрию на протяжении всей книги. Я также использовал некоторые немецкие названия регионов, такие как Верхний Дунай и Нижний Дунай.

Я часто говорю о районах Вены, которых насчитывается 23. Нацисты расширили городские границы Вены и при этом добавили новые районы и ввели новые номера районов. Однако я решил использовать номера округов, которые использовались до аншлюса и снова с 1945 года. Это частично для ясности, а также потому, что я понимаю, что даже во время войны венцы, как правило, использовали старые номера районов. .

Маутхаузен (вместе с его вспомогательными лагерями) был главным концентрационным лагерем в Австрии и последним крупным освобожденным лагерем в Европе. В период с 1938 по 1945 год здесь содержалось около 200 000 заключенных, из которых около 100 000 были убиты. Большинство из 50 000 австрийских евреев, убитых во время Холокоста, погибли в других лагерях, но около 15 000 погибли в Маутхаузене. Там содержалось много австрийских политических заключенных и участников сопротивления, в том числе тысячи убитых в последние дни войны (в том числе в лазарете). В лагере также содержалось значительное количество пленных испанских республиканцев и бойцов французского сопротивления, а также военнопленных Красной Армии.

Вена была освобождена Советской Красной Армией 13 апреля 1945 года. После войны Австрия была оккупирована Великобританией, Соединенными Штатами, Советским Союзом и Францией - очень похоже на Берлин. У него было собственное коалиционное правительство, но только в 1955 году он снова стал полностью независимым государством. Много было написано о соучастии Австрии в Третьем рейхе и энтузиазме ее граждан по этому поводу. Лишь относительно недавно появилось некоторое признание того, что, возможно, Австрия не совсем была жертвой нацизма, какой она себя изображала после войны, и на самом деле была гораздо более сообщницей нацистского режима.

Однако сопротивление нацистам в Австрии было, хотя, конечно, не в таких масштабах, как в странах оккупированной Европы. В этом отношении я обязан впечатляющей работе Центра документации австрийского сопротивления, базирующегося в Вене. Стоит посетить его музей, а также его веб-сайт: www.doew.at/english

Я обычно не описываю книги, которые использую для справки, не в последнюю очередь потому, что список исчисляется многими десятками. Однако здесь я делаю исключение и рекомендую " Австрийское сопротивление 1938-1945 гг." (издание Steinbauer, Вена, 2014 г.). В этой книге подробно рассказывается, какое сопротивление было в Австрии, не в последнюю очередь со стороны КПО и элементов католической церкви. Кардинал Инницер (

## глава 5) был примасом Римско-католической церкви в Австрии и действительно навлек на себя гнев нацистов своей знаменитой проповедью "Наш фюрер - Христос, Христос - наш фюрер" в 1938 году. основанная непосредственно на ней, была монахиня-францисканка по имени сестра Мария Реституа Кафка, казненная нацистами в Вене в марте 1943 года за свою антинацистскую деятельность. Она также была медсестрой, и ее предал врач в больнице, где она работала. Примерно через 55 лет после казни она была причислена к лику блаженных Ватиканом. Следует также сказать, что роль Ватикана была сложной в отношении его противостояния нацистам. Однако многие отдельные священники работали против них. Также хорошо задокументировано, что британская дипломатическая миссия в Ватикане активно участвовала в шпионаже.


Многие люди помогали мне с различными аспектами исследования "Венских шпионов". Я очень благодарен всем им и особенно беженцам из нацистской Вены, которые поделились со мной своим болезненным опытом, а также своими знаниями о городе из первых рук.

Еще раз моя благодарность и любовь моей жене Соне и нашим дочерям Эми (и ее партнеру Филу) и Николь, нашему внуку Тео и моей маме.

Я по-прежнему в долгу перед моим агентом Гордоном Уайзом из Curtis Brown за его поддержку, поддержку и опыт. Я также выражаю искреннюю благодарность и восхищение Руфусу Пурди из моего издателя, Studio 28. Его энтузиазм по поводу "Венских шпионов" и умение помочь довести его до финального состояния очень ценны.

Алекс Герлис

Лондон, январь 2017 г.


Так же доступно

Швейцарский шпион

Захватывающий второй роман Алекса Герлиса

"Во время 20-минутной поездки до Лютри Альпы возвышались слева от него, а озеро простиралось под ним справа. Вот и все, подумал он: зажат между двумя могущественными силами. Мало чем отличается от служения двум господам.

У шпионов нет ничего необычного в том, что у них есть секреты, но у Генри Хантера их больше, чем у большинства, и после того, как британская разведка остановила его в аэропорту Кройдона накануне Второй мировой войны, он обнаружил, что у него их еще больше. Из Швейцарии он отправляется в серию все более опасных миссий в нацистскую Германию, все время сталкиваясь с разными личностями и двумя конкурирующими мастерами. В марте 1941 года в Берлине, преследуемый мрачным эпизодом из своего прошлого, он принимает судьбоносное решение, результатом которого становится драматическое путешествие к швейцарской границе с шокирующим исходом. Действие "Швейцарского шпиона" разворачивается на фоне реальных сверхсекретных планов нацистов по вторжению в Советский Союз. История рисует достоверную картину жизни в Европе военного времени: угрожающая атмосфера, вездесущая опасность и постоянные интриги мира шпионажа.

Прочитайте отрывок прямо сейчас:


## Глава 1: Аэропорт Кройдон, Лондон, август 1939 г.


В тени после 1:30 дня в понедельник, 14 августа , 20 человек вышли из здания аэровокзала в аэропорту Кройдон и пошли по взлетно-посадочной полосе, все еще влажной от сильного ночного дождя.

Они были несколько разрозненной группой, как это обычно бывает с международными путешественниками. Некоторые были британцами, некоторые иностранцами; несколько женщин, в основном мужчин; большинство нарядно одеты. Один из пассажиров был мужчиной среднего роста и слегка пухлого телосложения. При ближайшем рассмотрении можно было бы увидеть ярко-зеленые глаза, которые бегали по сторонам, стремясь все охватить, и нос, слегка изогнутый влево. У него был рот, который казался неподвижным в начале улыбки, и общий эффект был более молодым лицом на более старом теле. Несмотря на палящее августовское солнце, на мужчине был длинный плащ и шляпа-трилби, сдвинутая на затылок. В каждой руке он нес по большому портфелю; один черный, один светло-коричневый. Может быть, из-за груза пальто и двух чемоданов, а может быть, из-за своей природной склонности он шел в стороне от группы. В какой-то момент он рассеянно свернул в сторону авиалайнера KLM, прежде чем человек в форме направил его обратно к остальным.

Примерно через минуту группа собралась у трапа самолета Swissair, рядом с табличкой, указывающей пункт назначения: "Служба 1075: Базель". Очередь образовалась, поскольку пассажиры ждали проверки билетов и паспортов.

Когда человек с двумя портфелями предъявил свои документы, полицейский, ответственный за проверку, внимательно просмотрел их, прежде чем кивнуть в сторону высокого мужчины, появившегося позади пассажира. Еще на нем была фетровая шляпа, хотя у нее были такие широкие поля, что нельзя было разглядеть черты его лица.

Высокий мужчина шагнул вперед и нетерпеливо выхватил у полицейского паспорт. Он мельком взглянул на него, как будто знал, чего ожидать, затем повернулся к пассажиру.

- Не могли бы вы пойти со мной, герр Гессе? Это была скорее инструкция, чем приглашение.

'В чем проблема? Разве мы не можем здесь разобрать, что там?

- Возможно, сэр, проблем не будет, но будет лучше, если вы пойдете со мной. Говорить внутри будет гораздо легче.

"Но что, если я пропущу свой рейс? Он отправляется через 20 минут.

Высокий мужчина ничего не сказал, но указал на черный "Остин-7", который остановился рядом с ними. К этому времени последний пассажир поднялся на борт, и трапы отъезжали от самолета. Короткий путь обратно к терминалу прошел в тишине. Они вошли в терминал через боковую дверь и поднялись в офис на втором этаже.

Герр Гессе последовал за высоким мужчиной в маленькую контору, большую часть которой занимало большое окно, выходившее на перрон и взлетно-посадочную полосу за ним. Мужчина сел за стол перед окном и жестом пригласил Гессе сесть с другой стороны.

'Садиться? Но я пропущу свой рейс! О чем это все? Все мои документы в порядке. Я настаиваю на объяснении.

Мужчина указал на стул, и Гессе неохотно сел, покачивая головой. Он снял шляпу, и Гессе обнаружил, что смотрит на одно из самых ничем не примечательных лиц, которые он когда-либо видел. У него был загорелый цвет лица человека, проводившего много времени на свежем воздухе, и темные глаза с проницательным взглядом, но в остальном в нем не было ничего запоминающегося. Гессе мог смотреть на него часами и все равно с трудом выделял его из толпы. Этому мужчине могло быть от тридцати пяти до пятидесяти, и когда он говорил, то говорил школьным тоном, возможно, с малейшим следом северного акцента.

"Меня зовут Эдгар. Вы курите?'

Гессе покачал головой. Эдгар не торопясь выбрал сигарету из серебряного портсигара, который он вынул из внутреннего кармана, и зажег ее. Он осматривал зажженный кончик сигареты, осторожно вертя его в руке, любуясь свечением и наблюдая за узорами, оставленными струйками дыма, когда они висели над столом и дрейфовали к потолку. Похоже, он не торопился. Позади него трактор тянул самолет Swissair по направлению к взлетно-посадочной полосе. Серебристый самолет Имперских авиалиний резко снижался с юга, солнце отражалось от его крыльев.

Эдгар сидел молча, внимательно глядя на мужчину перед собой, прежде чем встать и целую минуту смотреть в окно, отсчитывая время на своих наручных часах. В это время он избегал думать о другом человеке, не желая вспоминать ни картинки, ни воспоминания. Когда минута истекла, он повернулся и сел. Не поднимая глаз, он записал в блокнот:

Цвет лица: бледный, почти нездоровый, бледный.

Глаза: ярко-зеленые.

Волосы: темные и густые, требуют стрижки.

Нос под небольшим углом (слева).

Улыбки.

Телосложение: слегка полноватый.

Нервничает, но уверен в себе.

Этой технике его научил коллега. "Слишком много наших первых впечатлений о ком-то случайны, настолько, что они мало связаны с тем, как человек выглядит на самом деле", - сказал он ему. Как следствие, мы склонны описывать кого-то в таких общих чертах, что важные черты, как правило, игнорируются. Посмотрите на них одну минуту, забудьте о них на одну минуту, а затем запишите полдюжины вещей о них.

Человек, на первый взгляд совершенно невзрачный, которого при других обстоятельствах Эдгар мог бы пройти по улице, не заметив, теперь обладал характеристиками, облегчавшими его припоминание.

Вы будете делать.

- Есть несколько вещей, которые меня озадачивают в вас, герр Гессе. Кстати, вы довольны тем, что я называю вас герр Гессе? Пока капитан Эдгар говорил, он смотрел на швейцарский паспорт этого человека, словно читая по нему.

- А почему бы и нет? Гессе говорил с безупречным английским акцентом с намеком на протяжность высшего класса.

- Что ж, - сказал Эдгар, постукивая при этом паспортом по столу. - Это одна из многих вещей в тебе, которые меня озадачивают. Вы путешествуете по этому швейцарскому паспорту на имя Анри Гессе. Но разве у вас нет британского паспорта на имя Генри Хантера?

Мужчина помедлил, прежде чем кивнуть. Эдгар заметил, что вспотел.

- Уверен, вам было бы удобнее, если бы вы сняли шляпу и пальто.

Наступила еще одна пауза, пока Гессе вставал, чтобы повесить шляпу и пальто на заднюю часть двери.

- Значит, вы признаете, что вы также известны как Генри Хантер?

Мужчина снова кивнул.

'Заграничный пасспорт?'

- Он у вас есть.

- Если бы я был на вашем месте, герр Гессе, думаю, я бы вообще вел себя более сговорчиво. Я имею в виду ваш британский паспорт: тот, что на имя Генри Хантера.

'Что насчет этого?'

- Я хотел бы это увидеть.

Генри Хантер колебался.

- Во избежание сомнений, герр Гессе, я должен сказать вам, что имею право обыскать все, что у вас есть: британский паспорт, пожалуйста?

Генри поднял коричневый портфель на колени, наклонил его к себе и открыл ровно настолько, чтобы можно было дотянуться одной рукой. изучая это.

"Генри Ричард Хантер: родился в Суррее 6 ноября 1909 года; что делает вас 29.'

'Правильный.'

Эдгар держал швейцарский паспорт в левой руке и британский в правой и двигал ими вверх и вниз, словно пытаясь понять, что тяжелее.

- Немного странно, не так ли? Два паспорта: разные имена, одно и то же лицо?

- Возможно, но у меня совершенно законно два гражданства. Я не вижу...'

- Мы можем прийти к этому через мгновение. Первое, что меня озадачивает в вас, это то, что у вас есть совершенно действующий британский паспорт на имя Генри Хантера, по которому вы въехали в эту страну 1 августа. Но две недели спустя вы пытаетесь покинуть страну, используя такой же действительный паспорт, но на этот раз швейцарский на другое имя".

Наступило долгое молчание. Через окно оба мужчины могли видеть, как рейс 1075 Swissair приближается к взлетно-посадочной полосе. Эдгар подошел к окну и посмотрел на самолет, прежде чем повернуться к Генри, приподняв брови.

- Есть какое-нибудь объяснение?

Генри пожал плечами. Эдгар вернулся к столу и снова открыл блокнот. Он достал из кармана перьевую ручку.

- Мы можем вернуться к полетам через минуту. Давайте еще раз посмотрим на ваши разные имена. Что вы можете сказать мне об этом?

"Смогу ли я попасть на следующий рейс? Думаю, один в Женеву в три часа. Было бы очень неудобно, если бы я сегодня не вернулся в Швейцарию.

- Посмотрим, как мы поступим с объяснением, которое ты собираешься мне дать, а? Вы рассказывали мне, как вам удается иметь две национальности и два имени.

Генри пожал плечами, как будто не мог понять, почему это требует каких-либо объяснений.

- Ужасно прямолинейно, правда. Я родился здесь, в графстве Суррей, отсюда Генри Хантер и британский паспорт. Мой отец умер, когда мне было 14, а примерно через год моя мать встретила швейцарца и вскоре вышла за него замуж. Мы переехали в Швейцарию, сначала в Цюрих, а потом в Женеву. Когда мне было 18, я стал гражданином Швейцарии, и для этого использовал фамилию отчима. В процессе Генри стал Анри. Итак, вы видите, что на самом деле нет никакой тайны. Я извиняюсь, если окажется, что это было каким-то образом неправильным по отношению к британскому правительству: я был бы счастлив прояснить ситуацию в британском консульстве в Женеве, если это поможет. Как вы думаете, я смогу успеть на трехчасовой рейс в Женеву?

- Есть еще несколько вопросов, мистер Хантер. Я уверен, вы понимаете. Кем вы работаете?'

Генри поерзал на стуле, чувствуя себя явно неловко.

"У меня нет карьеры как таковой. Мой отчим был очень богат и владел недвижимостью по всей Швейцарии. Я езжу по округе, чтобы проверить их - сделать жильцов счастливыми и убедиться, что они платят арендную плату вовремя, и тому подобное: ничего обременительного. Я также работал с туристическим агентством и немного переводил. Мне удалось быть достаточно занятым.

Эдгар несколько минут листал свой блокнот и два паспорта. На одном этапе он сделал какие-то пометки, как бы копируя что-то из одного из документов. Затем он сверился с картой, которую вынул из кармана пиджака.

- Вы сказали, что ваш отчим был очень богат...

"...Он умер пару лет назад".

'И где ты живешь?'

- Рядом с Ньоном, у озера.

Эдгар одобрительно кивнул.

- Но я вижу, что теперь вы живете в центре Женевы, на улице Вале?

'Это верно.'

- А как бы вы описали эту местность?

- Довольно приятно.

'Действительно? Из того, что я помню о Женеве, это скорее не та сторона пути. Вы смотрите на железнодорожную линию?

- В какой-то степени да.

- Ну, либо один выходит на железнодорожную ветку, либо нет?

- Да, мы не замечаем этого.

"Похоже на грехопадение. Хотите рассказать мне об этом?

Эдгар выбрал еще одну сигарету и выкурил большую ее часть, прежде чем Генри начал отвечать. Он казался огорченным, его голос стал намного тише.

"После того, как мой отчим умер, выяснилось, что у него есть другая семья, в Люцерне. Конечно, задним числом это объясняет, почему он так много времени проводил в Цюрихе по делам; моя мать никогда не сопровождала его в этих поездках. Семья в Люцерне, как оказалось, была единственной законной семьей с точки зрения швейцарского законодательства и, следовательно, имела первое право на его имение. Я не совсем понимаю почему, но адвокат моей матери уверяет нас, что мы ничего не можем с этим поделать. Поместье у озера недалеко от Ньона оказалось сданным в аренду, а различные банковские счета, к которым имела доступ моя мать, были более или менее пусты. Мы быстро превратились из очень удобных в очень трудных: отсюда и квартира у железной дороги. Мы смогли выжить только потому, что у моей матери были собственные средства, не очень большие, и ее драгоценности: к счастью, их было довольно много. Ей пришлось продать большую часть. Я выполняю как можно больше внештатных переводов в международных организациях, но сейчас найти работу непросто. Сейчас трудные времена на континенте".

- Как соберется. Итак, цель вашего возвращения в Англию - уйти от всего этого?

- Семейное дело, друзья. Что-то в этом роде.

Эдгар встал и снял куртку, осторожно повесив ее на спинку стула, прежде чем подойти к столу и сесть на него. Его колени были всего в нескольких дюймах от лица другого мужчины. Когда он говорил, это было очень тихо, как будто в комнате был кто-то еще, кого он не хотел слышать.

" Семейный бизнес, друзья. Такие вещи... Что вам нужно знать, мистер Хантер, так это то, что мы уже очень много знаем о вас. Мы, как говорится, кое-как за тобой следим. Если бы вы были честны со мной, это сэкономило бы уйму времени. Не могли бы вы поподробнее рассказать о семейном бизнесе, о котором вы упомянули?

- Ты сказал "мы". Кого вы имеете в виду под "мы"?

Эдгар откинулся назад, демонстративно игнорируя вопрос.

- Вы собирались рассказать мне о своем семейном бизнесе, мистер Хантер.

"Моя тетя умерла в июле. Она была старшей сестрой моего покойного отца. Я присутствовал на ее похоронах.

'Мои соболезнования. Вы были с ней близки?

- Не особенно, но я был ее ближайшим живым родственником.

- И вы, несомненно, являетесь бенефициаром завещания?

'Да.'

- А сколько вы унаследовали, мистер Хантер?

Самолет Swissair DC-3 начал выруливать на взлетно-посадочную полосу. Цистерна разворачивалась перед зданием, наполняя помещение запахом топлива. Генри поерзал на стуле.

- Судя по тому, как это звучит, я подозреваю, что вы, вероятно, уже знаете ответ на этот вопрос.

Эдгар вернулся к своему креслу и откинулся на него так, что оно было прислонено к окну. При этом он высоко скрестил руки на груди, долго и пристально глядя на Генри.

"Что меня интересует, мистер Хантер, так это то, будет ли мой ответ таким же, как ваш. Что, если я попытаюсь ответить на свой вопрос, а вы остановите меня, если я скажу что-то неправильное?

"Прежде чем вы это сделаете, могу я спросить, не являетесь ли вы офицером полиции?"

'Нет.'

- Если вы не офицер полиции, какие у вас полномочия допрашивать меня таким образом?

Эдгар рассмеялся, словно нашел замечание Генри действительно забавным.

"Мистер Хантер. Когда вы узнаете, какими полномочиями я оперирую, вы очень пожалеете, что задали этот вопрос. Итак, могу ли я рассказать вам свою версию того, почему, как мне кажется, вы пришли сюда?

Генри ослабил галстук и повернулся в кресле, с тоской глядя на дверь, как будто надеялся, что кто-то войдет и объяснит, что все это было ужасным недоразумением.

- Луиза Элис Хантер была, как вы правильно сказали, старшей сестрой вашего покойного отца, а вы действительно были ее единственной выжившей родственницей. Эдгар открыл свой блокнот и обращался к нему, пока говорил. "Ей было 82 года, и она девять лет проживала в жилом доме "Зеленые лужайки" недалеко от Бэкингема. Хозяйка дома сообщает нам, что вы по долгу службы приезжали к ней раз в год. Вы посетили ее в прошлом ноябре, а затем еще раз в мае, незадолго до ее смерти. Во время каждого из этих посещений вас сопровождал ее адвокат. Я прав?

Генри ничего не сказал.

- Тогда я предполагаю, что вы укажете, если что-то из того, что я скажу, неверно. Твоя тетя умерла 24 июля , а ты прилетел сюда 1 августа , то есть во вторник, если я не ошибаюсь. Вы отправились прямо в Бакингемшир, где в прошлый четверг состоялись похороны, то есть 9-го числа . Пока ничего примечательного, а?

Генри кивнул.

"Но именно здесь очень обычная история становится несколько менее обычной: возможно, грязной. Теперь я полагаюсь на заявление, любезно предоставленное мистером Мартином Хартом, который, как вам известно, является адвокатом вашей тети и человеком, который сопровождал вас во время ваших последних визитов к вашей тете. По словам мистера Харта, состояние вашей тети составляло немалые восемь тысяч фунтов, и все это хранилось на депозитном счете, которым управлял мистер Харт. Вы действительно являетесь бенефициаром этой воли; главный бенефициар, безусловно, но, что особенно важно, не единственный бенефициар. Было завещано около тысячи фунтов различным друзьям, сотрудникам и благотворительным организациям, но после того, как мистер Харт вычел причитающиеся ему гонорары и уплатил долг в казначейство, можно было бы ожидать получить сумму чуть менее шести тысяч фунтов: безусловно, солидная сумма. сумма. Вам это кажется правильным?

'Если ты так говоришь. Вы, кажется, знаете гораздо больше, чем я.

- Но, с твоей точки зрения, есть небольшая проблема. Эти деньги могли быть переданы вам только после утверждения завещания, что может занять много месяцев, возможно, даже до года. Мы уже установили, что у вас с матерью серьезные финансовые проблемы. Ваше наследство вернет вам финансовое положение. Вы бы снова стали богатыми. Тем не менее, ждать завещания уже достаточно плохо, но с очень вероятной - некоторые сказали бы, неизбежной - возможностью войны, у вас было вполне понятное беспокойство, что вы, возможно, не сможете получить эти деньги из Англии в Швейцарию в течение довольно долгого времени. время. Я...'

- ...Ты делаешь здесь ряд предположений, Эдгар. С чего вы взяли, что я сделал что-то неподобающее? Я...'

- Мистер Хантер, кто сказал что-нибудь о неподобающем поведении? Я, конечно, не знал. Но раз уж вы подняли эту тему, позвольте мне рассказать вам то, что сказал нам любезнейший мистер Харт. По его словам, вы уговорили его срезать несколько углов, как он выразился, и обеспечить немедленное освобождение всех средств депозитного счета. Это не только неприлично, но и незаконно".

Генри поерзал на стуле и вытащил из кармана брюк большой носовой платок, чтобы вытереть лоб. Эдгар вынул очки для чтения из футляра из крокодиловой кожи и, протирая их дольше, чем нужно, начал читать документ, который достал из ящика стола.

"Согласно лучшим юридическим советам, которые мне доступны, нет никаких сомнений в том, что и мистер Харт, и вы совершили преступление, а именно сговор с целью мошенничества. Мои ученые друзья говорят мне, что судя по уликам, которые они видели, весьма вероятен обвинительный приговор и почти наверняка последует тюремное заключение. Они говорят, что есть достаточно доказательств prima face , чтобы показать, что вы вступили в сговор с целью лишить казначейство Его Величества долгов, причитающихся ему с имущества вашей двоюродной бабушки, и вы вступили в сговор, чтобы помешать другим бенефициарам завещания получить завещанные им деньги. Мошенничество, мистер Хантер, является самым серьезным уголовным преступлением. Столкнувшись с нашими уликами, мистер Харт, как я уже сказал, охотно сотрудничал. Он утверждает, что из-за проблем со здоровьем, как он это описывает, он позволил убедить себя вопреки здравому смыслу высвободить средства. Он признает, что получил гораздо больший гонорар, чем обычно ожидал. Видимо...'

- Это не так плохо, как кажется, должен тебе сказать. Эдгар был ошеломлен тем, насколько настойчиво говорил Генри. "Я сказал Харту, что если я смогу доставить деньги в Швейцарию, пока могу, то смогу вернуть деньги, причитающиеся казначейству и другим бенефициарам, очень скоро, определенно до того, как в обычном порядке будет выдано завещание. .'

'Действительно? Я думаю, что вы с мистером Хартом придумали хитрую схему, согласно которой вы рассчитывали на объявление войны. Мистер Харт полагал, что при таких обстоятельствах он может ходатайствовать о приостановке завещания до того момента, когда вы сможете требовать. Другими словами, мистер Хантер, он воспользуется войной как предлогом: сделает вид, что хранит деньги на депозитном счете до окончания войны, когда бы это ни случилось. Только, конечно, денег не было бы на депозитном счете, они были бы у вас в Швейцарии. Судя по всему, ему - вам - вполне могло сойти с рук это, если бы надзирательница в доме не подслушала какой-то разговор об этом между вами и мистером Хартом и не связалась с полицией.

- Все было бы оплачено, я обещаю вам. Как только я положу его на хранение в Швейцарию, я верну то, что должен. Казалось, проще отправить деньги обратно из Швейцарии, чем ждать завещания, а затем переводить их из Лондона".

'Действительно? Все, что нам нужно сделать сейчас, это найти деньги, а Хантер? Хочешь, я рискну предположить, где он может быть?

Генри сидел очень неподвижно и смотрел на аэропорт, пока Эдгар вставал и обходил стол. Оказавшись перед Генри, он наклонился, поднял два кожаных портфеля и поставил их на стол.

- Ключи?

Ничего не сказав и не отводя взгляда от подиума, Генри полез во внутренний карман пиджака и достал связку ключей, которые протянул Эдгару.

Эдгару потребовалось целых 20 минут, чтобы вытащить все пачки банкнот из двух портфелей, собрав разные номиналы в отдельные стопки. Во время этого процесса не было обменяно ни слова, за которым Генри наблюдал с некоторым интересом, как будто он никогда раньше не видел столько денег. К тому времени, как Эдгар закончил, их было четыре стопки: в одной лежали пачки банкнот по десять шиллингов, в другой - банкноты по одному фунту, потом банкноты по пять и по десять фунтов. Куча больших белых пятерок была самой большой.

Эдгар отошел от стола и встал рядом с Генри. Вся поверхность стола была покрыта деньгами.

- Я, конечно, смог только приблизительно подсчитать, но я бы сказал, что там семь тысяч фунтов. Это правильно, мистер Хантер?

'Более или менее. Я думаю, вы обнаружите, что это больше похоже на шесть тысяч восемьсот фунтов. Мистер Харт довольно поздно заявил, что ему нужны еще двести фунтов - очевидно, на расходы.

"Двести фунтов мне кажутся не очень большой суммой, учитывая то влияние, которое это, вероятно, окажет на его профессиональную карьеру".

- Все было довольно поспешно, Эдгар. Поскольку это была такая крупная сумма наличными, нам пришлось снять ее в главном отделении Midland Bank в городе. Мы смогли заполучить его только сегодня утром.

- Да, я в курсе всего этого, мистер Хантер. Эдгар все еще стоял рядом с Генри, положив руку ему на плечо. - Сейчас придут мои коллеги и заберут вас. Я присмотрю за деньгами и всем твоим имуществом. Мы встретимся снова через несколько дней.

***

Через несколько минут Генри Хантера вывели из аэропорта в наручниках трое полицейских в форме. В кабинете, окна которого выходили на взлетно-посадочную полосу, Эдгар снял галстук, закурил еще одну сигарету и набрал лондонский номер по телефону, приютившемуся между пачками банкнот на столе.

- Это Эдгар.

- Я думал, это мог быть ты. Как прошло?'

- Очень по плану.

'Хороший. Значит, мы в деле?

'Да. Действительно. Мы в деле, как вы выразились, Портер.

- А какой он?

- Как мы и ожидали. Не самый приятный тип, но это вряд ли является недостатком в нашей работе, не так ли?

- Слишком верно... и, гм, хоть какой-то намек на... знаешь?

- Нет, ни в коем случае. В этом отношении он был весьма впечатляющим, надо сказать. Если бы кто-то не знал, он бы действительно не имел ни малейшего представления".

'Великолепный. Что теперь?'

- Я думаю, ему нужно несколько дней побыть одному. После этого должно быть достаточно легко.


Принц шпионов


Основные персонажи

Ричард Принс : суперинтендант детектива из Линкольншира завербован в МИ-6 под кодовым именем агент Лаэрт.

Псевдонимы в Дании:

Ханс Ольсен (из Эсбьерга)

Йеспер Холм (первое удостоверение личности в Копенгагене)

Питер Расмуссен (второй ID в Копенгагене)

Ульрих Лойшнер (немецкое имя)

Пьер Бретон (французский раб в Пенемюнде)

Ханна Якобсен: агент Осрик

Отто Кнудсен: датский бизнесмен, кодовое имя Агент Горацио.

София фон Наундорф: британский агент в Берлине, кодовое имя Агент Блэкберд.

Англия

Том Гилби: старший офицер МИ-6, вербует Принца и руководит им.

Хендри/Дуглас: офицер британской разведки знакомит Принса с Гилби.

Роланд Бентли: МИ-6, босс Хендри.

Сэр Роланд Пирсон: начальник разведки Даунинг-стрит

Лорд Суолклифф : научный советник правительства.

Фрэнк Гамильтон : вице-маршал авиации, глава разведывательного отдела Королевских ВВС.

Тим Картер : командир крыла, разведывательное отделение Королевских ВВС.

Длинный: из министерства

Вольфганг Шольц: "Эндрю Мартин", немецкий шпион, кодовое имя Браконьер.

Лилиан Эбботт: фашистка в Пискомб-Сент-Мэри

Оберлейтенант Хофманн: офицер подводной лодки

Ллевеллин Тиндалл: датское отделение SOE

Роберт Вебстер: подполковник, глава датского отдела SOE.

Грета Поульсен: секретарь Тиндалла в датском отделении SOE

Мартин: тренер МИ-6

Лейтенант Джек Шоу: эскорт Королевского флота

Берт Трент: шкипер, Северный ястреб

Сид Оливер: первый помощник, Северный ястреб

Джейн Принс: покойная жена Ричарда Принса (ум. 1940)

Грейс Принс: покойная дочь Ричарда Принса (ум. 1940)

Генри Принс: сын Ричарда Принса

Эвелин: невестка Ричарда Принса

Треслейк: наблюдатель МИ5/6

Капитан группы Хэнсон : командир Королевских ВВС Темпсфорд.

Лейтенант Грин: пилот из Галифакса

Пруденс: Женщина в конспиративной квартире

Дания

Нильс: Датское сопротивление, Эсбьерг

Мариус: Датское сопротивление, Оденсе

Эгон: датское сопротивление на пароме

Дженсен: владелец веломагазина

Браунинг: Фердинанд Рудольф фон Бюлер, немецкий дипломат

Маргрете: датский полицейский в аэропорту Каструп

Йенс : датский полицейский в штаб-квартире Политорвета.

Педер: Моряк на пароме в Росток

Юлий Оппенгейм: доктор в Копенгагене

Джордж Уэстон: МИ-6 Стокгольм (Швеция)

Германия

Бруно Бергманн: контакт Горацио в Берлине

Альберт Кампманн: Оберст Люфтваффе в Берлине, псевдоним: Курт

Фрау Генлейн: Старушка в поезде

Ганс Хинклер: официант в Das Bayerischer Haus

Рудольф Хоффманн: владелец Das Bayerischer Haus

Группенфюрер фон Хельдорф: президент полиции в Берлине

Манфред Ланге: офицер гестапо

Гюнтер Франк: Криминальддиректор, Berlin Kripo

Август: немецкий коммунист в Нойенгамме и Пенемюнде.

Эмиль: французский раб в Пенемюнде.

Ален: французский раб в Пенемюнде.

Карл-Генрих фон Наундорф: бригадефюрер СС , муж Софии

бригадефюрер СС , друг Карла-Генриха фон Наундорфа.

## Глава 1


Линкольншир, сентябрь 1942 г.

- Поднимайся, двигайся... мы не можем торчать здесь вечно!

Это был Хофманн, молодой оберлейтенант, который руководил им с плохо скрываемой обидой с тех пор, как три долгих дня назад они покинули Киль. Большую часть этого времени он был прикован к тесной койке рядом с крошечной каютой капитана, не допуская никаких контактов с остальной командой. Прошлой ночью, когда он был в полусне, он услышал разговор полушепотом между оберлейтенантом и его капитаном.

- Мы должны охотиться за кораблями союзников, капитанлейтенант, а не вести себя как служба такси.

- Хватит жаловаться, Хофманн. У нас есть заказы.

- Я знаю, капитанлейтенант, но это пустая трата времени. Как долго эти люди продержатся в Англии, прежде чем их поймают? Один день... два? Это при условии, что он вообще доберется до берега.

Когда он, наконец, достиг вершины боевой рубки, он был удивлен, как близко к берегу всплыла подводная лодка. До рассвета оставалось еще добрый час, и лунного света было не так много, но и не было облачно, так что он мог хорошо видеть землю, впервые увидев Англию: размытый силуэт скопления зданий позади чего-то, что выглядело как песчаные дюны и очень слабые очертания того, что он принял за церковный шпиль за ними. Он почувствовал облегчение, что ему не придется грести на лодке так далеко, как он опасался, но беспокоился, что подводную лодку могли заметить с такого расстояния, и они будут ждать его.

Ему помогли - скорее, вытолкнули и вытащили - из боевой рубки на палубу. Лодка уже была спущена на воду и крепко удерживалась на веревке, а его рюкзак и чемодан были привязаны к маленькой деревянной скамье. Гофман взял его за локоть, его тон стал менее враждебным. Возможно, он почувствовал облегчение, что миссия, на которую он так явно возмущался, закончилась. А может быть, ему просто было жаль его. Как долго эти люди продержатся в Англии... один день... два?

- Ты спустишься по этой веревочной лестнице и сразу же начнешь грести. Мы можем оставаться на поверхности еще минуту или две, а ты хочешь быть подальше от нас, когда мы будем погружаться.

Он кивнул, хорошо зная о своих инструкциях.

- И помните, здесь сильное течение с севера на юг. Сконцентрируйтесь на том, чтобы грести изо всех сил к берегу, и позвольте течению унести вас на юг. Вон там деревня Солтфлит. Ты помнишь ее по карте?

Он снова кивнул. Он начал чувствовать себя совсем плохо, между нервами и припухлостью.

- Вам нужно двигаться дальше. Если повезет, вы приземлитесь там, где должны, к северу от Мейблторпа, в семи милях к югу отсюда. Кусачки для колючей проволоки находятся в ящике в передней части лодки. Помните, как только вы приземлитесь, откройте воздушные клапаны на лодке и вытолкните ее в море. Он должен уйти с приливом и утонуть. Удачи.'

Хофманн торопливо пожал ему руку и подвел к веревочной лестнице. Он колебался, но не знал почему. Во время тренировок ему внушили, как важно быстро уйти от подводной лодки. Ты же не хочешь, чтобы тебя это тянуло вниз, не так ли?


Деревня Пискомб-Сент-Мэри располагалась вокруг ряда узких улочек, вьющихся через поля между Линкольнширскими холмами и побережьем Северного моря. Он примыкал к своему меньшему соседу, Писком-Сент-Томас, и их разделяла смесь вспаханных полей. Между ними в деревнях проживало едва пятьсот душ, хотя они располагали удобством двух церквей и удобством железнодорожной станции, на которой время от времени останавливался поезд, направлявшийся либо в Мейблторп, либо в Лаут. Хотя Пискомб-Сент-Томас был меньше, в нем был паб "Корабельная гостиница", чьи невероятно низкие потолки, торчащие балки и тускло освещенный интерьер доказывали, по мнению хозяина, его происхождение в четырнадцатом веке.

Пискомб-Сент-Мэри находился всего в нескольких милях к северу от Мейблторпа и в миле от моря, лежащего к востоку. Если не считать затемнения, колючей проволоки на пляже и нескольких солдат, расквартированных в деревне, война не слишком сильно вторглась. Правда, около дюжины сельских жителей были призваны, но многие другие были освобождены, поскольку сельское хозяйство было защищенным занятием. Нации, в конце концов, нужно было есть, и две деревни достойно выполняли свои обязательства в этом отношении.

Пискомб-Сент-Мэри была местом, где люди занимались своими делами: по причинам, о которых местные жители не удосужились остановиться, это была не одна из тех деревень, которые процветали благодаря сплетням. Это считалось заповедником людей, живших в Мейблторпе и других столичных центрах.

Это предпочтение уединения вполне могло быть одной из достопримечательностей Пискомб-Сент-Мэри для Лилиан Эбботт, женщины лет пятидесяти, которая переехала в деревню в начале 1930-х годов, когда нашла работу школьной учительницей в Мейблторпе.

Прожив в деревне всего десяток лет, она все еще считалась новенькой, но новенькой, понимающей негласные правила: замкнута в себе, занимается своим делом и никогда не предается сплетням.

Жители деревни знали, что она овдовела после того, как ее муж был убит в Пасшендале в 1917 году, и у нее не было детей. До переезда в этот район она какое-то время жила в Лондоне и, возможно, в Бирмингеме, хотя люди не могли быть уверены, и, конечно, это не было тем, что они обсуждали.

Лилиан Эбботт жила в маленьком коттедже на Пастчер-лейн на восточной окраине деревни, недалеко от побережья, где всегда слышен шум моря. С одной стороны от нее стояла надворная постройка, принадлежавшая соседней ферме, а от дома с другой стороны ее отделял неиспользуемый загон, где двухметровые сорняки пробивались сквозь золу и служили долгожданной занавеской, добавлявшей ей уюта. конфиденциальность. За ее коттеджем были поля, через которые к пляжу вела узкая тропинка.

Рано утром в прошлую субботу она вышла из дома еще до рассвета. Она получила сообщение четыре дня назад: не раньше субботы, не после среды. Ждите там с трех до шести утра каждое утро, пока он не придет.

Это сообщение напугало ее до потери сознания. Она не могла спать, неподвижно лежа в постели, слишком напуганная, чтобы пошевелиться, горько сожалея о том, что много лет назад ее убедили сделать что-то вопреки здравому смыслу. Она провела годы с тех пор, как сначала надеялась, а потом предположила, что все было забыто, ведя как можно более неприметную жизнь: перебравшись в часть страны, которая казалась близкой к краю земли, посещая деревенскую церковь достаточно часто для любые отсутствия не должны быть отмечены.

Он не явился ни в субботу утром, ни в воскресенье, а когда в понедельник пробило пять часов и ей оставалось ждать еще час, она даже позволила себе подумать, что он может не прийти. совсем. Если бы это было так, она бы покинула этот район. Она легко найдет другую работу и переедет туда, где ее не найдут. Один из тех городов, которые подверглись бомбардировке. Их было много.

Она спряталась за кустом чуть ниже пляжа, в том месте, где ей было приказано ждать. На всякий случай, если кто-нибудь спросит ее, она поставила ловушку, чтобы ловить кроликов. Это была не очень ловушка, и, как и следовало ожидать, ни один кролик не соблазнился, но если повезет, это позволит ей объяснить свое маловероятное присутствие там в ранние утренние часы.

Он появился перед ней, как привидение. Она предполагала, что услышит его приближение - возможно, шаги или дыхание. Но вот она присела за кустом, думая, на что ей сменить имя, а в следующее мгновение перед ней стоял мокрый и измученный мужчина с рюкзаком на спине и мокрым чемоданом в руке. Ее первой мыслью было, как нелепо выглядит этот чемодан и как невозможно объяснить, что он тащится по полям с человеком, который несет его.

- Не могли бы вы сказать мне, как добраться до Линкольна? У него был сильный немецкий акцент. Она не ожидала, что это будет так заметно.

"Иди в деревню, а возле церкви можешь сесть на автобус". Она не могла поверить, насколько нелепо прозвучал этот обмен мнениями, но она понимала, что им нужно правильно опознать друг друга. Еще один вопрос от него, еще один ответ от нее.

"Меня зовут Эндрю Мартин. Я из Ливер Пул. Ливерпуль, как будто это два слова с большим пробелом между ними.

"Я не был в Ливерпуле с тех пор, как был ребенком". Они кивнули друг другу, и он улыбнулся. Она поняла, что дрожит. - Нам лучше поторопиться. Следуй за мной - путь узок. Этот случай абсолютно необходим?


- Четыре дня назад, говоришь?

Мужчина с намеком на шотландский акцент кивнул. Он ловко игнорировал не одно предложение назвать свое полное имя и указать, на кого именно он работает, и теперь явно раздражался, что ему приходится снова отвечать на один и тот же вопрос.

Из верхнего кармана смокинга главный констебль, человек, задавший вопрос, вынул носовой платок такой длины, что он производил впечатление фокусника, выполняющего трюк. Он вытер лицо, а затем провел носовым платком под воротником, из-за чего его галстук-бабочка стал кривым.

- Ну, я бы подумал, что если он высадится на берег четыре дня назад, то уже будет у вас в лесу. Он откинулся на спинку стула и сложил руки на большом животе, его самодовольный вид указывал на то, что ответ был очевиден.

- И где это? Шотландский акцент стал чуть более выраженным.

- Где бы это было?

- Моя шея в лесу, как вы выразились. Вы, кажется, знаете, где это находится.

Главный констебль колебался. Было очевидно, что другой человек превосходил его по рангу во многих отношениях, хотя он почти ничего о нем не знал. Это была вина Скотланд-Ярда: они настояли, чтобы он встретился с ним, даже приказали ему прервать важный обед масонской ложи, чтобы сделать это. Вы должны увидеть его в срочном порядке. Только не лезь слишком сильно. Отвечайте на его вопросы, а не задавайте слишком много своих. Вот как они работают.

- Фигура речи, вот и все. Разумеется, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь, но по моему опыту - уверяю вас, за много лет - преступники не слоняются по месту совершения преступления.

- Это вполне может быть в случае со взломщиками домов и тому подобными, старший констебль. В данном случае никакого преступления как такового не было совершено - по крайней мере, в том смысле, с которым вы сталкиваетесь изо дня в день".

- Даже в этом случае я сомневаюсь, что он остался бы в этом районе надолго. Я был бы очень удивлен, если бы он все еще был в Линкольншире. Если, конечно, он действительно сошел на берег; мы даже не можем быть уверены в этом. В конце концов, свидетелей нет, и береговой патруль ничего не видел...

- Нет, старший констебль. Береговой патруль никого не видел, но они ничего не видели, как вы выразились. Они обнаружили, что колючая проволока была перерезана на городском пляже, к северу от Мейблторпа. К тому же контакт в Лондоне получил правильное закодированное сообщение о том, что он прибыл.

Дверь открылась, и в комнату поспешил мужчина, бормоча то, что могло бы быть извинением, если бы все было ясно, прежде чем сесть рядом с начальником полиции, напротив шотландца.

- Ах... наконец. Это детектив-суперинтендант Принс. Ричард Принс. Я рассказывал тебе о нем. Может быть, для его пользы вы могли бы еще раз рассказать нам о цели вашего визита?

Мужчина поймал взгляд детектива-суперинтенданта Принса. Он был заметно моложе, чем он ожидал, вероятно, ему было не больше тридцати пяти, и его жена настойчиво называла внешностью идола утренника. В нем определенно было присутствие и целеустремленный взгляд. Он сидел совершенно неподвижно, с очень легким видом превосходства вокруг него. Старший констебль уже сказал ему, что Ричард Принс был лучшим детективом в его отряде - более того, лучшим из тех, с кем он когда-либо работал.

- Хорошо, принц. Вы, конечно, уважаете очень конфиденциальный характер того, что я собираюсь сказать.

Шотландец наклонился вперед в своем кресле, и когда он это сделал, его лицо осветилось светом над ним, показывая румяное, морщинистое лицо человека, который провел значительное время на улице.

"Примерно восемь месяцев назад мы арестовали гражданина Нидерландов на юге Лондона. Назовем его Лоренс. Мы следили за ним и знали, что его подослали как нацистского шпиона, специально для того, чтобы он был связующим звеном между другими нацистскими агентами в этой стране и их контролерами в Германии: радистом. Наша политика заключалась в том, чтобы использовать таких шпионов в своих интересах. Там, где мы считаем это возможным, мы предлагаем им выбор: они могут предстать перед судом за шпионаж, а в случае признания их виновными ожидать неизбежного смертного приговора. Или они могут позволить себе стать двойными агентами, работать на нас. Мы не предлагаем это каждому нацистскому шпиону, и это не лишено рисков. Но в случае с Лоуренсом это имело смысл.

"В начале войны немцы прислали довольно много агентов, но они были довольно второсортной группой, и мы уверены, что захватили их всех. С конца 1940 г. - начала 1941 г. число присылаемых заметно сократилось, и за восемь месяцев, что Лоренс находится у нас, ни одна агентура с ним не контактировала.

"Мы начали думать, что, может быть, он нас надул, под этим я подразумеваю, что, несмотря на все наши усилия, ему каким-то образом удалось передать сигнал тревоги в одном из своих сообщений немцам. На самом деле, мы подумывали о том, чтобы отказаться от него и передать его суду. Затем неделю назад с ним связался Берлин. Через несколько дней в Англию прибудет агент по имени Браконьер. Подводная лодка высадит его у побережья Линкольншира, и, как только он благополучно сойдет на берег, Лоренс получит телефонный звонок с согласованным кодовым словом. Затем он должен был сообщить Берлину, что Браконьер благополучно приземлился, и дождаться его прибытия в Лондон.

Лоренсу сказали, что Браконьер прибудет в Лондон в течение сорока восьми часов после его первого телефонного звонка, после чего он свяжется с ним, и они встретятся в пабе под названием "Торнхилл Армс". Он находится на Каледонской дороге, всего в нескольких минутах ходьбы от Кингс-Кросс, главной железнодорожной станции, на которую можно прибыть из Линкольншира, так что все подходит. Затем Лоренс должен был вернуть Браконьера в его дом в Клэпхэме, продержать его там несколько дней, убедиться, что у него достаточно денег и правильных документов - продуктовых карточек и тому подобного, - и отвезти его в Портсмут. Мы думаем, что у него там может быть контакт, поэтому нам было важно позволить ему добраться туда. Если в нашем крупнейшем военно-морском порту действительно действует нацистская ячейка, мы бы предпочли, чтобы Браконьер познакомил нас с ней.

Человек с шотландским акцентом сделал паузу и посмотрел на Принца, который явно усвоил информацию так, как этого не сделал главный констебль. Он улыбнулся, показывая, что находит эту историю интересной, а не той, в которой, по его мнению, ему нужно выискивать дыры.

- И Браконьер исчез? Он хорошо говорил, его голос был сильным.

- К чему эта презумпция, принц?

- Иначе вы бы не навещали нас, не так ли?

"Мы знаем, что Браконьер, должно быть, прибыл рано утром в понедельник, потому что Лоренс получил телефонный звонок в обеденное время с правильным кодовым словом, указывающим на его благополучное прибытие. А тем вечером во время отлива береговой патруль заметил участок колючей проволоки, перерезанный на берегу к северу от Мейблторпа. Ты знаешь это место?

- Да, на самом деле.

- Фактическая точка находилась на северной оконечности того, что, как я понимаю, называется Городским пляжем. На другой стороне пляжа песчаные холмы, а затем открытые поля. Предполагается, что Браконьер высадился во время отлива ранним утром; последующий прилив смыл его следы и то, во что он приземлился. С тех пор - ничего. Ни шепота.

- Вероятно, он уже за много миль отсюда. Я сказал нашим...

Принц прервал своего старшего констебля. "Там почти ничего нет, кроме полей и песчаных дюн - и очень открыто, ему негде спрятаться. Но я не думаю, что он ушел бы далеко. Должно быть, у него была какая-то помощь; скорее всего, он в конспиративной квартире.

- Нам нужно найти его. Не может быть, чтобы здесь бродил немецкий шпион, не так ли? До сих пор мы не хотели делать ничего, что могло бы привлечь внимание. Мы дали ему презумпцию невиновности: возможно, он устал после того, как сошёл на берег, может быть, ему нужно было не поднимать голову дольше, чем планировалось, возможно, его путешествие в Лондон было не таким простым, как он надеялся. Возможно, он даже был ранен, кто знает? Но сейчас четверг, он провел в этой стране почти четыре дня, и мы хотим знать, где он, черт возьми, находится, а не придавать этому слишком большого значения. Я чувствую, что по какой-то причине он не продвинулся очень далеко. Он вполне может быть слишком напуган, чтобы покинуть свое убежище. Но нам нужно быть осторожными; мы же не хотим, чтобы просочился слух, что нацистский шпион на свободе, не так ли?

Наступило долгое молчание. Где-то в комнате шумно тикали часы; Единственным другим звуком был кашель начальника полиции. Ричард Принс встал и подошел к большой карте в рамке, чуть косо висевшей на стене, обшитой дубовыми панелями. К нему присоединился человек с шотландским акцентом, а старший констебль в конце концов подошел к ним сзади. Прежде чем заговорить, Принц внимательно изучил карту.

- Есть два очевидных выхода из района Мейблторпа: по дороге или по железной дороге. Даже по дороге это долгий путь куда угодно, и я бы подумал, что это рискованно. Район изобилует армейскими лагерями и базами RAF; везде блокпосты и патрули. Идя таким путем, он слишком долго подвергал бы себя опасности. Вы говорите, что планировали прибыть в Лондон поездом?

- Только потому, что паб на Каледонской дороге - это место встречи.

"Безусловно, с его стороны было бы разумно использовать сеть железных дорог. В Мейблторпе есть станция, на так называемой Мейблторпской петле. Ежедневно в обе стороны ходит четыре-пять поездов. Он мог либо отправиться на север, в Лаут, а оттуда пересесть на магистральную станцию, такую как Линкольн, либо - что я думаю более вероятно - отправиться на юг, в Уиллоуби, где по крайней мере один поезд в день соединяется с Клитхорпсом и Кингс-Кросс".

- Сколько времени в пути?

- Из Мейблторпа в Уиллоуби? Четверть часа.'

- А какой должна быть безопасность?

- Если предположить, что его документы в порядке и он не пытался купить билет за рейхсмарки, у него не должно было быть никаких проблем. Полагаю, они прислали кого-то, кто прилично говорит по-английски. То же самое в поезде Кингс-Кросс. Мы рассчитываем на бдительность железнодорожников. Я полагаю, его описания нет, ничего подобного?

'Конечно, нет. Вам лучше отправиться в Мейблторп сегодня вечером, принц. Будьте готовы начать поиски этого парня с утра.

Принс посмотрел на старшего констебля, надеясь, что тот что-нибудь скажет. Главный констебль отвел взгляд.

- Я бы предпочел пойти утром, сэр. Сначала мне нужно разобраться с одной или двумя вещами. Как я свяжусь с вами?

- Вам не нужно беспокоиться об этом. Я присоединюсь к вам.


- Мне нужно поговорить с тобой.

Принс ушел, и главный констебль последовал за шотландцем в коридор перед его кабинетом. Окна были занавешены светонепроницаемой тканью, и единственное освещение исходило от пары слабых ламп высоко наверху, отбрасывавших на них желтый мрак.

- Это о принце. Надеюсь, ты не думаешь, что он только что был груб. Знаешь... говорил тебе, что не пойдет сегодня вечером в Мейблторп.

- Я задавался вопросом.

- Есть... причины. Главный констебль звучал неловко. "Два года назад его жена и дочь погибли в автокатастрофе недалеко от Линкольна. Она сворачивала с второстепенной дороги на главную, и они врезались в армейский грузовик - шансов не было. Его дочери было всего восемь лет. Трагично, конечно, и по причинам, которые я не совсем понял, Принц винит себя. Я полагаю, это то, что вы делаете... вините себя.

"Как ужасно".

'Действительно. Его сын Генри должен был отправиться на прогулку с матерью и сестрой, но остался дома с няней, так как заболел. Он умный малый; Принц приводит его сюда время от времени. Ему был всего год, когда произошел несчастный случай. Принс абсолютно предан ему. У них есть няня и домработница, но Принц замечательный, делает для мальчика такие вещи, которые вы и представить не могли бы, чтобы делал отец: он гуляет с ним и даже купает его, как мне сказали. Ему нравится, если это вообще возможно, быть рядом, когда Генри ложится спать и просыпается утром. Он такой умный детектив, что я рад дать ему небольшую слабину. Я просто подумал, что вы должны быть в курсе, хотя он не ожидал особого отношения. Если этот немец находится в этом районе, Принц - лучший шанс найти его.


Ветер с Северного моря швырял все, что мог, на прибрежную дорогу, и К тому времени, как Принц вернулся в полицейский участок на Виктория-роуд, он промок до нитки. Он пошел на прогулку, чтобы проветрить голову, и шторм определенно сделал это. Теперь у него появилась идея.

Перед отъездом из Линкольна главный констебль доверил Принцу свое доверие, потянувшись, чтобы наклониться к нему излишне близко, его неприятный запах изо рта заставил Принца отстраниться.

" Entre nous , я почти уверен, что этот парень из МИ-5 - или МИ-6, один из двух". Он кашлянул, когда сказал "MI5" и неправильно произнес " entre" как "entray" , и он явно надеялся, что Принс произведет большее впечатление, чем он, очевидно, был.

- Я знаю, сэр. Конечно.

'Вы знали?'

"Я знал, что он не может быть никем другим".

Шотландец сказал Принцу, что может называть его Дугласом, хотя было неясно, было ли это вымышленное имя или вымышленная фамилия. Они пробыли в Мейблторпе три дня и не приблизились к тому, чтобы найти немецкого агента, и были близки к тому, чтобы признать, что немец, должно быть, покинул этот район. Он исчез.

Их последний шанс был планом набора офицеров со всего округа и посещения каждого дома в этом районе под предлогом поиска пропавшего солдата. Они придумали историю о том, что солдат был норвежцем, и надеялись, что это привлечет внимание людей и объяснит иностранный акцент. Хотя Принс считал, что если бы агенту удалось скрываться неделю, стук в дверь и несколько вопросов о пропавшем норвежском солдате вряд ли выманили бы его.

Но так как он был забрызган половиной Северного моря и большей частью песка с пляжа, у него появилась другая идея. В 1938 году его попросили составить список политических экстремистов округа. С коммунистами было достаточно легко, потому что кто-то уже любезно предоставил им список. С фашистами было немного сложнее, даже после того, как ему удалось убедить некоторых скептически настроенных старших офицеров в том, что они действительно представляют угрозу. Потом его озарило: у Британского союза фашистов была газета под названием " Действие" , которая еженедельно рассылалась членам. Принц предупредил почтовые сортировочные службы и в течение двух недель составил подробный список всех получателей в округе.

Вернувшись в полицейский участок, он позвонил, и через час из штаба дивизии в Скегнессе прибыл инспектор Лорд.

- Вы принесли файлы?

и на облупившейся этикетке на обложке были напечатаны слова " Фашисты 1938/9" .

- И это актуально?

- Он актуален до начала войны, сэр. Как вы знаете, после этого мы стали играть в другую игру, более серьезно относиться к ним. К лету 1939 года в этом подразделении было тридцать три члена Британского союза фашистов. Я проверил досье, и чуть более половины из них были теми, кого я назвал бы номинальными членами, людьми, которые не были активными. и кто только что получил эту газету - многие из них, вероятно, уже давно перестали быть членами. Вероятно, дюжину из них мы бы назвали активными членами. Двое из них с тех пор умерли, четверо больше не живут в этом районе, а четверо из оставшихся шести были интернированы на острове Мэн".

- А два других?

- Мы за ними присматриваем: они супружеская пара из Скегнесса, но у мужа в прошлом году случился инсульт, и жена присматривает за ним.

"Итак, двадцать или около того тех, кого вы называете неактивными членами, дайте мне взглянуть на их файлы".

"Неактивные члены? Конечно-'

"Это те, которые меня интересуют. Дайте мне хорошенько взглянуть".


К утру вторника Принс был уверен, что его догадка верна. Он просмотрел список инспектора Лорда и сузил его до трех бывших членов Британского союза фашистов, живших в районе Мейблторпа. Двоих из них посетили в то утро, но они были исключены, но школьная учительница по имени Лилиан Эббот была более интересной. Лорд нашел на нее еще одно досье, которое показало, что в начале 1930-х годов она была гораздо более активной фашисткой, чем предполагалось изначально. Тем утром Принс послал двух офицеров в ее уединенный коттедж с заданием осмотреться. Когда они вернулись, они сообщили, что были уверены, что заметили какое-то движение внутри, хотя знали, что владелец был на работе.

Они последовали за Лилиан Эбботт, когда она возвращалась домой на велосипеде позже днем, и наблюдали, как она остановилась у двух ферм. Обе фермы позже подтвердили, что она начала покупать у них продукты на прошлой неделе. Она сказала нам, что с ней расквартированы два солдата.

Ричард Принс решил понаблюдать за домом той ночью, а утром первым делом обыскать его. В тот же вечер он пошел еще раз прогуляться по набережной, часовой пропустил его через барьер к морской стене. Там было совершенно пусто, и вскоре он нашел место, куда они пришли во время их последней семейной прогулки два года назад.

Это должен был быть приятный день после того, как он проработал две недели без перерыва. Грейс бежал во все стороны, гоняясь за чайками, а Генри не позволял отцу держать себя. Он хотел только свою мать. Его жена была на грани слез.

"Я просто не могу постоянно присматривать за ними в одиночку".

- Но у вас есть помощники, мы...

- Это не то же самое, Ричард, и ты это знаешь. Я не могу вспомнить, когда в последний раз у тебя был выходной. Конечно-'

- Но если бы меня призвали, меня бы здесь вообще не было, не так ли? Я мог бы быть на другом конце света".

Он хотел обнять ее, но вместо этого она передала ему Генри, теперь ее руки были крепко скрещены, когда они шли вперед, между ними был промежуток.

- Ты знаешь, я чувствую себя таким несчастным с тех пор, как родился Генри. Ты постоянно говоришь мне вырваться из этого, но на самом деле это не так просто. Лишь бы тебя больше было рядом. Ты по крайней мере пообещаешь мне, что попытаешься?

Теперь он шел на том же месте: внезапный провал тротуара и заколоченное кафе с ржавой вывеской мороженого, шумно покачивающейся на ветру. Казалось, они отдалились друг от друга, а он не ответил. Джейн посмотрела на него сердито, слезы навернулись на ее глаза.

'Ты слушаешь? Я спросил, не могли бы вы быть рядом больше. Конечно, это не слишком большая просьба, не так ли?

Теперь он чувствовал, как слезы наполняют его собственные глаза. С какой стати он не ответил и не сказал ей, что сожалеет и, конечно же, сделает все возможное, чтобы быть рядом больше? Он мог бы даже сказать ей, что любит ее и понимает ее чувства. Возможно, ему стоило сказать, что он попытается взять недельный отпуск, хотя он понятия не имел, как ему это удалось. Но, по крайней мере, это подбодрило бы ее. Вместо этого он некоторое время ничего не говорил, пока молчание не стало слишком неловким.

- Ты же знаешь, что я не могу этого сказать, дорогой. Я не могу обещать того, чего не смогу сделать.

Она пожала плечами и ничего не сказала. Они прошли еще немного, собрали детей и поехали домой. Как он ни старался, он не мог вспомнить, говорили ли они что-нибудь друг другу в тот вечер. Что он помнил, так это то, что заметил ее во мраке передней комнаты. Она не замечала, что он наблюдает за ней, пока она наливала очень большую порцию виски, а затем еще одну. На следующее утро он ушел на работу еще до того, как проснулись дети, и в тот же день один из его коллег появился рядом с его столом и рассказал ему о несчастном случае, в результате которого погибли Джейн и Грейс.

С того дня он избегал Мейблторпа. Он надеялся, что, вернувшись туда, он наконец успокоится. Но вместо этого ему стало еще хуже. Это место населено призраками, которые никогда не уйдут.


Они благополучно добрались до ее коттеджа, и Лилиан разобралась с ним, как могла. Он снял мокрую одежду и принял ванну, а она показала ему, где он должен остановиться, когда ее не будет дома. - Не смывать унитаз, пока я не вернусь, и ни в коем случае не подходить к окнам или двери: понятно?

Она приготовила ему чашку чая и бутерброд перед тем, как поехать на работу. Она поспешила из школы во время обеденного перерыва - что делала редко - и быстрым шагом направилась к близлежащему небольшому ряду магазинов. Из телефонной будки она позвонила в Лондон. Дядя Андрей намного лучше. Он вернулся домой из больницы рано утром. Он будет навещать вас, как и планировалось, надеюсь, очень скоро.

По пути домой после школы она остановилась на ферме, которую редко посещала, и купила немного яиц, овощей и кролика. Ей не нравилось платить цены на черном рынке, и она не была уверена, что кролик был таким свежим, как о нем говорили.

Вернувшись в коттедж, она приготовила ужин для них обоих. - Я позвонил. Они знают, что ты здесь.

'Хороший.'

'Как вы себя чувствуете?'

'Я в порядке, спасибо. Мне удалось поспать. Я почти не спал много дней". Его акцент был ужасен.

"Вам не нужно сообщать мне никаких подробностей, но какая у вас личность?"

'Я не понимаю...'

- Ваши документы - какой вы национальности? Надеюсь, ты не притворяешься англичанином?

"В моих документах указано, что я голландский беженец. Я инженер, еду в Лондон на работу. Я специализируюсь на электрике, ты так говоришь?

- Вы имеете в виду электрическое... электричество. Я лучше запишу это для вас. Вы говорите по-голландски?

'Нет. Много ли людей в этой стране говорят по-голландски?

Она уверяла их, что нет, но не могла отделаться от мысли, что очевидно, что он говорит скорее по-немецки, чем по-голландски. - И вы уедете завтра?

Он пожал плечами, как будто и не думал об этом. Без приглашения он вылил остатки тушеного мяса, которое она приготовила, себе на тарелку, немного соуса капнуло на белую скатерть. Она надеялась, что этого хватит еще на один прием пищи.

- Я так понял, что вы должны быть в Лондоне в течение сорока восьми часов после прибытия сюда?

Он снова пожал плечами, потянулся через стол и взял хлеб, который затем окунул в рагу. Она изо всех сил старалась не показывать своего неодобрения.

- В деревне есть станция: завтра в восемь утра поезд отходит. Может быть, минут через двадцать он прибудет в Уиллоуби. Оттуда вы можете сесть на другой поезд до Лондона, до Кингс-Кросс.

"Может быть, я поеду в среду". Он снова пожал плечами, отпил из стакана воды, продолжая жевать, вытирая рот уже сильно испачканным рукавом.

Но среда пришла и ушла, а он по-прежнему не собирался уходить. Он сказал ей, что повредил лодыжку, выходя на берег, и хотел подождать, пока она не заживет. Это привлечет ко мне внимание. Она не заметила даже намека на хромоту, но решила не задавать ему вопросов.

- Вам придется уехать к пятнице; в выходные поезда по этому маршруту не ходят".

Он сказал ей, что ему нужно посмотреть, в каком состоянии его лодыжка. А может она могла бы купить пива? Он любил крепкое пиво, сказал он ей. Он слышал, что большинство английских сортов пива могут быть очень слабыми, и он действительно не хотел этого.


Он остался на выходные, а вечером в воскресенье сказал ей, что во вторник будет безопаснее, чем в понедельник. Он, конечно, не признался ей в этом, но после всего, через что он прошел, он скорее наслаждался отдыхом, а также возможностью, которую он дал ему, чтобы сделать свои собственные приготовления. Последние пару месяцев были такими беспокойными и напряженными: у него не было никакого намерения призываться на военную службу, и он считал, что ему это сошло с рук. Ему удалось выдать себя за другое лицо, что, по признанию даже гестапо, было умелым, и он начал новую жизнь в Лейпциге, убедительно прибавив к своему возрасту десять лет, что должно было помешать его призыву на военную службу. Но потом ночь безумия: слишком много выпила, женщина, которая была трудной, но которую ему все же не стоило избивать, а потом арестовывать, ночь в полицейском изоляторе, и вся его история начала распутываться. Через несколько дней перед ним встал выбор, из которого особого выбора не было: штрафной батальон на Восточном фронте или работа на Рейх.

Он выбрал последнее, и когда, к своему ужасу, он обнаружил, что это влечет за собой, было уже слишком поздно. Из тебя получится хороший агент. Вы уже продемонстрировали, что обладаете многими необходимыми нам навыками. И ты хорошо говоришь по-английски. Некоторые из агентов, которых мы послали туда, были менее чем надежными, и к тому же им не повезло. Мы надеемся, что вы не будете ни тем, ни другим. Это не должно быть слишком сложно, как только вы доберетесь до Портсмута...

Он не мог отделаться от мысли, что они сошли с ума: с какой стати кто-то думает, что из него получится хороший шпион? Он как будто читал плохую книгу, но у него не было другого выбора, кроме как согласиться с ней. Обучение было утомительным, и он начал бояться, сожалея о том, что выбрал это, а не Восточный фронт. К тому времени, когда он сел на подводную лодку - это путешествие само по себе было кошмаром, - он решил, что если бы у него был хоть полшанса, то он избежал бы путешествия в Лондон и Портсмут и вместо этого нашел бы себе спокойную жизнь в Англии. Это не могло быть так сложно.

Когда он обнаружил, что немецким агентом, который будет присматривать за ним, когда он приземлится, будет женщина, он надеялся, что она попадется под его чары, но в тот момент, когда он увидел ее, этот план рухнул. окна. Теперь он просто откладывал поездку в Лондон, думая о чем-то. Он даже начал задумываться, какие будут последствия, если что-то случится с женщиной: будет ли кто-нибудь скучать по ней?


Ко вторнику Лилиан Эббот уже не могла игнорировать безошибочную угрозу со стороны немца. Несмотря на его частые улыбки и кажущуюся расслабленность, она чувствовала себя совершенно напуганной. Даже помимо того, что она укрывала немецкого шпиона, в ее доме был еще и незнакомец. Не считая купания в первое утро, он, кажется, ни разу не мылся, поэтому от него исходил неприятный запах, и он ел так много, что она покупала на черном рынке больше, чем было разумно. Она беспокоилась, что может привлечь к себе внимание даже там, где люди явно не любят сплетничать.

Когда она собиралась уезжать во вторник утром, он объявил, что ему понадобится еще как минимум день, прежде чем он сможет подумать о переезде, и пока она ехала на велосипеде на работу, начало приходить осознание того, что он, возможно, не собирается когда-либо ехать в Лондон. рассвет на ней.

В тот же день, на обратном пути, она остановилась в крикетном клубе Peascombe. Он располагался между двумя деревнями, и, когда она переехала в этот район, она посещала их матчи, отчасти потому, что это казалось правильным, а также потому, что крикет ей нравился гораздо больше, чем посещение церкви. Теперь земля была заброшена. Низкие металлические перила, окаймлявшие границу, были вырваны с корнем и отправлены на помощь военным действиям, вероятно, теперь превращенные в танки. Дальнее поле также служило военным усилиям, превратившись в ряд огородов, хотя между двумя деревнями неизбежно возникали ожесточенные споры о том, кто отвечает за их содержание, и в результате большинство из них было заброшено. Здание клуба было заколочено, а большой каток, который тянули два человека, ржавел на том месте, где раньше была полоса ватина.

Она прислонила свой велосипед к дереву и села на единственную скамейку, оставшуюся на границе, с облупившейся краской. Прислонившись спиной к едва различимой табличке, посвященной члену, который когда-то выиграл столетие, она закурила сигарету и в тишине попыталась собраться с мыслями. Что может быть худшего, если она поедет обратно в Мейблторп, в полицейский участок на Виктория-роуд, и скажет им, что в ее доме остановился немецкий шпион? Она рассказала им, что нашла его в своем коттедже, когда вернулась домой в тот день, и как он угрожал ей, но ей удалось сбежать. Конечно, ее рассказу могут поверить - кто поверит немецкому шпиону, выдающему себя за голландца, а не респектабельному английскому школьному учителю? Но тогда они могли бы углубиться в ее прошлое, чего она меньше всего хотела. Может быть, он говорил правду; может быть, он все-таки уедет на следующий день или послезавтра.

Той ночью он сказал ей, что его лодыжка все еще немеет, но заверил ее, что уйдет к концу недели. Он сказал ей, что ей нужно купить еще пива, и что он предпочитает мясо овощам. Он не любил кролика, сказал он ей: говядина была его любимым мясом. Когда она мыла их еду, она заметила, что ее большой разделочный нож пропал из ящика у раковины. У нее было очень мало украшений, но в то утро она обнаружила, что броши, принадлежавшей ее матери, не было в металлической коробке на прикроватной тумбочке.

Она решила, что на следующее утро обязательно пойдет в полицию.

У нее никогда не было шанса.

Рано утром следующего дня ее разбудил звук машин, остановившихся возле ее дома, и шаги на дорожке. Немец постучал в ее дверь и спросил, что происходит, с паникой в голосе.

Она велела ему спрятаться в шкафу в прихожей, как она ему показала, и не забыть накрыться пальто. К тому времени в парадную дверь громко постучали, и немец выглядел испуганным - она впервые видела его таким с тех пор, как он приехал. Он протиснулся мимо нее и открыл заднюю дверь. При этом он оказался лицом к лицу с двумя крупными полицейскими.

Офицер полиции, арестовавший их обоих, представился суперинтендантом Принсом. Он был несколько моложе, чем она представляла себе человека такого ранга, но он был очень вежлив с ней - даже, если по правде говоря, весьма любезен. За те несколько часов, что она провела в камере в главном полицейском участке Линкольна, у нее было достаточно времени, чтобы обдумать свое затруднительное положение и уточнить свою историю. Она знала, что должна убедиться, что это последовательно, и к тому времени, когда ее проводили в комнату для допросов, она чувствовала, что готова. Она собиралась рассказать, как мужчина проник в ее коттедж; как он угрожал ей и не давал ей уйти. Она говорила им, что не может описать, как она испытала облегчение и благодарность за то, что они пришли ее спасти. Она также отвечала на неизбежный вопрос до того, как его задавали: конечно, она никогда не была вовлечена в политику. Она не была сторонником нацизма. Она была британской патриоткой. В конце концов, ее муж был убит в Пасшендале. Она понятия не имела, почему на ее коттедж напали; возможно, из-за его близости к пляжу.

Однако прежде чем она успела заговорить, вежливый молодой суперинтендант спокойно изложил против нее улики. Он рассказал ей, как они узнали, что немец высадился на подводной лодке в понедельник утром. Они знали, что позже в тот же день позвонили контактному лицу в Лондоне, чтобы сообщить о его прибытии; этот звонок был прослежен до телефонной будки очень близко к школе, где она работала, и звонившей была женщина. Он считал, что эта женщина - она. Телефонный звонок, сказал он, сверяясь со своими записями, был сделан в тот момент, когда директор ее школы подтвердила, что она покинула помещение. Он указал, что у нее было много возможностей обратиться в полицию, но она этого не сделала, и сказал ей, что им известно, что она ранее участвовала в британском фашистском движении.

Она попыталась сдержать самообладание: это выглядело плохо, но она не была уверена, что это было достаточным доказательством против нее. Она чувствовала, что ее история все еще кажется осуществимой. Она собиралась рассказать об этом, когда суперинтендант Принс поднял руку - одну минуту, пожалуйста .

- Ясно, что мы хотим услышать вашу версию истории, но позвольте мне сказать вам вот что, миссис Эббот. Если вы признаетесь сейчас и расскажете нам все, я могу обещать, что к вам будут относиться снисходительно. Мы бы рассмотрели меньшее обвинение, чем государственная измена.

Он сделал паузу, чтобы слова дошли до его сознания. Она почувствовала острые струйки пота и страха по всему телу.

- Измена карается смертной казнью, я уверен, вы знаете. При меньшем обвинении и признании вины вы будете удивлены, насколько относительно коротким может быть тюремный срок".


- Слово, сэр? Только если у вас есть минутка, конечно, я всегда могу вернуться позже. Шотландец, велевший Принсу называть его Дугласом, неуверенно, даже нервно, маячил в дверях человека, к которому он обращался "сэр". Обычно такой подход исходил бы от его собственного начальника и распространялся бы вверх по организации, но он воспользовался открытой дверью.

Человек, с которым он разговаривал, медленно выглянул из-за стола и снял очки. Он хмурился; почти наверняка не уверен в имени человека в дверном проеме.

- Хендри, сэр, я работал с вами над бельгийским делом.

- Ах да, конечно. Входите, Хендри, и закройте за собой дверь. Мы же не хотим, чтобы сюда забрел весь мир, а? Том Гилби имел репутацию резкого и даже грубого человека, но он также был одним из немногих высокопоставленных лиц в организации, готовых принять четкое решение, а не создавать комитет для ответов на любые заданные ему вопросы. Ходили слухи, что он был дальним родственником семьи Джин. Он, как известно, шутил, несколько горько, что они были тонизирующей ветвью семьи.

- Вам известно о немецком шпионе, которого мы поймали в прошлом месяце в Линкольншире?

"Вольфганг Шольц, ожидающий петлю палача в Пентонвилле. Я слышал, у вас возникли проблемы с его поимкой.

Хендри кивнул. "Действительно, сэр, чертова работа: мы боялись, что потеряли его где-то между Линкольнширом и Лондоном, и вы понимаете, какие последствия были бы, если бы немецкий шпион был на свободе".

- Я был бы одним из таких последствий, Хендри. Гилби закрыл перед собой папку и принял позу, свидетельствующую о том, что его заинтересовало то, что сказал другой человек.

- У нас было очень мало улик, сэр. Я поехал в Линкольншир и должен был раскрыть наши карты местной полиции, чего мы стараемся избегать, как вы знаете. Я не должен был волноваться: главный констебль предоставил мне услуги детектива-суперинтенданта, молодого парня по имени Принц, который оказался просто замечательным. Мы промахнулись, но он был убежден, что немец не продвинулся очень далеко, и чувствовал, что кто-то должен его скрывать. У него было предчувствие, что это будет кто-то с симпатиями к крайне правым, но сдержанный. Ему пришла в голову блестящая идея поискать в этом районе людей, которые ранее были членами Британского союза фашистов, и нашел женщину, которая идеально подходила под эти требования. Ему удалось добиться признания от обоих прежде, чем мы успели до них добраться: нарушение протокола, но показывает, что инициатива у него есть.

"Это воодушевляющая история, Хендри, но я не понимаю, почему вы пришли рассказать мне об этом парне".

"Я думаю, что Принц зря работает в полиции. Он должен работать на нас.

- Шоу занимается вербовкой: поговорите с ним. Гилби снова открыл папку и взял очки - знак того, что встреча окончена. Хендри кашлянул. Он был полон решимости не упустить эту возможность.

- Дания - одна из ваших обязанностей, не так ли, сэр?

Гилби кивнул. 'Почему ты спрашиваешь?'

"Надеюсь, я говорю не вне очереди, но я понимаю, что это может оказаться хлопотным".

Гилби слегка удивился дерзости вопроса Хендри, но лишь мимолетно. Когда он говорил, в его голосе звучало удовольствие от того, что он избавился от этого вопроса. - Это проклятие моей жизни, если честно. Мы всегда думали, что Норвегия будет трудной страной в этой части света, но Дания действительно оказалась самой проблемной".

Он колебался, не зная, стоит ли продолжать. - Послушайте, эм... все это конфиденциально, Хендри, даже внутри этого здания - вы это понимаете, а?

'Конечно, сэр.'

- Во-первых, датчане даже не могут решить, действительно ли они оккупированы немцами, как и большая часть остальной Европы. А потом они думают, что сами со всем справятся; они кажутся неохотными для нас, чтобы помочь. УСО задействовано в этом больше, чем мы, но в том-то и проблема: фундаментальная неспособность провести различие между сопротивлением и разведкой. Датчане, кажется, думают, что это одно и то же. Их представление об интеллекте состоит в том, чтобы рассматривать его как продолжение саботажа. На данный момент небезопасно посылать туда людей: слишком много парней из SOE, которых мы туда забросили, были захвачены более или менее сразу. Может быть, просто невезение, я не знаю... но, сказав это, важно, чтобы у меня была собственная разведывательная операция в Дании. Существенный!' Он ударил кулаком по столу. "Я просто не могу заставить людей относиться к Дании серьезно, Хендри. Упомяните местечко где-то здесь или в Уайтхолле, и оно будет отвергнуто как какое-то причудливое захолустье, где все ужасно приличные сорта, которые производят масло и бекон, и нам действительно не нужно об этом беспокоиться. Но мы делаем, мы, безусловно, делаем! И знаете почему?

Хендри покачал головой и уже собирался высказать предположение, когда Гилби ответил на свой же вопрос, выглядя при этом весьма сердитым.

- Я скажу вам почему: потому что Дания имеет большое стратегическое значение. Во-первых, она имеет кровавую сухопутную границу с Германией, и, что более важно, недалеко от этой границы, как мы думаем, немцы производят часть своего так называемого секретного оружия, которое Гитлер должен иметь в рукаве и который выиграет для него войну. Ты знаешь об этом, Хендри?

- Ходят слухи, сэр.

"К сожалению, нам нужно превратить то, что мы слышим из слухов, в достоверную информацию. Ходят слухи, что они придумывают ракеты, которые можно запускать с континента по целям в Англии. Надеюсь, мне не нужно говорить вам, как важно, чтобы мы справились с этим. Иногда я боюсь, что я одинокий голос, но я думаю, что если в этом слухе есть доля правды, то он может повернуть ход войны против нас. И Дания имеет решающее значение: она не только находится недалеко от того места, где, как мы полагаем, разрабатываются ракеты, но, похоже, это место, куда тяготеет то немногое, что есть о них. Извини, что многословен, Хендри: какое это имеет отношение к полицейскому в Линкольншире?

Хендри открыл файл и прочитал из него. "Ричард Мариус Принс, тридцать четыре года, родился в Ноттингеме". Его отец тоже родился в Ноттингеме, а мать, Эльзебет, родилась и выросла в Дании, отсюда и второе имя Принса. И именно поэтому я здесь, сэр, мне сказали, что Принц бегло говорит по-датски.

Гилби одобрительно кивнул и потянулся за файлом. Когда он закончил читать, на его лице появилась широкая улыбка. - Ну, я никогда... не думал об этом. Хорошее шоу, Хендри. Кто говорил о длинном рукаве совпадения?

- Боюсь, я не помню, сэр, но я рад видеть, что вы улыбаетесь.

" Тот может улыбаться, и улыбаться, и быть злодеем. По крайней мере, я уверен, что это может быть так в Дании. '

- Прошу прощения, сэр?

- Если я правильно помню, это конец первого акта " Гамлета, принца Датского ", а?

## Глава 2


Дания; Лондон, октябрь 1942 г.

Не в первый раз с начала войны Аксель почувствовал, что в решениях, которые он должен был принять как лидер небольшой ячейки сопротивления, базирующейся в Ворнинге, сельской местности к северу от Рандерса, есть отчетливое библейское измерение. Он больше не был религиозным человеком, но ему достаточно вдалбливали в себя Библии, когда он был моложе, чтобы быть знакомым с историей связывания Исаака, когда Аврааму было приказано взять своего сына на гору Мориа и оставить его. там, чтобы быть принесенным в жертву.

Теперь он как будто готовился принести в жертву собственного сына. Гуннару было всего восемнадцать, и он стремился участвовать в сопротивлении помимо выполнения случайных поручений, и он собирался получить свой шанс. Сообщение из Лондона было четким: именно этой ночью они должны были выставить наблюдателей по всему району и посмотреть, нет ли поблизости немцев, когда над ними пролетит самолет Королевских ВВС. На склоне холма к северо-востоку от деревни раскинулся небольшой, но густой лес, и Аксель почувствовал, что отсюда открывается лучший вид на местность. Но из-за комендантского часа и удаленности леса от села ставить там наблюдательные пункты было бы опасно.

План состоял в том, чтобы Гуннар и Ингер, его ровесница, сегодня после обеда отправились в лес и остались там до утра. Они должны были прятаться и следить за немецкими патрулями. Если их поймают, они должны были притвориться любовниками, которые ушли в лес в поисках уединения.

- Ты и, эм, Ингер... - Аксель находил разговор с Гуннаром неловким. - Ты когда-нибудь, эм...

- Что мы когда-нибудь делали, отец?

- Да ладно, Гуннар, вы когда-нибудь были парнем и девушкой? Если вы понимаете, о чем я.'

- Не как таковой, - ответил Гуннар, улыбаясь и наслаждаясь явным дискомфортом отца. - Но я готов попробовать, если это поможет победить нацистов!


Гуннар и Ингер провели большую часть вечера, с энтузиазмом следя за тем, чтобы их усилия по разгрому нацистов были максимально достоверными. Они соорудили укрытие в подлеске, откуда открывался хороший вид на поля за склоном холма. Их удовольствие внезапно прекратилось в самый неподходящий момент, Ингер внезапно зажала рукой рот Гуннара, когда он снова наклонился к ней. Она подняла голову и прошептала ему на ухо.

'Ты можешь слышать?'

- Нет... что?

- Шаги позади нас.

Шаги раздались не более чем в десяти ярдах, замерли перед тем, как к ним присоединились другие. Очень осторожно Гуннар и Ингер выпутались друг из друга и углубились в подлесок, натягивая на себя ветки.

Kannst du etwas hören ? '

Это был немецкий голос, молодой и нервный, спрашивавший: "Вы что-то слышите?"

Гуннар и Ингер лежали как можно тише, убежденные, что их тяжелое от напряжения дыхание эхом разносится по склону холма и полям за ним. Позади них раздались отчетливые звуки: ветки трещали, когда на них наступали; чирканье спичек при зажигании сигарет; металлические щелчки, когда защелки автоматов были освобождены.

" Нур Тьере, денке ич. - Я думаю, просто животные.

К группе присоединились новые шаги, а затем пожилой голос, привыкший отдавать приказы, сказал что-то о том, что на пути слишком много деревьев. Кто-то другой ответил, предлагая двигаться дальше, и Гуннар и Ингер услышали какое-то движение в их сторону, прежде чем человек, который, казалось, отвечал за патруль, сказал, что им следует двигаться дальше по склону холма.


После этого наступило затишье, хотя Гуннар и Ингер ограничили свое поражение нацистов наблюдением за самолетом Королевских ВВС и дальнейшими немецкими патрулями. Около десяти часов они могли различить десятки немецких солдат, двигавшихся в полях под ними, а вскоре после одиннадцати раздался низкий рев самолета, приближающегося с запада. Ночь была облачная, с лунным светом было мало света, поэтому было трудно что-то разобрать, но вскоре стали видны очертания самолета. Он опустился всего на несколько сотен футов, низко пролетев над полями, и Гуннар что-то прошептал Ингер о том, как он надеется, что двигатели не заглохнут.

Кончик правого крыла почти задел деревья на склоне холма, а затем самолет снова быстро набрал высоту и исчез так же внезапно, как и появился.

Холм словно ожил. Патруль, который двинулся наверх, быстро и шумно спускался вниз, и по крайней мере еще один патруль кричал им. Из того, что смогли собрать Гуннар и Ингер, они пытались выяснить, видел ли кто-нибудь парашют. Офицер позвонил, что они там ничего не видели; им всем нужно переехать в поля.

Гуннар и Ингер остались в лесу до конца ночи, используя время, чтобы победить нацистов. С первыми лучами солнца они вернулись в деревню по скрытым тропам и живым изгородям, которые знали как свои пять пальцев. Они заметили немецкие патрули, двигавшиеся по полям, и обнаружили более одного блокпоста. Гуннар вернулся домой и обнаружил, что его отец с тревогой ждет его. Он рассказал ему о том, что видел, а затем его отец исчез в ближайшем сарае, чтобы передать радиосообщение в Лондон.


Хендри не потребовалось много времени, чтобы пожалеть о своей импульсивности. Он поступил, решил он, весьма недурно: просто так не зайти без приглашения в кабинет к столь высокопоставленному в Службе человеку. То, что это было не в его характере, вряд ли можно считать смягчением, и он предположил, что вежливость Гилби просто маскирует его неудовольствие. Хендри почти не сомневался, что неодобрение Гилби передастся Бентли, его собственному боссу. Он был уверен, что Бентли его не любит. Ходили разговоры о переводе в Индию, где усиливалась работа Службы, и он не думал, что справится с жарой.

Через неделю пришло зловещее сообщение от секретаря Гилби: пожалуйста, не мог бы он остаться в своем кабинете после работы? Мистер Гилби хотел бы поговорить с ним.

Хендри позаботился о том, чтобы дверь его кабинета оставалась широко открытой, чтобы Гилби знал, где он находится. К четверти восьмого он опасался, что Гилби забыл о нем, что, возможно, было не так уж и плохо. Он подождет до восьми и, возможно, осмотрит коридор.

Гилби молча появился в своем кабинете, его элегантное шерстяное пальто было застегнуто, на шее виднелся шелковый шарф, темная фетровая шляпа была на месте, а кожаные перчатки палец за пальцем поправляли.

- Я полагаю, ты не ел, Хендри?

Прежде чем Хендри успел ответить, Гилби сделал жест головой и вышел из офиса. Хендри поспешила за ним.

- Мы поедим в моем клубе. Если мы продолжим, может быть, там будет не так холодно.

Это был достаточно приятный ужин в сопровождении удивительно сладкого бордо. Гилби рассказал о своих собаках и семейной ферме своей жены и задал Хендри ровно столько вопросов, чтобы не показаться грубым. После обеда они удалились в комнату на верхнем этаже, где для них была отведена ниша с большим пылающим камином и бутылкой портвейна на маленьком столике между двумя большими кожаными клубными креслами, расставленными близко друг к другу.

"Никто не услышит ни слова, которое мы скажем, пока мы не кричим. В любом случае, если вы не можете доверять членам одного и того же клуба, то кому вы можете доверять, а? Это довольно великолепный портвейн, Хендри, пятидесятилетней давности. Угощайтесь.'

Оба мужчины уселись в свои кресла и выпили. Затем Гилби наклонился вперед, и отражение пламени отразилось на его лице.

- Десять из десяти, Хендри - молодец.

Хендри казался сбитым с толку: Гилби говорил о порте? - Прошу прощения, сэр?

"Принц. Мы проверили его, и он кажется великолепным, как вы и сказали. Он говорил по-датски - ну, как раз вовремя нам так повезло. Твоя интуиция о том, что он нам подходит, была верной. Его главный констебль, конечно, борется за его удержание, но у него нет ни единого шанса. Я счел справедливым сказать вам, что беру его на работу, и, очевидно, вы никому не расскажете о его вербовке.

- Естественно, сэр.

Наступило долгое молчание. Гилби налил им друг другу портвейна и наклонился вперед, глядя в огонь, обращаясь к огню, как будто он разговаривал с кем-то позади них. "Помимо того, что это возможность для меня выразить свою признательность вам, Хендри, есть кое-что, в чем я хотел бы получить вашу помощь. Я сказал Бентли, что он должен освободить тебя на время. Специальный проект. Вы заинтересованы?

Это был риторический вопрос, даже не то. Гилби не стал ждать ответа. - Когда вы спросили меня о Дании, я, возможно, упомянул, что сейчас небезопасно посылать туда людей, как слишком много сотрудников ЗОЕ было захвачено. Несомненно, немцы ожидают наших агентов, и это явно вызывает беспокойство. Мне нужно доставить Принца в Данию - у нас там есть потенциальный первоклассный источник разведки, и он идеально подходит для их оценки и управления - но я не уверен, что мы можем рисковать, отправляя его в данный момент. Нам нужно знать, - он вытянул ноги так, что подошвы его ботинок оказались всего в дюйме или около того от огня, - то ли наши агенты перехвачены немцами, то ли это просто невезение, то ли это проблема с нашими датскими друзьями. или осведомитель в датском отделе ЗОЕ здесь.

- Так чем я могу помочь, сэр?

Гилби выпрямился и повернулся лицом к Хендри, наклонившись ближе. Он говорил тихо, и Хендри тоже пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его слова.

- Вас переводят в Управление специальных операций. Как вы знаете, ГП было сформировано из Службы, хотя сейчас оно более-менее автономно. Тем не менее, мы с ними очень плотно работаем, и отношения в данных обстоятельствах очень неплохие. Они, как правило, работают с группами сопротивления, в то время как мы концентрируемся на сборе разведывательных данных, но, очевидно, есть частичное совпадение, и они, как правило, несут ответственность за доставку наших агентов в оккупированные Германией страны. Я уверен, что вы все это знаете, но, возможно, вы несколько менее знакомы со структурой SOE.

Он хлопнул Хендри по колену и поманил его еще ближе. "ГП имеет различные отделы, но его основная работа выполняется через его страновые отделы. Штаб-квартира европейских деревенских секций находится в Норесби-хаус на Бейкер-стрит. Ты когда-нибудь был здесь?'

Хендри покачал головой.

"Несколько парней, с которыми вы работали в прошлом, теперь там - этот ужасный такой-то Арнольд, который раньше присматривал за нашими счетами, он один из них. Однако по очевидным причинам безопасности сами секции базируются в отдельных зданиях, большинство из которых находится на Бейкер-стрит. Датский отдел находится недалеко на улице Родмартон. Там, Хендри, ты и будешь базироваться.

"Бегущий принц?"

- Нет, нет, нет... Я не хочу, чтобы датское отделение имело хоть малейшее представление о существовании Принца, не говоря уже о том, что мы его завербовали. Похоже, нам придется полагаться на УСО, чтобы доставить его в Данию, но я не хочу просить его выйти из самолета в нескольких тысячах футов над страной, пока мы не убедимся, что на Родмартон-стрит нет осведомителя. который устроил так, чтобы гестапо ждало его. Если есть осведомитель, твоя работа, Хендри, состоит в том, чтобы попытаться найти его.

Хендри почувствовал прилив возбуждения. Он больше не будет находиться на побегушках у Бентли, отправляясь по стране проверять все слухи о немецком шпионе. Он был лично выбран для этой миссии самим Гилби.

- Не будет ли проблемой, если я не говорю по-датски, сэр?

'Нисколько. Половина людей там не говорят об этом ни слова, а мне сказали, что здесь много молодых датчанок, которые занимаются переводами и тому подобным. Гилби подмигнул ему.

'И какова моя история? Должна быть причина, по которой я перехожу из Службы в ГП.

Гилби заколебался, посмотрел в пол, а затем на Хендри.

- Боюсь, вы пойдете туда под каким-то облаком. Вам придется принять образ довольно озлобленного бывшего сотрудника Службы.


Два дня спустя Хендри встретил своего нового босса в Норесби Хаус. Подполковник Роберт Вебстер руководил датским отделением SOE. Он участвовал, заверил его Гилби, в большинстве крупных сражений на Западном фронте, и в его лояльности не было никаких сомнений. - Он единственный, кому мы доверились о вас; он сам очень беспокоился о том, что в его отделе может быть немецкий агент. Не очень рад тому, что мы пришли разобраться с его беспорядком, но он знает, что так оно и есть. Но даже он не знает о Принсе.

Вебстеру было далеко за шестьдесят, а возможно, даже чуть больше семидесяти, и он был одним из легиона старших офицеров вооруженных сил и разведки, которых уволили с отставки, чтобы помочь в военных действиях. У него был слегка раздражительный вид человека, которого рано разбудили после дневного сна.

- Гилби рассказал мне все, Хендри, нет нужды все повторять. Он провел руками по серебристо-седым волосам, немного длиннее, чем у большинства мужчин его возраста, а затем посмотрел на Хендри так, как будто, несмотря на то, что он велел ему не повторять этого, он тем не менее должен был это сделать.

- Моя задача - осмотреться, сэр, как, несомненно, сказал вам Гилби. Я хорошо умею быть осторожным, просто наблюдаю со стороны. Вполне может быть, что вам просто ужасно не везет с агентами, которых вы забрасываете. Но если есть кто-то, кто передает информацию врагу, я надеюсь, что смогу их обнаружить.

- Итак, я понимаю. Вы начинаете на Родмартон-стрит в понедельник. Я ставлю тебя с Ллевеллином Тиндаллом; он наш логист. В секции мало что происходит, о чем он не знает. Он должен убедиться, что все улажено для наших операций. Временами неуклюжий характер, ему немного не повезло во Франции во время Великой войны, но он чертовски хорош в своей работе.


За три дня до отъезда на Родмартон-стрит - между ними были выходные - Хендри нарисовал мысленный образ Ллевеллина Тиндалла: валлийца, без сомнения, невысокого роста и с громким голосом, вероятно, социалиста методистского толка. Он мог попытаться обратить Хендри в социализм или методизм, или даже в то и другое.

Он оказался ни на что не похожим. Он был высокого роста, с почти аристократической осанкой, слегка сутулился и ходил неуклюже, как будто ему было больно. Он говорил с хрустальным английским акцентом, слова, которые он использовал скупо, настолько тщательно подобранные и произносимые, что звучали жеманно.

Подполковник Вебстер отвел Хендри в кабинет Тиндалла в понедельник утром и оставил его там после самого краткого представления. Тиндалл ничего не сказал, кивнув скорее в знак покорности, чем в знак приветствия, и указал на небольшой стол напротив своего.

- Мисс Поулсен - мой датский секретарь: она приходит поздно и остается допоздна. Она сидит там. Он постучал по большому матовому стеклу позади себя, по другую сторону которого находился узкий кабинет, через который вошла Хендри. - Для вас есть несколько файлов: прочтите сами. Здесь действительно не так уж и сложно. Там же есть информационный документ по Дании. Вам нужно посмотреть на это. Просто помните, что датчане - разновидность немцев, и вы не ошибетесь".

В течение часа Хендри сидел неловко, и единственным звуком было переворачивание страниц, легкие стоны Тиндалла при каждом его движении и постоянное прочищение горла. Примерно каждые десять минут он вставал и делал несколько шагов по комнате, прежде чем осторожно опуститься обратно на стул.

- Моя свекровь была валлийкой, - наконец сказал Хендри. Это была попытка нарушить молчание, но когда Тиндалл медленно посмотрел на него, как на сумасшедшего, он тут же пожалел, что сказал это.

'Действительно?' - сказал Тиндалл. "Во мне нет валлийской крови, слава Богу; никогда даже не был в этой кровавой стране - избегал ее, как чумы. Мои родители провели там свой медовый месяц, неделю в Аберистуите. Несколько лет спустя, когда пьянство овладело ею преждевременно, но навсегда, моя мать призналась мне, что это была худшая неделя в ее жизни. Она сказала, что это было так, как будто мой отец насиловал ее. Представляешь, она мне это сказала? Она никогда не пускала его в свою постель после Аберистуита. Его местью было то, что он назвал меня Ллевеллин, когда я приехал через девять месяцев после медового месяца: она даже не могла использовать второе имя в качестве альтернативы. Так что пытаться установить между нами валлийскую связь, наверное, неразумно. Но скажи мне, Хендри, что ты сделал, чтобы заявить о себе на Бродвее? Должно быть что-то, что привело к понижению в должности до этого заброшенного аванпоста.

Хендри вспомнила инструкции Гилби. Явно не признавайся в том, что сделал что-то плохое как таковое. Это было бы слишком подозрительно. Они будут удивляться, почему вас до сих пор не выгнали. Скорее столкновение личностей, чем что-либо еще, шесть из одного и полдюжины другого в ряду с Бентли, и он поднял ранг, поэтому вам нужно двигаться дальше. Вы чувствовали, что к вам относились недостаточно уважительно; Я улажу эту историю с Бентли, если его кто-нибудь когда-нибудь спросит. Возможно, был скандал, повышенные голоса...

- Ну... - сказал Хендри, выдержав длинную паузу, надеясь показать свое нежелание обсуждать этот вопрос. - Я не уверен, что это понижение как таковое. Мы с начальником отдела не совсем сходились во взглядах, и я с сожалением должен сказать, что дискуссия, призванная прояснить ситуацию, скорее вышла из-под контроля. Конечно, я извинился, но после этого мне было трудно оставаться".

- Значит, в кассе нет рук?

- Господи, нет! У Хендри не было никаких проблем с тем, чтобы казаться искренне обиженным, даже сердитым. 'Ничего подобного. Вы, наверное, слышали о Бентли, начальнике моего отдела? Довольно умный, с очень хорошими связями; его жена - младшая дочь графа, которому принадлежит половина Вустершира. Он был в Баллиоле и является юристом, никакого реального послужного списка на службе - даже не участвовал в Великой войне. Временами обращался со мной как с собачьим телом, и я боюсь, что позволил своему разочарованию накопиться. Но знаешь... вот я, новое начало и все такое.

Тиндалл медленно встал, морщась при этом. Он выпрямился и подошел к окну, повернувшись к нему спиной, так что он был в силуэте, когда обратился к Хендри.

- Мне кажется, мы с тобой чем-то похожи, Хендри: собачьи тела, которых не ценят по-настоящему, принимают как должное. Вот этот офис, Вебстер называет его логистикой. Мы больше похожи на туристическое агентство. Как только агент выбран для отправки в Данию, я организую его поездку при значительной помощи мисс Поулсен. Но Вебстер принимает меня как должное, как и вы, судя по всему. Знаешь, он счастливчик, Вебстер, простите меня за язык. Воевал на Западном фронте всю войну, линию фронта, окопы и все такое, и прошел невредимым. Не только физически: если машина дает обратный эффект, он даже не прыгает. В то время как я... - Теперь он медленно возвращался к своему столу. "Я базировался в армейском штабе в Монтрей-сюр-Мер, в нескольких милях от места сражения. Там я также занимался логистикой, следя за тем, чтобы припасы доходили до фронта. Моя единственная поездка вперед была в конце 1917 года, когда меня отправили в Камбре во время боев - там была проблема с запасом боеприпасов на передовом складе, и я должен был ее решить. Я был все еще в нескольких милях от города, который, должен вам сказать, подвергался изрядным побоям. Когда мы уезжали, возвращаясь в Монтрей, наша колонна попала под обстрел. Грузовик перед машиной, в которой я находился, был разбит, и нас засыпало осколками. Чтобы не придавать этому слишком большого значения, Хендри, кусок застрял у меня в яйцах. С того дня у меня постоянная боль. Тем не менее, вероятно, уберег меня от неприятностей, а?


В конце своей первой недели в офисе Ллевеллина Тиндалла Хендри вызвали на встречу в офисе Гилби в МИ-6. Он пошел на Бродвей, на юг через Мейфэр и Сент-Джеймс-парк, и когда он прибыл туда, Гилби и подполковник Роберт Вебстер ждали его в приемной.

- Мы заскочим через дорогу в Сент-Эрминс, - сказал Гилби. "Нет причин, по которым мы не можем сделать это за приличной выпивкой".

Они нашли столик в конце бара "Кэкстон" с видом на усаженный деревьями вход во внутренний двор. - Ты ведь знаешь, что у нас здесь есть один из этажей, не так ли, Хендри? Гилби смотрел в потолок. "Я пытался перенести свой офис сюда, но как-то не получилось. У ЗОЕ тоже есть право голоса, не так ли, Вебстер?

Вебстер присоединился к двум другим, задумчиво глядящим вверх, и все они желали, чтобы они базировались здесь, а не в более утилитарных помещениях, которыми должны были довольствоваться остальная часть МИ-6 и ЗОЕ.

- Роберт придерживался мнения, - сказал Гилби, - что судьба агентов, которых мы посылаем в Данию, - это либо неудачное совпадение, либо источник находится в самой Дании. Он не хотел признавать, что информация поступает из его собственного отдела. Я думаю, это справедливо, Роберт?

- Это было мое мнение, конечно. Тем не менее я пришел к выводу, что источник может быть на Родмартон-стрит, не более того.

- Что вы думаете о Тиндалле? Гилби изучал свой скотч, задавая вопрос. Вебстер выглядел смущенным.

"Если вы спрашиваете, что я думаю о нем как о человеке... ну, он не в моем вкусе. Вспыльчивый, недружелюбный, не совсем клубный, у него явно есть фишка на плече: большую часть которой можно объяснить тем, что случилось с ним на Великой войне. Но если вы спрашиваете мое мнение о том, является ли он нацистским осведомителем на Родмартон-стрит - нет, я действительно так не думаю.

'Почему?'

- Это слишком очевидно, слишком удобно, согласитесь? Это человек, который организует отправку наших агентов в Данию. Он находится в слишком незащищенном положении. Конечно, если бы это был он, то он сделал бы усилие, чтобы быть более приятным. Такой неприятный и откровенно обиженный только привлекает к себе внимание".

- Он задавал вопросы о тебе, Хендри. Он дружит с парнем, с которым служил в армии, который работает в регистратуре, и он подошел к нему, чтобы узнать, что он знает о вас. И оказывается, у него есть связь с Бентли: его брат был с ним в Баллиоле, и он ухитрился столкнуться с ним в своем клубе. Все, о чем он хотел поговорить, это ты.

"Совершенно нормально спрашивать о новом коллеге по работе, - подумал я. Вряд ли на такую уловку мог бы пойти нацистский шпион, а?

- Я согласен, Хендри, но если источник находится на Родмартон-стрит, то все указывает на Ллевеллина Тиндалла; в конце концов, он единственный человек, который знает каждую деталь поездки агента в Данию. Но у нас нет доказательств. Мы позволили вам вступить с этой историей об уходе из Службы под чем-то вроде облака. Мы подозревали, что Тиндалл спросит о вас, и когда он это сделал, он услышал, что вы вовсе не в опале, а фактически переведены в датское отделение с очень секретной миссией по отправке агента.

"Так что продолжайте в том же духе, - сказал Вебстер, - изображая несколько обиженного и недооцененного собачьего трупа, и посмотрим, что сделает Тиндалл. Будьте менее осторожны с тем, что вы оставляете на своем столе, и, возможно, спросите его, можете ли вы воспользоваться его сейфом. В этом деле, - он сунул под стол толстый конверт, - есть вся необходимая вам информация. Вы работаете с вымышленным агентом под кодовым именем Венеция. Вы должны организовать вылет "Венеции" в следующую среду вечером из Королевских ВВС Темпсфорд в Бедфордшире и высадку к северо-западу от Рандерса на полуострове Ютландия. Несуществующая Венеция будет на Галифаксе из 138-й эскадрильи; они являются частью Службы специального назначения Королевских ВВС. Мы позаботимся о том, чтобы один из их самолетов взлетел, как планировалось, - Тиндалл хорошо знает Темпсфорд и вполне может проверить, был ли такой полет.

- А как мы узнаем, передал ли он информацию?

"Предполагаемое падение произойдет недалеко от деревни под названием Ворнинг. В этом районе есть особо надежная ячейка сопротивления. Там обычно тихо, немного немцев. Им будет приказано внимательно следить за зоной сброса. Если там есть немцы, ожидающие Венеции, мы узнаем, что Тиндалл их предупредил.


Хендри сыграл свою роль, даже произведя впечатление на самого себя. Он провел большую часть выходных в офисе, факт, о котором он упомянул Тиндаллу, когда пришел в понедельник утром, и который Тиндалл позже подтвердил дежурному швейцару. Он сделал вид озабоченный и даже озабоченный, уронил дело Венеции, много ругался, а потом спрятал его под грудой бумаг. Когда он вышел пообедать, то спросил Тиндалла, не возражает ли он, если тот подержит что-нибудь в своем сейфе.

В среду утром он позаботился о том, чтобы его железнодорожный билет до Бедфорда был виден на его столе, а когда он ушел в обеденное время и Тиндалл спросил его, куда он направляется, он ответил: "Кингс-Кросс", прежде чем поспешно покинуть офис.

Он провел ночь в Королевских ВВС Темпсфорд, наблюдая, как "Галифакс" взлетел в девять часов, и был в диспетчерской, когда он приземлился после тысячемильного обратного пути незадолго до половины третьего. Через несколько минут командир станции, капитан группы Хэнсон, проводил его в кают-компанию, где молодой летный лейтенант, руководивший миссией, описал ее так, как он мог бы рассказать о воскресной дневной поездке на своем новом спортивном автомобиле. машина.

- Достаточно плавный полет: держится на высоте двенадцать тысяч футов над Северным морем, средняя скорость - приличные двести семьдесят. Немного зенитной артиллерии над Германской бухтой, но я не уверен, что целью были мы. Пересекли побережье Дании в Тибороне, если вы так это произносите, а затем направились на восток-юго-восток к зоне высадки. Спустился на пять тысяч над озером к северо-западу от целевой зоны, а затем следовал обычному протоколу сброса агента: быстрое снижение до шестисот футов, удерживание его в петле, пока двигатель мог выдержать, затем рвануло к черту. из дросселя и до двадцати тысяч к тому времени, когда мы снова были над Северным морем. Недалеко от Фризского фронта заметили пару немецких ночных истребителей, но вскоре сказали им отъебаться...

- Язык, пожалуйста, Грин, у нас гость...

Пилот посмотрел на Хендри так, словно видел его впервые. Хендри заметил, что, несмотря на кажущуюся беззаботность молодого пилота, у него заметно подергивалось одно веко, и он постоянно сжимал и разжимал руки.

- Простите, сэр, где я был?

- Кажется, недалеко от Фризского фронта - какие-то немецкие ночные истребители, с которыми вы не сходились во взглядах.

'О да. После этого нажал на педаль газа, немного встречного ветра с побережья Норфолка, и вот мы здесь!

- И я полагаю, вы ничего не видели на земле?

Лейтенант взглянул на капитана группы; оба мужчины выглядели удивленными.

'Нет, сэр. Как вы знаете, мы выбрали ночь с маленькой луной и большим количеством облаков. Если вы понимаете, что я имею в виду, немцам было бы плохо видеть, что никто не выпрыгивает из "Галифакса", но в то же время нам трудно увидеть что-либо на земле.

Хендри доставили прямо из Темпсфорда в штаб-квартиру МИ-6 на Бродвее. К тому времени, когда он прибыл в офис Гилби, он понял, что не спал больше суток. Он пил уже третью чашку кофе, когда сразу после шести вошел Вебстер, выглядевший как человек, соприкоснувшийся со смертью.

- С тобой все в порядке, Вебстер? Гилби казался искренне обеспокоенным.

- Ты не против, если я закурю, Том? Как вы знаете, я распорядился, чтобы сообщение от группы Рандерса было получено норвежской секцией, так что у Тиндалла не было ни малейшего подозрения о нем. Я говорю, кофе будет?

Он потягивал кофе, попеременно затягиваясь сигаретой. При этом он достал из портфеля лист бумаги. - Сообщение от группы Рандерса. Оно было передано в пять часов утра по нашему времени, несколько позже, чем я ожидал, но я думаю, вы поймете, почему. Как только он был расшифрован, я пришел прямо сюда. Мы изменили время на британское. В нем говорится: "Птица появилась над гнездом примерно в одиннадцать двенадцать прошлой ночью. Спустился на обычную высоту за нормальный период времени. Плохая видимость "земля-воздух". Район, кишащий немецкими войсками - возможно, более двухсот - включая как минимум один отряд СС. Блокпосты по всему району и поквартирные обыски в Ворнинге и его окрестностях. Предполагается, что в этом замешаны офицеры гестапо из Копенгагена. Сожалею, что не могу передать до сих пор по соображениям безопасности. Свободная Дания!"

Гилби протянул руку, и Вебстер передал ему листок. - Мог ли кто-нибудь еще в вашем отделе знать об этом, Вебстер?

- Не то чтобы я в курсе, сэр. Хендри лучше знает...

"Я не обсуждал это ни с кем другим, и дело Венеции осталось в офисе, который я делю с Тиндаллом. Хотя судить его по косвенным уликам немного грубо, не так ли?

- Это больше, чем косвенные, Хендри: это убедительно, - сказал Гилби. - Единственным человеком, кроме нас троих, который знал о вымышленном агенте, сброшенном прошлой ночью в районе Рандерса, был Луэллин Тиндалл. В любом случае, мы следим за ним: с понедельника за ним у меня стоит группа наблюдателей.

- Впервые слышу об этом, Том. Выкопать что-нибудь?

- Ничего в понедельник. Он отправился прямо в свою квартиру в Мэрилебоне; это в особняке на Уэлбек-стрит. Во вторник он пошел в свой клуб, а затем взял такси до своей квартиры. Между прочим, во вторник мы обыскали его квартиру, и ничего подозрительного там не было, хотя, честно говоря, я бы очень удивился, если бы оно было. Прошлой ночью он вышел из своего офиса и пошел пешком на Бейкер-стрит, затем взял такси до площади Пикадилли. Оттуда он пошел к Сент-Мартинс-лейн, хотя, по словам Треслейка, который руководил наблюдателями, он не пошел туда напрямую: он пошел по Хеймаркет, на Трафальгарскую площадь, полностью ее обогнул, затем по Чаринг-Кросс-роуд, прежде чем пересечь ее. . Треслейк сказал, что он использовал довольно стандартную технику, чтобы избежать слежки: довольно хорошо, но явно недостаточно хорошо. Он медленно пошел по Сент-Мартинс-лейн, а затем затормозил за углом Сент-Мартинс-Корт, как будто кого-то ждал. Минут через десять он прошел еще немного и зашел в Сесил Корт, где был замечен с молодым человеком. Они остановились в дверном проеме, немного поговорили, а потом Треслейк сказал, что, по его мнению, Тиндалл передал молодому человеку листок бумаги. Они вместе пошли обратно на Чаринг-Кросс-роуд, где довольно быстро расстались.

"Сколько наблюдателей было на этом этапе?" - спросил Хендри.

- Три, я думаю. Тиндалл сел в автобус номер 53 и остался в нем до Уигмор-стрит, откуда вернулся в свою квартиру. Треслейку и одному из других наблюдателей удалось попасть в автобус. Что касается другого парня, он прыгнул в другой автобус и просто исчез в ночи. Должно быть, он хорош: мои наблюдатели не привыкли к тому, что их цели растворяются в воздухе. Мы не МИ-5, как вы прекрасно знаете.

- Итак, когда Тиндалл входит в офис, мы отводим его в сторону и задаем ему несколько вопросов, а, Том? Похоже, ему нужно на многое ответить.

- Я не думаю, что мы можем позволить себе роскошь ждать, пока он придет на работу. Примерно через час после того, как он вошел в свой многоквартирный дом, Треслейк собирался позвонить мне, чтобы узнать, должны ли они остаться там, когда они заметили того самого молодого парня, которого Тиндалл встретил на Сент-Мартинс-лейн. Он появился из ниоткуда и поспешил в блок. Треслейк вызвал подкрепление, и они смогли очень внимательно наблюдать за зданием: насколько нам известно, он все еще там.

Гилби подошел к шкафу за столом. Он открыл ее и достал пистолет. - Нам лучше двигаться дальше. Нас ждет машина.


Учитывая скорость, с которой все произошло, Хендри был удивлен, как ясно он позже вспомнил события следующего часа.

Они прибыли на Уэлбек-стрит и обнаружили, что у Треслейка есть команда из шести наблюдателей и четырех вооруженных полицейских.

- Квартира Тиндалла на третьем этаже, сэр. Я поставил двух человек на площадку выше и одного на площадку внизу. Задняя часть квартиры выходит в глубокий двор между этим блоком и блоком за ним. У меня там один мужчина. Нет сомнений, что оба мужчины в квартире. Мы можем либо подождать, пока они выйдут, либо войти внутрь: это, очевидно, ваше решение, сэр.

- Очевидно, Треслейк. Мы войдем сейчас; мы могли бы даже поймать их передачи. Вебстер, подожди здесь; Треслейк, держи своих наблюдателей там, где они есть, а ты и полиция пойдем со мной - и ты тоже, Хендри.

Хендри было ясно, что семеро мужчин, поднимающихся по лестнице и двигающихся по маленькому коридору за пределами квартиры Тиндалла, не могут не поднять шума, как бы они ни старались этого избежать. Треслейк позвонил в дверь, и прошла целая минута, прежде чем из квартиры донесся приглушенный голос Тиндалла.

'Кто это?'

Треслейк объяснил, что у него есть посылка, но ответа не последовало. Один из полицейских указал на подзорную трубу, установленную высоко в двери и не по центру. Это явно не предназначалось для просмотра. Гилби кивнул, и Треслейк ворвался в дверь.

- Прочный, сэр, усиленный. Нам понадобится молоток.

Прошла еще минута, прежде чем им удалось ворваться внутрь. Хендри вошел последним, и когда он это сделал, он заметил открытое окно в гостиной и услышал крики под ним.

- Оставайся на месте - не двигайся.

- Не будь дураком, Тиндалл, ради всего святого.

- Треслейк, тебе нужно что-то сделать...

- Луэллин, возможно, это может быть...

Ллевеллин Тиндалл стоял в спальне спиной к большому зеркалу, кровать в беспорядке рядом с ним, лицом к открытому дверному проему. Его халат был лишь неплотно застегнут, и под ним он был голым. В его руке, которая сильно тряслась, был табельный пистолет Уэбли, ствол которого подпрыгивал, как дирижерская палочка. Сначала он направил его в потолок, потом придержал так, словно собирался уронить; затем он зажал его под челюстью, прежде чем поднять и прижать к виску.

- Пошли, Тиндалл, - сказал Гилби почти добродушным тоном. - У тебя нет никаких проблем.

Тиндалл уставился на него в полном замешательстве: не было сомнений, что он попал во всевозможные неприятности. Затем, прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он нажал на курок.

Он так дрожал, что поначалу казалось, что он все-таки выстрелил в потолок, но когда все бросились вперед, он кучей рухнул на то, что явно было дорогим ковром из какого-то экзотического места. Пуля пробила ему большую дыру прямо возле уха, и на ковер хлынула кровь.

Хендри опустилась на колени рядом с ним, и глаза Тиндалла повернулись к нему, очевидно, узнавая.

- Кому ты сказал, Тиндалл, на кого ты работаешь? Гилби теперь звучал нервно; он продолжал повторять вопрос.

Хендри взяла Тиндалла за запястье, нащупывая пульс. - Он ушел, сэр. Мы никогда не узнаем.


Двумя днями позже в Уайтхолле был устроен прием с напитками в честь какого-то американца, о котором Гилби никогда не слышал, но которого сочли достаточно важным для трехстрочного кнута: все приглашенные будут присутствовать, а имя премьер -министра будет использовано в качестве приманки.

Эти приемы в Уайтхолле были похожи на отравленные чаши во многих отношениях, напоминая о том, как трудно знать, кому доверять, и часто утомительное упражнение в том, кого следует избегать.

Сегодняшний вечер был показательным: Гилби нашел приятный темный угол, откуда он мог хорошо видеть собравшихся и который также находился на пути, по которому официанты шли из бара обратно в комнату. Он провожал какого-то американского генерала с большим количеством звезд на плече, чем, как он предполагал, было разрешено, когда перед ним появился лорд Суолклифф.

- Что я слышу, Гилби?

Ни приветствий, ни любезностей, ни светской беседы со стороны научного консультанта Черчилля. Боксер, наносящий апперкот прямо с звонка: типичный Суолклифф.

- Понятия не имею, лорд Суолклифф. Он заметил, что у Суолклиффа в руке не было стакана, что не многообещающе.

- Я слышал... - Суолклифф сделал паузу, огляделся и придвинулся ближе - слишком близко, по мнению Гилби. - Я слышал, вы задавали вопросы о ракетах. Немецких.

- Я задаю вопросы по многим вопросам, лорд Суолклифф. Это часть моей работы". Гилби мог ударить себя ногой. Это был плохой ответ, слабый и оборонительный.

- В данном случае нет. Забудьте о ракетах. Добрый вечер.'

## Глава 3


Англия, октябрь - ноябрь 1942 г.

Том Гилби был в ярости, его крики эхом разносились по коридору и, возможно, по этажам выше и ниже его офиса. По его мнению, было достаточно плохо - даже необдуманно - то, что Ллевеллин Тиндалл покончил с собой до того, как они смогли его допросить. Но гораздо хуже было то, что другой мужчина в квартире - тот самый, с которым Тиндалл был замечен разговаривающим на Сент-Мартинс-лейн, - каким-то образом сумел сбежать. Это было непростительно.

Также в офисе на Бродвее находился Вебстер из датского отдела ЗОЕ, выглядевший еще ближе к смерти, чем утром. Хендри тоже был там со своим начальником отдела Роландом Бентли. Но объектом немедленного гнева Гилби был Треслейк, лидер группы наблюдателей. Тот факт, что им удалось проследить за Тиндаллом по всему Лондону и заметить молодого человека, входящего в квартиру, не упоминался. Такой успех больше не засчитывался. Их неспособность поймать его была всем, что имело значение.

- Напомни мне, сколько человек было в твоей команде, Треслейк?

- Десять, сэр, включая меня и четырех полицейских.

- Все вооружены?

'Да сэр.'

"И я тоже был там, плюс Хендри, так что двенадцать человек, но каким-то образом этому молодому парню удалось вылезти из окна третьего этажа и исчезнуть!" Он ударил по столу, и чайная чашка вылетела из блюдца. Хендри заметил, что Бентли сделал шаг назад, стратегически расположившись позади Вебстера. Начальник его отдела обладал умением уходить с линии огня, что помогало ему в карьере.

- Он был невероятно ловок, сэр, и это было узкое окно; моим людям пришлось изо всех сил, чтобы пройти через это. Ему удалось подняться еще на два этажа, а затем он исчез над крышами".

- Но у вас был человек во дворе. Какого черта он делал? У него не было пистолета?

- Да, сэр, но, боюсь, он заклинил.

- Господи, - угрожающе сказал Гилби, тяжело барабаня пальцами по столу.

- Однако есть одно обстоятельство, сэр, если оно чем-нибудь поможет...

- Продолжай, Треслейк.

- Это стало известно только в последние полчаса. Помнишь, я рассказывал тебе, как парень помоложе запрыгнул в автобус номер 24, направлявшийся на север по Чаринг-Кросс-роуд, и как он был таким быстрым, что мой наблюдатель не успел в него влезть? Ну, по крайней мере, он смог взять регистрационный номер автобуса, и теперь мы смогли поговорить с его кондуктором. Он узнал описание молодого человека и отчетливо помнит, как тот спрашивал, идет ли автобус в сторону Мэрилебон. Он сказал ему, что это не так, и что ему нужно пересесть на Тоттенхэм-Корт-роуд. Он также говорит, что этот человек говорил с тем, что он описывает как континентальный акцент.

Гилби поднял взгляд, его пальцы все еще барабанили.

- Я не думаю, что он смог уточнить, в какой части чертового континента?

- Боюсь, что нет, сэр. Он просто сказал, что он иностранец, с континентальным акцентом, и что у него нервный вид.


Позже этим утром Гилби несколько успокоился, хотя выглядел не менее сердитым, когда ходил по офису с сдерживаемой энергией обиженного животного. Треслейк и Вебстер ушли, и теперь он остался наедине с Бентли и Хендри.

- Что ты думаешь, Роланд?

- О чем, сэр? Роланд Бентли выглядел настороженно; он всегда нервничал, когда его просили высказать свое мнение.

"Вы все слышали; Вы знаете, что происходит. Мне нужно отправить Ричарда Принса в Данию. Я беспокоился об использовании SOE из-за наших опасений, что они проникли, поэтому я поместил туда Хендри. Теперь, когда стало ясно, что информатором был Ллевеллин Тиндалл, как вы думаете, можно ли послать Принса, пользуясь добрыми услугами ЗОЕ?

- Позвольте мне сказать, Том - и вы понимаете, что я в определенной степени играю роль адвоката дьявола, - улики против Ллевеллина Тиндалла лишь косвенные. В его квартире ничего не найдено...

- Подожди, Роланд, он был единственным человеком на Родмартон-стрит, кто знал о том, что Хендри прислал агента, и, конечно же, вокруг зоны высадки ждала немецкая комиссия по приему из нескольких сотен солдат... парень с иностранным акцентом, которого он встретил на Сен-Мартинс-лейн, - его немецкий контакт?

- Действительно, Том, но тем не менее это косвенные улики, и нет ничего, что доказывало бы, что Тиндалл... был... немецким шпионом. В законодательстве различают косвенные и прямые доказательства. В отличие от слухов, они оба приемлемы в суде, но последнее, безусловно, имеет гораздо больший вес, чем первое. А этому молодому парню, иностранцу, может быть и другое объяснение...

'Продолжать.'

- Это несколько деликатно, Том, как вы понимаете, но Треслейк сказал нам, что Тиндалл околачивается между Сент-Мартинс-Корт и Сесил-Корт. Ну... - Бентли нервно кашлянул и взглянул на Гилби, а затем на Хендри, словно не зная, стоит ли продолжать. - В этом квартале находится трактир Солсбери. Возможно, вы не в курсе, но это место, где гомосексуальные мужчины... встречаются друг с другом. Вполне возможно, что именно по этой причине Тиндалл встретил этого молодого человека. Кажется, они называют это пикапом. Они вошли в Сесил-Корт, который несколько менее известен, где Тиндалл вручил ему клочок бумаги со своим адресом и договорился о том, чтобы он навестил его позже тем же вечером. Ясно, что он не хотел бы, чтобы его видели путешествующим с молодым человеком или даже входящим с ним в его многоквартирный дом. Улики, как бы они ни были, могут так же легко указать на то, что это был грязный сексуальный контакт: безусловно, незаконный, но вряд ли в той же степени, что и государственная измена.

Гилби посмотрел на Бентли, создавая впечатление, что в его словах есть смысл, но, тем не менее, он не хотел признавать это таковым. - Что ты думаешь, Хендри? Вы не слишком много думали о Тиндалле, не так ли?

- Нет, сэр. Он явно был обиженным типом, с большой фишкой на плече и все такое, но делает ли это его предателем, я не уверен. Кажется, я уже говорил вам, что это слишком удобно, а?

- Тем не менее... тем не менее... - Гилби переложил несколько бумаг на своем и без того опрятном столе и, похоже, пришел к какому-то решению. - Пока сохраняется вероятность того, что Тиндалл передавал разведданные о наших операциях немцам, а молодой иностранец находится на свободе, мы не можем рисковать и использовать УСО для отправки Принса в Данию.

- Но если источником был Тиндалл, а Тиндалл мертв, то, конечно, больше нет никакой опасности?

- Я знаю, Роланд, но если бы он был нацистским шпионом, что бы он сказал этому молодому человеку? Нам нужно доставить принца в Данию альтернативными способами.

- Что трудно, - сказал Хендри. "В конце концов, у SOE есть весь опыт в этом отношении".

'Знаю, знаю. Скажи мне, Хендри, помощница Тиндалла, датчанка, какая она?

"Грета Поульсен? Достаточно приятно. Симпатичная штучка, если довольно широкоплечая. Но хорошие ноги и прекрасный...

- Я не спрашиваю о ее телосложении. Какая она как личность?

"Тихий, но хорошо справляется с делами. Я знаю, что Тиндалл жаловался на то, что его использовали в качестве собачьего тела, но во многих отношениях мисс Поулсен была собачьим телом Тиндалла, хотя она никогда не стонала по этому поводу, как он. Я не уверен, насколько хорошо все работало бы без нее.

- Она была в том же кабинете, что и вы с Тиндаллом?

- Снаружи, сэр, в передней. На случай, если у вас возникнут какие-либо опасения, она была олицетворением осмотрительности. Она всегда стучала, прежде чем войти, и либо Тиндалл, либо я запирали кабинет, когда уходили".

- Нет, меня это не беспокоит. Она блестяще прошла проверку безопасности; Я уже проверил это. Дело в том, что нам нужен ее опыт, но нам нужно увести ее с Родмартон-стрит. Я предлагаю прикомандировать ее к нам, пока мы готовим Принса к его миссии.


Гилби попросил об одолжении или двух. Он не мог рисковать Вебстером, зная, что хочет использовать Грету Поулсен для помощи в подготовке Принца, поэтому начальника Вебстера в Доме Норесби убедили дать ему указание уволить ее. - Извините, Вебстер, эту часть вашей операции придется закрыть: считайте, что она скомпрометирована. Не беспокойтесь о мисс Поулсен, мы найдем для нее занятие.

Следующей была его невестка, чей отец владел и обрабатывал значительные участки Дербишира. "Это будет непросто, Том", - был ее первый ответ. С ней всегда было сложно. Гилби сказал, что это позор, потому что он может оказать существенную помощь бензиновым пайком, даже весьма щедрым. Через полчаса она перезвонила: без проблем.

Дом, который они придумали, был идеальным: фермерский дом приличных размеров, без соседей в радиусе мили, расположенный к западу от Мэтлока, на окраине Пик-Дистрикт. Он был в хорошем состоянии, им пользовался один из управляющих имением, пока его не призвали на военную службу несколько месяцев назад. Ни у кого не возникло бы ни малейшего подозрения, что его позаимствовала Служба. Такие помещения они называли домами-призраками: не зарегистрированными, о которых ничего не известно, кроме очень немногих избранных.

- У тебя есть три недели, чтобы обучить его, Хендри, - сказал Гилби. - Ты пойдешь туда, чтобы взять на себя общую ответственность. Там есть инструктор SOE по имени Мартин, который разбирается с болтами и гайками, а мисс Поулсен будет рядом, чтобы помочь со всем, что связано с датским языком. Вы учите его тому, что значит быть шпионом - теории и тому подобному. Я полагаю, ты хорош в этом.


Ричард Принс был в ошеломленном и даже сбитом с толку состоянии, когда прибыл в уединенный фермерский дом в Дербишире в один из тех октябрьских дней, когда деревья овладевают осенью и в воздухе витают первые признаки зимы. Они выехали из Линкольна рано утром, и к тому времени, когда они прибыли в пункт назначения, земля все еще была покрыта инеем.

Хендри был там, чтобы поприветствовать его, нетерпеливо расхаживая взад и вперед возле дома, как будто Принц опоздал, поглядывая на часы и без необходимости суетясь о том, кто принесет какой чемодан в дом. Путешествие дало Принсу возможность подумать о своей вербовке и о том, что теперь он работает на британскую разведку. Его смущение было связано с темпом, в котором все происходило, и с тем фактом, что он почти ничего не сказал об этом. Его согласие предполагалось: в один момент он был полицейским в Линкольншире, в следующий он был в кабинете своего начальника полиции, в комнате было полно сигаретного дыма. Хендри делал так, чтобы все это звучало несколько прозаично.

- Пару месяцев, принц, вот и все. Приходите поработать с нами пару месяцев".

Главный констебль сидел за своим столом с красным лицом и поведением человека, который явно проиграл спор. - Я сказал, что два месяца должны означать два месяца, принц, не волнуйтесь. Если бы я мог позволить себе потерять своего лучшего детектива, я бы позволил вам присоединиться к нему в 1939 году, как вы и хотели, но мистер Хендри настаивает.

Принс повернулся к Хендри, чье поведение было полной противоположностью поведению старшего констебля: человеку, явно выигравшему спор. Хендри отодвинул стул от гневного взгляда старшего констебля. - Считайте это долгом, принц. Ясно, что мы не можем заставить вас работать на нас, но для того, что мы имеем в виду, вы, несомненно, лучший человек.

И хотя в тот момент он вполне мог бы сказать "нет", он знал, что пожалеет об этом. Каждый раз, когда он видел солдата или летчика, он испытывал угрызения совести, ощущение, что он не играет своей роли на войне. Он знал это, если бы не Генри, он бы давно присоединился к ним.

- Два месяца, вы говорите, сэр?

- Более или менее, да. Я имею в виду, мы явно не будем считать дни как таковые, но...

Главный констебль фыркнул.

Принц глубоко вздохнул. - Ну, пожалуй, да...

Хендри встал слишком быстро, подошел к нему и сжал его руку обеими руками. - Добро пожаловать на борт, принц. Может, мы с тобой найдем, где поболтать?


При других обстоятельствах Ричард Принс назвал бы три недели под Мэтлоком довольно приятными. Дом был очень удобным, пара, нанятая Службой, присматривала за домом и готовила еду, а сельская местность была потрясающей. Человек по имени Мартин обучал его обращению с огнестрельным оружием и самообороне, а также занятиям по общению. Работа Хендри, помимо суеты и беспокойства о безопасности, заключалась в том, чтобы проинструктировать его о миссии и познакомить, как он выразился, с агентом в тайной операции. Датчанка по имени Грета тоже была там время от времени: ее работа заключалась в том, чтобы помочь создать его новую личность и убедиться, что он знаком со всеми датскими вещами.

Принц и Грета Поулсен сблизились во время ее визитов в Дербишир. Он не мог ничего рассказать ей о себе, и она знала его только как Томаса - Хендри был единственным человеком, который знал его настоящую личность. Но она была дружелюбна, в отличие от делового подхода Мартина и суетливости Хендри. Они подолгу гуляли за городом, и через пару дней она брала его под руку. Вскоре после этого она начала целовать его в щеку, когда они встречались и когда расставались.

Принц не ожидал, как много будет значить для него эта дружба, и даже был близок к тому, чтобы рассказать ей о своих обстоятельствах. Он думал об этом, пока они шли по переулкам и по полям: он, конечно, не назвал бы ни своего имени, ни каких-либо других подробностей, но мог бы намекнуть на недавнюю трагедию с женой, а может быть, даже на ребенка - он не стал бы говорить, что это был сын. Это могло бы помочь объяснить некоторую сдержанность, которую она не могла не заметить в нем. Он не хотел, чтобы она считала его грубияном.

Но потом он вспомнил, как Хендри предупреждал его никому ничего не рассказывать. Все, что вам нужно, это один человек, которому вы доверяете, чтобы выговориться кому-то другому, которому они доверяют, казалось бы, невинную деталь, и они рассказывают другому человеку, которому они также доверяют, и следующее, что вы знаете, что вы находитесь в сыром подвале и должны объясняться перед Гестапо, к которому никакое обучение не может подготовить вас.

На самом деле, они пытались подготовить его к такому повороту событий. Они вызвали пару следователей из МИ-5, с которыми он провел несколько неприятных часов в сарае, а потом пришел офицер датской армии, чтобы допросить его на датском языке. Его немного избили, затем завязали глаза и заставили стоять в темноте со связанными руками и ногами в течение, казалось, нескольких часов. Сошлись во мнении, что он очень хорошо справлялся с этими инсценированными допросами: он был невозмутим, умудрялся думать, прежде чем отвечать без лишних колебаний, демонстрировал определенную физическую храбрость и быстро освоил свою предысторию - легенду, как они упорно называли ее. - Ты чертовски хорош, - сказал ему Хендри, когда тренировка допроса закончилась, как будто он был удивлен. "Однако вы должны понимать, что, к сожалению, это не имеет большого значения, когда гестапо завладеет вами. Самое главное - использовать эту тренировку, чтобы не попасть в их руки. Не будь самонадеянным: они за милю почуют. Это и страх.

Грета Поулсен теперь проводила больше времени в Дербишире, хотя каждые несколько дней возвращалась в Лондон, где помогала ему с документами.

- Важно, чтобы вы чувствовали себя комфортно, говоря по-датски, - сказал ему Хендри.

- Я всегда так делал, сэр. Язык пришел ко мне естественным образом, и я всегда говорила на нем со своей матерью".

- Тем не менее, вам придется говорить это под давлением, когда вы там. Воспользуйтесь тем, что мисс Поулсен рядом, но будьте осторожны с тем, насколько вы позволяете себе это. Помните, мистер Гилби и я - единственные, кто знает все подробности вашей миссии.


Последние три дня на ферме прошли в бешеном темпе. Грета вернулась в Дербишир в воскресенье и, похоже, уловила торжественное настроение. В течение двух часов она просидела в комнате с Принцем и Хендри, пока они проверяли все, что было для него приготовлено: одежду с датскими этикетками, датские туалетные принадлежности, ненужные вещи и клочки бумаги, которые нужно было положить в его карманы и бумажник.

- А вот ваше имя, Томас: вы - Джеспер Холм. В этом конверте ваше удостоверение личности - your sikkerhedsområderne - на это имя вместе с другими документами. А вот, - она протянула ему папку, - история Джеспера Холма.

Принц открыл файл, но Хендри положил на него руку. 'Позже. Вам нужно будет прочитать это, усвоить всю информацию и запомнить ее. Помните, от этого зависит ваша жизнь. Это не просто вопрос запоминания информации; вы должны абсолютно верить в это и жить этим. К тому времени, как ты уйдешь отсюда, ты должен стать Джеспером Холмом. Грета проделала великолепную работу. Это первоклассная айдентика и абсолютно надежная".

Когда они закончили, Принц отправился прогуляться по загону рядом с фермерским домом. Он прислонился к забору, когда к нему присоединилась Грета. Она стояла в стороне от него, глядя вдаль.

- Ты готов к своей миссии, Джеспер? Вы должны привыкнуть к тому, что вас так называют".

"Пока нет, но я думаю, что буду, как только прочитаю о нем".

- Ты едешь на этой неделе?

Он пожал плечами. - Я действительно не знаю, Грета, я...

'Мне жаль. Мне не следовало задавать тебе эти вопросы. Она взглянула на него и снова отвела взгляд. Они не разговаривали, когда возвращались домой.


На следующее утро Том Гилби прибыл вместе с молодым офицером Королевского флота, которого он представил как Джека Шоу.

- Насколько я понимаю, все прошло довольно хорошо?

- Надеюсь, сэр.

'Нервный?'

- Естественно. Я подозреваю, что нервничал бы, если бы не нервничал, если вы понимаете, что я имею в виду.

'Очень хороший. Итак, вы собираетесь отправиться в Данию морем, и молодой Шоу будет вашим эскортом.

В тот вечер они ужинали в столовой, впервые воспользовавшись этой комнатой с тех пор, как прибыли в Дербишир. Это было очень официально, как прощальный ужин, с соответствующей атмосферой. За столом их было четверо: Принс, Гилби, Хендри и Шоу. Когда они поели, Гилби попросил Шоу и Хендри уйти.

- Я возвращаюсь в Лондон сегодня вечером, принц. Вы уйдете отсюда утром. Шоу ужасно хорош: мы позаимствовали его у разведки Королевского флота, и они очень высоко его оценивают. Я знаю, что он выглядит как школьник, но ведь они все такие в эти дни, не так ли? Вы прошли все брифинги, а?

Принц кивнул, гадая, осмелится ли он налить себе еще стакан кларета.

'Какие-то проблемы?'

- Только то, что я оставляю сына, сэр. Конечно, я понимаю, что всем приходится чем-то жертвовать из-за войны, но он - это все, что у меня есть, и, что еще важнее, я - все, что у него есть. Но мистер Хендри говорит, что это займет всего пару месяцев, и как только я вернусь... - Он замолчал, пытаясь взять себя в руки, и его голова опустилась.

Гилби помолчал несколько минут, прежде чем заговорил. - Конечно, можно понять, но, как вы говорите, мы все приносим жертвы. Выпейте еще бокал вина; это очень мало помогает".

Он подождал, пока Принс нальет большой стакан. "Меня беспокоит, что когда мы обучаем наших агентов, мы забиваем их головы информацией, и иногда за деревьями трудно увидеть лес. Я всегда стараюсь отсылать их с кратким описанием миссии, чтобы они могли понять, чего я ожидаю".

Он встал и обошел обеденный стол, прежде чем сесть рядом с Принцем.

- Ход войны повернулся в нашу пользу, в этом нет сомнений. Но мы не должны самоуспокаиваться; у немцев еще огромное количество боев. Они грозный враг и умный. Самой большой угрозой для этой страны могут быть ракеты большой дальности, которые они разрабатывают. Они могут причинить нам неисчислимый ущерб; они могли бы даже изменить нашу судьбу. Я не утверждаю, что они могут заставить нас проиграть войну сами по себе, но если слухи близки к правде, они могут отбросить нас на месяцы, а вполне возможно, даже на год или два. Это было бы катастрофой. Однако в некоторых кругах присутствует тревожная степень скептицизма. В Уайтхолле есть люди - некоторые из них довольно влиятельные - которые настаивают на том, что эти ракеты не представляют угрозы или что угроза преувеличена, и пытаются соответствующим образом повлиять на Уинстона.

"Недавно к нашему начальнику резидентуры в Стокгольме обратился датский бизнесмен, которого мы называем агентом Горацио. Он часто ездит в Берлин по работе и утверждает, что, находясь там, он узнал кое-что о ракетах. Но есть предел тому, что мы можем сделать с ним из нейтральной страны: мне нужен собственный человек в Копенгагене, чтобы управлять им. Однако сначала вам нужно его проверить - мы даже не можем быть уверены, что доверяем ему. В конце концов, это вполне может быть вопросом вашего суждения. Если вы считаете, что он прошел тест, я хочу, чтобы вы подоили его на предмет того, какой у него интеллект.

- Я не думаю, что преувеличиваю, князь, когда говорю, что эта миссия имеет первостепенное значение: если половина того, что мы слышим об этих ракетах, правда и они продлевают войну хотя бы на пару месяцев, это может быть катастрофой. И еще кое-что: у Дании очень хорошие возможности для получения информации о ракетах. Немцы разрабатывают чертовы штуки в месте под названием Пенемюнде, которое находится на побережье Балтийского моря, очень близко к Дании. Они даже запускают некоторые из них на территории Дании.

- Так это ваша работа, принц. Беги, Горацио, узнай все, что сможешь о ракетах, снабди меня доказательствами, которые мне нужны, чтобы убедить здешних дураков в том, что это реальная угроза. Сделай это, и ты станешь героем".

Был период молчания. Принц не был уверен, что разговор подошёл к концу. Гилби встал и пошел к большому каменному камину.

- Вы видели этот фильм "Великий диктатор "?

- Тот, что с Чарли Чаплином, сэр? Да, мы видели это в "Регале".

Гилби кивнул. "Это, конечно, забавно, но проблема в том, что из немцев делают клоунов, а я боюсь, что в широком смысле они совсем не такие. Вы совершаете очень серьезную ошибку, если считаете врагов дураками, но слишком много людей в Лондоне совершают эту ошибку. Ваше датское происхождение и способность говорить на этом языке - большое преимущество, Принц, и у вас очень хорошая датская идентичность, но я не хочу, чтобы вы чувствовали, что это делает вас в безопасности, если вы понимаете, что я имею в виду. Всегда будьте начеку, никогда не останавливайтесь на достигнутом. Гестапо рано или поздно раскусит большинство прикрытий. Главное, не попасть к ним в руки".

Был еще один период молчания. Гилби снова сел, и оба мужчины сосредоточились на своих бокалах. Гилби начал говорить пару раз, но сделал паузу, создавая у Принса впечатление, что он не уверен в том, что собирается сказать. - И последнее, - наконец сказал он. - Как вы уже поняли, я несколько скептически отношусь к датчанам. Я думаю, что нас усыпили ложным чувством безопасности из-за того, что они так дружелюбны и так враждебны по отношению к немцам. Будьте очень осторожны, кому вы доверяете. Хендри проинформировала вас об агенте Осрике? По крайней мере, на Осрика можно положиться.

Он откинулся на спинку стула, очень внимательно изучая Принса, водя пальцем по краю бокала с вином. - Я буду с вами откровенен, принц. Есть кое-что, о чем я сомневался, стоит ли вам говорить.

Принц был поражен. Это звучало угрожающе.

- Когда мы начинали, я не был уверен, каким ты станешь. Ничего личного, понимаете; так я подхожу ко всем новым агентам. Одно дело получать высшие оценки на тренировках, и совсем другое - побеждать в полевых условиях. Предсказать очень сложно - пока вы не отправите агента на вражескую территорию, вы просто не представляете, как он себя поведет.

"Однако, - в этот момент Гилби сел и наклонился ближе, так близко, что Принц мог уловить запах вина в его дыхании, - у человека есть чутье на качества человека. Мне нравится описывать агентов, которым я могу безоговорочно доверять, как дипломированных с отличием - это на латыни означает "с большим отличием". Вы агент с отличием , Принц.

- Спасибо, сэр, я...

- Не надо меня благодарить, мы же не в каком-то чертовом Оксфордском колледже. Это означает, что если бы я не решил, что вы агент с отличием , я бы не сказал вам то, что собираюсь вам сказать. У нас есть еще один источник в Копенгагене, такой высокопоставленный и важный для нас, что вы должны обращаться к нему только в самых крайних обстоятельствах: если агент Осрик не в состоянии вам помочь и если ваша жизнь в опасности, а не если вы закончилось молоко. Ты понимаешь это?'

'Да сэр.'

"Об этом источнике знают только три человека в этой стране, включая меня. Если его скомпрометируют, это будет катастрофой для страны. Его кодовое имя Браунинг. Ни при каких обстоятельствах не приближайтесь к нему напрямую. Теперь вам нужно сосредоточиться, принц. Я собираюсь рассказать вам, как с ним связаться.

## Глава 4


Северное море, ноябрь 1942 г.

Когда Принц спустился к завтраку в половине седьмого, Джек Шоу уже сидел за столом, слегка нервничал и улыбался, как будто искренне радовался его появлению. Его руки слегка дрожали, когда он наливал себе чай и чашку Принцу.

- Мы выезжаем отсюда в девять, может, чуть раньше, если водитель приедет раньше.

- Значит, мы отплываем сегодня?

- Боюсь, мне разрешено информировать вас о наших договоренностях только пошагово, сэр. В любом случае, вы не поедете прямо в порт. Мистер Гилби устроил остановку в нашем путешествии.

Около девяти они вышли из дома возле Мэтлока и направились на восток. На протяжении всей поездки Шоу постоянно оглядывался по сторонам, вглядываясь в зеркало заднего вида, пытаясь заглянуть в заднее стекло и инструктируя водителя, чтобы любая машина, приближающаяся сзади, обгоняла его. По меньшей мере четыре раза он говорил ему остановиться на стоянке, и они молча ждали там, если не считать того, что водитель барабанил пальцами по рулю. Они поехали к югу от Мэнсфилда и пересекли Грейт-Норт-Роуд возле Ньюарка, прежде чем выехать на дорогу в Хайкем, направляясь на север в сторону Линкольна. Принц чувствовал, как быстро бьется его сердце. Теперь он догадывался, куда они могут направляться.

Однако вместо того, чтобы идти к его собственному дому, они повернули на северо-восток, когда въехали в Линкольн, и вскоре съехали на подъезд к дому на Линдум-роуд. Шоу повернулся, обращаясь к Принсу со своим школьным акцентом, больше не нервничая.

- Вашего сына привели сюда, чтобы вы его навестили, сэр. Мистер Гилби не подумал, что будет разумно, если вас увидят в вашем собственном доме. Сейчас сколько... одиннадцать часов. План состоит в том, чтобы ты оставался здесь до трех. Вы сможете поиграть с Генри - судя по всему, там есть большой сад с качелями - пообедать и провести время вместе. Мистер Гилби сказал, что это из-за того, что вы можете не увидеть его какое-то время.

Наступила пауза, пока последние слова Шоу тяжело висели в машине. Некоторое время...

- Очень мило со стороны мистера Гилби, - сказал Принс. - Хотя четыре часа - это не так уж много, не так ли?

- Боюсь, столько времени, сколько у нас есть, сэр. И еще одно: мистер Гилби велел напомнить вам, что вы не должны ни слова говорить о том, куда вы идете и чем занимаетесь.

- Ради бога, Шоу, Генри три года! Если вы серьезно думаете, что я собираюсь обсудить с ним свою миссию...


К концу визита Принс задумался, а не было ли бы лучше, если бы его вообще не было. Генри был взволнован, увидев его, и в первый час все было в порядке: они играли в саду, гоняли мяч и играли с большой черной кошкой, которая создавала впечатление, что они находятся на ее территории и должны уважать ее. . Затем пошел дождь, поэтому они вошли внутрь, где их ничто не отвлекало, и сели в слегка формальной гостиной с парой головоломок, которые были слишком сложны для Генри. Шоу был на кухне, но время от времени заглядывал, чтобы спросить, все ли в порядке.

Невестка принца тоже была там, и она зависла рядом.

- Эвелин, может быть, вы позволите нам с Генри побыть наедине несколько минут?

- Обед скоро будет готов.

- Ну, тогда за несколько минут до обеда, а?

Он никогда особенно не ладил с сестрой своей жены, которая после смерти Джейн выглядела раздраженной тем, что ее не просили принимать более активное участие в жизни Генри. Как будто она чувствовала, что должна заменить свою сестру в качестве матери Генри, чего Принц не хотел.

Однако, когда Гилби наняла его, он почувствовал, что у него нет другого выхода, кроме как попросить ее о помощи. В конце концов, Гилби заверил его, что это продлится всего несколько недель. Ей пришлось довольствоваться кратким объяснением проекта, связанного с безопасностью порта.

С тех пор как они прибыли в Линкольн, он думал о том, как обсудить с Генри тему своего отсутствия. - Папа собирается на работу на несколько дней. Когда я вернусь, мы отправимся в какое-нибудь особенное место. Куда бы ты хотел пойти?'

- Мы можем пойти и увидеть маму и Грейс?

Он не знал, что ответить. Генри был всего год, когда его мать и сестра были убиты. Он ничего о них не помнил, и Принц считал, что лучше так и оставить. Он расскажет ему, когда станет старше. Он предположил, что Эвелин, должно быть, говорила о них.

Там была сумка с несколькими книгами, и Генри сунул одну ему в руки, чтобы он прочитал. Это была история о маленьком медвежонке, чей отец отправился за едой и заблудился в лесу. Медвежонок все время смотрел в окно, ожидая возвращения отца. Он не мог выбрать худшую книгу.

Остаток времени в Линкольне Принс был на грани своих эмоций, изо всех сил стараясь не показывать, насколько он расстроен, и молясь, чтобы погода улучшилась, чтобы они могли побыть одни в саду. В два тридцать Шоу вошел в гостиную, постучал по своим наручным часам и сказал, что осталось полчаса. Через пять минут дождь прекратился и выглянуло солнце. Они с Генри надели пальто и вышли на улицу, его сын держал его за руку.

- Знаешь, Генри, я сказал тебе, что поработаю несколько дней?

Генри пинал листья и искал черную кошку и, казалось, не обращал внимания. Слезы навернулись на глаза Принца, и он был благодарен, что его сын отвлекся.

"Только запомни: папа тебя очень любит, и ты для него особенный. Вы понимаете?'

Мальчик мог заметить уловку в голосе отца, его незнакомую интонацию. Его хватка усилилась, он поднял взгляд, улыбнулся и кивнул, как будто все понял, хотя Принц не был уверен, что это не было принятием желаемого за действительное с его стороны.


Они выехали из Линкольна в три, как и планировали. Принц обнял сына в коридоре, а затем быстро вышел из дома.

Они направились из Линкольна на север, в сторону Маркет-Расен. Это была дорога, которую Принц хорошо знал. Примерно через час они прибыли в Гримсби, проехав через город к докам. Полицейский на мотоцикле ждал их у ворот службы безопасности, и они последовали за ним, когда он проезжал мимо большого деревянного знака " Рыбные доки ╧ 3", едва прикрытого потертым полотном брезента. Вдалеке виднелась огромная башня доков, когда они направились к самой дальней части доков, близко к волнорезу. Они медленно ехали вдоль Северной набережной, морской ветер раскачивал машину, пока полицейский не остановился, вытянув руку и указывая на маленькое здание.

Они поднялись на верхний этаж, в контору, отапливаемую большим масляным камином, с видом на пристань с одной стороны и эстуарий Хамбера с другой. Их водитель последовал за ними с их сумками, а затем уехал.

'Темнеет. Нам нужно отключить затемнение и включить свет, - сказал Шоу. - Но прежде чем мы это сделаем, подойдите сюда.

Он стоял у окна, выходящего на пристань. Непосредственно внизу находился траулер, который Принсу показался довольно старым, возможно, даже непригодным для плавания, хотя он первым признал бы, что не разбирается в таких вещах. Он был окрашен почти полностью в черный цвет, с узкой белой полосой, идущей горизонтально вокруг корпуса, и названием корабля, выделенным белым цветом - Northern Hawk, Grimsby - вместе с регистрационным номером GY512 . Такая же регистрация была нарисована на корме. Палуба почернела от копоти и грязи, рубка стала грязно-белой.

"В начале войны из Гримсби выходило около четырехсот шестидесяти траулеров, - сказал Шоу, который явно чувствовал себя более расслабленным вблизи моря. - Мы реквизировали лучших, и они отлично справились с конвоями. Из них получаются отличные тральщики и спасательные корабли, а их экипажи не имеют себе равных. Поскольку война продолжалась, мы снова выпустили их для рыбалки. Северный Ястреб якобы один из них: может показаться, что это не к нему, но на самом деле это сделано намеренно. Если он выглядит как ржавое ведро, немцы вряд ли заинтересуются им. На самом деле, у него совершенно новый двигатель и он находится в отличном состоянии; его довольно жалкий внешний вид - такой же камуфляж, как и все остальное. А, вот и мы - вы видите тех двоих мужчин, спускающихся по сходням?

Принц мог различить две фигуры, одетые в черное.

- Это шкипер Берт Трент и его первый помощник Сид Оливер. У них обоих высший уровень допуска, но они явно не знают, что вы будете делать в Дании; они знают тебя только как "Том". Само собой разумеется, что на борту вы не пророните ни слова о своей миссии. Через минуту я дам Берту координаты места встречи с датским траулером: это все, что ему нужно знать. Но он абсолютно надежный, и он уже не в первый раз предпринимает для нас что-то подобное. Вот они.'

Двое мужчин, вошедших в кабинет, были невысокого роста и сложены как боксеры, их обветренные лица не позволяли точно определить их возраст. Они двигались несколько неторопливо, как моряки на суше, каждый курил трубку и смотрел на Принца со смесью подозрения и любопытства, изучая его, не говоря ни слова. Шоу представил их друг другу, и оба мужчины пересекли комнату, чтобы довольно официально пожать друг другу руки. Затем он передал Тренту конверт. Шкипер отложил трубку, открыл ее, внимательно прочитал ее содержимое и передал ее своему первому помощнику.

Шоу указал, что они оба должны присоединиться к нему за столом, покрытым картами. Некоторое время Трент молчал, держа большую линейку над таблицами и делая вычисления карандашом. Затем он что-то пробормотал Сиду Оливеру, который покачал головой и указал на другую часть карты. Трент посмотрел вверх.

- Это очень близко к Дании, Джек, очень близко. Полагаю, они это понимают?

- Это координаты, которые нам дали, Берт. мы не можем изменить их сейчас. Я думаю, это должно быть потому, что они не хотят рисковать тем, что другому кораблю придется уйти слишком далеко.

- Я не думаю, что они это делают. Тогда очень хорошо. Место встречи находится здесь - совсем рядом с датскими территориальными водами, к западу от Северо-Фризских островов. Его указательный палец постучал по карте частью Северного моря. - Мы с Сидом проведем более подробные расчеты перед тем, как отплыть, но я полагаю, что это примерно в двухстах пятидесяти морских милях от Гримсби. Мы пойдем со скоростью семь узлов; мы способны на большее, но это может привлечь к нам внимание. Лучше всего они увидят в нас безобидный старый траулер, не способный двигаться быстрее.

- Когда мы доберемся до места встречи?

- Трудно сказать, Джек, трудно сказать: двести пятьдесят морских миль предполагают, что мы движемся по прямой, но обычно так не бывает. Морские условия могут сбить нас с курса, а потом нам придется беспокоиться о немецком флоте... - Он сделал паузу, водя карандашом по карте. "Сегодня сколько - вторник - и, по моим оценкам, пройдет не менее тридцати пяти часов после того, как мы покинем Гримсби, но согласно этим инструкциям рандеву должно быть между полуночью четверга и двумя часами ночи пятницы. Я не хочу входить в этот район слишком рано, это может вызвать подозрения".

- Что вы тогда думаете?

Сид Оливер говорил. - Прилив сегодня около восьми пятнадцати вечера. Думаю, нам следует отложить отъезд до полуночи. Вместо того, чтобы идти по прямой линии через Хамбер и Германскую бухту - Том, это судоходные районы, здесь и здесь - я думаю, нам следует направиться на север через Хамбер в Доггер, а оттуда вниз к Германской бухте. Берт прав, мы не хотим приезжать слишком рано.

- Надеюсь, вы не возражаете, если я спрошу, но... - Принц замялся, понимая, что это звучит неловко, - разве мы не легкая добыча для немцев - подводные лодки и все такое?

- Вы правы, что упомянули об этом. Опасность исходит от подводных лодок, направляющихся в Арктику или возвращающихся из нее. Их две основные базы находятся здесь, в Тронхейме, в Норвегии, и здесь, в Киле, на Балтийском море. К счастью, их маршруты должны держать их к северу от нас. Подводные лодки, базирующиеся в Гамбурге - здесь - обычно не беспокоятся об одиноком траулере в наши дни: они беспокоятся о том, чтобы разоблачить себя, выдать свою позицию, а для такого старого ржавого ведра, как мы, это того не стоит. Нередко траулеры используются в качестве приманки, чтобы соблазнить подводные лодки на поверхность, а затем атаковать их. Но это не гарантия нашей безопасности.


Они отплыли за несколько минут до полуночи, " Северный ястреб" бесшумно и незаметно проскользнул через ворота дока в устье реки Хамбер, мир вокруг них был кромешно-черным, и лишь изредка мерцающий далекий свет напоминал им, что они не одиноки в нем.

Шоу и Принц делили крошечную каюту рядом с каютой шкипера, чуть ниже рулевой рубки. Они оставались там до конца той ночи и в течение следующего дня, когда " Северный ястреб" вошел в Доггер и закинул сети. "Важно, чтобы они продолжали притворяться рабочим траулером, - объяснил Шоу. - А если мы покинем каюту, то будем только мешаться.

Когда в среду наступила ночь, они поели на камбузе траулера, а затем Берт Трент спросил Принса, не хочет ли он присоединиться к нему в рулевой рубке.

Некоторое время ни один мужчина ничего не сказал. Море было спокойным и того же цвета, что и небо; невозможно сказать, где кончается одно и начинается другое. Пологие волны создавали впечатление, что они находятся посреди огромного зыбучего поля с намеком на холмы, возвышающиеся далеко вдалеке.

- Первый раз в море, Том?

- Я думаю, это действительно так.

Больше тишины. Шкипер выглянул в окно справа от себя, а затем проверил свои циферблаты. "Мы делаем хорошие успехи. Знаешь, мы выше Доггер-банка. Замечательное место для рыбалки. Говорят, что тысячи лет назад это была вся земля, соединяющая Британию с континентом - от Линкольншира до Ютландии! Вы бы не нуждались в нас тогда, не так ли? Имейте в виду..." Еще одна долгая пауза; казалось, что шкипер потерял ход мыслей. - Если бы нас по-прежнему связывала земля, война давно бы закончилась.

"Может быть, это никогда бы не началось".

'Кто знает.'

- Вы были в конвоях, Берт?

Другой мужчина кивнул.

- И они были так плохи, как говорят?

- Хуже, намного хуже. Мы потеряли десятки и десятки людей.

- Вы, должно быть, знали некоторых из них.

Шкипер кивнул, пристально глядя вперед, его руки сжимали штурвал. - Мой брат и зять.

- Прости, Берт.

Еще один долгий период молчания. Когда Трент снова заговорил, его голос был едва слышен из-за гула двигателя и грохота волн, разбивающихся о траулер. - И мой сын.

Принц подошел к задней части рулевой рубки. Мысль о собственном сыне переполняла его. Он чувствовал, как слезы наворачиваются на его глаза, и все это время Северный Ястреб уносил его все дальше от Генри.


Ближе к вечеру в четверг "Северный ястреб" изменил курс и направился на юг от Доггера в Германскую бухту, ближе к Дании. Ветер был против них, и они увеличили скорость до восьми узлов, но первый помощник подумал, что мог видеть вдалеке перископ, а на горизонте определенно был корабль, поэтому они сбросили скорость и забросили сети. в течение часа на случай, если кто-то смотрит.

В одиннадцать часов вечера Шоу позвал Принса в каюту. Последняя проверка, сказал он. Они просмотрели рюкзак, который должен был нести Принц, чтобы убедиться, что нет ничего, что могло бы связать его с Британией, а затем проверили его документы, чтобы убедиться, что все в порядке. Затем Шоу расспросил его о деталях его новой личности - где родился Джеспер Холм, дата его рождения. Наконец Принц приготовился к встрече, завернув рюкзак в клеенку и надев спасательный жилет.

- Подожди здесь, - сказал Шоу. - Это может быть в любое время.

Он вышел из кабины и направился к рулевой рубке. На палубе раздавался шум, и Принц почувствовал, что скорость траулера снижается. Больше активности в рулевой рубке: насколько он мог судить, Шоу теперь был главным. - Это они, это правильный сигнал! он услышал крик молодого офицера Королевского флота.

Через несколько минут в дверь каюты постучали, и Сид Оливер просунул в нее голову. - Давай, Том, пора. Он оглянулся и быстро сунул в руки Принца маленькую фляжку. "Ром: выпей его, и все будет хорошо".

Когда Принс поднялся на палубу, из рубки спускался Джек Шоу. Он привел его туда, где матросы вешали шины на борт траулера. Из темноты вырисовывалась фигура. Когда он приблизился, он увидел, что это датский траулер: Лена, Эсбьерг .

Капитанам двух траулеров потребовалось пять минут, чтобы маневрировать лодками рядом друг с другом. Шины обеспечили их плавное соединение, а затем к носу и корме были привязаны веревки, которые удерживались на месте матросами на обоих судах.

- У тебя есть все? Поднялся ветер, и Шоу кричал, чтобы его услышали. Принц сказал, что да, и с этим ему помогли перебраться через борт " Северного ястреба" , а затем более или менее вытащили на мокрую палубу "Лены " . Еще до того, как он поднялся на ноги, два траулера разошлись, и " Северный ястреб" стремительно удалялся от датской лодки. Один из датских членов экипажа указал на открытый люк. - Там внизу - быстро.


Они прибыли в Эсбьерг через несколько часов во время прилива. Принцу было неудобно находиться в трюме на протяжении всего путешествия, и от него воняло рыбой. Он был благодарен Сиду Оливеру за ром. Он ждал под палубой, пока выгружали рыбу. Последовал период молчания, и он задавался вопросом, не забыли ли они о нем. Затем один из членов экипажа спустился, открыл дверь и провел его в машинное отделение. Другой указал на небольшой люк. - Иди туда: всего на несколько минут. Ни звука.

По форме и размеру он напоминал гроб, воздух был ограничен и пропитан запахом дизельного топлива и рыбы. Принц мог слышать, как люди проходят мимо и разговаривают. Он мог разобрать, что они говорили по-датски, хотя и не то, что они говорили; он мог бы также поклясться, что слышал что-то по-немецки. Через полчаса дверь люка открылась.

- Выходи. Это был мужчина лет шестидесяти, солидного вида, с раздраженным видом. - Надеюсь, у вас была успешная поездка. Какую рыбу ты поймал?

Какую рыбу ты поймал? Принц знал, что он в безопасности. Это был Нильс, его связной в Эсбьерге.

- Боюсь, только пикша.

'Не волнуйся. Пикши в это время года больше, чем трески.

Принц почувствовал облегчение. Нильс выжидающе посмотрел на него, подняв брови: Продолжай...

- О да... и камбалы тоже нет.

- Хорошо, - сказал Нильс, - но ты не должен так медлить. Ваша безопасность - и наша - зависит от этого. Вам нужно быть более беглым. В любом случае, добро пожаловать в Данию. Я Нильс.

- Были здесь раньше немцы?

- Были, да. По-видимому, обычный обыск.

- Они обыскивают каждый приходящий траулер?

'Иногда. Тем не менее, они ничего не нашли. Мы скоро отвезем вас в ваш безопасный дом. Позвольте мне взглянуть на ваши документы, удостоверяющие личность.

Принс передал ему свое удостоверение личности Джеспера Холма и другие документы. Нильс внимательно их изучил.

- Это единственная ваша личность?

Принц кивнул. Нильс покачал головой.

"Я не доволен этим. Они действительно должны были дать вам больше, чем одну личность: одну для вашего путешествия, другую для того, когда вы достигнете пункта назначения. Я столько раз говорил об этом Лондону, но они, как обычно, игнорируют то, что я говорю. Оставайтесь здесь, пока я подготовлю для вас новое удостоверение личности. Я скоро вернусь, чтобы сфотографировать вас, и к обеду у нас будет готова открытка. В любом случае это будет лучшее время, чтобы отвезти вас в конспиративную квартиру - там всегда многолюдно.

- Эта карточка, - он вернул sikkerhedsområderne Принцу , - храни ее. Скоро мы придумаем, где его спрятать, и не пользуйтесь им, пока не приедете в Копенгаген.

## Глава 5


Дания, ноябрь 1942 г.

Несколько дней спустя, в поезде из Оденсе в Нюборг, Принс погрузился в глубокий сон, когда его разбудил громкий голос, кричащий о билетах в нескольких рядах позади него. На мгновение он с трудом мог вспомнить, где находится, эффект раскачивания поезда создавал гипнотическое ощущение замешательства. А потом он заметил Генри, сидевшего по диагонали напротив, улыбающегося и смотрящего прямо на него.

Ощущение того, что его сын находится напротив него, было настолько сильным, что Принц наклонился вперед, чтобы заговорить с мальчиком. Слова были наполовину сформированы, но как только он открыл рот, в проходе появился билетный контролер, и чары были сняты. К тому времени, когда он проверил билеты, мальчик обернулся. Он больше не был похож на Генри.

В тот момент Принц с радостью предал бы весь мир, лишь бы провести пять минут с сыном.


В первый год обучения Ричарда Принса в гимназии утренние уроки проводились в классе, выходящем окнами на главный вход, где из-за стола у окна он ежедневно наблюдал почти торжественное прибытие мистера Маркиза, одного из учителей классики.

Ближе к концу первого урока на невероятно длинной, усыпанной гравием подъездной дорожке школы появлялась темная машина и с почти похоронной скоростью мчалась к главному входу. Женщина, которую Принц принял за жену мистера Маркиза, появится и поможет ему. Он какое-то время приводил себя в порядок, проверяя портфель и поправляя шляпу, прежде чем она за локоть повела его на небольшое расстояние к ступенькам у входа в школу, где мальчик из Нижнего Шестого должен был ждать, чтобы занять его место. . Он поведет мистера Маркиза вверх по лестнице в школу, откуда его отведут в класс к началу второго урока.

По средам это будут уроки Принца. Мистера Маркиза передавали учителю с предыдущего урока, который брал его шляпу и пальто и помогал ему с портфелем, прежде чем поставить его в правильное положение лицом к ученикам.

Мистер Маркиз оставался в этой позе на протяжении всего урока, его единственным видимым движением было движение левой руки по бумагам, разложенным на столе перед ним, когда он говорил в почти бесконечном монологе. Он останавливался только для того, чтобы время от времени задавать вопросы классу, и производил впечатление, что его сбивают с пути, если ученик о чем-то его спрашивает. Он мог провести целый урок, декламируя стихи Гомера, без паузы переключаясь с древнегреческого на английский перевод, запрокидывая голову и говоря тихим голосом, который мальчики старались уловить, его невидящие глаза метались слева направо, иногда наполняется слезами: слепой учитель читает слова слепого поэта.

В конце периода появлялся еще один мальчик из младшей шестой школы, чтобы сопровождать мистера Маркиза на его следующий урок, и таков был его распорядок дня: его вели с места на место, никогда не зная точно, где он находится, его путешествие всегда в руках кого-то другого, о его предназначении позаботились.

Принц теперь имел некоторое представление о том, что, должно быть, чувствовал учитель. С тех пор как его отправили в Дербишир, ему пришлось доверить каждый этап своего путешествия кому-то другому, не зная, куда идти дальше. Ему как будто завязали глаза. Теперь Нильс велел ему быть готовым покинуть Эсбьерг утром.

- Я еду прямо в Копенгаген? Он предположил, что Нильс руководил группой сопротивления в порту: у него был несомненный властный вид, и он был единственным человеком, которого он видел более одного раза.

- Лучше тебе ничего не знать о своем путешествии. Вам скажут столько, сколько вам нужно знать в нужное время. Так безопаснее.

На следующее утро женщина примерно того же возраста, что и Принс, прибыла в крошечную квартирку на чердаке в тени порта. Она занялась приготовлением завтрака, прежде чем присоединиться к нему за столом.

- У тебя есть новый sikkerhedsområderne ?

Принц кивнул и протянул ей карточку. - Я Ханс Олсен, торговый представитель из Орхуса. Разве я похож на Ганса Ольсена из Орхуса?

- Ну, ты определенно похож на торгового представителя. Слушай, у нас нет времени шутить. Другое ваше удостоверение личности вшито в верхнюю часть вашего рюкзака. Когда вы доберетесь до Копенгагена, переключитесь на него и уничтожьте личность Олсена. Понимать?'

Он заверил ее, что знает.

- Вот ваши билеты. Я поеду с вами на поезде первую часть пути до паромного порта. Когда причалит паром, там будут ждать автобусы: сядьте на один в Оденсе. Когда вы приедете туда, направляйтесь к вокзалу. Это всего лишь короткая прогулка. Вспомни, что сказал тебе Нильс: действуй нормально, не поворачивайся и иди ровным шагом. Предполагая, что за вами не следят, к вам подойдет человек и спросит, стоит ли посетить собор Святого Канута. Вы должны ответить, что это восходит к одиннадцатому веку. Тогда вы будете сопровождать его. Если вы что-то подозреваете, извинитесь и скажите, что вы в Оденсе впервые".

- А что произойдет, если он решит, что за мной следили?

- Тогда он не подойдет к вам.

Они сели на второй поезд дня из Эсбьерга в Лундерсков, а оттуда на автобусе до небольшого порта, где уже ждал паром до Фюн, чтобы пересечь Колдинг-фьорд. Sikkerhedsområderne Принса дважды проверяли в пути: один раз в поезде датский полицейский, который передал его немецкому офицеру в штатском; второй раз в порту, когда он всего лишь один из трех человек в очереди попросил предъявить карты.

Атмосфера в Оденсе казалась гораздо более угрожающей, чем в Эсбьерге или где-либо еще по пути. Привокзальная площадь кишела немецкими войсками, и чувствовалась ощутимая атмосфера напряжения, когда солдаты проталкивались сквозь толпу, которая явно не желала пропускать их. Датчане не то чтобы мешали немцам, но и не облегчали им задачу, и толкались и толкались. Когда к схватке присоединились пассажиры поезда Принца, ситуация, казалось, ухудшилась. Некоторые молодые немецкие солдаты начинали нервничать; женщина лет пятидесяти крикнула одному из них по-немецки, что они должны вести себя прилично. Помните, где вы находитесь!

Прежде чем он это понял, Принц оказался посреди группы немцев. Он был слишком отвлечен тем, что происходило вокруг него, и не следил за тем, куда идет. Офицер остановил его, положив ладонь ему на плечо.

'Проходить!'

Принц произвел его; офицер почти не смотрел на него.

- Обыщите его!

Молодой солдат обыскал его, вытащив из кармана куртки пачку сигарет.

Всегда носите с собой пачку сигарет: приличных, заметьте, в идеале две пачки, на самом деле. Это отличный способ снять напряжение в трудные моменты.

Принц почувствовал, как у него сжалось горло. Теперь у офицера были сигареты, и он явно не хотел их отпускать.

- Возьми их, пожалуйста. Как только он сказал это, он подумал, не зашел ли он слишком далеко, как будто он явно пытался выслужиться. Он не был уверен, стоит ли продолжать, поэтому остановился.

- Какого черта ты ждешь, чтобы твой король появился верхом?

Остальные солдаты послушно засмеялись, и Принц счел за лучшее улыбнуться.

- Давай, отвали!

Он поспешил покинуть станцию, все вокруг казалось окутанным мраком и страхом.

Мысль о том, что он будет делать, если никто не появится в Оденсе, занимала его на протяжении всей переправы на пароме и последующей поездки на автобусе. Ему не о чем было беспокоиться: человек, который в конце концов подошел к нему возле станции в Оденсе, был элегантно одет и хорошо говорил, и производило впечатление, что он действительно рад его видеть. Он велел Принцу называть его Мариусом и отвел в ресторан с подветренной стороны собора, где большинство обедающих составляли немецкие офицеры. Пока они шли по ресторану, он фамильярно, даже дружелюбно поздоровался с некоторыми из них по-немецки, останавливаясь, чтобы поделиться с одним шумной шуткой, а другого хлопнул по плечу. К облегчению Принса, их отвели в небольшую площадку наверху, где единственными посетителями были пожилые дамы, шепчущиеся над едой, как нервные птицы.

- Вы останетесь сегодня со мной, - сказал Мариус, наливая каждому по стакану пива из большой бутылки, которая ждала их на столе. - Ты узнаешь, куда собираешься, прямо перед завтрашним путешествием. Не волнуйся, ты будешь в порядке. Возьми сигарету.

Он зажег одну и протянул ему. Это была датская привычка, и казалось, что отказаться будет невежливо. С тех пор как он был в Дании, Принс выкурил больше сигарет, чем за весь предыдущий год. Мариус указал на пол.

- Не беспокойтесь о том, что случилось внизу с немцами. Он откинулся назад и глубоко вдохнул, выпуская дым через нос. "Я снабжаю их предметами роскоши, которые немного облегчают их жизнь здесь. Так что они доверяют мне, они думают, что мы друзья. Я получаю от них информацию, и эта информация полезна для нас!" Он громко рассмеялся, отчего пожилые дамы повернулись и неодобрительно посмотрели в его сторону. "В настоящее время Дания, вероятно, является самым легким заданием для немецкого офицера: даже более легким, чем сама Германия. Знаешь... - пауза, пока он докурил одну сигарету и закурил другую, затем одну для Принса, - это едва ли занятие. Немцы относятся к нам почти как к нейтральной стране, а не как к стране, на которую они напали. Мы в значительной степени ведем свои собственные дела; вы, наверное, знаете об этом, а? У нас есть свой парламент, у нас есть выборы, король остается королем, даже наши евреи все еще на свободе, и мы слышим такие ужасные вещи о том, что происходит с ними в других странах Европы. У нас есть своя полиция, наша армия... нам даже разрешено оставлять себе немного еды. Честно говоря, я не уверен, как долго это продлится. Слишком многие датчане довольны всем этим. Вы слышали о том, что в прошлом месяце король расстроил Гитлера?

Принц покачал головой, и они замолчали, когда официант поставил перед каждым из них тарелки с селедкой и картофельным салатом. Он не мог вспомнить, чтобы им даже показывали меню.

Гитлер послал королю Кристиану длинную телеграмму, чтобы поздравить его с днем рождения. Король ответил всего несколькими словами: "Примите мои наилучшие пожелания, король Кристиан", что-то в этом роде. Гитлер был в ярости, и теперь он привел настоящего нациста по имени Вернер Бест, чтобы держать нас в узде, и приказал всем нашим войскам покинуть Ютландию. Помяни мои слова, - Мариус ненадолго отложил сигарету, откусил селедку и продолжил говорить, жевая ее, - в следующем году мы узнаем, что такое занятие.

Князь почти не спал в эту ночь. Мариус был так дружелюбен, что рано утром он решил - без какой-либо логической причины - что на самом деле он был слишком дружелюбен, и это было подозрительно. Как следствие, он не спал большую часть ночи, прислушиваясь к каждому звуку, убеждая себя, что гестаповцы вот-вот постучат в дверь.

На следующее утро Мариус сказал ему, что они собираются отправиться на вокзал. - Вот ваш билет. Ты едешь в Нюборг. Поезд отправляется через двадцать минут. Я пойду на станцию, а ты следуй за мной. Когда мы будем в главном зале, я пойду на другую платформу. Вы будете путешествовать самостоятельно; ты меня больше не увидишь. Когда вы приедете в Нюборг, женщина будет ждать вас у киоска новостей перед станцией. На ней будет длинное темно-красное пальто и темный берет. Ни в коем случае не разговаривайте с ней и не признавайте ее. Подходите к киоску, только если сумочка в правой руке, понятно? В киоске попросите экземпляр газеты Berlingske и немного шоколада, чтобы она знала, кто вы. Боже, это звучит как что-то из тех детективных романов, которые я читал в университете, предпочитая древнескандинавскому. Вы читали такие книги?

Принц пожал плечами. Он решил, что лучше избегать темы детективов.

'Где были мы? Ах да, тогда вы следуете за ней. Она поедет на автобусе в порт. Не следуйте за ней, как только вы там. Она пойдет в кафе; купишь билет на паром в Зеландию.

'А потом?'

- Если к вам подойдет кто-то, называющий себя Эгон, делайте то, что он говорит. Пожалуйста, больше никаких вопросов: обо всем позаботятся за вас.

Едва поезд тронулся со станции Оденсе, как Принс задремал, и когда его разбудил билетный контролер, ему представилось, что Генри стоит напротив него. Эта короткая встреча сильно выбила его из колеи: остаток пути он прислонился к холодному окну, глядя на проносившуюся мимо фюнскую сельскую местность. Он был глубоко подавлен, горько сожалея о том, что согласился на эту миссию, проклиная свою готовность угодить людям и свою неспособность временами сказать "нет". Он должен был остаться с Генри.

У билетного барьера на станции Нюборг его sikkerhedsområderne снова проверили. На этот раз у него была веская причина чувствовать себя избранным: насколько он мог судить, ничья карта не проверялась.

'Имя?'

- Ганс Ольсен.

'Место рождения?'

"Орхус". Принц почувствовал, как быстро забилось его сердце. Он не мог вспомнить, было ли на карточке указано, что он родился в 1906 или 1908 году.

'Занятие?'

'Торговый представитель. Я продаю инструменты и...

- Пошли. Немецкий солдат вернул ему свою карточку, и на его лице промелькнуло мимолетное разочарование.

Женщина в длинном темно-красном пальто и темном берете ждала его у киоска, и он, как положено, последовал за ней в паромный порт. Путешествие по Большому Бельту, узкому проливу, разделяющему острова Фюн и Зеландия, было прерывистым, волны бросали маленький паром во все стороны, и Принц с некоторым трудом поднялся под палубу, где нашел пустое судно. стол. Он положил перед собой " Берлинске" и начал читать, отломив при этом кусочек шоколада. Через несколько минут к нему присоединился крупный мужчина с окладистой взлохмаченной бородой, его огромные руки опирались на газету и занимали большую часть стола между ними.

"Я совершаю это путешествие два раза в неделю, и давно я не знал его так плохо, как это. Честно говоря, я удивлен, что мы покинули порт. Вот что я вам скажу: я поменяю сигарету на шоколадку.

Когда Принц отломил кусок шоколада, он заметил, что мужчина напротив него огляделся, прежде чем наклониться ближе и заговорить тише.

- Вы собираетесь в Копенгаген?

Принц не знал, что ответить. Он предполагал, что едет в Копенгаген, но больше не был хозяином своей судьбы и не знал, может ли он поделиться этой информацией. Мужчина закурил сигарету и протянул ему. Принц остановился, когда к их столику остановился немецкий офицер в штатском.

" Сиккерхедсомрадерне ". Он разговаривал с Принцем, не обращая внимания на другого мужчину. Принц передал карточку, с облегчением проверив год своего рождения. Немец посмотрел на него, повернул против света и оглянулся на Принца.

'Имя.'

"Олсен. Ганс Олсен.

'Место рождения?'

"Орхус".

Немец кивнул; еще один разочарованный взгляд, когда он бросил карту обратно на стол. - Мне лучше взглянуть на вашу карточку. Он повернулся к человеку напротив. Он бросил беглый взгляд на карту, ничего не сказал и пошел дальше.

- Интересно, почему они выбрали меня?

- В их безумии нет никакого метода. Смотри, у меня на палубе фургон с сыром, который я везу в Копенгаген. Мне нравится иметь компанию. Если ты дашь мне еще шоколада, я тебя туда отвезу.

Принц сказал ему, что это звучит как хорошая идея, хотя он и не был уверен, что так оно и есть. Совершил ли он ошибку? Вид мальчика, который напоминал ему Генри, и все эти чеки sikkerhedsområderne вполне могли повлиять на его суждение.

- Тогда это сделка. Кстати, меня зовут Эгон.


Копенгаген. Ричард Принс - или Мариус, как настойчиво называли его датские родственники в память о прадеде, которого он никогда не видел, - никогда не любил город, хотя, конечно, он знал лучше, даже будучи маленьким ребенком, чем выражать такие чувства.

Впервые он посетил это место, когда ему было три или четыре года, и каждый год они с матерью проводили там весь август, так что к шестнадцати годам он побывал там уже дюжину раз и довольно свободно говорил на язык. Его воспоминания о городе были в основном связаны с бесконечными поездками на поезде в деревню и обратно по всей Северной Европе, удушающей формальностью дома его бабушки и дедушки и воскресеньями, проведенными на серии служб в местной лютеранской церкви. Его дедушку окружал запах нафталина, а бабушка, казалось, обрызгала свою одежду особенно едкой лавандой.

Его дед был клерком на огромной пивоварне Carlsberg в центре города, но по мере того, как он продвигался по карьерной лестнице в компании, семья двигалась в том же направлении через пригороды, где жили представители среднего класса, к северу от города. . Большую часть детства Принса они прожили в Хеллерупе, и его бабушка - не склонная к явным проявлениям эмоций - с трудом скрывала, как она была взволнована тем, что живет в таком фешенебельном районе.

Но атмосфера в доме была тяжелой. Принца заставляли пить кислое молоко, которое, по утверждению его бабушки, было для него полезным, а бабушка и дедушка постоянно критиковали и его, и его мать. Ничто из того, что она делала, не было достаточно хорошим, и почти по вечерам за закрытыми дверями происходили приглушенные споры. После этого она часто приходила проведать его в его спальню, ее глаза были полны слез, и иногда она делала замечание вроде: "Может быть, теперь вы понимаете, почему я уехал из Дании".

Визиты прекратились в 1925 году после смерти его бабушки и дедушки от гриппа с разницей в несколько дней. Матери принца едва удалось скрыть свое облегчение. В последний раз он был в Копенгагене в 1928 году, когда ему было двадцать лет, и он уже был сержантом. Это была свадьба его двоюродного брата, и он вместе с родителями вылетел из аэропорта Кройдон в Амстердам, а оттуда в Копенгаген на одном из новых четырехмоторных "Фарманов" Danish Airlines. И вот он вернулся.

Для человека, утверждавшего, что любит компанию, Эгон был на удивление молчалив во время двухчасовой поездки в город. Принс подумал, что он, должно быть, нервничает; это было то, что он подхватил с другими членами сопротивления с тех пор, как прибыл в Данию. Какой бы безобидной ни была немецкая оккупация, помощь британскому агенту по-прежнему каралась смертью.

Ни на одном этапе путешествия он не сказал, куда они направляются. Как и в Англии, здесь почти полностью отсутствовали дорожные знаки, но в конце концов Принс узнал, где они находятся, проезжая через Брондбю и въезжая в Копенгаген через его южные пригороды, направляясь к центру. Уже темнело, когда они добрались до Вестербро, который он хорошо помнил: здесь располагалась пивоварня "Карлсберг" и жили его дедушка и бабушка, пока не начали подниматься по социальной лестнице.

Несмотря на ее очевидный снобизм, его бабушка никогда не могла полностью оставить Вестербро позади себя. Хотя это был район рабочего класса, с фабриками и крошечными коттеджами, это было место, которое она знала лучше всего и, как он чувствовал, место, где она чувствовала себя наиболее комфортно, где ей не нужно было изображать из себя манеры и манеры. По субботам его брали в Энгхавепаркен: если он вел себя хорошо и сидел неподвижно, пока они слушали то, что исполнялось на эстраде, ему не только разрешали посетить игровую площадку, но и покупали мороженое.

Эгон проехал мимо Энгхавепаркена и направился к Карстенсгаде. Теперь они были на севере Вестербро, и ему явно было трудно ориентироваться. Принц беспокоился, что они едут слишком медленно: ничто не выглядело более подозрительным, чем ползущая по дороге машина, слишком долго останавливающаяся на перекрестках. Когда они проходили улицу, где жила двоюродная бабушка Принса, а затем школу, в которую ходила его бабушка и которую она всегда старалась показать ему, он хотел спросить Эгона, что тот ищет, но передумал. . Он был, как он помнил, слепым, которого пасли другие.

Эгон издал внезапное торжествующее "Ах!" и резко свернула в узкий подъезд, въехав в центр аккуратного двора, окруженного одинаковыми выкрашенными в белый цвет жилыми домами, каждый в восемь этажей, с тяжелыми деревянными дверями. Из-под сиденья он достал небольшой сверток и передал его Принцу.

- Это ваши ключи. Большой открывает парадную дверь вон в том блоке - блоке D. Вам нужно подняться на верхний этаж, в квартиру 30, понимаете? Если под дверью квартиры спрятана газета, ни в коем случае не входите в нее. Немедленно покиньте здание. Но если под дверью ничего нет, используйте здесь меньший ключ, чтобы войти. Заприте дверь, когда будете внутри, но не запирайте ее. Это важно. Понимать?'

Принц сказал, что понял, но Эгон, чья нервозность была теперь слишком очевидной, заставил его повторить свои инструкции.

- Вы входите сейчас. Я должен уйти.'

Он перезапустил двигатель и потянулся, чтобы открыть дверь Принса. Принц колебался; он хотел спросить Эгона, что ему делать, если под дверью лежит газета. Все было очень хорошо, когда ему сказали немедленно покинуть здание, но куда ему идти? Было ясно, что Эгон не собирается никуда его подвозить.

- Пожалуйста, вам нужно войти - сейчас же!


Когда траулер пришвартуется в Эсбьерге, вы окажетесь в руках датской ячейки сопротивления, которой мы безоговорочно доверяем. Делай, как говорят, не задавай вопросов. Когда придет время, они доставят вас в Копенгаген. Когда вы прибудете туда, эта ячейка сопротивления больше не будет иметь с вами ничего общего. Они сделают свою работу. С этого момента вы становитесь агентом Лаэртом. Как только вы там, вы ждете. Не будьте нетерпеливы. Агент Осрик найдет вас. Возможно, вам придется ждать неделю в том месте, куда вас везут, а может быть, и дольше. Агент Осрик назовет себя цитатой, а вы ответите своей. Уверен, вы их не забудете.

Многоквартирный дом был тихим, словно заброшенным. Принц постоял некоторое время, пытаясь получить представление о здании. Поднимаясь по лестнице, он стал слышать какие-то приглушенные признаки жизни за дверями квартиры: в одной плачет ребенок, в другой играет пианино, голоса по радио...

На каждом этаже было по четыре квартиры, но на верхнем этаже был скошенный потолок и всего две двери. Газеты под дверью ╧ 30 не оказалось. Он вошел и запер ее изнутри.


Возможно, вам придется ждать неделю в том месте, куда вас везут, а может быть, и дольше.

Принц смирился с тем, что придется ждать как минимум неделю. Он полагал, что если бы это было меньше, они бы так и сказали. Он решил, что не будет волноваться десять дней. Он был таким: не замахивался слишком высоко, избегал быть нереалистичным.

Это была небольшая квартирка, но вполне удобная, даже довольно уютная. Никто ничего не сказал о том, должен ли он скрывать тот факт, что он был там, что он считал странным. Тем не менее он принял меры предосторожности, ходил в одних носках, держа шторы задернутыми, как они были, когда он вошел, не производя особого шума. На кухне было много продуктов: много консервов с рыбой и мясом, картошка и ящик с овощами, печенье, даже большой торт в жестянке с изображением замка на крышке. В спальне кто-то разложил на кровати одежду примерно его размера.

Первое, что он сделал после осмотра квартиры, это расстегнул подкладку своего рюкзака и вынул зашитое там удостоверение личности Джеспера Холма. Затем он встал у кухонной раковины, пытаясь собраться с мыслями. Ганс Ольсен чувствовал себя надежным: он прошел четыре проверки личности и не хотел, чтобы его оставили в пепле. Но его инструкции были четкими, поэтому он разрезал sikkerhedsområderne, которым пользовался после Эсбьерга, и все бумаги, которые к нему прилагались, и бросил их в раковину, прежде чем поджечь.

Теперь он снова был Джеспером Холмом, бухгалтером из Копенгагена. Тот факт, что он всегда плохо разбирался в математике, беспокоил его меньше всего.

Ничегонеделание в течение нескольких часов подряд в полумраке дня и в темноте ночи имело странный расслабляющий эффект, особенно для того, кто всегда был в пути и ненавидел тратить свое время попусту. Он должен был быть на пределе нервов: британский агент на вражеской территории, один в квартире с бумагами, которые вряд ли надолго обманут гестапо. Должно быть, с момента высадки в Эсбьерге он прошел через руки дюжины членов сопротивления, плюс люди на траулере, и все, что нужно было, это арестовать хотя бы одного из них, чтобы остальные рухнули, как домино. Ему не нравилось, что явно нервничающий Эгон знал, где он находится, хотя Хендри долго говорил ему о том, что он не должен искать недостатки, с которыми он ничего не может поделать, потому что ни одна шпионская операция не бывает безупречной.

Но изоляция произвела противоположный эффект: он чувствовал себя спокойно, мог подолгу сидеть в большом кресле, не делая ничего, кроме того, что позволял своему разуму блуждать в каком-то конкретном направлении. Неизбежно он часто блуждал в направлении своей семьи. На второй день он был уверен, что Джейн сидит напротив него, но он не чувствовал никакой боли - даже когда увидел рядом с ней маленькую Грейс - только тепло Генри, сидящего у него на коленях, откинувшего голову на плечо. .

В свою пятую ночь в квартире он проснулся рано утром, задаваясь вопросом, слышал ли он какое-то движение за пределами спальни. Он сверился со своими часами, которые показывали, что было чуть больше трех, и внимательно прислушался, его уши были так настроены, что он воображал, будто слышит всевозможные шумы. Он подумал о том, чтобы встать, но было так холодно, что он отказался от этого, и через десять минут или около того снова задремал, все еще в полусидячем положении, в которое сам себя вытащил.

Он все еще был в этом положении, когда дверь спальни открылась, и человек в дверном проеме едва освещался светом из кухни.

'Кто это?' По глупости он говорил по-английски. Он быстро повторил вопрос, на этот раз по-датски. Он слышал страх в собственном голосе, во рту и горле пересохло.

" Ваша светлость, добро пожаловать обратно в Данию. '

Он поймал себя на том, что учащенно дышит, и понял, что сжимает простыню, словно чтобы не упасть с кровати. Это была первая строка кода, который должен был использовать агент Осрик, код, на который он должен был ответить. Но голос потряс его, и в замешательстве ему пришлось хорошенько подумать над своим ответом, несмотря на то, что он репетировал его по дюжине раз каждый день.

Я доволен природой, чей мотив в данном случае должен больше всего побудить меня к мести. '

Это было похоже на возвращение в школу, вынужденное стоять перед классом, чтобы неохотно декламировать Шекспира.

Осрик шагнул в комнату. - Как дела, Лаэрт? '

Теперь он был готов со своим ответом, последней частью кода. -- Ну, как вальдшнеп в собственном источнике, Озрик. Я справедливо убит собственным предательством. '

Агент Осрик включил свет в спальне. - Будем надеяться, что нет.

'Что ты имеешь в виду?'

- Немного о твоем собственном предательстве. Он бы не одобрил, не так ли?

'ВОЗ?'

- О, да ладно, ваш Уильям Шекспир. Он бы не одобрил, если бы мы так изменили Гамлета, не так ли?

Принц встал с постели и надел халат. Он не мог оторвать глаз от Осрика. "Думаю, Шекспир одобрил бы; он поймет обстоятельства. Он понял, что говорит слишком быстро.

Он последовал за Осриком в маленькую гостиную, где они сидели лицом друг к другу, обдумывая, чем занимается каждый.

"Но я не уверен, - сказал Принс, - что Шекспир полностью одобрил бы роль Осрика, которую играет женщина".

Она рассмеялась, откинув голову назад и позволив своим длинным темным волосам упасть на плечи.

Принс предполагал, что агент Осрик будет мужчиной: ничто из того, что ему говорили в Англии, не давало ему повода думать иначе. Он боялся, что его очевидное удивление может быть воспринято как неодобрение. Ей было около тридцати пяти, примерно того же возраста, что и ему. У нее были темные глаза, которые бегали по сторонам, заметный изгиб губ и угольно-черные волосы. Она говорила с культурным копенгагенским акцентом, и какой бы дружелюбной она ни казалась, в ее голосе чувствовалась почти знакомая властность. Она, несомненно, была из тех, кто привык говорить людям, что им делать.

## Глава 6


Копенгаген, ноябрь 1942 г.

- Нам нужно как следует поговорить. Агент Осрик откинулась на спинку кресла, расслабленная, но настороженная, ее глаза внимательно изучали его. Она уперлась правым локтем в подлокотник кресла и держала его вертикально, так что зажженная сигарета смотрела в потолок, а спираль серо-голубого дыма выглядела так, будто исходила из ее указательного пальца.

Принц наклонился вперед, готовый сосредоточиться на том, что она собиралась сказать.

- Не сейчас, - продолжала она, - уже слишком поздно. Или слишком рано: я никогда не знаю, считается ли четыре часа утра ранним или поздним". Она посмотрела на Принца так, словно ожидала, что он решит за нее.

- Но там комендантский час, не так ли? Как вы могли попасть сюда во время комендантского часа? Принц помедлил, опасаясь, что его голос звучит взволнованным.

- Мы поговорим обо всем этом утром или, по крайней мере, позже. Мне нужно немного поспать до этого. Я не спал с шести часов; это продолжается двадцать четыре часа.

'Почему?'

'Работа.'

'Что вы делаете?'

- Позже: мы поговорим обо всем этом позже. Есть две вещи, которые я хочу сказать, прежде чем я лягу спать. Во-первых, это последний раз, когда мы говорим по-английски. Это слишком рискованно, и мне сказали, что у тебя превосходный датский. Однако вы должны говорить это все время. Вы должны избавиться от привычки говорить по-английски. Понимать? Форста? '

Принц кивнул и сказал, что понял. Что было вторым, что она хотела упомянуть?

- Как насчет того, чтобы ты уснул на том диване, а я взял бы кровать?


Когда восемнадцатилетний Ричард Принс поступил на работу в полицию, первые несколько месяцев после начальной подготовки он провел в полиции. Он недолго бродил по улицам Линкольна: вначале начальство заметило в нем очень способного школьника, который легко мог бы поступить в университет и явно был предназначен для большего. Прежде чем он закончил свой первый год в полиции, он уже был детективом.

Жизнь в ритме, какой бы короткой она ни была, была предопределена. На внутренней стороне двери его спальни в его ночлежке была приколота его рота: он знал на недели вперед, будет ли в какой-то день его дежурство, начинающееся в шесть утра, в два часа дня или в десять вечера. И когда он прибыл, чтобы начать свою смену в полицейском участке на Черч-лейн, с подветренной стороны собора, большая табличка у стола дежурного сержанта сообщила ему, в какой район он был назначен: Западный Коммон; Саут Коммонс; замок и собор; Станция и Сан-Марко; Канвик; Вашингтон или один из полудюжины других. А еще были тщательно нарисованные карты каждого места, которые он засовывал в свою записную книжку, показывая предполагаемый маршрут, на какие улицы обращать особое внимание и за какими пабами нужно следить.

По мере того, как его карьера развивалась, он был доволен, что ушел от регламентированной жизни, когда ему говорили, куда и когда идти. Но в последние годы у него были более смешанные взгляды: возможно, тщательно распланировать свою жизнь на несколько недель вперед было не так уж и плохо. Передвижение по Линкольну, как фигура на шахматной доске, имело свои прелести.

Теперь он чувствовал себя шахматной фигурой в Копенгагене.

Он проснулся в семь тридцать от шума бегущей воды на кухне и передвигаемой посуды. Он поднялся с дивана и мельком увидел агента Осрика, завернутого в большое полотенце. Через несколько мгновений она вошла в гостиную, все еще закутанная в полотенце, с мокрыми волосами, с зажженной сигаретой, торчащей изо рта, и с подносом в руках, который она поставила на столик у его дивана.

"Этот кофе неплохой; это примерно так же хорошо, как вы получите в Дании в эти дни. Выпей, пока я одеваюсь. Тогда мы сможем поговорить.

Когда она вернулась, она была одета, но ее волосы все еще были влажными. Она провела по нему пальцами, расслабившись в кресле, небрежно подогнув под себя ноги. Она закурила еще одну сигарету, затем ненадолго сделала паузу, чтобы одним глотком выпить кофе, все время наблюдая за ним и оценивая его в манере, которая казалась знакомой, но которую он не мог точно определить. Она не сказала ни слова, а докурив сигарету, бросила окурок в остатки кофе и закурила еще одну. Только тогда она заговорила.

- Ты покажи мне свою, а я покажу тебе свою. За этим последовала быстрая улыбка.

'Извините?'

- Не смотри так потрясенно. Это поговорка, хотя, возможно, она не имеет такого же значения в английском языке. Это детский способ сказать, что вы расскажете мне о себе, а я расскажу вам о себе.

- Нам разрешено это делать?

Она поерзала в кресле и пренебрежительно махнула рукой перед собой. "Послушайте, мы будем очень тесно сотрудничать. Вы представляете, что мы будем колесить по Копенгагену, а вы будете обращаться ко мне как к агенту Осрику? Вам не кажется, что это может показаться подозрительным?

- Я полагаю, ты прав. Так как мне тебя называть?

Она раздвинула ноги и выпрямилась, наклоняясь ближе к нему. Она осмотрела окурок недокуренной сигареты и положила его на блюдце кофейной чашки. "Я действую следующим образом: решаю, доверяю ли я кому-то или нет, и если доверяю, то очень честен с ним. Но я установил правила, код, по которому мы будем действовать. Вы это понимаете?

Принц кивнул, хотя и не был в этом абсолютно уверен.

- Я объясню: Лондон сказал бы вам, что полностью мне доверяет. Я очень безопасен, я действую самостоятельно. Мои связи с датским сопротивлением непрямые и во многом на моих условиях. Лондон явно считает, что использование меня для подкладки случайных бомб или выяснения того, какие немецкие части находятся в каком гарнизоне, - пустая трата моих талантов. Так что я был полностью под прикрытием. Мой единственный контакт с ними был через резидентуру МИ-6 в Швеции, да и то с перерывами. Но поскольку я знаю, что никто в Копенгагене меня не подозревает, я должен быть уверен, что с кем бы я ни работал здесь, все в порядке. Я должен знать, что могу им доверять. Я не могу позволить, чтобы меня скомпрометировали.

Она потянулась за сигаретой, проверила, горит ли она, и глубоко затянулась.

- Я наблюдал за этой квартирой с тех пор, как ты приехал. На самом деле, я даже не сводил с тебя глаз, когда ты пришел сюда. Если бы за тобой следили или если бы ты был предателем, поверь мне, я бы знал. Так что теперь я буду открыт с вами. Приходить.'

Она встала и поманила его следовать за ней на кухню. Она подошла к раковине и открыла краны. - Возможно, ненужная предосторожность, но кто знает? Это единственный раз, когда я скажу вам свое настоящее имя. Вы никогда не должны использовать его. Это должно быть очевидно, но причина, по которой я говорю вам, заключается в том, что иногда незнание чего-то может быть более опасным, чем знание. И по той же логике, знание моей истинной личности также может помочь вам. Это трудное суждение, я принимаю это. Лондон был бы в ужасе, но их здесь нет, не так ли? Меня зовут Ханна Якобсен. Если тебе интересно, я не женат. Кроме моего престарелого отца, у меня нет никого в родстве. Теперь ты рассказываешь мне о себе столько, сколько считаешь нужным, но я должен знать личность, которую они тебе дали, - это очевидно.

Принц передал ей свой sikkerhedsområderne . Она внимательно осмотрела его, поднесла к свету, промокнула водой, даже понюхала, прежде чем, наконец, одобрительно кивнула.

'Это очень хорошо. Итак, вы Джеспер Холм, бухгалтер из Копенгагена. Я полагаю, у вас не было с ним проблем во время вашего путешествия по Дании?

- Я им не пользовался.

'Почему?'

"Мой контакт в Эсбьерге посчитал, что мне следует использовать другую личность для этого путешествия. У меня были документы на имя Ганса Ольсена, торгового представителя из Орхуса.

- И все было хорошо?

"Да... Меня несколько раз останавливали, но когда проверяли sikkerhedsområderne, проблем не возникло . '

- А что случилось с Гансом Ольсеном?

Принц постучал по раковине. - Он превратился здесь в пепел.

Она нахмурилась. - Вероятно, это была ошибка. Жалко терять хорошую личность. Ничего, Джеспер Холм тоже хорош. Вам не нужно рассказывать мне о вашей жизни в Англии, но скажите мне вот что: это ваша первая операция?

'Да и нет. Это моя первая зарубежная операция, но я участвовал в операции еще в Англии. Я поймал нацистского шпиона и его британского связного. я был офицером полиции; Полагаю, я все еще офицер полиции. По прикомандированию, я думаю, вы бы это назвали.

"Полицейский - но я тоже!"

'Действительно?'

- Не говори так удивленно, Джеспер Холм. У нас в Дании много женщин-полицейских, и мы занимаемся не только делами, связанными с детьми. Я расследую несколько очень серьезных преступлений. Я имею высшее звание.

'Что это такое?'

- Это называется вице-политиинспектор - я не уверен, что это эквивалентно в Англии. Скажи мне свое звание.

- Я суперинтендант - детектив-суперинтендант. Похоже, я могу опередить тебя по рангу!

Она бросила на него неодобрительный взгляд. - Что ж, посмотрим. Нам нужно поговорить о вашей миссии. Что вам сказали?

Принц колебался. "Я не уверен, насколько я..."

"Послушайте: мы должны доверять друг другу. Только так миссия будет работать. Давай я тебе помогу. Агент Горацио...

"Мне сказали, что это датский бизнесмен, который по работе часто бывает в Берлине. Очевидно, во время недавней поездки туда он наткнулся на разведданные о немецкой ракетной программе. До сих пор им занимался Стокгольм, но Лондон хочет, чтобы его бежали из Копенгагена; они думают, что так будет безопаснее. Моя работа - наша работа - найти его, решить, считаем ли мы его настоящим, а затем запустить его. Лондон отчаянно нуждается в любой имеющейся у него информации о ракетах.

Пока Принц говорил, Ханна выключила краны и вернулась в гостиную. - А вы знаете о нем что-нибудь еще?

'Нет. Я даже не знаю его имени и где он живет; Мне сказали, что ты это знаешь. Когда мы будем готовы, я подойду к нему на улице и спрошу, где дворец Амалиенборг, и...

'Подожди. Йеспер Хольм из Копенгагена и не знает, где дворец Амалиенборг? Неужели нельзя было придумать что-нибудь более оригинальное?"

- Возможно, но мы не можем изменить это сейчас. Я спрашиваю его, где находится дворец Амалиенборг, и он должен ответить, спрашивая, предпочту ли я подойти к нему со стороны Фредериксгаде или Амалиегады, тогда я говорю, с какой из них ближе к церкви с большим куполом.

- Тогда очень хорошо - я бы не стал так поступать, но вот мы здесь. Я уже проверил агента Горацио и уверен, насколько это возможно, что он настоящий. Это бизнесмен по имени Отто Кнудсен, пятидесяти трех лет, живет один в шикарном многоквартирном доме в Гаммельхольме с видом на канал Нюхавн в центре города. У него нет судимостей, и из-за этого у нас не так уж много на него есть, но благодаря гестапо у нас есть записи о политической принадлежности в 1930-х годах в нашем штабе и, конечно же, во время всеобщих выборов. в 1935 г. числился сторонником социал-демократов. Я также смог проверить муниципальные записи, которые показывают, что он развелся много лет назад и у него нет детей. Он работает в специализированной инженерной компании Mortensen Machinery Parts, базирующейся в Копенгагене. Он продавец, и эта работа приводит его в другие скандинавские страны и в Германию. Поэтому у него была веская причина быть в Берлине и предлог быть в Стокгольме, где он связался с разведчиками в посольстве. Стокгольм сообщил нам даты, когда, по его словам, он в последний раз был в Берлине - поездки, во время которой, как он утверждает, он узнал о ракетах. Он сказал им, что летал туда. У меня есть друг, который работает в аэропорту Каструп; мы вместе учились в полицейском колледже. Я сказал ей, что работаю над деликатным делом, и она пообещала показать мне списки пассажиров за тот период.

'А потом?'

'Это время? Мне нужно двигаться дальше, правда. Мне нужно быть в офисе в половине восьмого. Если выяснится, что Отто Кнудсен действительно летал в Берлин и из Берлина, когда он говорит, что летал, мне нужно его еще раз проверить. Если после этого он все еще выглядит заслуживающим доверия, вы можете подойти к нему. Надеюсь, через три дня мы узнаем так или иначе. А пока оставайся здесь.


Было шесть часов вечера, когда вице-политинспектор Ханне Якобсен прибыла в аэропорт Каструп на острове Амагер, к югу от центра города. Рейсов не было уже несколько часов, но небольшой полицейский участок рядом со зданием аэровокзала все еще работал. Ее подруга Маргрета была дежурным офицером; она отправила одного из трех других дежурных офицеров на обеденный перерыв, а двум другим велела проверить здание аэровокзала. Она провела Ханне в свой кабинет.

- У тебя есть полчаса, Ханне, не больше, хотя немцы сюда заходят крайне редко. Вокруг много, когда есть рейсы, и они, конечно, патрулируют взлетно-посадочную полосу и периметр, но в любом случае лучше поторопиться. Вы просили весь август, верно?

'Да.'

- Они все здесь. Она постучала по двум большим гроссбухам на своем столе. "Синяя книга - это вылетающие пассажиры, зеленая - прибывающие. Это только для граждан Дании, вы это понимаете? Немцы и другие национальности в других книгах. Для евреев есть отдельный, хотя им разрешено путешествовать".

"Меня интересуют только граждане Дании, спасибо".

- Вам, конечно, не нужно мне ничего говорить, но на всякий случай, если кто-то что-то спросит, хотя это маловероятно...

- Просто скажи, что это финансовое преступление. Надеюсь, им это покажется скучным. Я справлюсь сам, спасибо, Маргрет.

Она, конечно, ничего не записала, но помнила каждую деталь своего разговора с Джорджем Уэстоном. Уэстон был главой резидентуры МИ-6 в нейтральной Швеции, унаследовавшей Ханне, когда МИ-6 поспешно свернула свою деятельность в Копенгагене в начале войны. Во время визита в Стокгольм в 1940 году он велел ей залечь на дно. Никто не знает о вас. Давайте так держать, а? Не делайте ничего, что может привлечь к вам внимание. Я позвоню вам, когда вы мне понадобитесь, и когда я это сделаю, будьте уверены, это будет очень срочно.

Уэстон считал месяцы до выхода на пенсию, когда началась война, но его свободное владение шведским и датским языками гарантировало, что он был слишком ценен, чтобы его отпустить. Проведя перед войной два-три года, становясь все более измученным внешне и вспыльчивым духом, теперь он обрел второе дыхание и наслаждался каждым мгновением. В конце октября 1942 года он вызвал Ханне в Стокгольм. Они встретились в главном баре Гранд-отеля на Сёдра-Бласиехольмсхамнен и обменялись любезностями. Он настоял, чтобы она попробовала коктейль бирюзового цвета, его рука лежала на ее колене, даже когда она пыталась пошевелить ею. - Часть прикрытия, дорогая: будь хорошей девочкой, а? Он продолжил в том же духе, когда они вышли из отеля и пошли вдоль гавани к Скеппсхольмсброну.

- На днях к нам заглянул датчанин. Подойди поближе, дорогая. Его рука обвила ее талию, направляя ее к себе. Он позволил ему отдохнуть на ее спине. - Вот и мы. Теперь мы не похожи на ссорящуюся пару, не так ли?

- Я достаточно молода, чтобы быть твоей дочерью! она ответила.

- Тем больше причин выглядеть миловидно, а? А этот датчанин - мы, кстати, зовем его агент Горацио - продает шарикоподшипники. Я не совсем уверен, чем они занимаются, если подумать, но очевидно, что он достаточно важен, чтобы выезжать за пределы Дании, чтобы продавать эти чертовы вещи. Улыбайся, когда я говорю с тобой, дорогая, может быть, возьми меня за руку. Вот и все. Он сказал мне, что провел первую неделю августа в Берлине и, находясь там, получил некоторые сведения об этих ракетах большой дальности, которые разрабатывают немцы. Лондон ужасно взволнован, практически обмочившись. Они хотят узнать больше об этом парне, а затем убедиться, что мы используем его как агента. Я сказал им успокоиться. В конце концов, Чап просто гуляет, а я очень скептически отношусь к людям, которые заходят с улицы и предлагают нам разведданные. Сказав это, он произвел впечатление заслуживающего доверия, и хотя тот факт, что он ждал большую часть трех месяцев, чтобы установить контакт, раздражает, на самом деле это скорее работает в его пользу. Видимо, он ждал, пока у него будет командировка в Стокгольм, так что в этом есть смысл. Так или иначе, Лондон настаивает, чтобы мы связались с этим парнем. Первое, что вам нужно сделать, это проверить его историю. Лучше всего начать с его визита в Германию в августе.

'Что ты имеешь в виду?' - спросила она.

- Проверьте, действительно ли он это сделал. Я не уверен в датах, но он сказал: "Четыре ночи в Рейхе - это максимум, на что способен человек", так что разумно предположить, что он вылетел в понедельник третьего, а вернулся седьмого. Ты найдешь конверт в своей сумочке, дорогая; в нем подробности Горацио. Вы, очевидно, уничтожите его, как только запомните их. И еще кое-что... - Он сделал паузу и огляделся. - Если предположить, что Горацио окажется тем, за кого себя выдает, Лондон планирует выслать агента. Они думают, что управление Горацио будет работой на полный рабочий день - слишком много для вас, чтобы справиться со своей работой. Ваша роль будет заключаться в том, чтобы присматривать за этим агентом. Было бы неплохо, если бы у тебя была компания!

Теперь она проверила в голубом журнале имена всех пассажиров ежедневного рейса "Немецкой Люфтганзы" в 10.00 прямо в Берлин. Имени Отто Кнудсена не было ни в понедельник, 3-го, ни в любой другой день той недели. Она проверяла на прошлой неделе, но его там тоже не было. Она обратилась к зеленой книге вернувшихся датских граждан и проверила рейс 18.05 из Берлина: никаких следов Кнудсена. Казалось, его история вот-вот развалится. Они должны были попросить ее проверить его, прежде чем прислать агента Лаэрта. Неохотно она позвала своего коллегу в офис.

"Простите, что вмешиваюсь, Маргрет, но человек, которого я ищу, должен был лететь прямым рейсом Deutsche Lufthansa в Берлин и из Берлина, но я нигде не могу найти его имя".

Маргрет наклонилась, листая страницы гроссбуха. "Вот, есть еще один прямой рейс Deutsche Lufthansa, но он указан как рейс в Осло. Он вылетает из Осло в 14.55, приземляется здесь в 16.44, затем снова взлетает в Берлин в 17.25, приземляется там в... здесь... 19.25. То же и с возвращением: он вылетает из Берлина в 8.40 утра, приземляется здесь через два часа и через сорок минут летит в Осло. Многие люди предпочитают этот рейс".

И действительно, в понедельник, 3 августа, Отто Кнудсен летел рейсом Осло/Копенгаген в Берлин, возвращаясь из немецкой столицы в ту пятницу рейсом Копенгаген/Осло. Что еще более полезно, в бухгалтерской книге также был указан его номер sikkerhedsområderne .


Теперь, когда она установила, что путешествие Кнудсена в Берлин действительно было таким, как он его описал, осталась, как она сказала англичанину, еще одна проверка, которую ей нужно было сделать.

Кнудсен жил в квартире в одном из элегантных шестиэтажных расписных домов на канале Нюхавн. Здание находилось на южной стороне канала, в квартале между Хейбергсгаде и мостом Нюхавнсброен. Ей не составило труда получить доступ к квартире Кнудсена на верхнем этаже. Ей потребовалась всего минута, чтобы взломать замок, и она позволила себе десять минут, чтобы осмотреться.

Она не искала ничего особенного, но у нее развилось хорошее чутье на предмет того, что что-то не так. Во-первых, не было никаких явных признаков того, что именно здесь может жить сочувствующий немцам. На книжной полке не было литературы правого толка; на его столе не было ничего подозрительного. Квартира явно принадлежала состоятельному человеку: ухоженная и чистая, с хорошей мебелью. Она проверила ящики в спальне: несколько писем и бумаг, ничего неожиданного. В гостиной висели три большие картины, современные интерпретации лодок на канале.

Ее десять минут истекли. Ее нутром все еще было чувство, что Кнудсен был тем, кем он себя назвал. Ничто из того, что она видела в его доме, не разубедило ее в этом.

Теперь агент Лаэрт мог подойти к нему.


Она вернулась в квартиру на Карстенсгаде около восьми вечера, войдя в нее, как всегда, так тихо, что он заметил ее присутствие только тогда, когда она появилась в гостиной. Было мало любезностей; она только хотела знать, что все в порядке. Она беспокоилась о безопасности: какие-то странные звуки за пределами квартиры и тому подобное. Потом дело пошло.

- Насколько я могу судить, агент Горацио настоящий, хотя, конечно, это не может быть гарантировано. Я наблюдал за ним последние два утра, и у него, кажется, есть рутина - время, когда он выходит из своей квартиры, маршрут, которым он идет в свой офис, кафе, в котором он останавливается по пути на завтрак. Вы столкнетесь с ним на этом пути; Я определил лучшее место для этого. Я объясню.'

Принц чувствовал, как быстро бьется его сердце. Это было чувство страха, смешанное с растущим возбуждением. Это также означало, что он сможет покинуть квартиру, в которой слишком долго был заперт. Стены начали приближаться к нему.

- Когда я столкнусь с ним?

'Завтра утром.'


С северного берега канала Нюхавн он наблюдал, как Отто Кнудсен выходит из своего дома на южном берегу. Все было именно так, как описала Ханна. Кнудсен, высокий, элегантно одетый мужчина в темной шляпе в стиле трилби с широкими полями и длинном светло-коричневом плаще, вышел из здания в тени после восьми часов. Он повернул налево и быстрым шагом пошел вдоль канала, миновал перекресток с Хейбергсгаде и направился к Конгенс Нюторв, большой площади, где Принц, как он вспоминал, обедал с бабушкой и дедушкой в прошлой жизни.

Агент Горацио выйдет на площадь и повернет направо. Затем он повернет налево и войдет в одно из кафе на северной стороне. Если вы будете следовать за ним, вы сможете увидеть, куда он идет. Попробуйте подойти к нему, когда он входит в кафе. Если это кажется неправильным, подождите, пока он не оставит это.

Принц пошел в ногу с другим человеком. Когда они приблизились к Конгенсу Нюторву, Кнудсен ускорил шаг. Только когда было слишком поздно, Принц заметил перед собой очередь на северной стороне канала, когда Нихавн вышла на площадь.

Это был немецкий блокпост.

У него не было другого выбора, кроме как оставаться в очереди, собираясь с мыслями. Он понял, что теперь не сможет забрать Кнудсена, пока тот не войдет в кафе. Надеюсь, он сможет определить, в каком из них он находится, и подойти к нему после того, как он его оставил. Он пытался сохранять спокойствие. Он был уверен, что знает каждый аспект своей личности Джеспера Холма; в конце концов, у него было достаточно времени в квартире, чтобы изучать ее снова и снова.

И он вспомнил, что ему сказали в Мэтлоке: контрольно-пропускные пункты - обычное дело в оккупированной Европе. К сожалению, они являются частью повседневной жизни. Самое главное, что нужно помнить о контрольно-пропускном пункте, это не паниковать. Ни в коем случае не пытайтесь выйти из очереди - они следят за людьми, которые делают именно это.

Так что он ждал своей очереди, соглашаясь со стариком рядом с ним, что это действительно тепло для времени года, и улыбаясь, быть может, слишком любезно торопливому немцу-часовому. Солдат, похоже, сильно простудился, вытирая мокрый нос рукавом шинели. Он посмотрел на удостоверение Принца, потом на самого Принца и еще раз на удостоверение.

'Имя?'

- Джеспер Холм. Он задумался, не добавить ли "сэр", но отказался от этого.

'Дай мне взглянуть.' Невысокий немец в штатском двинулся вперед, один из трех, наблюдающих за блокпостом: гестапо. Солдат вручил ему sikkerhedsområderne , и он внимательно изучил его, а затем посмотрел на Принса, казалось, встав на цыпочки, чтобы лучше видеть. Он обернулся и что-то сказал своим коллегам, и, прежде чем Принс успел полностью осознать, что происходит, его схватили за руки с обеих сторон и потащили прочь. Он, должно быть, потянулся против них, потому что кулак сильно ударил его по ребрам, и он согнулся пополам.

К тому времени, когда кто-то плюнул ему в ухо, что он арестован, он уже понял, что это вполне может быть так.

## Глава 7


Копенгаген, ноябрь 1942 г.

Ему завязали глаза и затолкали в машину, так что он понятия не имел, куда они едут. Его единственным впечатлением от машины были желтовато-коричневые сиденья, которые он мельком увидел из-под повязки на глазах, и запах кожи и застоявшегося табака.

По обеим сторонам от него сидели мужчины, а рядом с водителем - впереди; он смог понять это по разным голосам, когда они спорили о том, куда его отвезти, явно не подозревая, что он говорит по-немецки.

- Говорю вам, мы отвезем его в нашу штаб-квартиру на Кампмансгаде. К нему вопросов нет. Это так ясно дело для гестапо. Это имя было в нашем списке наблюдения!"

- Но по протоколу все датские граждане должны быть сначала допрошены местной полицией - ты знаешь это не хуже меня, Клаус. Последнее, чего мы хотим, так это еще одной ссоры с этими драгоценными датчанами.

- Но, по нашим данным, он, вероятно, не датчанин. Поедем прямо на Кампманнсгаде, а там разберемся с чертовыми датчанами. Мы слишком чувствительны к их чувствам.

- Послушайте, давайте поедем в главное управление полиции на Политорвете, оформим его в приоритетном порядке, и тогда мы сможем вернуть его к нам в течение часа.


Тот разговор перед ним был их первой ошибкой, первой из многих, допущенных гестапо в тот день. Второй заключался в том, что его бросили в камеру, где находился еще кто-то, мальчик лет восемнадцати с копной светлых волос и большим синяком под одним глазом, который он носил как почетный знак. Он сказал Принсу, что его арестовали за то, что он бросил огрызок яблока в немецкий броневик. Принц сказал ему, что понятия не имеет, за что его арестовали: возможно, из-за недопонимания его sikkerhedsområderne . Он даже не был уверен, где находится.

- Это главное управление полиции на Политорвете. По крайней мере, они привели тебя сюда. Если они предложат вам остановиться в гестапо на Кампмансгаде с полной оплатой, откажитесь. Мальчик подошел, сел рядом с ним на скамейку и заговорщицки тихо заговорил. - Тебе есть о чем беспокоиться?

'Я не уверен, что вы имеете в виду.'

- Я имею в виду, вы говорите, что вас арестовали из-за вашего sikkerhedsområderne . Это было на контрольно-пропускном пункте?

'Да.'

- А кого-нибудь еще арестовывали?

- Насколько я могу судить, нет.

- А твоя личность... тебя это что-то беспокоит? Я имею в виду, это подлинное?

В Мэтлоке ему посоветовали быть осторожным с растениями, вроде бы сочувствующими людьми, которые могут показаться вам друзьями на той же стороне и соблазнить вас раскрыть слишком много. Со своим невинным видом и очевидной гордостью за свой синяк мальчик не был похож на растение, но Принц знал, что не может так рисковать.

"Конечно, он настоящий - почему бы и нет?"


Возможно, они поняли свою ошибку, потому что вскоре после этого его перевели в другую камеру, на этот раз одного. Он был крошечным, освещенным лишь небольшим количеством дневного света, проникающего через непрозрачное окно. Темнота и одиночество дали ему время подумать. Он вспомнил предупреждение Гилби - гестапо рано или поздно раскроет большинство прикрытий - и понял, что действовать нужно быстро.

Его возможность представилась через полчаса, когда его провели на два этажа вверх и в пустую комнату для допросов, мало чем отличавшуюся от тех, в которых он провел большую часть своей карьеры. Датский полицейский провел его к стулу на одном из этажей. стороне большого деревянного стола и прикрепил одну часть наручников к краю стула.

В коридоре снаружи шел спор на немецком языке. Кто-то говорил другому человеку, чтобы он продолжал. Другой человек ответил на плохом немецком языке, что он будет как можно быстрее, но есть процедура, которой нужно следовать. Через несколько мгновений в комнату вошел этот человек: высокий мужчина в штатском с большой тетрадью. Он казался нервным, когда сидел напротив Принца, постоянно поправляя очки в проволочной оправе и все время нервно кашляя. Открыв записную книжку, Принц увидел между страницами свой Jesper Holm sikkerhedsområderne .

- Тебя зовут Джеспер Холм. Это звучало скорее как утверждение, чем как вопрос, но Принц тем не менее кивнул. Затем была проверена каждая деталь о sikkerhedsområderne : профессия, адрес, дата рождения.

Еще вопросы: где он работал; имя его отца; имя его матери; в какую школу он ходил. Принц, как бы он ни нервничал, без труда ответил.

"Проблема в том, что по причинам, которыми они с нами не делятся, - Принц уловил намек на горечь, - гестапо не только значило в списке наблюдения имя Джеспера Холма, но и описание, совпадающее с вами, а это значит, что мы действительно Боюсь, у меня очень ограниченная роль в общении с вами.

Долгая пауза. Боюсь - намек на сочувствие, возможно.

"В случае, когда гестапо проявляет интерес к подозреваемому, наша работа состоит в том, чтобы просто обработать вас - заполнить несколько форм - и затем передать вас им. Таким образом мы поддерживаем вид, что немцы на самом деле не наши оккупанты". Мужчина поднял руки, словно показывая, что больше ничего не может сделать.

Принс прекрасно знал, что личность Джеспера Холма вряд ли выдержит допрос в гестапо. Тот факт, что они искали кого-то, похожего на его описание, объясняет, почему его так часто останавливали на пути из Эсбьерга. К счастью, человек, которого они тогда остановили, был Гансом Ольсеном, а не Джеспером Холмом, которого они искали.

'Мне жаль.' Голос датского полицейского звучал искренне, и на его лице появилась смущенная улыбка. 'Хотите сигарету?'

В квартире, когда она удивила Принса, назвав ему свое настоящее имя, Ханне оправдалась, сказав, что знание ее истинной личности может ему помочь. Теперь он собирался проверить это. Он перегнулся через стол, насколько позволяли наручники, глядя в лицо полицейскому и снова нервно кашляя.

'Мне нужна ваша помощь.'

Глаза полицейского расширились, больше от страха, чем от чего-либо еще.

"Очень важно, чтобы я избегал гестапо. У меня есть контакт с вами - с полицией. Я умоляю вас сказать этому человеку, что я здесь. Я рискую своей жизнью, говоря вам это... и их жизни.

Долгое молчание. Глаза мужчины сузились. Он снял очки, изучил их, затем снова надел. - Ты рискуешь и моей жизнью, говоря мне это. Кто твой контакт?

Может, ему стоит быть храбрым. Может быть, ему все-таки стоит рискнуть попасть на допрос в гестапо. Он мог положиться на свою легенду для прикрытия, и если это не удастся, он, по крайней мере, сможет защитить агента Осрика и агента Горацио. Они были важнее его. Он бы пожертвовал собой. Но потом он подумал о своем сыне и понял, что должен сделать все возможное, чтобы сбежать.

"Ханне Якобсен - вице-политинспектор Ханне Якобсен".

Полицейский в шоке наклонился вперед. - Ханна? Ханна связана с тобой? Его руки дрожали. Он закрыл свой блокнот и снова открыл его, явно не зная, что делать и как реагировать.

- Вы не знаете, как с ней связаться?

- Она двумя этажами выше нас.


После этого гестапо допустило еще одну ошибку. Полицейский вышел в коридор и на плохом немецком сообщил ожидавшему офицеру гестапо, что возникла незначительная проблема, и ему нужно найти коллегу, чтобы он ее уладил. Это не должно занять слишком много времени. Они не хотели бы, чтобы документы были неправильными.

"Поторопитесь", - был ответ. И тогда офицер гестапо решил, что это уже достаточно долго, и он собирается взять что-нибудь поесть. - Сейчас двенадцать пятнадцать. Я вернусь в час, чтобы забрать его: документы или нет!

Как только офицер гестапо ушел, Ханне вызвали. Когда она вошла в комнату, она казалась удивительно спокойной. Конечно, она бросила на Принца неодобрительный взгляд, но это было больше похоже на родительский взгляд разочарования, а не гнева.

"Дайте мне минуту, пожалуйста, Йенс, - сказала она своему коллеге. Когда полицейский ушел, она села напротив Принса. 'Итак, что случилось?'

Он объяснил.

- А не мог ли их информировать агент Горацио?

- Не могу понять, как - он и понятия не имел, что я следую за ним с другой стороны канала. И блокпост был случайным; очередь была уже довольно длинной, когда я в нее встал".

Она кивнула. - Тем не менее, кажется, что имя Джеспер Холм было в списке наблюдения, и вы соответствуете описанию, которое у них было. Вас, должно быть, предали. Мы должны вытащить тебя отсюда. Она погрызла ноготь и посмотрела на часы. - У нас максимум полчаса. Давайте посмотрим, что мы можем сделать. Не могу передать, как повезло, что Йенс вас допрашивал. Он мой друг, и я ему доверяю. Я не могу сказать этого обо всех присутствующих".

Его оставили одного на пять минут, все еще прикованного наручниками к стулу. Когда Ханне вернулась, она была с Йенсом и двумя датскими полицейскими в форме. Наручники были сняты, и Ханне объяснила план.

- Идите с этими двумя офицерами. Они высадят вас в безопасном месте. Вы знаете, куда вернуться. Оказавшись там, оставайтесь на месте. Подождите, пока я приду, что может быть не сегодня. Понимать?'

Его торопливо отвели в подвал и посадили в фургон без опознавательных знаков. Фургон ехал около часа, затем остановился, задние двери открылись, и ему велели быстро выйти. Даже не попрощавшись, он был один у входа в Энгхавепаркен. Десять минут спустя он уже был в квартире у Карстенсгаде. Только когда он запер дверь и опустился в кресло, он оценил свое состояние: весь в поту, с учащенно бьющимся сердцем, с пересохшим ртом и чередующимися ощущениями головокружения и тошноты. Он уже собирался встать за водой, когда его накрыла волна эмоций, которых он не испытывал, даже когда ему рассказали о смерти Джейн и Грейс.

Это был не столько шок, сколько глубокий страх и печаль. Он думал о Генри и о том, увидит ли он его когда-нибудь снова. Он понял, как близко был к тому, чтобы попасть в руки гестапо. То, что его, по-видимому, предали, только усилило волнение, и целый час он просидел в кресле и впервые с детства заплакал от души.


В тот день в штаб-квартире полиции на Политорвете быстро оборвались различные карьеры. Когда офицер гестапо вернулся с обеденного перерыва и обнаружил, что Принс пропал, Йенса вызвали. Он объяснил с замечательной степенью правдоподобия, что произошло явное недоразумение. Он предполагал, что после того, как разберется с документами - что, к счастью, у него было, - он должен будет отправить подозреваемого прямо в штаб-квартиру гестапо на Кампмансгаде.

- Так он сейчас там?

- Да, должно быть.

Задержка во время звонков. Выяснилось, что в Кампманнсгаде не было никаких следов подозреваемого. Какие меры были приняты для передачи подозреваемого?

- Его отправили в транспорт для заключенных, - объяснил Йенс. Выяснилось, что в транспорте для заключенных произошла смена смены. Потребуется некоторое время, чтобы точно установить, что случилось с подозреваемым. Возможно, его отправили на транспорте в Роскилле, конечно, по ошибке.

Примерно в это же время офицер гестапо - коренастый мужчина с плохой кожей и характерным швабским акцентом - начал понимать, насколько он виноват в исчезновении подозреваемого. Он прекрасно понимал, что не должен был оставлять заключенного одного. Идти на обеденный перерыв, несмотря на его сильный голод, было равносильно дезертирству.

Когда его старший офицер прибыл в полицейский участок, он придерживался того же мнения. Приземистого офицера гестапо с плохой кожей и швабским акцентом тут же уволили. В какой-то момент старший офицер прижал его к стене. - Обещаю вам, что через двадцать четыре часа вы отправитесь на Восточный фронт: смотрите, сколько у вас там гребаных обеденных перерывов!

Начальник Йенса согласился, что его офицер, что совершенно нехарактерно, допустил серьезную ошибку, хотя и возникшую по недоразумению. Йенс, конечно же, уйдет в отставку, и против него не будет предпринято никаких дальнейших действий.

И все это время Ханне Якобсен не участвовала. Ее имя никогда не упоминалось, и гестапо понятия не имело, кто она такая.

Они решили, что это пример типичной датской некомпетентности. Они все равно рано или поздно найдут Джеспера Холма, и, по крайней мере, теперь они знают, что он в Копенгагене. В конце концов, как долго сможет прожить британский агент, если его личность будет раскрыта?


Рано утром следующего дня появилась Ханна, как всегда молча. Она выглядела для всего мира как занятая домохозяйка, возвращающаяся домой, с пакетом для покупок в каждой руке и даже с приятной улыбкой, чтобы приветствовать его. Но она не сказала ни слова, пока не заперла входную дверь на два засова и не провела его в гостиную, сев на свое обычное место в большом кресле, подогнув под себя ноги и закурив сигарету.

- Не могу поверить, что нам это сошло с рук, - наконец сказала она, недоверчиво качая головой. Последовал еще один период молчания, во время которого она сильно затянулась сигаретой, прежде чем докурить ее и зажечь еще одну. Князь начал было что-то говорить, но она подняла руку, словно останавливая движение. Подождите, дайте мне сказать. - Слава Богу, я сказал тебе свое настоящее имя. Я знал, что это был риск, но если бы я не знал... кто знает, что гестапо уже сделало бы с тобой. И кто знает, что бы ты им сказал.

- Можешь мне поверить, я бы не...

- Не хотел бы что... сказать им что-нибудь? Послушайте: эти ублюдки на Кампмансгаде сломили самых закаленных бойцов сопротивления за считанные часы. Вы даже представить себе не можете, что они с вами делают. К настоящему времени все могло быть взорвано - вы, я, агент Горацио, люди, которые помогали вам в Эсбьерге и по дороге сюда. Как есть..."

Она снова сделала паузу, подошла к окну и отдернула задернутые шторы, прежде чем вернуться к своему стулу.

- Как есть... что?

- Как бы то ни было, ситуация достаточно плохая. Возможно, я скомпрометирован. К счастью, Йенсу можно верить: он ничего не скажет. Он нездоровый человек, и до пенсии ему было недалеко, так что потерять работу из-за этого - очень маленькая цена. Он единственный, кто действительно знает о моей связи с тобой.

- А как насчет полицейских, которые отвезли меня обратно в Вестербро?

- Я не говорил, что мы в безопасности, не так ли? Она казалась раздраженной. - Йенс сказал, что им можно доверять, но кто знает? В любом случае, тебя ведь не бросили здесь, не так ли? Настоящая наша забота - это вы. Расскажи мне еще раз, что случилось сегодня утром: все.

Принц рассказал ей каждую деталь, и она задумчиво слушала. Когда он закончил, она пошла на кухню, вернулась со стаканом воды, прошлась по квартире, вернулась на кухню, а затем села перед тем, как приступить к своему теперь уже знакомому курению.

- Нам нужно получить для вас новую личность. Но тот факт, что они знают, как ты выглядишь, вызывает беспокойство. Единственный способ, которым мы можем это сделать, - изменить ваш внешний вид. У тебя довольно темные волосы, особенно для скандинава. Мы, конечно, можем сделать его легче; это должно быть достаточно легко. Вы когда-нибудь отращивали бороду?

'Нет.'

- Ты хоть представляешь, сколько времени тебе понадобится, чтобы вырастить его? Однако она должна быть подходящей.

Принц поглаживал подбородок, пытаясь оценить, сколько времени это займет. - Я не знаю. Я предполагаю, по крайней мере, три недели, возможно, месяц.

- Тогда хорошо: я передам Уэстону сообщение в Стокгольм, и он сообщит в Лондон, что произошла задержка. Им не нужно знать больше, чем это; им просто нужно набраться терпения. Я поговорю с кем-нибудь о новом sikkerhedsområderne , но мы не сможем подготовить его, пока не получим вашу фотографию со светлыми волосами и бородой. А пока оставайся здесь. Вам просто нужно набраться терпения. Хотите сигарету?'

- На самом деле, спасибо.

Она зажгла одну и передала ему, заметив при этом, как дрожат его руки. 'С тобой все впорядке?'

'Да спасибо.'

- Ты плохо выглядишь.

Принц посмотрел на ковер между ними, его глаза наполнились слезами. Он наблюдал, как пара капель капнула на витиеватый узор, а затем вытер глаза.

- Нет, это был просто ужасный шок, вот и все. Я уверен, что буду в порядке.

Ханне ничего не сказала, но наклонилась вперед и большим пальцем вытерла слезу у него из-под глаза.


Работа Ханне была разделена между штаб-квартирой полиции в Политорвете и полицейским участком в районе Нёрребро, где базировалось подразделение по расследованию крупных грабежей. Через неделю после отправки сообщения в Лондон через Уэстон в Стокгольме она в один из своих регулярных обеденных визитов посетила кладбище Ассистенс.

Кладбище было популярным местом для посещения. Некоторые люди приходили посмотреть на могилы Ганса Христиана Андерсена и других знаменитостей, но большинство просто пришли насладиться территорией с ее аллеями высоких деревьев и ухоженными кустами. Это было особенно популярно в обеденное время, так что не было ничего необычного в том, что Ханне прогуливалась, выбирая тихую скамейку, чтобы съесть свой бутерброд, или просто искала тишины и покоя среди могил.

Она взяла за правило ходить туда каждые два-три дня, хотя по понятным причинам избегала рутины. Именно в этот день она зашла на кладбище на Ягтвей и прогулялась около десяти минут, прежде чем остановиться на обед. Ей нужно было увидеть три могилы, ни одна из них не принадлежала известным людям. Первый был прозрачным, а второй, выбранный, как и два других, из-за его затемненной оправы, имел отметку мелом на боковой стороне камня. Это было неочевидно и было трудно разобрать, настолько, что ей пришлось подойти к задней части камня, чтобы найти вторую, более отчетливую отметину. Он был там: небрежно нарисованный шеврон. Это подтвердило, что сообщение будет ждать ее в другом месте. Теперь ей придется уйти с работы немного раньше, чем планировалось. Убедившись, что никто не смотрит, она сняла платок, плюнула на его уголок и быстро стерла следы.

По пути домой она вышла из автобуса на остановку раньше обычной и зашла в небольшой продуктовый магазин, чтобы купить яблок. К тому времени, когда она вышла из магазина, она была уверена, что ее никто не заметил. Она торопилась, пока не подошла к заброшенному складу. Она позволила себе один взгляд назад, а затем повернула налево вдоль стены здания. Когда она шла по щебню к большой щели в стене, которая когда-то была дверным проемом, она проклинала себя за то, что снова забыла сменить обувь. Внутри здания она остановилась на минуту: она слышала собственное сердцебиение и снующих вокруг крыс. В дальнем конце здания, рядом с тем местом, где рухнула крыша, пара голубей бешено хлопала крыльями. У нее было готово оправдание на случай, если за ней следили: она отчаянно нуждалась в туалете и искала уединенное место.

Но никто не появился, поэтому она взяла деревянный стул, поставила его у стены и забралась на него. Потянувшись, она пошарила внутри ржавой распределительной коробки над ней и вытащила клочок бумаги.

Она прочитала сообщение три раза, прижав его к груди, и повторила его про себя, словно готовясь к экзамену. Удовлетворенная тем, что она запомнила его содержимое, она закурила сигарету, подожгла письмо спичкой и продолжила свой путь.


Один этот жест - когда Ханна вытерла слезу с его лица - обезоруживающе подействовал на Ричарда Принса. До этого момента он назвал бы их отношения деловыми. Она не была недружелюбной и не была холодной, но могла казаться резкой и несколько отстраненной. Ему было знакомо такое поведение, когда кто-то был очень сосредоточен на серьезной задаче и имел мало времени, чтобы посвятить себя окружающим, не в последнюю очередь потому, что он знал, что часто был виноват в этом сам. Он был уверен, что именно таким он должен был показаться Джейн, когда поставил свою работу выше ее чувств и потребностей.

Но этот жест, который, как он полагал, был невинным, по-видимому, означал ослабление напряженности между ними. Он почувствовал растущую близость и сумел убедить себя, что это чувство было взаимным, хотя это никогда не было чем-то большим, чем успокаивающая ладонь на руке или сидение ближе друг к другу на диване, и один или два раза, когда она приезжала, мимолетный поцелуй в щеку, сопровождаемый теплой улыбкой.

Через неделю, проверяя рост его бороды почти каждый час, Ханне согласилась, что она хорошо выглядит. - Может быть, еще две недели, а не три. Что вы думаете?'

"Однако она должна выглядеть как настоящая борода".

'Давайте посмотрим. А пока у нас есть проблема.

'Продолжать.'

"В Лондоне сообщение о задержке не удовлетворило. Они сказали Уэстону, что он должен выяснить причину этого. Они злятся, что мы еще не связались с Горацио.

'Откуда ты это знаешь?'

- Я получил сообщение сегодня вечером по пути сюда.

- Ты кого-то видел?

- Нет, это система недобросовестных писем. Я сжигаю сообщения, как только читаю их".

- И что было в этом сообщении?

- Я говорил тебе, разве ты не слушаешь? Они хотят знать причину задержки.

- Может быть, мы должны сказать им.

-- Скажи им вот что -- что тебя арестовало гестапо, каким-то чудом нам удалось совершить побег, и, кстати, ты, наверное, должен знать, что там есть предатель, который не только рассказал немцам, как ты выглядишь, но и также сообщил им подробности личности Джеспера Холма? Как только они это услышат, они прикажут нам прервать задание.

- Но, конечно же, мы должны сообщить об этом в Лондон. Если там есть предатель, они должны знать, не так ли?

- Вы можете кого-нибудь вспомнить?

'Не на самом деле нет.'

'Точно. Я говорю, давайте держать их в неведении и полагаться на собственное мнение. А пока хорошенько подумайте обо всех, кого вы встречали в Англии, кто знал о Джеспере Холме. В конце концов, у тебя не так уж и много времени.


Ханне стала проводить больше времени в квартире, заглядывая почти по вечерам. К концу второй недели, когда его борода стала заметно прогрессировать, он осмелился задать ей несколько вопросов.

- Вы живете поблизости?

- Вы хотите знать, где я живу?

'Ну да.'

'Ты понятия не имеешь?'

- Нет, откуда мне знать?

- Подойдите к окну и загляните через занавеску. Она подождала, пока он не появится. 'Что ты видишь?'

"Внутренний двор и другие жилые дома".

- А что за многоквартирный дом прямо напротив этого?

'Б, я думаю, что это так. Да б...'

- Ты хочешь сказать, что никогда не видел, как я ухожу, чтобы посмотреть, куда я иду?

- Нет, вы говорите мне держаться подальше от окна.

Он вернулся и сел напротив нее. Она закурила сигарету и одну для него. - Я живу в блоке Б. Моя квартира выходит на этот, хотя я на два этажа ниже тебя, на шестом этаже. Эта квартира принадлежит моему отцу. Сейчас он в доме, и там он останется, но я сказал людям, что он может вернуться сюда, что дает мне предлог оставить квартиру при себе. Это также дает мне повод продолжать заглядывать, чтобы проверить, все ли в порядке. Я сняла квартиру в доме напротив, чтобы приглядывать за ним.

- А Уэстон не возражает против того, чтобы ты воспользовался этим местом?

- Он только что сказал найти хороший безопасный дом, и, насколько я понимаю, это хороший безопасный дом. Единственная другая квартира на этом этаже тоже пустует: живущие там супруги все время проводят на даче. Они возвращаются только на несколько дней летом. Так что это действительно идеально".

На выходных Ханне провела большую часть воскресенья в квартире. Они пообедали, а затем провели долгий вечер, обсуждая свою работу в полиции, и оба искренне интересовались тем, что сделал другой. Принс упомянул, что на каком-то этапе он отвечал за наблюдение за политическими экстремистами в своем районе.

"Еще одно совпадение! Когда это было?'

"Где-то 1938, 1939 год".

"В 1934 году я был связан с политическими экстремистами. В Орхусском университете была группа студентов, которые откололись от одного из традиционных националистических клубов и создали то, что по сути было нацистской ячейкой. Местная полиция была настолько обеспокоена, что захотела внедриться в группу, но полицейские средних лет, как правило, не очень убедительны для студентов. Я был моложе и был женщиной, и меня там никто не знал, поэтому я поступил в университет и сумел внедриться в группу. Они были очень бескомпромиссными, действительно противной компанией. Я знаю, что у нас, датчан, репутация порядочных людей, но я могу сказать вам, что наши нацисты такие же плохие, как и немецкие; просто повезло, что их так мало".

'Итак, что случилось?'

"Мне потребовалось два семестра, чтобы полностью проникнуть в группу, и к этому времени я узнал обо всем, что они замышляли. Было много разговоров о том, как поддержать Гитлера; они убедили себя, что население Дании готово подняться в его поддержку. Но потом они придумали план сжечь синагогу в Орхусе на Песах, когда в здании будет полно народу. Они собрали все необходимые материалы и составили схемы. В этот момент я сообщил местной полиции, и дюжину из них арестовали. У меня даже где-то есть фотографии группы. Я храню свои старые фотоальбомы в шкафу в прихожей; в квартире моего отца больше места для хранения вещей, чем в моей. Позвольте мне получить их.

Они вместе просматривали альбомы. На некоторых фотографиях была запечатлена Ханне, когда она впервые присоединилась к полиции, во время патрулирования в Копенгагене, за письменным столом, с лошадью. Пару страниц она перелистнула очень быстро; они, казалось, показывали ее с мужчиной ее возраста. Затем последовали ее фотографии, на которых она была студенткой в Орхусе, позировала у здания университета, стояла во дворе, продуваемом ветром.

"Раньше мы ходили в походы по сельской местности. Это была их идея прикрытия: вы не поверите, мы были националистической туристической группой. Они также считали важным соединиться с природой. Вот, это вся группа. Посмотрим, сможешь ли ты меня заметить.

'Не сложно. Я мог заметить тебя где угодно. Нацисты далеко не так красивы, как ты!

Они сидели на полу, прислонившись спиной к дивану, перед ними была сложена стопка альбомов. Она похлопала его по коленке, словно в знак благодарности. Но Принц этого не заметил. Он смотрел на фотографию, не обращая внимания ни на что другое, по его спине пробежал холодок.

'Что это такое? Ты выглядишь так, словно увидел привидение!

Он ничего не сказал, перевернув страницу, чтобы посмотреть на другие фотографии группы. Один, в частности, был очень четким, снятым при хорошем освещении, лица были в фокусе.

'Кто это?' Его голос звучал беспокойно.

- Это Грета. Грета Поульсен. Она была одной из самых активных нацисток. Собственно, именно ей пришла в голову идея сжечь синагогу. Она отсидела четыре или пять лет в тюрьме. Почему ты спрашиваешь?'

Он не ответил, вместо этого взял альбом и отнес его к столу, чтобы изучить его более внимательно. Не было никаких сомнений, что это была она: волосы, глаза, губы... все то же самое. - Вы знаете, что просили меня подумать о ком-то, кто мог предать меня?

Ханне кивнула.

- Что ж, я нашел их.

## Глава 8


Копенгаген, ноябрь 1942 г.

Они спорили до глубокой ночи, в какой-то момент им пришлось остановиться, когда они поняли, что на самом деле кричали.

"Конечно, мы должны сообщить об этом в Лондон, - сказал Принс. "Грета Поульсен - явно нацистский шпион, работающий в самом сердце британской разведки: она помогла создать личность Джеспера Холма, а затем предала меня. Бессовестно позволять ей продолжать работать, когда мы знаем, кто она такая. Помимо всего прочего, что насчет других агентов, которых она может предать?

"Давайте будем более рациональными. Ваше мышление слишком ABCD. Это то, чему я научился на курсах детективов в полицейском колледже: не мыслите очевидным образом, прямолинейно, как это описал один из моих лекторов. Иногда нужно думать умнее. Разве тебя этому не учили в полицейском колледже?

- Я не учился в полицейском колледже.

- Так как же вы выучились на полицейского - и особенно на детектива?

"Мы научились на работе".

- И мы думаем, что британцы такие умные. Смотрите, мы нашли sikkerhedsområderne для Джеспера Холма. Нацисты могут подумать, что он все еще у вас. Это маловероятно, но пока это возможно, они будут продолжать искать Джеспера Холма, а также кого-то, подходящего под ваше описание. Это поможет защитить вас, когда у вас появится новая личность - они будут искать кого-то другого. Однако, если мы сообщим об этом Лондону, и они арестуют Грету Поулсен, велика вероятность, что известие о ее аресте дойдет до гестапо, и тогда они узнают об исчезновении Джеспера Холма.

Принц не согласился, но он видел, что Ханна не собиралась уступать, и именно она контролировала связь с Лондоном. Им нужно будет сосредоточиться на выяснении его новой личности.


Десять дней спустя они согласились, что его борода выглядит как настоящая борода, а не как результат того, что он не брился в течение нескольких дней. Ханне купила краску, и после нескольких применений его волосы стали заметно светлее. У нее был друг, у которого была фотостудия всего в нескольких кварталах; несмотря на то, что у Принса не было sikkerhedsområderne , они чувствовали, что могут рискнуть пойти туда пешком. "Мы должны пойти на некоторый риск: если бы мы этого не сделали, нас бы не было в этой игре, не так ли?"

В студии Ханне изготовила пару очков - большие линзы в толстой черной оправе.

'Попробуй их.'

Он прищурился, глядя в зеркало.

"Не волнуйтесь, это очень маленький рецепт, и вы быстро к ним привыкнете. Носите их всякий раз, когда вы выходите. Для них было бы слишком рискованно вообще не иметь рецепта; если бы кто-нибудь проверил, они бы знали, что что-то не так. Они определенно меняют твой внешний вид".

Она спросила фотографа, может ли он что-нибудь сделать, чтобы борода казалась более густой, и он изготовил лосьон, который при смешивании с водой давал нечто близкое к желаемому эффекту.

"Я знаю, что здесь это выглядит не слишком хорошо, но на фотографии вы не заметите разницы. Мой совет: держите бороду немного неряшливой, избегайте соблазна подстричь ее. Таким образом, кто бы ни смотрел на вас, он увидит вашу бороду, а не лицо". С этими словами он издал громкий смех, эхом разнесшийся по маленькой студии. Рождение Питера Расмуссена началось.


Через четыре дня после фотосессии они сидели за столом в квартире, sikkerhedsområderne и разбирали перед собой другие бумаги.

- Ты похож на Питера Расмуссена.

"Я похож на мужчину с бородой".

- Хорошо, это идея. Питер Расмуссен из Хельсингёра. Она держала карту; он едва узнавал себя. - С бородой и в очках ты выглядишь довольно непримечательно, даже совсем непривлекательно.

- А без бороды и очков?

Она коротко улыбнулась, а затем указала на бумаги. - Сконцентрируйся: ты знаешь что-нибудь о Хельсингёре?

- Разве это не порт?

'Правильный. Это к северу от Копенгагена. Если вы должны были ехать туда отсюда, это заняло бы около часа, возможно, немного больше. Он находится в самом узком месте Эресунна, всего в двух милях от шведского города Хельсингборг. По-английски он известен как Эльсинор; так ваш Шекспир назвал это в "Гамлете ".

- Это очередной урок литературы?

Она продолжила. - Пожалуйста, от этого будет зависеть твоя жизнь. Питер Расмуссен родился восьмого июля 1901 года, то есть ему исполнился сорок один год.

"Мне тридцать четыре года, и люди часто говорят, что я выгляжу молодо для своего возраста. Это подталкивает меня к тому, чтобы сделать меня на семь лет старше".

- Ты не выглядишь так молодо с бородой и в этих очках, уверяю тебя. Кроме того, просто лучше иметь кого-то, кому нет и тридцати. Ваша профессия - корабельный рабочий. Раньше в Хельсингёр ежедневно ходили десятки паромов в Швецию и обратно. Сейчас их всего один или два, так что многие корабельные рабочие пришли сюда в поисках работы.

- А если кто-нибудь захочет, чтобы я описал свою работу? Я едва отличаю один конец корабля от другого. Я даже не уверен, в чем разница между кораблем и лодкой.

- Но то же самое было и с Джеспером Холмом, который был бухгалтером: эта личность позволяет вам передвигаться, вот и все. Я собираюсь раздобыть для вас еще одежды, вроде той, которую носят корабельные рабочие. В течение следующих двух дней вам нужно изучить все здесь о Питере Расмуссене. Я найду тебе что-нибудь почитать о Хельсингёре и на кораблях. Тогда вы, наконец, будете готовы.

'Готов для чего?'

- Ты уже забыл? Готов встретиться с агентом Горацио.


Рутинные аспекты шпионажа отнимали так много времени. Ей бы потребовалось почти полтора часа, чтобы оставить свое сообщение, а затем пойти на кладбище, чтобы оставить отметку, указывающую на то, что она спустилась.

Единственный способ сделать это - начать пораньше, поэтому она встала в шесть, заварила настолько крепкую чашку кофе, насколько это было возможно в эти дни, а затем надела пару перчаток, прежде чем сесть и перечитать написанное ею письмо. предыдущей ночью.

Дорогой отец,

Спасибо за ваше недавнее письмо. Извините, что не смог ответить раньше, но мы все были здесь так заняты, а при обычном кашле и простуде так мало времени!

К сожалению, простуда Вигго превратилась в неприятный приступ гриппа (с мужчинами всегда так!), так что он какое-то время выбыл из строя. Хорошей новостью является то, что теперь ему намного лучше, и он действительно выглядит как новый человек! Он надеется очень скоро навестить дядю Кристиана. Мы передадим вам привет и, конечно же, сообщим, если у дяди Кристиана появятся новости.

Обещаю, скоро напишу.

Вся моя любовь,

Герда

Лондон должен быть доволен этим. Она говорила им, что получила их сообщение; что все хорошо и была задержка - они не оценят, что она не вдавалась в подробности, но не повезло. Затем она сообщила им, что у агента Лаэрта новое имя, что их обеспокоит, но они, надеюсь, будут уверены, что он, наконец, собирается встретиться с агентом Горацио.

Прочитала еще раз и осталась довольна. Это было все, что им нужно было знать. Затем она сняла перчатки - не было опасности, что она оставит отпечатки пальцев, - сломала карандаш, которым писала письмо, и убрала из блокнота пять листов под ним. Они были оставлены в ее мусорном ведре, которое она вытряхивала, уходя. Быстрая ванна, та же самая одежда, что была на ней накануне, еще один кофе, и она отправилась в путь.

Она использовала другой тайник для своих сообщений. До церкви было десять минут ходьбы, она оказалась ближе к ее дому, чем ей хотелось бы, но ее двери открывались рано и закрывались поздно, а это означало, что она могла прийти туда практически в любое время. К семи часам там было уже около дюжины прихожан, но утренняя служба еще не началась, поэтому они были рассредоточены по большому залу. Ее любимая скамья сзади была свободна; она села и позволила себе пять минут кажущейся молитвы и размышлений, прежде чем в последний раз оглядеться, затем достала из сумочки простой конверт и положила его в молитвенник. Она сидела еще пять минут, пока не заметила пожилую женщину в нескольких рядах впереди, которая встала, чтобы уйти, и решила последовать за ней.

Оттуда она села на трамвай в сторону кладбища Ассистенс, вышла через одну остановку после него, остановилась у новостного киоска, чтобы купить газету и проверить, не следят ли за ней, прежде чем вернуться обратно.

Она оставила свои следы мелом на одной из тех могил, которые использовал курьер Уэстона. Она часто задавалась вопросом, насколько мудро это было, и она также сомневалась в том, что ей нужно носить немного мела в своей сумочке. Как, спросила она однажды Уэстона, она объяснит это? Он похлопал ее по колену и сказал, что уверен, что она что-нибудь придумает. Его курьер пройдет мимо в ближайшие день или два. Она понятия не имела, кто он или она, и как им удалось доставить ее сообщения в Стокгольм, чтобы Уэстон зашифровал их перед отправкой в Лондон.

Она действительно думала, что заметила одного из его курьеров несколько месяцев назад. Был понедельник, обеденное время, и она шла по кладбищу, чтобы проверить могилы, когда увидела элегантно одетого мужчину лет шестидесяти, идущего впереди нее с собакой. Он остановился перед одной из трех могил и сделал шаг к ней, прежде чем повернуться, чтобы убедиться, что вокруг никого нет. Увидев ее, он вернулся на тропу и пошел в том направлении, откуда она шла. На краткий миг их взгляды встретились, возможно, с мимолетным пониманием того, что там делает другой. Ханна увидела, как он колеблется, прежде чем продолжить, и почувствовала иррациональное желание побежать за ним и что-то сказать, поговорить с кем-то, кто поймет.

Шпионаж был не только утомительным, но и очень одиноким.


- Как продвигается твоя ревизия, Питер? Она звала его Питером с тех пор, как раскрыла его новую личность, и ему это имя очень нравилось. Он чувствовал, что он больше похож на Питера, чем на Ганса или Йеспера. В его классе в школе был Питер, который был капитаном команд по регби и крикету, а также был первым в своем классе, у кого была настоящая девушка. Естественно, он также учился в одном из лучших колледжей Кембриджа. Принц всегда стремился быть Питером.

'Извините?'

- Твоя домашняя работа: как дела?

'Очень хорошо, спасибо. Я запомнила все, что могла, о Питере Расмуссене, и теперь я знаю разницу между левым и правым бортом благодаря детской книге о кораблях, которую вы принесли из библиотеки. А что касается Хельсингёра, что ты хочешь знать? Я могу рассказать вам все о короле Померании Эрике и подробно описать церковь Святого Олафа. Он похлопывал стопку книг рядом с собой.

- Вы встретитесь с агентом Горацио завтра. Вы знаете, что делать?'

Он кивнул.

- Мне пора возвращаться в свою квартиру. Я не увижу тебя утром. Надеюсь, встреча пройдет хорошо. Ты в порядке, Питер?

- Да, я в порядке, спасибо. Явно немного напуган...

"То, что произошло в прошлый раз, было несчастным совпадением. С тобой все будет в порядке, ты хорошо подготовился.

Наступило долгое молчание. Принц начал было говорить, но остановился. Он подошел и сел рядом с ней на диван. 'Можно вопрос?'

'Конечно.'

- У вас есть семья?

- Разумно ли нам вести такой разговор?

- Разве не разумно?

Настала ее очередь молчать. Она подошла ближе к нему и положила руку на его бедро, нежно поглаживая его, как бы успокаивая.

- Я говорил вам о своем отце - он в доме. Несколько лет назад он перенес инсульт. Мою мать убили, когда я был совсем маленьким. Отец воспитывал меня один, хотя, конечно, ему помогали. Мы с ним очень близки. И прежде чем вы спросите, я никогда не был женат и у меня нет детей. Я уже говорил тебе это.

- Могу я узнать, как была убита ваша мать? Надеюсь, вы не возражаете...

Она убрала руку с его бедра и немного отодвинулась от него. - Обычно я не говорю об этом, Питер, это слишком больно. Она погибла, переходя дорогу. Ее сбил грузовик. Мне было семь лет, и у меня был брат-близнец. Он был с ней и тоже был убит, правда не сразу. Он умер через несколько дней.

- Вы не были с ними?

'Нет. Даже по сей день я не знаю, где я был. Я был в шоке несколько недель, может быть, месяцев. Мы с отцом никогда не обсуждали это. Я помню только один разговор с ним об этом, очень скоро после смерти моего брата. Он сказал, что единственный способ выжить - это продолжать жить и не оглядываться назад, что мы и сделали. Помню, примерно тогда я решил стать полицейским. В своем горе я, должно быть, подумал, что, может быть, я смогу предотвратить подобные вещи".

'Мне жаль. Я понимаю, как ужасно это должно было быть для вас.

'Действительно? Но в том-то и дело, Питер. Люди говорят, что понимают, но не могут. Если вы не прошли через что-то подобное, у вас просто нет возможности понять".

Она отошла от него подальше. Она говорила увещевающим тоном и выглядела раздраженной. Она явно чувствовала, что он навязчив.

- Но, видите ли, я прошел через нечто подобное. Моя жена и дочь погибли в автокатастрофе два года назад. И у меня есть сын, который не был с ними. Ему три. Так что я знаю, что ты чувствуешь.

Они оба сидели молча, в это время стемнело, комнату освещал только свет из зала.

Им не нужно было ничего говорить, но они снова приблизились друг к другу.

Возможно, это был не лучший способ для Принса подготовиться к встрече с агентом Горацио на следующее утро.


Они договорились, что на этот раз он должен подойти к Отто Кнудсену подальше от Конгенс Нюторв, площади, где он остановился позавтракать и где был арестован Принс. Они знали, что, выйдя из кафе, Кнудсен направится на запад к своему кабинету, пройдя около десяти минут в сторону университета.

Не слишком близко к Конгенсу Ниторву. Не слишком близко к его офису. Нигде рядом с его квартирой на Нюхавн.

Это будет нелегко.

Он решил подождать на Готерсгаде, а это была дорога, по которой, по словам Ханны, Кнудсен, скорее всего, пойдет после выхода из кафе. Это была оживленная дорога, полная велосипедистов и людей, спешащих на работу. Принц смутился и все поглаживал бороду: он впервые за несколько недель вышел из дома, находился недалеко от места ареста и был одет корабельным рабочим. Было половина девятого, и он надеялся, что правильно рассчитал время. Если бы это было так, Кнудсен должен был пройти мимо менее чем через пять минут.

Это произошло гораздо быстрее, чем он ожидал. Он обдумывал идею зайти в обувной магазин, откуда он мог бы смотреть на улицу, пока не заметил там двух немецких офицеров. Он уже собирался перейти дорогу, когда заметил агента Горацио, идущего в его сторону с той же стороны, что и он. Кнудсен был намного выше, чем казался с другой стороны канала, и поэтому его было легко узнать в толпе. Он был одет, как и прежде, в темной шляпе в стиле трилби и длинном плаще. Он держал черный зонт и носил полуулыбку, которая, казалось, была постоянной чертой веселых от природы людей. Питер Расмуссен собирался выяснить, правда ли это.

'Извините меня, сэр.'

Кнудсен сделал паузу, все еще улыбаясь. Он поднял брови в ответ. Я могу вам помочь?

- Я хотел спросить, не могли бы вы сказать мне, где находится дворец Амалиенборг?

Принц подумал, не добавить ли, что он из Хельсингёра, но Ханне посоветовала этого не делать. Придерживайтесь говорить то, что ему сказали, что вы скажете. Если вы отклонитесь от него, он может подумать, что что-то не так.

Кнудсен склонил голову, как бы показывая, что рад помочь. - Это зависит от того, предпочитаете ли вы подходить к нему со стороны Фредериксгаде или Амалиегады. Еще одна улыбка.

"Я хотел бы подойти к нему с той стороны, которая ближе всего к церкви с большим куполом".

Кнудсен кивнул головой, и улыбка исчезла. - Погуляй со мной. На самом деле мы уходим от Амалиенборга, но ничего, нас бы никто не услышал. Мы, очевидно, не можем говорить сейчас. Ты знаешь, где я живу?

Принц кивнул.

- Я позабочусь о том, чтобы вернуться туда сегодня к половине пятого. Есть задний вход, к которому можно пройти через Хейбергсгаде. Я открою эту дверь в пять тридцать пять. Войдите и сбросьте защелку. Может быть, если вы будете нести посылку, это поможет. Иди прямо ко мне в квартиру.

Принц снял фуражку и очень поблагодарил Отто Кнудсена. Пожилой человек указывал, как бы давая указания. Другая его рука сжимала предплечье Принса; он едва мог сдержать свое волнение. - Я так рад, что вы наконец вышли на контакт. Нам есть о чем поговорить! Я ожидал увидеть тебя несколько недель назад. Что бы ни случилось?'

## Глава 9


Лондон, ноябрь 1942 г.

Дождь шел три дня и четыре ночи, и Том Гилби - человек нерелигиозный, несмотря на то, что по воскресеньям он почтительно сопровождал свою жену в церковь, - начал соглашаться с коллегами, описывающими непрекращающийся ливень библейских масштабов.

Поверхность Уайтхолла была покрыта слоем осевшей воды, а провалы на тротуаре образовывали лужи, достаточно глубокие, чтобы покрыть его лодыжки. К тому времени, как он добрался до Даунинг-стрит, его ботинки промокли. Это была особенно дорогая пара, сделанная вручную на Джермин-стрит в начале того года и рассчитанная на всю жизнь, и теперь он был убежден, что они были испорчены до того, как их должным образом взломали. d, полученный ранее тем утром, убедился, что состояние его обуви было наименьшей из его проблем.

Перед номером 10 он повернул направо, по дорожке, ведущей к черному входу, где полицейский кивнул ему. Оказавшись внутри, его документы были проверены, прежде чем его сопроводили в офис сэра Роланда Пирсона.

Сэр Роланд был главой разведки Даунинг-стрит. Его роль заключалась в том, чтобы выступать в качестве арбитра между различными службами разведки и безопасности; удерживать междоусобные споры и ссоры по поводу того, кто за что отвечает, в управляемых масштабах. Его кабинет находился в глубине Даунинг-стрит, окна его выходили во внутренний двор.

- Заходи, Том, рад, что ты смог зайти. Пирсон был человеком, склонным к преуменьшению. Мой офис, Гилби, в половине одиннадцатого, было сообщением: вряд ли это было сердечным приглашением заглянуть.

Гилби снял пальто и шляпу, и ковер под ним стал влажным. Когда он сел на стул напротив стола Пирсона, то вполне мог ощутить, насколько промокли его брюки и куртка. Он начал чувствовать себя крайне некомфортно.

- Этот твой отчет, Том... - Пирсон постукивал по темно-зеленой папке на своем столе.

- Что это за отчет, Роли? Они вместе учились в школе-интернате, Пирсон на пару лет старше его. Гилби чувствовал, что ему сойдет с рук Роли, но он пропустил Поли, стоявшее после него, в своем школьном прозвище. Пирсон был толстым даже в школе.

- Тот, что на агенте - как его имя - ах, вот и мы... Горацио. Однако Уинстон ценил классические отсылки. Это позабавило его почти на минуту.

- А как насчет отчета, Роли?

- Дело в том, Том, что, боюсь, это скорее натравило кошку на голубей.

Тишина в офисе. Единственный звук, который мог слышать Гилби - и он надеялся, что это было воображаемым, - это звук капель воды, капающих из разных частей его тела. Он был не в том настроении, чтобы облегчать Пирсону задачу, спрашивая, почему его доклад поставил кошку среди голубей. Вместо этого он позволил себе насмешливо нахмуриться, показывая, что не уверен, из-за чего может быть вся эта суета.

- Позвольте мне объяснить, Том. Уинстон предпочитает ясность путанице. Он не любит, когда ему дают противоречивые советы; у него просто нет на это времени. Отсюда моя роль здесь, на Даунинг-стрит, и, конечно же, роль лорда Суолклиффа.

Гилби кивнул. Теперь он знал, почему его вызвали, и после их встречи на приеме в Уайтхолле это не стало большим сюрпризом. Лорд Суолклифф - имя Эдуард, фамилию он точно не мог вспомнить, но этот человек был родом из Люксембурга, и он, кажется, помнил, что в имени имелся досадный германский оттенок, - был главным научным советником Черчилля и, по-видимому, пользовался вниманием общественности. премьер-министром, как это делали немногие из его доверенных лиц.

"Уинстон огорчен степенью злобы, существующей между различными департаментами, агентствами и отдельными лицами, с которыми мы работаем. Я понимаю, что в какой-то степени он поощряет это: он понимает, что несогласие иногда может привести к выражению честных мнений, что, по его мнению, лучше, чем подавление чьих-либо взглядов. Он не любит, когда все запирают, как в каком-нибудь несчастном браке. Суолклифф очень хорош в... - Пирсон замялся, подбирая точное слово, - в выяснении различных мнений и выработке четких и кратких советов, вот почему этот отчет, - на этот раз он поднял темно-зеленую папку и помахал ею перед Гилби. направление - 'вызвало такой ажиотаж. Последовательное и взвешенное мнение лорда Суолклиффа заключалось в том, что немецкие ракеты большой дальности не представляют угрозы: он не считает их возможными. Это совет, который он давал Уинстону. Теперь вы отправляете отчет, говорящий об обратном. Вчера вечером он оторвал от меня полоску и велел рассортировать ее. Итак, мы пойдем отсюда в охраняемую комнату в подвале и обсудим это. Конечно, там будет Суолклифф, а также вице-маршал авиации Фрэнк Гамильтон из разведки Королевских ВВС и один из его приятелей, а также Лонг из министерства.

Пирсон поднял свое внушительное тело со стула и жестом велел Гилби сделать то же самое. Он остановился у двери, чтобы отдышаться, повернулся к Гилби и схватил его за локоть.

- Не позволяй Суолклиффу раздражать тебя, и уж тем более не недооценивай его, Том. Люди делают это на свой страх и риск. Он ужасно яркий и ничего не пропускает. Он склонен придерживаться противоположной точки зрения: он оригинальный мыслитель, и Уинстону это нравится. Каким бы трудным он ни был, он прав гораздо чаще, чем ошибается. Лучше не забывать об этом.


Их было шестеро в комнате, в которой четверым было бы тесновато. Это была скорее комната для интервью, чем подходящая для встречи. Учитывая, что все посетители бара "Пирсон" попали под дождь, в этом была неприятная духота. Как только звуконепроницаемая дверь была закрыта снаружи с некоторой долей церемонности, лорд Суолклифф начал говорить, не нуждаясь в представлении.

- Ну, Гилби, я думал, что посоветовал тебе держаться подальше от ракет? Вся эта чепуха, а я и не знал, что у вас есть агенты в Дании. На книги очередь! Он говорил с очень слабым акцентом, намеком на континент. Если бы Гилби не знал о его происхождении, он сомневался бы, что заметил бы его.

- Вот и мы, лорд Суолклифф. Он думал обратиться к нему как к Эдварду, но передумал.

'Значение?'

В том смысле, что ты не знаешь всего.

- Это означает, что у нас есть агенты в Дании.

- У меня сложилось впечатление, что всех наших агентов арестовали?

- Вы, наверное, имеете в виду ЗОЕ, лорд Суолклифф. Наша служба, пожалуй, более совершенна.

- Тогда очень хорошо. Суолклифф остановился, чтобы надеть очки для чтения и открыть перед собой папку. "Один из ваших агентов встретил человека, который знает кого-то еще, кто знает парня, чей коллега, возможно, слышал, как немец упомянул слово "ракеты": смешно!" Он закрыл папку, словно отдыхая.

- Если я могу сказать - с величайшим уважением, лорд Суолклиф, - это излишне циничная интерпретация того, что произошло. У нас есть-'

"Возможно, это помогло бы, - сказал Пирсон, неловко наклоняясь вперед, - если бы Том объяснил ситуацию, а затем вы могли бы ответить, лорд Суолклифф, вместе с другими нашими коллегами, конечно".

Гилби начал свое объяснение, прежде чем кто-либо успел возразить. "Еще в августе в Стокгольмскую резиденуру зашел случайный посетитель: датский бизнесмен, который утверждал, что, находясь в Берлине, получил разведданные о немецкой программе создания V-ракет". Он сделал паузу. Лорд Суолклифф смотрел на свою папку, нетерпеливо водя по ней карандашом. Джордж Уэстон сам занимался этим парнем и решил, что он заслуживает серьезного внимания, дал ему кодовое имя Горацио. Мы наняли здесь агента - агента Лаэрта - и отправили его в Данию для работы с Горацио. У нас уже был агент в Копенгагене по имени агент Осрик, которого мы держали в секрете из-за чего-то такого важного. У Осрика была хорошая возможность проверить агента Горацио, и он удовлетворен, насколько можно быть уверенным, что он тот, за кого себя выдает. Поэтому мы смогли перейти к следующему этапу операции: чтобы агент Лаэрт встретился с Горацио. Это произошло на прошлой неделе, и именно эта встреча легла в основу моего отчета".

Он колебался. Он хотел, чтобы он был лучше подготовлен. Для Пирсона было типично навязывать ему этот брифинг. В школе у Роли была репутация особенно хитрого игрока в крикет, известного тем, что он убегал от своих товарищей по команде.

- Позвольте мне сказать для начала, что агент Осрик наблюдал, как Лаэрт вошел в здание, где проходила встреча - как оказалось, в жилой дом Горацио - и следил за ним на протяжении всей встречи. Когда Лаэрт ушел, Осрик последовал за ним в его убежище. Они уверены, что за ним не следили и не следили.

- Что не гарантирует, что это не подстава, не так ли?

- Нет, лорд Суолклиф, это не так, но все указывает на то, что агент Горацио - тот, за кого себя выдает.

- Немцы могут оказаться умнее вашего агента, Гилби.

Гилби оглядел сидящих за столом, прежде чем продолжить, надеясь на поддержку. У Роланда Пирсона было задумчивое выражение беспристрастности; У вице-маршала авиации Фрэнка Гамильтона был бесстрастный вид, как и у молодого командира крыла, сидевшего рядом с ним, в то время как Лонг из министерства, который, несомненно, был бы его союзником в данном случае, но явно выжидал, слабо улыбался.

- Возможно, если я перескажу встречу агента Лаэрта с Горацио? Агент Горацио - торговый представитель датской инженерной компании. Он-'

- Ради всего святого, Гилби - торговый представитель!

- Его нельзя назвать коммивояжером, продающим пылесосы или энциклопедии, лорд Суолклифф. Компания, которую он представляет, производит специальные компоненты для машиностроительной отрасли. Первоначально Уэстон понимал, что они делают шарикоподшипники, но, по словам агента Лаэрта, они намного сложнее. Они специализируются на производстве мелких деталей для двигателей и особенно хорошо умеют изготавливать компоненты, способные выдерживать очень высокие температуры. Агент Горацио был в командировке в Берлине в первую неделю августа, чтобы обсудить заказ на запчасти для танкового завода. Однажды ночью его связной пригласил его на ужин, где к ним неожиданно присоединился еще один гость, который оказался оберстом Люфтваффе . Вы поправите меня, если я ошибаюсь, Фрэнк, но насколько я понимаю, оберст более или менее эквивалентен капитану группы в Королевских ВВС?

"Правильно, Том: он был бы несколько моложе меня, но здесь выше Тима по званию". Вице-маршал авиации усмехнулся, похлопав по руке офицера рядом с ним. Гилби почувствовал облегчение: напряжение в комнате, казалось, упало на один градус.

" Оберст был представлен Горацио как Курт. Я полагаю, что это не настоящее его имя, но он...

- Подожди, Гилби, подожди - ты думаешь, что Курт - не его настоящее имя, но почему-то ты уверен, что он оберст ? Ради бога: вы серьезно тратите драгоценное время Уинстона на все эти причудливые истории? Лорд Суолклифф ударил карандашом по столу, и грифель сломался.

- Эдвард, возможно, если мы позволим Тому закончить свой отчет, тогда мы сможем сделать некоторые выводы. Не будет ли это более... научным подходом?

Суолклифф не ответил, и Гилби продолжил. "По словам Курта, немцы на самом деле разрабатывают две ракеты большой дальности, обе предназначены для стрельбы по целям в Англии с континента. Эти ракетные программы называются Фау-1 и Фау-2. V, по-видимому, означает Vergeltungswaffen , что переводится как "месть". Фрэнк, вы простите меня, если я проявлю здесь техническую неосведомленность, но эти две программы существенно отличаются друг от друга. Я знаю, что вы читали отчет и, возможно, вы могли бы объяснить существенные различия? Но прежде чем вы это сделаете, я хочу упомянуть различие между ними, которое мы не оценили: в то время как Фау-1 разрабатывается Люфтваффе, Фау-2 разрабатывается армией. Это привело к острой конкуренции, что, в свою очередь, вызывает проблемы с производством ракет. Мы должны стремиться использовать это соперничество. Тебе слово, Фрэнк.

- Спасибо, Том. Командир звена Картер - наш эксперт по немецкой ракетной программе, так что я попрошу его объяснить технические детали. Но я хочу подчеркнуть важность понимания того, что эти две программы не являются первой и второй версией одного и того же оружия. Информация, которую вы нам предоставили, о том, что они разрабатываются Люфтваффе и армией отдельно, очень интересна - если, конечно, это правда. Они также различаются по используемым технологиям. Я попрошу Тима объяснить это, и я должен признать, что мы смогли обновить наши данные об этих программах благодаря отчету, который вы составили. Тим?'

'Спасибо, сэр. Как вы сказали, мы говорим здесь о двух совершенно разных программах. С точки зрения непрофессионала, Фау-1 - это, по сути, беспилотный летательный аппарат с максимальной скоростью около четырехсот пятидесяти миль в час и несет однотонную боеголовку. Он имеет дальность чуть более двухсот миль, поэтому для нацеливания на Лондон и порты южного побережья он будет запущен откуда-то, скажем, из северной Франции, а траектория и другие параметры, как надеются немцы, обеспечат попадание в цель. район, скорее всего, Лондон или порты южного побережья. Согласно вашему отчету, Фау-1 несет однотонную боеголовку.

"Фау-2, с другой стороны, совсем другой зверь. Это ракета, а не беспилотный летательный аппарат. Один из наших ученых придумал для этого термин: управляемая ракета. Он запущен высоко в небо, возможно, на высоте семидесяти миль. Затем ее двигатель отключается в критический момент с помощью радиосигнала с земли, и это приводит к тому, что ракета падает на цель. Как и Фау-1, он несет однотонную боеголовку и имеет такую же дальность полета, около двухсот двадцати миль, но летит гораздо быстрее - возможно, около трех с половиной тысяч миль в час. Отчет мистера Гилби смог предоставить нам гораздо больше подробностей, чем мы имели до сих пор.

Лорд Суолклифф сильно кашлял, явно нетерпеливый, чтобы доказать свою правоту.

- Одну минутку, Эдвард, - сказал Пирсон. "У меня есть один вопрос: если мы должны верить тому, что нам говорят, каковы последствия для Британии?"

- Потенциально разрушительно, - сказал Гамильтон. "Хотя у нас были бы разумные шансы перехватить ракету "Фау-1", я сомневаюсь, что мы получили бы много шансов попасть в "Фау-2", не двигаясь с такой скоростью. Наши "Спитфайры" постоянно обновляются, но их максимальная скорость пока не превышает четырехсот миль в час.

- Что является недостатком, не так ли? Лорд Суолклифф говорил с видом адвоката, которому наконец разрешили начать перекрестный допрос. "Зачем возиться с так называемым "Фау-1"? Если эта ракета Фау-2 так чертовски хороша, они должны вкладывать в нее все свои ресурсы, верно? Вся эта чепуха о соперничестве, которую мы должны купить...

"Фау-1 будет намного проще и, безусловно, дешевле в производстве", - ответил Гамильтон. "Они смогут стрелять в нас гораздо большим количеством".

- вмешался молодой командир крыла. - А еще, кто знает, как сработает технология? В конце концов, ракеты все еще разрабатываются. Это область, о которой нам действительно нужно знать гораздо больше. В отчете говорится, что полковник намекнул, что оба вида оружия вызывают проблемы на стадии разработки. Это то, о чем мы действительно хотели бы получить гораздо больше подробностей".

"Ну, технология лежит в основе моих очень серьезных оговорок по поводу всей этой чепухи". Лорд Суолклифф пренебрежительно махнул рукой лежащей перед ним папке. "Я просто не понимаю, как они собираются запускать боеголовку весом в одну тонну, не говоря уже о том, чтобы держать ее в небе. Ракеты - обе - просто недостаточно велики, а даже если бы и были, подходящих топливных систем для них не существует. Им потребуется твердое топливо, чтобы нести эти боеголовки, а ракеты должны быть во много раз больше, чем нам говорят. И идея о том, что можно использовать жидкое топливо... Ну, я просто не принимаю ее. И тогда возникает вопрос, где эти чертовы штуки разрабатываются. Если бы они действительно существовали, им понадобился бы крупный сайт, и мы бы легко смогли его идентифицировать. Мое мнение, - теперь он встал, как бы произнося свою заключительную речь, - и я уже говорил об этом Уинстону, состоит в том, что все это розыгрыш, причем не очень изощренный. Он разработан, чтобы взволновать нас всех, выделить огромное количество ресурсов для борьбы с этими так называемыми ракетами Фау-1 и Фау-2 и при этом отвлечь наше внимание от мяча. Мы так увлечемся, вглядываясь в небо в поисках ракет, которые никогда не появятся, что пропустим еще один трюк, который готовят для нас немцы. Это и фантазия, и безумие.

"Конечно, не так фантастично?" Пирсон поерзал на стуле. - В конце концов, мы знаем, что американцы в настоящее время разрабатывают бомбу, которая будет значительно более смертоносной, чем...

"Этот предмет определенно НЕ для этой комнаты, Пирсон!" Лорд Суолклифф выглядел разъяренным и стучал по столу. - Он имеет высшую возможную классификацию и не подлежит здесь обсуждению. В любом случае, это совсем другая система, насколько я знаю лично. Я прошу, чтобы это не упоминалось ни в чьих заметках".

- У меня есть одна проблема, - сказал Гамильтон, - и я действительно думаю, что ее нужно решить, если то, что говорит полковник , заслуживает доверия. Нам нужно установить его мотивы. Зачем ему раскрывать всю эту крайне секретную информацию за ужином, передавая ее датскому бизнесмену? Мой командир звена здесь, конечно, прав, что нам нужна дополнительная техническая информация, но мы также должны быть удовлетворены тем, почему этот Курт передает секреты незнакомцу. Пока мы не будем уверены в этом, все остальное, что он нам рассказал, будет висеть под знаком вопроса.


Дискуссия продолжалась еще полчаса. Как раз в тот момент, когда сэр Роланд Пирсон собирался подвести совещание к какому-то завершению, с одного конца стола донесся неслышимый доселе голос. Это был Лонг из Министерства.

- Мой министр считает, что мы должны быть готовы. Он рассказал об этом премьер-министру, и, как вы знаете, они провели выходные вместе. Он чувствует, что можно позволить своему скептицизму помешать необходимости быть бдительным".

- Мне кажется, - сказал Пирсон, - что нам нужно узнать больше. Может быть, получить некоторые ответы на различные вопросы, которые возникли здесь сегодня утром. Ты не согласен, Том?

- Согласно тому, что он сказал агенту Лаэрту, Горацио должен вернуться в Берлин с очередной командировкой на следующей неделе, в первую неделю декабря.

- Как долго он собирается?

- Думаю, около четырех или пяти дней.

- Ну, тогда, - сказал Пирсон, - может быть, мы пошлем его туда с какой-нибудь компанией?

- А кого ты имел в виду, Роли?

- Агент Лаэрт, кажется, находится в идеальном положении, вы согласны? Нет ничего лучше, чем получать сведения прямо из первых уст. Пошлите его с четким заданием: проверить полковника , получить как можно больше технических деталей и...

- И посмотрим, сможем ли мы выяснить, где якобы разрабатываются эти чертовы ракеты. Если мы сможем это выяснить и пойти посмотреть на это место, чтобы убедиться в этом, даже меня можно убедить. И если меня удастся убедить, то и Уинстон тоже".

- Конечно, Эдвард. Я как раз собирался добавить это требование. Предлагаю снова собраться, как только агент Лаэрт вернется в Копенгаген?

Кивки голов вокруг стола,

- Если, конечно, бедняга вернется, - сказал вице-маршал авиации.


Они шли по узким коридорам и поднимались по крутым лестницам на первый этаж дома 10 по Даунинг-стрит. Двое солдат Королевских ВВС ушли, как и Лонг из Министерства. Том Гилби уже собирался последовать за ними, когда лорд Суолклифф схватил его за локоть, заставив остановиться.

- Молодец, Гилби, один ноль тебе. Но мы еще даже не дошли до перерыва".

Гилби склонил голову, что должно было показаться великодушным жестом.

- Но одно. Этот агент Осрик в Копенгагене, тот самый, которого вы описываете как человека с хорошим положением?

'Что насчет них?'

- Она женщина, не так ли?

'Как, черт возьми...?'

- Местоимения, Гилби, местоимения. Вы старательно избегали использования мужских или женских местоимений, говоря об агенте Осрике. Вы только что сделали это снова.

С этими словами Суолклифф исчез за дверью, а дождь превратился в изморось.

Гилби стоял там с ошеломленным выражением лица - шахматист, побежденный изобретательным ходом, которого он не ожидал.

- Эти чертовы иностранцы, которые бегло говорят по-английски, а, Роли? Они развивают точность в нашем языке, что дает им преимущество перед носителями языка. Тот учитель французской географии в школе, тот самый, который сломал Моггу нос в матче по регби между учениками и преподавателями... как его звали?

- Леклерк?

- Вот именно, Леклерк: всегда насчет нашего употребления сослагательного наклонения.

Пирсон похлопал его по плечу. - Не принимай это так близко к сердцу, Том. Я же говорил вам, что он умен, не так ли?

## Глава 10


Копенгаген, ноябрь - декабрь 1942 г.

Моя дорогая Герда,

Мы с семьей были очень рады получить ваше письмо, и мы были особенно взволнованы, прочитав новости дяди Кристиана - это кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой! Мы так рады, что Вигго наконец удалось его увидеть. Приятно слышать, что дядя Кристиан снова навещает своего кузена в Ютландии. Думаю, Вигго должен сопровождать его в этой поездке. Ему будет очень полезно отправиться в сельскую местность, и я уверен, что у него есть много вопросов к своему кузену! Может быть, ты снова напишешь, как только он и дядя Кристиан вернутся из Ютландии.

Сейчас сад выглядит ужасно. У меня так мало времени на это в эти дни, и в любом случае те толстые черные коты из соседнего дома считают, что это принадлежит им! На следующей неделе я надеюсь начать красить зал, хотя я еще не определился с цветом.

С моей самой нежной любовью,

Отец

- Значит, я должен ехать с ним в Берлин? Вы абсолютно уверены?

- Да, я абсолютно уверен, Питер. Я постоянно говорю вам: дядя Кристиан - агент Горацио, вы - Вигго, Ютланд - это Берлин, а двоюродный брат будет контактным лицом Горацио, офицером Люфтваффе. "Это кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой", - так Лондон заявит, что хочет, чтобы информация, которую Горацио привез из Берлина, подтвердилась. Это не значит, что они в это не верят, но они хотят знать больше, и это понятно".

Принц расхаживал взад-вперед, с трудом скрывая нервозность. Он предполагал, что его роль будет ограничиваться контактом Горацио в Копенгагене, что было достаточно опасно. Ему и в голову не приходило, что ему придется ехать в Берлин. Он чувствовал себя горячим и вспотевшим, и его настроению не способствовало то, что сама Ханна выглядела напряженной и раздраженной.

- И что это за сад, и коты, и покраска холла - что, черт возьми, все это значит? Я должен попытаться договориться о чаепитии с Гитлером?

'Это ничего не значит. Последний абзац лондонских сообщений предназначен для тривиальных внутренних новостей; идея состоит в том, чтобы письма выглядели как можно более обыденными в маловероятном случае, если кто-то наткнется на них. Я отвечу и подтвержу, что вы едете, и я ожидаю, что Лондон пришлет вам инструктаж - например, о чем спросить Курта.


Принц был поражен тем, насколько спокойным был агент Горацио. Он видел, как тот возвращался домой с работы, стоя на другой стороне Нихавна, а высокий датчанин прогуливался вдоль канала и вошел в свой многоквартирный дом примерно без четверти шесть.

Принц подождал пять минут, а затем медленно пошел вдоль канала, пересек его на Нюхавнсбруэн и вернулся в сторону дома агента Горацио. На этот раз он не мог войти через заднюю дверь, потому что его не ждали, но идти через передний вход было рискованно. Он ждал у входа, облокотившись на перила, и медленно закурил сигарету. Чем дольше он ждал, тем более незащищенным он был, и по какой-то причине район, казалось, был особенно занят немецкими войсками, большинство из которых просто прогуливались. Через пять минут он заметил свою возможность. Пожилая дама с пакетами в каждой руке подошла к зданию и остановилась у двери, поставив пакеты и вынув из кармана связку ключей.

Принц подошел к ней. 'Давай я тебе помогу.'

'Ты так добр. Мне просто нужно найти правильный ключ. Пожалуйста, не сбивайтесь с пути.

'Нет проблем. Я несу эту посылку другу.

Наверху Отто Кнудсен открыл дверь и поманил его, как будто его ждали. Датчанин оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что позади него на узкой площадке никого нет.

- Все в порядке, Питер?

- Так и есть - не о чем беспокоиться. Всё хорошо.'

- Так ты зашел поболтать? Агент Горацио улыбнулся. Он провел Принса в шикарно обставленную гостиную, где каждый мужчина сидел в паре очень современных кресел. Принц никогда не видел ничего подобного в Англии. - Может быть, кофе - или пиво? Я могу предложить вам аквавит, но вы извините меня, если я не присоединюсь к вам. Я терпеть не могу это!

- Нет времени пить. Нам нужно поговорить. Лондон получил информацию, которую вы мне дали, о вашей поездке в Берлин и о том, что вам рассказал Курт. Они были очень благодарны и попросили меня передать их благодарность".

'Но? Они ведь не рискнули бы послать вас сюда только для того, чтобы поблагодарить?

"Они чувствуют, что им нужно знать больше. У них есть вопросы к Курту.

"Дайте мне вопросы, и я смогу задать его, если увижу его на следующей неделе. Мне нужно подождать, пока я буду там, а затем попросить своего связного организовать...

- Они хотят, чтобы я пошел с тобой.

- Неужели... в Берлин? Это такая хорошая идея? Мне нужно подумать.

Горацио обошел свою гостиную, остановился у книжного шкафа, чтобы поставить пару книг в ряд. Затем он подошел к своему столу и достал из портфеля дневник, прежде чем сесть.

- Я планировал вылететь в следующий вторник вечером - первого декабря. Я собирался остаться только до четверга. Я стараюсь минимизировать свое время в Рейхе. Знаете, это не совсем приятно.

- Двух ночей будет достаточно?

- Я не уверен, Питер. Моему контакту, вероятно, потребуется больше времени, чтобы договориться о встрече с Куртом - я бы не стал рисковать и спрашивать его, пока не увижу его лично".

'Конечно, нет. Вы можете перенести поездку вперед?

'Возможно нет. Рейс понедельника всегда полностью забронирован. Но мы могли бы сесть на десятичасовой рейс во вторник утром и вернуться в четверг вечером. Это дает нам две ночи и лучшую часть трех дней. Надеюсь, у нас будет достаточно времени, чтобы увидеть Курта. И нам нужно подумать о тебе. Потребуется и виза, и аккредитация, и билеты на самолеты, а потом гостиница...

Отто провел рукой по волосам; он был так близок к стрессу, каким его видел Принц. Но он не выглядел таким обеспокоенным, как человек, получающий удовольствие от поиска решения проблемы.

- Завтра что... Среда. Прежде всего, позвольте мне посмотреть, смогу ли я изменить свой рейс и посмотреть, что мы можем сделать с вами. Вот, позвольте мне взглянуть на ваш sikkerhedsområderne .


Они договорились встретиться в четверг в обеденное время в кафе недалеко от того места, где работал агент Горацио.

- Это будет безопасно, такое общественное место? - спросил Принц, выходя из квартиры. Он предполагал, что вернется туда, чтобы обсудить планы путешествия.

- Это будет достаточно безопасно. Это будет лучше, чем ты приедешь сюда снова; Не думаю, что мы можем рисковать. Один или два моих соседа очень любопытны.

В кафе у Горацио был взволнованный вид. Он был очень доволен собой, заявил он. В кафе было так шумно, что им приходилось наклоняться очень близко друг к другу, почти соприкасаясь головами.

"Поздравляю, Питер! Теперь вы сотрудник Mortensen Machinery Parts. Отличная работа.' Он с энтузиазмом похлопал Принса по плечу, словно поздравляя его с окончанием изнурительного процесса отбора. "Я занимаю очень высокое положение в компании, - продолжил он. "Я работаю на них много лет и, безусловно, являюсь их лучшим продавцом. У меня большое влияние, и, конечно, я знаю, кто сочувствует и не будет задавать вопросов. Большинство датчан выступают против нацистов; это просто вопрос понимания небольшого числа, от которого следует держаться подальше. Я сказал своему управляющему директору, что мне нужно взять кого-нибудь с собой в Берлин на следующей неделе, и он сказал, что согласен на это, если это не создаст проблем для компании".

'Какие проблемы?'

- Не волнуйся, их быть не должно. Важно то, что я разбираю документы для вас, и мы подаем документы на вашу визу. Вы будете инженером с опытом работы в судостроении, а это значит, что ваш sikkerhedsområderne будет в порядке. Прикрытие состоит в том, что мне нужен ваш опыт работы с компанией, с которой мы работаем в Берлине; нам может понадобиться, чтобы вы провели больше времени на их фабрике в следующем году. Я отправил телеграмму своему контактному лицу в Берлине, сообщая ему, что прибываю во вторник, и подтверждая, что мы встретимся с ним на следующий день. Я рассчитываю разобрать все бумаги и билеты к пятнице. Давай встретимся в субботу, скажем, в полдень у ресторана Грофтен в садах Тиволи. Надеюсь, дождя не будет".


Здание аэровокзала в аэропорту Каструп в девять пятнадцать утра во вторник, первого декабря, было унылым местом. Гражданское пассажирское здание было закрыто на выходных, и, похоже, никто еще не удосужился снова включить отопление. Рейс Deutsche Lufthansa номер 29 в Берлин был единственным рейсом, запланированным до полудня, поэтому здание, которое могло с комфортом разместить более двухсот пассажиров, сегодня вмещало лишь дюжину или около того. Большинство сидели сами по себе, подальше от всех остальных. Там было две-три пары пассажиров, явно знакомых друг с другом людей. Одной из этих пар были Отто Кнудсен и Питер Расмуссен, последний теперь был одет в более формальную одежду, чем одежда корабельного рабочего, которую он носил раньше.

- Хорошо, что мы не прибыли первыми, - сказал Кнудсен, который был не так спокоен, как его раньше видел Принц. "Гестапо следит за ранним прибытием, не знаю почему. Видишь вон тех двоих? Легким кивком головы он указал на двух мужчин, прогуливающихся перед скамьями, одного невысокого и толстого, а другого высокого и худого. Оба были в длинных пальто и широкополых шляпах. - Гестапо. Они всегда здесь. Они выглядят такими нездоровыми.

- Если бы вы снимали фильм о гестапо, вы бы выбрали двух таких людей, не так ли?

"Если бы вы выбрали эти два, это была бы комедия! Но не волнуйтесь. Они будут просто Anwarters ; это самый низкий ранг в гестапо. Они, вероятно, здесь просто для шоу, а не для всего остального. Вот что произойдет дальше. Очень скоро вон тот стол откроется. Мы идем и показываем наши билеты, и они дают нам другой билет, который позволяет нам пройти в самолет и показывает нам, какое место нам выделили. Затем проходим первую проверку безопасности; Вы можете увидеть столы сразу за стойками регистрации. Они будут обыскивать ваши сумки, но делают это со всеми. Вам не о чем беспокоиться. Затем вы идете к стойке гестапо, где они проверят ваши sikkerhedsområderne и ваши проездные документы и зададут вам вопросы: опять же, не волнуйтесь, они задают вопросы всем. Кстати, Питер, я должен был спросить тебя: ты говоришь по-немецки?

'Я делаю. Я имею в виду, я никоим образом не владею им свободно, и он далеко не так хорош, как мой датский, но он неплох".

- Не используйте его, если возможно. Лучше придерживаться датского. Офицер гестапо будет говорить по-датски, но начнет с немецкого. Если у него есть какие-то опасения по поводу вас, он вызовет на помощь датского полицейского, но они предпочитают этого не делать.

- Обычно этим рейсом летит Юнкерс Ю-52, который перевозит семнадцать пассажиров. Полагаю, сегодня он довольно полон, так что, надеюсь, гестапо приступит к делу. После того, как вы прошли через стол гестапо, мы ждем в зале отправления. Потом садимся в самолет. С этого момента действуйте так, как будто вы находитесь в Германии. Не говорите мне ничего о миссии, какой бы неуместной она ни казалась. Любой немец - угроза".

"Много ли немцев летит этим рейсом?"

- Гражданские, да; военнослужащие обычно берут пассажирские самолеты Люфтваффе, но иногда некоторые летают и на этом. Гестапо, как правило, не слишком возится с ними!

Несколько минут они сидели молча. Здание аэровокзала потихоньку оживало. Были намеки на то, что включили отопление, и два или три человека в ярко-синей форме готовили стойки регистрации.

- Могу я задать вам вопрос, Отто?

Датчанин обернулся и улыбнулся. - Если только ты не будешь делать это слишком громко.

'Зачем ты это делаешь? Помогаете нам?

Кнудсен поднял брови и поджал губы, словно пытаясь найти правильный ответ. - Я отвечу вам очень по-датски, Питер, задав вам вопрос: почему бы мне этого не сделать? Это мой долг. Я не политик, хотя всегда был сторонником социал-демократов. Для меня, как и для большинства датчан, оккупация нашей страны немцами - анафема, ужас. Но по сравнению с остальной оккупированной Европой мы не сильно страдаем. Больше всего меня злит то, что нацисты замышляют в других странах Европы. Они должны быть побеждены, и я поклялся себе, что если я обнаружу, что могу помочь британцам, то сделаю это без колебаний. Я рационализировал это так: я бы не стал изо всех сил пытаться что-то узнать, но если бы что-то нашло меня, так сказать, я бы не проигнорировал это. Именно это произошло с Куртом, офицером Люфтваффе. Он рассказал мне вещи, которые, я знал, будут интересны британцам. И вот мы здесь! Я в разводе уже много лет, и у меня нет близких родственников. Я прожил хорошую жизнь, очень комфортную. Это не было бы концом света, если бы он был принесён в жертву ради великой цели. Надеюсь, это не прозвучит слишком ханжески, но вы спросили меня.

"Но ваш связной, как он узнал, что вам нужно связаться с Куртом?"

- Хороший вопрос, Питер. Может быть, к тому времени, когда мы вернемся, мы будем знать ответ на него. Слушай, нам лучше двигаться. Однако не слишком быстро; давайте удостоверимся, что мы в конце очереди. Так они будут спешить к тому времени, когда доберутся до нас.


'Дата рождения?'

Офицер гестапо был на добрых два-три дюйма выше Принса и, казалось, стоял на небольшой платформе позади своего стола. Он возвышался над пассажирами в очереди.

"Восьмое июля 1901 года".

- Место рождения? Учитывая обстоятельства, он не выглядел особенно неприятным.

"Хельсингёр".

'Занятие?'

- Я корабельный рабочий.

"Почему корабельный рабочий летит в Берлин?" Теперь немного более неприятно, намек на насмешку.

"На самом деле я морской инженер: моя компания выполняет некоторые работы на заводе по производству локомотивов в Берлине, и я специализируюсь на эксплуатации больших котлов - промышленных: таких, которые есть на кораблях и поездах". Принц почувствовал, как его желудок сжался. Офицер гестапо выглядел как раз из тех, кто проводит свободное время, разглядывая котлы промышленной разновидности.

'Ваш возраст?'

Это когда они становятся серьезными; когда они перепутают вопросы, вернитесь к тем, которые они задавали раньше, но немного по-другому.

- Мне сорок один. Не нужно ничего добавлять; просто ответь на вопрос. Звучит уважительно, но не слишком. Не произносите так, будто вы спешите, но и не говорите, что у вас есть целый день.

- В какой день ты родился?

"Восьмое июля 1901 года".

- Я не об этом спрашивал. Я спросил, в какой день ты родился; какой день недели.

В одном или двух удостоверениях личности в оккупированной Европе указан день вашего рождения, но в большинстве случаев этого не делается, а спрашивать - излюбленный прием гестапо. Они это проверят. Лучше не ошибиться, старина, а? Если вы забыли или не уверены, скажите, что не знаете. Вам может это сойти с рук; Удивительно, как много людей не знают, в какой день недели они родились.

"Понедельник. Моя мать всегда говорила, что провела все выходные...

Офицер гестапо поднял руку, как гаишник: стой. Он сверялся с чем-то за письменным столом, видимо, проверяя, действительно ли 8 июля 1901 года - понедельник.

Выглядя слегка разочарованным, он сунул ему бумаги Питера Расмуссена. - Очень хорошо, продолжайте.

## Глава 11


Берлин, декабрь 1942 г.

Темпельхоф действовал на нервы. Хотя он готовился к этому, прохождение через различные уровни безопасности аэропорта было похоже на восхождение на неизведанную гору: он достигал хребта и обнаруживал, что все еще находится в предгорьях.

Он вспомнил, как Хендри говорил ему, как важно принять образ мыслей, что в нем нет ничего, что могло бы вызвать подозрения у людей, и в то же время оставаться начеку.

В то время он думал, что это будет легче сказать, чем сделать, и так оно и оказалось.


- По крайней мере, мы преодолели первое препятствие, а? Поезд U-Bahn был почти пуст на коротком пути от аэропорта до станции Koch Strasse: всего три остановки от Flughafen, а затем короткая прогулка до их отеля. Его быстро поставил на место агент Горацио.

- Я же говорил тебе, будь осторожен. Кнудсен выглядел разъяренным, его сердитый шепот был едва слышен из-за метрономного звука колес на трассе. Он смотрел в окно, а не на Принца. - Молчи, пока мы не окажемся в безопасном месте. Хотите верьте, хотите нет, но попасть в Германию очень просто. Настоящая опасность начинается, когда вы находитесь в стране - и когда вы пытаетесь покинуть ее".


Инструкции агента Горацио не обсуждать ничего об их миссии во время полета оказались академическими. Несмотря на то, что он сидел в одном из задних рядов, из-за сильного шума двух крыльевых двигателей рядом с кабиной любой разговор был практически невозможен.

Интерком пилота был достаточно громким, чтобы прорваться сквозь грохот. Он сказал им, что из-за преобладающего сильного ветра они взлетят в северном направлении и направятся вверх по Эресунну, повернув на юг, как только достигнут восьми тысяч футов. Это займет от десяти до пятнадцати минут; затем они поднимутся примерно на девятнадцать тысяч футов, пересекут побережье Германии в Штральзунде и возьмут курс на юг, держась к востоку от Берлина и пролетев с максимальной скоростью около ста шестидесяти миль в час.

Всем пассажирам были вручены экземпляры Völkischer Beobachter , рупора нацистской партии. Князь прочитал длинную статью об отважной обороне Сталинграда. Должно быть, дела у немцев в бою идут плохо; что-либо менее положительное в Völkischer Beobachter обычно означало плохие новости.

Через час пилот снова позвонил по внутренней связи: он сообщил, что ветер против них. Они снижались до пятнадцати тысяч футов и ста тридцати миль в час. Они вряд ли приземлятся в Темпельхофе раньше одиннадцати пятнадцати. Он был уверен, что все пассажиры поймут.

Его последнее объявление было сделано в 11:20: пассажиры, возможно, заметили, что они не приземлились, сказал он, и его шутка показалась довольной. Авиадиспетчерская служба приказала им лететь на юг до Шенефельда, прежде чем повернуть на север в сторону Берлина.

Незадолго до их окончательного спуска подошел стюард, чтобы проверить, задернуты ли все шторы на иллюминаторах. Он приказал им не открывать их ни при каких обстоятельствах. Отто Кнудсен наклонился и прошептал на ухо Принсу: "Здесь военные самолеты; они не хотят, чтобы кто-нибудь их видел. Особенно те, которые привозят раненых с востока.

Было около половины одиннадцатого, когда Junkers Ju 52 съехал с взлетно-посадочной полосы, пересек перрон и содрогнулся до полуночи перед залом прилета. Оттуда было недалеко до здания, где не немецким гражданам указали в сторону отдельного входа.

- Позвольте мне идти впереди, - сказал Кнудсен. "Я буду говорить по-немецки, но, вероятно, будет лучше, если вы не покажете, что говорите или понимаете больше, чем несколько слов".

Когда подошла его очередь, Принца обыскали, а его чемодан выгрузили на столик на козлах, где скучающая женщина в светло-коричневой униформе проверяла каждый предмет. Он заметил полдюжины мужчин, предположительно гестаповцев, рассредоточенных по периметру комнаты, спиной к стене, наблюдающих за всеми и за всем. Он поймал взгляд одного из них на несколько немигающих секунд. Принц вежливо улыбнулся, а мужчина продолжал смотреть.

В конце концов женщина закончила свои поиски. Она показала ему, что ему следует снова упаковать чемодан, и указала на стол, за которым мужчина лет пятидесяти в невероятно толстых очках выглядел так, будто искренне рад его видеть.

" Немецкое слово"? '

Человек по имени Питер Расмуссен нахмурился и улыбнулся: он не понял.

" Немецкое слово"? Немец уже не выглядел довольным его появлением и произносил слова громко, с паузой, предназначенной для непонимающих иностранцев: " Sprechen... Sie... Deutsch? '

Кивок с легким пониманием от Питера Расмуссена, который, тем не менее, затем покачал головой. " Ich spreche nicht Deutsch. Он произнес это плохо и повторил три или четыре раза. " Кейн Дойч ".

Гестаповец в очках с толстыми стеклами применил другую тактику. " Verstehen Sie Deutsch? "Он понимал по-немецки? Теперь он выглядел довольно раздраженным.

Принц покачал головой и сумел выглядеть разочарованным. ' Ein bisschen ' - немного.

" Унтерлаген ". Раздраженный вздох, когда гестаповец указал на бумаги, которые сжимал Питер Расмуссен.

Немец надвинул очки на макушку и одну за другой поднес каждую бумагу к лицу, медленно проверяя их. Каждые несколько секунд он смущающе тщательно облизывал губы: сначала нижнюю губу, справа налево, затем верхнюю губу, слева направо. Сначала sikkerhedsområderne : кивок, личность Расмуссена была в порядке. Затем билет на самолет, за которым следует выездная карточка из Дании и въездная виза в Германию: снова кивки, недостаточно восторженные, чтобы их можно было интерпретировать как знак одобрения, но, тем не менее, приемлемое. Последними двумя документами были его письмо об аккредитации от Mortensen Machinery Parts и телеграмма из отеля, подтверждающая его бронирование. Гестаповец изучил их более внимательно, прежде чем позвать коллегу и передать ему.

" Warten Sie dort ", - повторил он несколько раз Петеру Расмуссену, указывая на скамейку, где он, по-видимому, должен был ждать.

Через десять минут Принц задумался, было ли это обычным делом или ему следует беспокоиться. Насколько он мог судить, Отто Кнудсен уже прошел проверку безопасности. Он сцепил руки вместе, чтобы они не тряслись, и пожалел, что не может встать и пройтись. В здании, казалось, было гораздо больше охранников, чем пассажиров, и легко было подумать, что все они смотрят на него. Впервые за этот день он подумал о Генри и о том, как тот мог позволить себе подвергнуться такой опасности. Он был офицером полиции Линкольншира, сидевшим в зале прибытия берлинского аэропорта во время допроса в гестапо. Ситуация была настолько нелепой, что он ухмыльнулся про себя.

Он вспомнил один из многочисленных брифингов в Мэтлоке - обучающие программы, как любил их называть Хендри. "Помни, старина, цепь крепка ровно настолько, насколько прочно ее самое слабое звено. Я знаю, что это довольно клише, но, тем не менее, очень мудрое, и вам следует его запомнить. На любом и каждом этапе вашей миссии обязательно будет одна часть вашего прикрытия - ваша история, если хотите, - которая не так надежна, как другие части. Будьте к этому готовы.

И теперь - возможно, слишком поздно - он решил, что письмо об аккредитации от Mortensen Machinery Parts было недостатком, самым слабым звеном Хендри. Все было хорошо, агент Горацио разбирался со своим управляющим директором, но что произойдет, если гестапо позвонит на коммутатор, и они ответят, что у них нет сотрудника по имени Питер Расмуссен?

Коммен Сие ее! Офицер гестапо звал его, и Принс почувствовал, как у него перехватило горло, убежденный, что в голосе этого человека слышалась угроза. Возвращаясь к столу, он заметил пару офицеров СС, стоящих перед выходом; он был уверен, что их там не было, когда он в последний раз смотрел.

Но человек в неправдоподобно толстых очках кивнул, показывая, что все в порядке, и вернул бумаги Питеру Расмуссену. " Willkommen im Reich ".

Принц слегка поклонился в знак благодарности и пробормотал: " Вилен Данк ", произношение было несколько лучше, чем это было возможно. Когда офицер гестапо с энтузиазмом закричал: " Хайль Гитлер!" Он решил, что самым разумным будет ответить тем же.


Сейчас они были в Кройцберге, а от станции метро "Кохштрассе" до Асканишер-плац было пять минут ходьбы. - Мы должны предположить, что за нами следят, - сказал Кнудсен. Они пересекали Вильгельмштрассе, и он говорил, опустив голову. - Как я уже сказал, попасть в Германию не так уж и сложно. Легче проникнуть в тюрьму, чем из нее, не так ли? Они будут пристально следить за нами, конечно, в течение первых суток. Они захотят узнать, чем мы занимаемся, пока мы здесь. Ходят слухи, что они впускают людей, которых они знают, здесь, чтобы создавать проблемы, просто чтобы посмотреть, с кем они встречаются и что они затевают. Так что мы не будем делать ничего подозрительного. На самом деле, я помогаю им следить за нами.

Принц огляделся. Он уже достаточно был потрясен на улицах Дании вездесущей нацистской оккупацией: флаги, солдаты, оружие. Но это было совсем другое и значительно более зловещее, чем Дания. По крайней мере, там можно было предположить, что большинство людей, окружавших его на блокпосту или на улице, были настроены против нацистов. Трудно было недооценить, насколько успокаивающей может быть слегка приподнятая бровь, хмурый взгляд или намек на улыбку. Но здесь ему приходилось считать врагами всех, кого он встречал: мать, толкающую коляску, пожилую женщину, отягощенную покупками, безногого ветерана Великой войны. Это было гораздо более тревожно, чем он ожидал.

Теперь они были на Анхальтер-штрассе, слева от них стоял Анхальтерский вокзал - ворота в Мюнхен и Франкфурт, а справа - огромное богато украшенное здание.

"Вот здание справа от вас - пожалуйста, не смотрите на него, просто продолжайте смотреть вперед или на меня - штаб-квартира гестапо. Это задняя часть здания; главный вход находится на Prinz Albrecht Strasse. Высокие железные ворота, мимо которых мы только что проходим, загоняют заключенных. Говорят, что очень немногие, кто входит этим путем, уходят оттуда живыми. Вот наша гостиница.

Когда они поднимались по ступенькам ко входу, Принц был ошеломлен размером отеля "Эксельсиор". По обе стороны огромных дверей стояли вооруженные солдаты в серых шинелях. С парапетов свисали флаги размером с дом, гигантские свастики на кроваво-красном фоне, драпированные, как паруса на корабле викингов.

- Пятьсот номеров, девять ресторанов, самый большой отель в Берлине, - сказал Отто. - Мне нравится думать, что оставаться здесь можно в некоторой степени анонимно, но я не сомневаюсь, что обманываю себя. Гестапо повсюду.

Пока они ждали регистрации, Принц заметил женщину, стоящую позади них, по-видимому, изучающую доску объявлений с прикрепленным к ней меню на этот день. Он мельком увидел ее, когда они вошли в приемную, и что-то в ней привлекло его внимание, но он не мог понять, что именно. Он снова обернулся, и на этот раз женщина стояла лицом к стойке регистрации, хотя и не смотрела в его сторону. У нее были необыкновенные темные глаза, которые бегали по сторонам, и на ней была шляпа в стиле тюрбана. Не обращая внимания на Принса и Кнудсена, она привлекла внимание портье, с которым они собирались иметь дело. Она говорила с мягким акцентом, довольно культурным. Не мог бы он еще раз проверить ее бронирование столика, пожалуйста?

Они расписались в реестре, и им выделили комнаты рядом друг с другом на четвертом этаже с видом на Саарландштрассе. Прежде чем они поднялись наверх, их подозвала консьержка.

- Вы были в Берлине во время авианалета?

Оба мужчины покачали головами. Принц сопротивлялся искушению упомянуть, что, скорее всего, он видел бомбардировщики, когда они покидали свои базы в Линкольншире.

"В последнее время у нас не было никаких рейдов, но если они будут, я призываю вас отнестись к этому серьезно". Консьерж понизил голос и придвинулся ближе к ним, как будто сообщал что-то конфиденциальное. - В сентябре прошлого года они разрушили Потсдамский вокзал, прямо через дорогу отсюда. Большинство наших окон было выбито. Конечно, - он улыбнулся, обнажая полный рот желтых зубов, все под разными углами, - мы побеждаем врага, но на маловероятный случай налета, пока вы у нас в гостях, в гостинице есть три бомбоубежища. Пожалуйста, позвольте мне показать вам, где они находятся.


- Просто продолжай идти, Питер. Мы как следует поболтаем, как только будем в парке. А пока не стоит слишком долго смотреть на разбомбленные здания, а также не обращать особого внимания на солдат, особенно если они одеты в черную форму, как вон там: это эсэсовцы. . Помните, за нами, скорее всего, следят, так что это должно выглядеть как двое коллег на прогулке.

Выйдя из отеля, они направились по Саарланд-штрассе к Лейпцигер-плац, а затем на север по Герман-Геринг-штрассе. Если не считать бледно-желтых трамваев, почти все движение было военным: грузовики с шумом переключали передачи, бронированные автомобили вели себя так, как будто дорога принадлежала им, и редкие длинные черные "Даймлер" или "Хорьх" с занавешенными задними окнами и мотоциклетным байкером. Впереди вырисовывался Рейхстаг, мрачный почерневший фасад которого создавал настроение всему окрестностям.

Никто не смотрел в глаза, и все, казалось, торопились: как будто каждому пешеходу дали неоправданно короткий промежуток времени, чтобы добраться до места назначения. Принц не мог определить, что именно, но в городе стоял незнакомый запах.

- Что за запах? Он кажется необычным?

'Я не уверен. Я тоже всегда это замечаю: чем война продолжается, тем хуже становится. Я думаю, что это должно быть сочетание воздушных налетов, дешевого угля, который они используют, и отсутствия гигиены - временами это может быть довольно подавляющим. Знаешь... - Отто замолчал, а две женщины быстро прошли мимо них, словно стараясь идти в ногу друг с другом, - я был здесь как раз перед началом войны в 1939 году, и даже тогда от города пахло. Мне сказали, что это потому, что это место было построено на болоте. Я спросил об этом одного из нацистов, которого сделали директором завода, и он сказал мне, что это запах евреев".

Они пошли дальше. - Вы знаете, в начале 1930-х годов в Берлине проживало более ста пятидесяти тысяч евреев. Половина из них уехала из города, а с тех пор, как началась война, остальных отправляли поездом, по тысяче за раз, - многие из них со станции Анхальтер, рядом с отелем.

- Куда их посылают?

- Говорите тише, Питер. Вот парк, пойдем по этой дорожке. Куда их отправляют? Кто знает? Я никогда не спрашиваю, я просто слышу вещи. Ходят страшные слухи о том, что их перевозят в специальные лагеря на востоке, где многие из них погибают. Не знаю, насколько это правда, но меня это не удивит; в конце концов, нацисты всегда говорили, что хотят уничтожить евреев. Когда вы спросили меня в Копенгагене, почему я помогаю британцам - что ж, возможно, это поможет ответить на ваш вопрос.

Они уже были в парке, и Отто указал на уединенную скамейку.

"Любой, кто последует за нами, будет ненавидеть это. Им придется держаться на расстоянии; они не смогут приблизиться к нам, не выглядя нелепо. По крайней мере, теперь мы можем нормально разговаривать. Ирония в том, что нацист сказал мне, что этот запах из-за евреев, заключается в том, что город пахнет еще хуже теперь, когда они почти все ушли!

- Может быть, это запах нацистов?

- Именно, Питер, именно.

"Что случилось со всеми деревьями? Так много пропало.

"Я думаю, что некоторые из них должны были быть уничтожены во время бомбардировок, а другие порублены на топливо. Это сильно заденет берлинцев, которым придется вырубать деревья в их любимом Тиргартене. А теперь позвольте мне рассказать вам о Бруно, моем связном здесь. Кнудсен снял шляпу и положил ее себе на колено, поворачивая ее, чтобы найти правильное положение. - Вот что я вам скажу, почему мы не говорим по-немецки? Если это слишком сложно понять, просто скажите мне, но мне будет полезно иметь представление о том, насколько вы свободно говорите.

Принц кивнул и расстегнул плащ, сняв шляпу. Несмотря на время года, было не холодно.

"Фейхтвангер и Вольф" была инженерной компанией, основанной в 1890-х годах. Первоначально они базировались в Потсдаме, но на рубеже веков переехали в Шпандау. Ты знаешь, где Шпандау?

'Боюсь, что нет.'

- Это пригород Берлина, недалеко отсюда. На самом деле, это прямо через Тиргартен - туда. Так, Фейхтвангер и Вольф - вскоре они стали широко известны как F&W - заслужили прекрасную репутацию благодаря качеству своей работы. Они начинали с производства всевозможных двигателей, но после Великой войны они специализировались на локомотивах: отношения моей компании с ними восходят к тому времени. И Харальд Фейхтвангер, и Фриц Вольф были евреями, и в 1936 году компания была отобрана у них и национализирована. Законы Гитлера означали, что евреи не могли владеть бизнесом. Фриц Вольф умер в 1920-х годах, и его сын работал в компании. Харальд Фейхтвангер был еще жив в 1936 году, хотя ему было за восемьдесят. Он все еще был активен в бизнесе, но после того, как он был поглощен, он уехал жить в Швейцарию. Насколько я понимаю, семья Вольфов тоже эмигрировала, возможно, в Голландию, не уверен. Большая часть руководства в то время была уволена, а на их место поставлены члены нацистской партии. Ты, кажется, следишь за мной, Питер. Ваш немецкий должен быть хорошим.

- Я понимаю его достаточно хорошо, гораздо лучше, чем говорю.

- Не волнуйся, это может быть важно. Поэтому они национализировали компанию и выгнали топ-менеджеров. Они даже переименовали его, назвав Spandau Locomotive Engineering, хотя я до сих пор слышу, как люди называют его F&W. Так вот, Бруно Бергманн был очень способным молодым инженером в F&W, когда Mortensen Machinery Parts начала их поставлять. К тому времени, когда его захватили нацисты, он был директором по проектированию и, конечно же, был уволен. Но национализация компании и избавление от топ-менеджеров обернулись катастрофой. Чиновники нацистской партии, которые взяли его на себя, понятия не имели, что они делают. Их основным заказчиком была DRG, немецкая государственная железнодорожная компания. Из-за необходимости перевозить тяжелую бронетехнику по железной дороге им требовались более мощные локомотивы, но у F&W больше не было опыта, и их двигатели постоянно отказывали.

"В конце концов они поняли, что должны вернуть некоторых уволенных ими старших менеджеров, и Бруно был одним из них. Технически у него есть технический директор, но он эффективно управляет этой стороной компании. С тех пор, как он вернулся, а это было около двух лет назад, локомотивы, которые они строят, значительно улучшились. Он очень хорошо умеет определять и указывать детали, которые ему нужны, а мы очень хорошо умеем их производить. Это эффективные отношения".

"А как насчет него как человека? Он явно не нацист.

- Ну, я бы не знал. Он не был членом нацистской партии в 1936 году, иначе его бы не уволили, но вы понимаете, что я никогда не обсуждал с ним политику. Вы просто не делаете этого здесь. Однако у меня всегда складывалось впечатление - и это только впечатление, Питер, - что он не нацист. Он постоянно использует фразу "Я всего лишь инженер", но за последние пару лет появилось странное замечание. Он может ссылаться на нехватку еды, или на пропажу соседского сына на востоке, или на необходимость быть осторожным, когда говорит перед детьми. Но поймите, я ничего не делаю, чтобы смутить его: я не задаю вопросов и не обсуждаю войну. Это, конечно, сердечные отношения, но настороженные, и больше всего на свете они деловые.

- Так как же произошла встреча с офицером люфтваффе?

Отто нахмурился, обдумывая свой ответ. Он подождал, пока мимо прошла женщина со своей собакой, первый человек, оказавшийся рядом с ними за долгое время.

- Понятия не имею, и, честно говоря, до сих пор не совсем понимаю, о чем была эта встреча. Обычно я не общаюсь с Бруно вне работы: у них долгие дни, и он хочет вернуться к своей семье. Обычно я устаю и предпочитаю оставаться около отеля, питаясь там. Впрочем, я обедал с ним один или два раза, так что это не было чем-то необычным, когда... подожди, Питер...

Мимо них прошел потрепанно одетый мужчина, сняв при этом шляпу. Его испачканный плащ был перевязан веревкой, а туфли были грязными.

" Гутен Нахмиттаг ".

В ответ они пожелали ему доброго дня, но он сделал паузу - более или менее остановился, на самом деле - когда приветствовал их, и выглядел так, будто хотел задержаться. Когда он, в конце концов, пошел дальше, он пару раз обернулся, проверяя, все ли там.

'Гестапо?'

- Я не уверен, Питер. Сколько, по-твоему, ему было... около тридцати пяти? Довольно молод, чтобы не быть в форме. Где был я? Ах да, во время августовской поездки Бруно предложил нам как-нибудь вечером сходить в ресторан поужинать. Вне отелей в Берлине трудно хорошо поесть, и это всегда осложняется тем, что вам также нужны талоны на питание. В те рестораны, которые приличные и с хорошим запасом еды, очень трудно попасть. Но Бруно сказал, что у него есть специальный ваучер на место на Донхофф-штрассе, и предложил поехать туда. Это был баварский ресторан, я не помню названия, и ваучер означал, что нам не нужно было предъявлять талоны на питание".

- Ресторан рядом с фабрикой?

- Вовсе нет: на самом деле это недалеко от отеля, недалеко от Фридрихштрассе. Ресторан оказался очень маленьким и довольно тесным. Вскоре после того, как мы сели, менеджер спросил, не будет ли нам удобнее наверху, так как наш столик был очень узким. Честно говоря, это немного раздражало, потому что мы только что устроились. Но мы поднялись наверх, и в комнате, куда он нас ввел, был всего один стол, довольно большой - вокруг него могло поместиться восемь человек. Это была частная столовая, по-видимому, только для нас. Еще до того, как мы сели, вошел человек в форме, но не через ту дверь, в которую мы вошли, а через другой вход, которого я даже не заметил. Он присоединился к нам за столом, и Бруно представил его. Он сказал что-то вроде: "Это мой друг Курт: он офицер Люфтваффе. Он очень хочет с вами познакомиться, - во всяком случае, слова в этом смысле.

- А что случилось потом?

"Мы заказали еду; насколько я помню, это было баварское рагу из свинины. Я ела лучше, но пиво было хорошим - оно тоже было баварским. Курт задавал мне много вопросов о сложностях изготовления деталей для двигателей, способных выдерживать очень высокие температуры. Затем он начал говорить о том, что у него есть некоторое понимание проблемы, потому что он был вовлечен в программу разработки беспилотного летательного аппарата - он никогда не называл это ракетой. Я совершенно не знал, как реагировать. Он определенно говорил мне то, чего не должен был говорить - ты знаешь все подробности, Питер, я рассказал тебе, когда мы впервые встретились в Копенгагене. Он ушел раньше нас и сказал что-то о надежде, что мы встретимся снова. Я знаю, что у Лондона есть много вопросов, которые они хотят, чтобы вы ему задали, но я не могу гарантировать, что мы встретимся с ним. Что бы ни случилось, нельзя видеть, что я тороплю события. Завтра мы поедем на фабрику, и на каком-то этапе я спрошу Бруно, не поужинает ли он с нами. Если я сочту нужным, я спрошу его, не хочет ли Курт присоединиться к нам".

"Лондон не обрадуется, если я проделаю весь этот путь и не увижу Курта".

"Я не думаю, что они будут, но мы здесь очень уязвимы. Мы должны быть осторожны. И знаете, что я говорил о вашем немецком?

Принц кивнул.

- Не говори на нем вообще и не показывай, что ты что-то понимаешь. Тот факт, что люди будут думать, что вы не знаете языка, может сыграть нам на руку, никогда не знаешь наверняка.


В ту ночь Ричард Принс спал беспокойно. Отопление было включено постоянно, а окно открывалось только на дюйм или два вверху, отчего в комнате было невыносимо душно. Несмотря на комендантский час, на Саарландштрассе было удивительно много машин, в основном, насколько он мог судить, армейские грузовики. Ванная была дальше по коридору, но у него в комнате была маленькая раковина, и каждый час или около того он вставал, чтобы ополоснуть лицо холодной водой. По ковру было неудобно ходить босиком; у него была почти проволочная текстура.

Но не только шум и дискомфорт не давали ему уснуть. Лежа в постели, он недоверчиво размышлял о событиях последних нескольких недель. Работа офицера полиции в Линкольншире была достаточно интересной; не без некоторого волнения и, безусловно, профессионального выполнения. У него был внушительный для своего возраста служебный стаж, а его прочная репутация позволяла ему быть хозяином своей судьбы. Он мог выбирать, над какими делами работать, и он сам решал, как их вести и кто с ним работает.

В тех немногих случаях, когда он позволял себе предаваться мимолетным личным размышлениям, он с удовлетворением думал о том, как ему удается так хорошо воспитать сына. Если бы кто-нибудь спросил, а они этого не сделали, он заверил бы их, что достаточно хорошо оправился после смерти жены и дочери, и он, и Генри чувствуют себя хорошо, спасибо.

Однако в Копенгагене у него было достаточно времени для размышлений, и стало очевидно, что ни у кого из них дела обстоят не так хорошо, как он хотел себе представить. Причина, по которой он так редко предавался размышлениям о своих чувствах, заключалась в том, что он так сильно скучал по Джейн и Грейс, что любая мысль, кроме мимолетной мысли, была слишком болезненной. Тот факт, что Генри был так молод, также не означал, что он был застрахован от горя: жизнь будет постоянным напоминанием ему о том, что произошло.

Но как бы сильно Принс ни любил сына и скучал по нему, он должен был признать, что командировка в Копенгаген, а теперь и эта поездка в Берлин доставили ему на удивление приятную степень волнения. Это было знакомое волнение, какое он испытывал в начале серьезного дела и в момент его раскрытия. Это был азарт погони и связанный с этим личный вызов. И он понял, что, несмотря на неопределенность и постоянную угрозу открытия, он не променял бы это на мир.

Была и другая неожиданная эмоция: то, как он поймал себя на мысли о Ханне. Это было чувство нежности; он понял, что скучает по ней. Он хотел бы, чтобы он сидел рядом с ней на диване, приближаясь к ней.


Он и Отто встретились на приеме в семь часов. Его коллега уже позавтракал и выглядел так, будто хорошо выспался. Он сидел на стуле и читал "Völkischer Beobachter" , который сложил, как только Принс пришел, но не раньше, чем Принс заметил слова "Герои" и "Сталинград" на первой полосе.

Когда они шли к входу, мимо них пронеслась женщина, ее длинное пальто задело Принца, и за ней последовал запах сильных духов. Когда она повернулась, чтобы сказать что-то носильщику, он понял, что это была та же самая женщина, которую он видел накануне днем: мягкий акцент, замечательные глаза. На этот раз на ней была коричневая шляпка в виде шляпки с широкой темной лентой вокруг нее, завязанной сзади большим бантом. На мгновение она взглянула на Принца. Это не было взглядом узнавания или общения, ничего подобного. Но она явно смотрела на него, а не на его спутника. Затем она снова повернулась, сказала что-то швейцару и исчезла на ступеньках.


Бруно Бергманн прислал за ними машину: поездка по городу заняла сорок минут. Их остановили на двух контрольно-пропускных пунктах, была еще одна задержка, когда они были остановлены для проезда военной колонны, и Принс заметил, что по крайней мере две дороги на их пути были закрыты из-за того, что, по-видимому, было повреждено бомбой.

Отто наклонился, и его дыхание согрело кофе. "До войны это путешествие занимало двадцать минут!"

Завод Spandau Locomotive Engineering был огромным, занимая три квартала в районе, который казался неудобным сочетанием промышленного и жилого. Бруно Бергманн был во многом таким, каким его описал Отто: не недружелюбным, но и не болтливым, и очень даже инженером. На нем был запятнанный светло-коричневый рабочий плащ поверх рубашки и галстука.

Первый час был посвящен экскурсии по фабрике, где Отто переводил все с немецкого на датский для Принца. Затем он поднялся по железной лестнице, прикрепленной к стене, на большой мостик, выходящий на главный сборочный цех.

- Что вы думаете о фабрике, герр Расмуссен? - спросил Бруно.

'Очень впечатляюще; все настолько впечатляюще, как сказал Отто.

- Значит, вы морской инженер? Уверен, нам есть чему поучиться у наших коллег-мореплавателей!"

Обеспокоенный тем, что ему вот-вот зададут технические вопросы, Принс поспешно ответил: "Боюсь, это было некоторое время назад. Теперь я такой же ржавый, как некоторые старые котлы, на которых я работал. Я-'

- Роль Питера, - успокаивающе сказал Отто, - более коммерческая. Он следит за мной в части продаж нашего бизнеса, так что, если по какой-то причине я не смогу навестить вас, он мог бы занять мое место. Он даже должен скоро начать уроки немецкого языка. По правде говоря, Бруно, ваши чертежи и спецификации настолько хороши, что нашим чертежникам и инженерам почти не нужно с ними возиться. Вы всегда можете найти работу у нас.

В течение следующих нескольких часов Бруно приносил серию рисунков к большому столу посреди комнаты для совещаний. Это были замысловатые схемы частей машин. Идея заключалась в том, что Отто затем оценит цену, и на следующий день переговоры продолжатся.

- Трудно поднять эту сумму, Бруно, но после моего последнего визита цена, о которой мы должны были договориться... едва покрыла наши расходы.

- Наши инструкции... - Бруно сделал паузу и взглянул на Принца, у которого был слегка ошеломленный вид, свидетельствующий о том, что он не понимает, о чем они говорят. - Ваш коллега Питер - вы уверены, что он не поймет эту часть разговора?

- Конечно, я уверен. Честно говоря, я сказал им, что от него мало толку, если он не говорит по-немецки, но они настояли. У него семейные связи с одним из наших директоров, вы знаете, как это бывает. Однако он сообразителен и надежен.

- Тогда очень хорошо: нам приказано установить как можно более низкую цену для поставщиков из оккупированных стран. Я знаю, это звучит грубо и неприятно, но мне так сказали. Если тебя это хоть как-то утешит, я мог бы подтолкнуть тебя еще сильнее. Боссы здесь думают, что мы можем получить все по дешевке. Я говорю им, что если мы это сделаем, наши локомотивы снова сломаются. Не то чтобы этого не было раньше.

Еще час разговоров, некоторые переведены на датский, а затем Бруно предложил пойти в столовую, прежде чем они посетят один из специализированных семинаров.

- Сегодня вечером, Отто, я собирался предложить поужинать в том же ресторане, в который мы ходили в августе. Вы бы хотели это?'

- Было бы очень приятно, Бруно, большое спасибо. Ваш друг снова к нам присоединится?

Бруно огляделся, прежде чем кивнуть.

- И я полагаю, приглашение распространяется на Питера?

Он поднял брови в невысказанном вопросе.

- Не волнуйся, - сказал Отто. - Он самый надежный. В этом я могу вас полностью уверить.

Долгое молчание, во время которого Бруно барабанил ластиком по одной из своих диаграмм. У него был слегка обеспокоенный вид. Он бросил взгляд на Принца, который смотрел из окна на главный сборочный цех внизу. По потолку двигалась огромная лебедка, к ней на цепях подвешивался огромный котел, и он следил за ее движением, явно завороженный.

- Кажется, я понимаю, Отто. Вот почему вы привезли его в Берлин, не так ли?


- А, вот и мы - Das Bayerischer Haus.

Ресторан находился на Донхофф-штрассе, недалеко от места выхода на Коммандантенштрассе. Это было в десяти минутах ходьбы от отеля, что было бы довольно приятно, если бы Отто не провел большую часть пути, зловеще поглядывая на небо. "Сегодня ни луны, ни облаков; ваши Королевские ВВС любят бомбить Берлин без этих отвлекающих факторов. Если рейд начнется до того, как мы доберемся до ресторана, думаю, будет лучше вернуться в отель. Убедитесь, что ваш пропуск в целости и сохранности.

Пропуска были выданы им отелем, подтверждая, что они были зарегистрированными гостями, с указанием их имен и дат их пребывания, а также с заявлением, что им разрешено находиться в районе Митте до девяти тридцати - "точно" - того же вечера . . У них был внушительный набор марок, в том числе одна наверху с большой свастикой.

У входа Отто отступил назад и жестом пригласил Принца войти первым. Оказавшись внутри, он обернулся. Отто все еще держал дверь открытой, на этот раз для одной женщины. Несомненно, это была женщина из отеля, теперь в берете с единственным пером, расположенным под углом сбоку. Она взглянула в сторону Принца, ее быстрые глаза встретились с его глазами на кратчайшее мгновение, и если бы в ресторане не было так темно, он бы поклялся, что она улыбнулась.

Когда их проводили к столу, он задумался, не стоит ли упомянуть о ней Отто, но передумал. Отто, вероятно, подумал бы, не заблуждается ли он. Агент на вражеской территории, охваченный паранойей. Не случайно.

В любом случае, это почти наверняка было совпадением: гость того же отеля, с которым он столкнулся пару раз, теперь в том же ресторане, что и они. Ничего необычного.

Далее произошло то, что Отто описал во время своего первого визита в ресторан. На первом этаже было людно, и столы были тесно сдвинуты друг к другу. С окнами, закрытыми светонепроницаемым материалом, интерьер был довольно мрачным, из-за чего было трудно что-либо разглядеть вокруг. Высокий официант с нервным тиком провел их к столику на двоих у лестницы и подал им меню. Князь огляделся и заметил, что женщина сидит одна за столиком у двери, спиной к ним, лицом к окну. Не успел он разглядеть ее, как появился встревоженный метрдотель . Ему было ужасно жаль, но произошла некоторая путаница с заказами, за которую он мог только извиниться: это была его вина. Ему нужно было, чтобы их стол присоединился к другому, чтобы разместить четырех человек. Но у него была комната наверху. Может быть, им в любом случае будет удобнее там, наверху?

Отдельная комната тоже была такой, какой ее описал Отто: определенно достаточно большой для восьми человек, стол с четырьмя сервизами на нем. Комната была обшита деревянными панелями, довольно неумело окрашенными в темно-коричневый цвет. Они сели и ждали пять минут, не говоря ни слова. В конце концов одна из панелей открылась - Принц понятия не имел, что это дверь, - и вошел Бруно, а за ним - более высокий мужчина лет двадцати в длинном пальто и фуражке. Не говоря ни слова, он снял шляпу и пальто, обнажив серую форму офицера Люфтваффе. Он сел рядом с Бруно, напротив Отто и Принца.

Бруно представил их. "Вы уже знаете моего друга из Дании... это его коллега; Я полагаю, у него есть несколько вопросов к вам. Я уверен, что ему можно полностью доверять. К сожалению, он не говорит по-немецки, но мой друг будет переводить".

Прежде чем Отто или Принс успели что-либо сказать, Курт заговорил, его голос звучал моложе, чем он выглядел.

"Позвольте мне предвосхитить ваш первый вопрос: зачем я делюсь с вами всей этой информацией?"

Принс поймал себя на том, что невольно кивнул еще до того, как Отто перевел. Курт сделал паузу и посмотрел на него слегка подозрительно.

- Вам придется удовлетвориться этим кратким объяснением. Вы знаете меня как Курта, это, конечно, не мое настоящее имя, хотя я оберст Люфтваффе . Последние полтора года я был прикомандирован к нашему научному отделу. За последний год почти все наши ресурсы - деньги, оборудование, люди - были направлены на беспилотный самолет Фау-1, о котором я вам рассказывал в прошлую нашу встречу.

У него был характерный акцент: насколько мог судить Принс, это была форма верхненемецкого языка, что, возможно, указывало на то, что он был из Баварии или Австрии.

Курт кивнул Отто и сделал паузу, чтобы тот перевел.

"Буду с вами откровенен: многие из нас несказанно разочарованы этим. Мы должны посвятить все усилия разработке Фау-1, когда у нас есть сомнения по этому поводу; это профессиональные оговорки, понимаете. Если бы я на мгновение подумал, что Фау-1 можно разработать быстро и с низкими затратами, и он мог бы внести значительный вклад в наши военные усилия, я бы сейчас не сидел здесь, уверяю вас в этом. Но технология сложна, и на каждом этапе программы разработки мы сталкиваемся с серьезными проблемами. На то, чтобы это исправить, могут уйти годы. Ваш друг действительно не говорит по-немецки? Создается впечатление, что он следует тому, что я говорю".

- Он понимает это странное слово, на самом деле не более того, - сказал Отто, прежде чем перевести.

"Одна из многих наших проблем заключалась в поиске компонентов, способных выдерживать очень высокие температуры, и это привело к моей встрече с Бруно. Честно говоря, мой первоначальный подход был совершенно правильным, частью моей работы - я надеялся, что наш друг из Копенгагена сможет предоставить эти компоненты, и это поможет разработке V-1. Но перед этой встречей я стал думать о делах более вдумчиво. Скажем, мы решили проблему - что тогда произойдет? С программой Фау-1 останутся еще десятки других проблем.

"Я начал понимать, что проблема шире: решив одну проблему, я помогу решить более крупную проблему, тогда как на самом деле лучшая услуга, которую я мог бы оказать Люфтваффе и немецкому народу, состояла бы в том, чтобы привести к отказу от программы Фау-1. Это отвлекает Люфтваффе от его настоящей работы. Сталинград стал катастрофой: мы уже потеряли сотни самолетов, и для прорыва блокады нам приходится посылать Юнкеры-52 и Фокке-Вульфы Кондоры, а они просто не приспособлены для таких условий. Во всей Европе наши самолеты уступают Королевским ВВС. У нас был бы шанс обратить это вспять, если бы все наши усилия не были направлены на программу Фау-1".

Он подождал, пока Отто переведет, налил себе пива и выпил большую часть за один раз.

- Но предоставление нам всей этой информации может быть расценено как измена. Принц говорил по-датски. Он заметил, что Бруно выглядел потрясенным, когда его перевели, пораженным тем, с чем он столкнулся.

- Зависит от того, что ты подразумеваешь под изменой. Я пытаюсь остановить то, что, по моему мнению, плохо для Германии, так что это не может быть изменой. И в любом случае есть еще кое-что... СС теперь начали проявлять интерес как к нашей программе Фау-1, так и к армейской ракете Фау-2. Ходят слухи, что они хотят завладеть обоими. Это было бы полной катастрофой. Это означало бы, что СС взяли под свой контроль Люфтваффе. Я не член нацистской партии, но я патриотический немец и профессиональный офицер Люфтваффе. Я не могу сидеть и ничего не делать, пока эти сумасшедшие программы ставят под угрозу будущее Германии. Что вы будете делать с информацией, которую я вам даю... ну, я не хочу знать, лишь бы она помогла остановить это нелепое так называемое чудо-оружие. В любом случае, у вас есть ко мне вопросы?

Принс, конечно, ничего не записал, но выучил наизусть вопросы, которые Лондон присылал через Стокгольм.

Может ли Курт дать больше информации о скорости Фау-1?

Сколько времени нужно, чтобы достичь такой скорости?

Может ли он дать более подробную информацию о том, как прошли какие-либо испытательные полеты?

Удалось еще запустить Фау-1 с однотонной БЧ?

Он может что-нибудь сказать о топливной системе?

Может ли он дать какую-либо информацию о том, как продвигается программа Фау-2?

Курт изо всех сил старался отвечать на вопросы, хотя у Принса сложилось впечатление, что он скрывал какую-то информацию.

'Могу я задать вопрос?' Закончив отвечать, он закурил сигарету и откинулся на спинку стула. "Мне не нужно знать, на кого вы работаете - на самом деле я не хочу знать - но что они будут делать с той информацией, которую я вам даю?"

Принц пожал плечами. "Я не более чем посыльный, но я думаю, что они захотят остановить программы".

Бруно нервно заерзал на стуле. - Возможно, мы пробыли здесь достаточно долго. Предлагаю уйти не более чем через пять минут. Мы еще даже не ели!

"У меня последний вопрос к Курту: проекты "Фау-1" и "Фау-2" разрабатываются в разных местах?

Курт подозрительно посмотрел на него и заговорил с Отто. - Скажи мне, откуда он в самом деле, этот твой друг?

- Он датчанин.

- Я в это не верю. Я думаю, он работает на британцев. Я не удивлюсь, если он понял каждое сказанное мною слово; Я видел, как его глаза следили за разговором.

Никто не говорил. В конце концов тишину нарушил Принц, теперь говорящий по-немецки.

- Давайте будем честными, а? Если бы вы были так обеспокоены тем, что происходит с информацией, которую вы передаете, вы бы вообще не пришли сюда сегодня вечером и не ответили на мои вопросы. Что касается Фау-1 и Фау-2, у нас могут быть разные причины, но мы оба хотим, чтобы их остановили. Так что, может быть, вы можете сказать мне места, где они разрабатываются?

Курт задумался, барабаня пальцами обеих рук по столу. Когда он говорил, у него был покорный вид.

'Очень хорошо. Пенемюнде - это огромный участок на побережье Балтийского моря, недалеко от побережья Дании. Я удивлен, что вы об этом не слышали.

- А это место для Фау-1?

- И Фау-1, и Фау-2: по отдельности, но на одной площадке, если вы понимаете, о чем я. Фактически-'

Их прервал настойчивый стук в дверь. Бруно подошел, чтобы открыть ее. Это была женщина в берете с одним пером, та из отеля, с темными пронзительными глазами. Она наклонилась в комнату, говоря с настойчивостью, которая их всех потрясла.

- Вам всем лучше сейчас уйти. Быстро. Гестапо уже в пути.

## Глава 12


Берлин, декабрь 1942 г.

В частной столовой Das Bayerischer Haus не было паники. Как только женщина в берете исчезла, Курт указал на потайную дверь в обшитой панелями стене, и они гуськом направились к ней. Он выходил на крутую каменную лестницу, освещенную сверху яркой лампочкой, из которой виднелись железные перила, спускающиеся по стене. Они собрались вместе наверху ступенек, когда Курт закрыл за ними дверь, тихо вставив три комплекта засовов на место. Никто не сказал ни слова, хотя все тяжело дышали.

- Будет безопаснее выключить этот свет, - сказал Курт почти шепотом. "Спускайтесь медленно, шаг за шагом. Просто убедитесь, что вы не отпускаете рельс. Кто-нибудь из вас вооружен?

Все покачали головами.

"У меня есть мой маузер; Я пойду первым. Что это такое?'

Они слушали молча: приглушенный шум, казалось, доносился из комнаты, в которой они только что были.

- Нам лучше поторопиться. Когда мы дойдем до нижней части лестницы, я открою дверь. Вы обнаружите, что мы на заднем дворе. Это не двор к ресторану, который будет слева от вас, по ту сторону высокой кирпичной стены. Как только мы все выйдем, я запру эту дверь - лучше дай мне ключ, Бруно, - и тогда мы разойдемся. Давай, пошли.

Спуск был опасен в кромешной тьме; ступени были не только влажными и скользкими, но и разной высоты, из-за чего они продвигались медленнее, чем им хотелось бы. Сзади они услышали какой-то шум. Курт шел впереди, Принц за ним, за ним Отто, а Бруно сзади. Курт подождал, пока они все окажутся внизу, прежде чем открыть единственный засов.

Двор был пуст, и хотя было темно, можно было разглядеть их окружение: две большие мусорные корзины впереди и упомянутая Куртом высокая стена слева от них, за которой был задний вход в ресторан. С того двора доносились голоса. Справа от них был крошечный проход, который вел на улицу.

Они закрыли дверь, и Курт запер ее, опустив ключ в одну из мусорных корзин. Где-то вдалеке послышались крики и лай собаки. Он собрал их в кучу и указал на проход.

- Это выходит на Линденштрассе, - прошептал он. - Я поверну налево, и я вернусь к Донхофф-штрассе. Бруно, поверните направо и затем на Kommandantenstrasse. Вы двое, продолжайте движение по Линденштрассе. Ты в Эксельсиоре, верно? Итак, продолжайте идти, пока не увидите Кох-штрассе: это приведет вас обратно к Асканишер-плац. Сейчас нам лучше поторопиться.

Они двинулись группой по коридору и ждали позади Курта, пока он оглядывал улицу. Наконец он повернулся и кивнул, как бы показывая, что все ясно. Он застегнул шинель, проверил, правильно ли стоит фуражка, и сунул полуавтоматический пистолет в боковой карман. Затем, не говоря ни слова, уверенно шагнул на улицу.

Бруно последовал за ним несколькими секундами позже; он выглядел испуганным, пот лился с его лба, и его руки сильно дрожали, когда он надевал шляпу.

- Мы будем на фабрике, как и планировали, завтра утром, - прошептал Отто. - Тогда увидимся. Бруно посмотрел на него как на сумасшедшего: завтра утром страна была так далека, что он не надеялся когда-либо приблизиться к ней.

Отто попытался выйти из коридора почти сразу после того, как его покинул Бруно, но Принц положил руку на руку другого человека, чтобы остановить его. - Подожди минутку.

Теперь он вернулся в Мэтлок, его обучали тому, что они называли "вне дома", из-за чего это звучало как блуждание на природе, а не как смертельно серьезный вопрос о том, как действовать в городе: как избежать слежки и что делать. если бы вас остановили.

Не ходите слишком быстро.

Не ходите слишком медленно.

Не оглядывайтесь назад: по возможности избегайте этого.

На перекрестке лучшее время, чтобы осмотреться.

Не поддавайтесь искушению остановиться и заглянуть в витрины, особенно ночью. Это может показаться слишком очевидным.

Если вас остановили, убедитесь, что вы можете объяснить, откуда вы пришли и куда направляетесь.

Если вы с кем-то еще, они, скорее всего, разделят вас, прежде чем допросить, поэтому убедитесь, что у вас такая же история.

Держите руки подальше от карманов, иначе они могут подумать, что вы вооружены.

Не спорьте, когда вас останавливают, но ведите себя слегка раздраженно: если люди слишком уступчивы, это тоже может выглядеть подозрительно.

Он чувствовал, что многое из этого было очевидным, но они заставили его запомнить: они называли это Девятью шагами, и пару раз его будили среди ночи и заставляли повторять их наизусть. Теперь он прокручивал их в уме.

К тому времени, когда они вышли из прохода, не было никаких признаков Курта слева от них или Бруно справа от них.

- Иди немного медленнее, Отто.

- Ты говоришь так, как будто уже делал это раньше.

- Но немного быстрее - просто нормальная скорость, вот и все. Если нас остановят, скажите им, что мы искали ресторан и дошли до Унтер-ден-Линден, но вместо этого решили вернуться в отель. Скажи им, что мы датские бизнесмены, а я ни слова не говорю по-немецки. Притворитесь, что смущены тем, почему нас остановили, но не грубите.

Они остановились на перекрестке с Коммандантенштрассе. Глядя вверх и вниз, они смогли разглядеть фигуру Бруно, идущего быстрее, чем хотелось бы Принцу, хотя он, по крайней мере, направлялся прочь от ресторана, а не возвращался к нему.

Едва они пересекли Коммандантенштрассе, как услышали звук приближающейся к ним сзади машины, которая с визгом остановилась.

- Боже мой, - сказал Отто.

'Успокойся. Помни, что я сказал тебе сказать.

Рядом с ними остановился длинный черный "мерседес", его передние колеса врезались в бордюр на случай, если они не захотят останавливаться. Из него вылезли трое мужчин, явно из гестаповцев.

"Остановка: стой неподвижно и держи руки по бокам. Когда я скажу вам, отдайте нам свои бумаги, но делайте это медленно.

Принц взглянул на Отто.

"Не смотрите друг на друга! Ты - отойди от него, сюда! Разве ты не слышишь, что я говорю?

"Боюсь, мой коллега не понимает и не говорит по-немецки".

'Мне все равно. Бумаги.

Каждый из них передал свои бумаги разным офицерам, которые некоторое время изучали их, а затем посоветовались с человеком позади них. Когда он двинулся вперед, Принц понял, что узнал его: это был плохо одетый человек, который накануне пожелал им доброго дня в Тиргартене.

Он говорил с резким рабочим берлинским акцентом. 'Где ты был?'

Отто прочистил горло и беспокойно переминался с ноги на ногу. - Из наших документов видно, что мы остановились в "Эксельсиоре" на Асканишер-плац. Мы решили посмотреть, сможем ли мы найти ресторан, чтобы поесть сегодня вечером, потому что мы тоже хотели прогуляться, и консьерж любезно дал нам пропуски. Мы поднялись по Фридрихштрассе на Унтер-ден-Линден, но не увидели ничего, что нам понравилось бы или где был столик, поэтому мы решили, что в конце концов можем поесть в отеле. Вот куда мы сейчас направляемся.

'Почему ты пришел сюда? Вы ходили по кругу: почему вы не пошли по Фридрихштрассе, или по Вильгельмштрассе, или даже по Иерусалимерштрассе?

- Вы уж извините нас, сэр, но мы гости в вашем городе. Мы не очень хорошо знакомы с ним, и он такой темный... Боюсь, мы, должно быть, потеряли ориентацию.

'Достаточно. Иди сюда со мной. Это был один из гестаповцев, жестом приглашавший Принса присоединиться к нему немного дальше по тротуару, подальше от Отто.

- Но мой коллега не говорит по-немецки!

- Заткнись, если только ты не собираешься провести ночь в качестве нашего гостя на Принц-Альбрехт-штрассе. Уверяю вас, он далеко не так удобен, как "Эксельсиор".

Гестаповец засыпал его вопросами. - Что привело вас в Берлин? С кем вы встречались? Где именно вы были сегодня вечером? Вы посещали какой-нибудь ресторан на Донхофф-штрассе?

Но Принц виновато улыбнулся, покачав головой. " Ich spreche nicht Deutsch ... Dansk... Danisch ..."

Человек, который последовал за ними в Тиргартен, подошел к нему, разговаривая с другим мужчиной так, как будто Принса там не было.

- Говорю вам, это пустая трата времени. Это просто два чертовых датских бизнесмена. Другой нам хорошо известен: его компания снабжает Рейх. Он никогда не доставлял неприятностей. Мы зря теряем время, давай.

- Но они шли с той стороны, не так ли? Donhoff Strasse как раз там. Разве мы не должны были искать более одного человека?

- Возможно, но это явно не один из этих ублюдков, не так ли?

Чувство облегчения принца было недолгим. Вдалеке послышались крики, громкие голоса, возможно, один из них принадлежал молодому офицеру Люфтваффе. Было слишком далеко, чтобы разобрать слова, но за ними последовали пистолетные выстрелы, четыре или пять в очень быстрой последовательности, достаточно быстро, чтобы быть из полуавтомата. Почти сразу раздалась ответная стрельба. Это было похоже на выстрел из пулемета, за которым последовал короткий крик, затем снова крик и лай собак.

- Быстрее, нам нужно подняться туда. Я говорил тебе, что мы теряем здесь время. Вы двое, идите прямо в гостиницу - сейчас же, двигайтесь!


Отто и Принц шли так быстро, как только могли. Как раз перед тем, как они пересекли Вильгельмштрассе, Отто свернул в дверь магазина, и его вырвало.

- Тебе нужно взять себя в руки, Отто. Мы не можем позволить себе привлекать к себе внимание. Ты выглядишь как мешок с нервами.

"Не без основания! Нас остановило гестапо, черт возьми!

- Полагаю, в Берлине это постоянно происходит. Мы должны считать это рутиной. Важно то, что они нас не подозревают.

- Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

- Потому что они свободно разговаривали при мне, помнишь? Они решили, что я не понимаю. Тот, кого мы вчера заметили в Тиргартене, описал нас как двух чертовых датских бизнесменов и сказал, что они тратят на нас свое время. Если бы они нас в чем-то заподозрили, они бы нас не отпустили, не так ли?

"Но что, если они поймали Курта или Бруно и признались? А эта стрельба - из-за чего это было?

Принц встал перед Отто, схватив его за плечи. 'Взять себя в руки! Мы ничего не можем сделать с остальными. Нам нужно действовать нормально: вернуться в отель, утром отправиться на завод в Шпандау, а вечером, как и планировалось, лететь обратно в Копенгаген. Если мы сделаем что-нибудь необычное, мы просто привлечем к себе внимание".


Вторую ночь подряд Принц почти не спал. На этот раз не жара и не шум, а события того вечера не давали ему уснуть.

Встреча с Куртом была очень продуктивной: он ответил на вопросы, переданные ему Лондоном, и информация о Пенемюнде казалась золотой пылью. Если это не удовлетворило Лондон, то ничего не удовлетворило. Принц думал, что сможет вернуться домой через неделю, самое большее через две, и наконец увидит Генри.

Но тут драма: женщина в шляпе. Он был прав, предположив, что она наблюдает за ним, но не для гестапо. Она должна быть на той же стороне, что и он, но на кого она работала? Была ли она спутницей Курта, чтобы прикрывать его спину?

А потом он задумался о Курте: его преследовали до ресторана? И как получилось, что они смогли сбежать с относительной легкостью? Могло ли все это быть сетью обмана, в которую они были втянуты?

Он знал, что они мало что могли сделать, кроме как придерживаться своего распорядка дня, что означало быть у входа в отель без четверти восемь, чтобы машина отвезла их в Spandau Locomotive Engineering.


Отто почти не сказал ни слова в машине. Он был более или менее молчалив с тех пор, как они встретились на приеме тем утром. Он явно не спал, и от его дыхания все еще исходил запах рвоты. Напряжение в машине нарастало, когда они проезжали через Шарлоттенбург. Никто из них понятия не имел, что случилось с Бруно после того, как они заметили его на Коммандантенштрассе, как раз перед тем, как их остановило гестапо. Единственной соломинкой, за которую они могли уцепиться, было то, что они оба согласились, что стрельба велась дальше, ближе к ресторану.

К их облегчению, когда машина въехала в заводские ворота, Бруно стоял на ступеньках офисного здания, с тревогой глядя на автостоянку. Дружелюбный инженер был в ужасном состоянии. Он выглядел бледным и изможденным; его глаза с красной окантовкой смотрели на них затравленно.

"Идите сюда", - вот и все, что он сказал, прежде чем повести их по длинному коридору в шумную подвальную мастерскую, где запах жира и дизельного топлива почти подавлял.

- Если кто-нибудь спросит, зачем мы здесь, я хочу, чтобы вы взглянули на это. Они стояли перед верстаком, на котором стоял длинный баллон, мало чем отличавшийся от кислородного баллона. Рядом с ним были различные пружины и другие мелкие детали машин, в том числе коробка шарикоподшипников с надписью Mortensen Machinery Parts - Copenhagen на крышке. "Нас никто не слышит, здесь слишком шумно. Соберитесь поближе и продолжайте смотреть на эти части, пока мы говорим. Должно показаться, что мы их изучаем. У меня есть семья, ты же знаешь. Моя жена беременна. Ты знаешь, что с ними будет, если меня поймают? У меня заберут детей, а жену отправят в концлагерь". Он толкал некоторые детали по столу, казалось, что он вот-вот расплачется. Его руки тряслись так сильно, что ему удалось столкнуть некоторые детали на пол.

- Что случилось с тобой прошлой ночью, Бруно?

- Ничего, поверишь ли. Я пошел по Коммандантенштрассе, как сказал Курт, а затем сел на метро до дома от Мориц-Плац. Меня никто не преследовал, меня не останавливали, и в поезде не было даже досмотра, как это часто бывает в это время ночи. Когда я пришел домой, я был в таком состоянии, что сказал жене, что плохо себя чувствую, и остался внизу. Вы двое, очевидно, вернулись в полном порядке.

"Гестапо остановило нас, но они нас не заподозрили. Они все равно собирались нас отпустить, когда мы услышали шум со стороны ресторана. Произошла перестрелка: похоже, из пулемета и полуавтомата, но я не уверен".

Бруно задумался. "У Курта был маузер - полуавтоматический пистолет, который носят большинство офицеров Люфтваффе. Если бы он выстрелил из пистолета, а по нему открыли ответный огонь из автоматов, то у него не было бы шансов. Если его убили, извините, но по крайней мере о нас никто не узнает.

- Его можно отследить до вас? Если его убили и по какой-то причине он уже был под подозрением, то сейчас его будут детально проверять.

- Я думал об этом всю прошлую ночь, Отто. Я просмотрел каждую минуту каждого контакта, который у меня был с ним, поверьте мне. Впервые мы встретились на конференции военных ученых и инженеров в начале июля в Университете Гумбольдта. После этого был большой прием, на котором собираются сотни людей. Мы только что поболтали, и он спросил меня, чем я занимаюсь. Он сказал, что ему было бы интересно поговорить со мной более подробно о том, как справляться с машинами, работающими при очень высоких температурах; он сказал, что люфтваффе, возможно, захочет узнать больше. У нас была одна встреча в баре на Унтер-ден-Линден, когда я рассказал ему о вашей компании и о высоком качестве ваших деталей. Он сказал, что хотел бы встретиться с вами, когда вы будете здесь в следующий раз, так и состоялся тот августовский ужин. Я сказал ему, когда ты будешь здесь, и он сказал, что свяжется. За два дня до твоего приезда он столкнулся со мной на улице, и мы договорились встретиться в ресторане. Он никогда не звонил мне, и я не могу себе представить, чтобы он что-то писал".

- Но мы ведь не знаем наверняка, что его не схватили, не так ли? Он все еще может быть жив.

Они вышли с завода в два часа. Машина должна была отвезти их обратно в отель, чтобы забрать чемоданы, а затем в Темпельхоф. Когда они выезжали с фабрики, Отто рухнул на сиденье, вытирая лоб. - Я больше никогда сюда не вернусь, никогда. Когда я вернусь в Копенгаген - если я вернусь в Копенгаген, - я скажу своему боссу, что с меня достаточно путешествий. Я не собираюсь когда-либо снова покидать Данию; на самом деле, как я себя сейчас чувствую, я никогда больше не хочу покидать свою квартиру. Если он не позволит мне сдаться, я уйду в отставку".

- Но разве это не привлечет внимания?

Отто повернулся к Принцу с немного маниакальным выражением лица. - Мне все равно, Питер, мне действительно все равно. Я больше никогда сюда не вернусь, никогда".


Они оба знали, что при малейшем подозрении на них их остановят в аэропорту, но вылет прошел без происшествий, хотя и не без неизбежного напряжения.

Их документы были в порядке, их визы были проверены, их дела рассмотрены, и Отто смог убедить офицеров гестапо в том, что цель их визита состояла в том, чтобы помочь Рейху. Их рейс был в пять минут седьмого, а в зал вылета они вошли за час до этого. Отто пошел в бар, чтобы купить каждому по пиву, и вернулся с экземпляром Der Angriff , дневной газеты нацистов. На его первой полосе преобладала фотография Курта в полный рост под суровым заголовком: Офицер Люфтваффе убит в перестрелке в Митте .

Оберст Альберт Кампманн был убит прошлой ночью в результате перестрелки в районе Митте в центре Берлина. Как известно Der Angriff, оберста Кампманна доставили в госпиталь Шарите, где он скончался от полученных ран ранним утром. 26-летний офицер находился на службе у фюрера с 1939 года и базировался в штаб-квартире министерства авиации на Вильгельмштрассе. Обстоятельства стрельбы до сих пор неясны и расследуются отделом специальных расследований гестапо на улице Принца Альбрехта. Любой, кто обладает какой-либо информацией об оберсте Кампманне, должен в срочном порядке связаться с этим подразделением или ближайшим к нему отделением гестапо. Гражданам Берлина напоминают, что окончательная победа - это общее дело, и их бдительность, помогающая информировать и искоренять врагов Рейха, является как юридическим, так и моральным долгом.

- Это не очень тонко, не так ли?

"Так работают нацисты. Но это беспокоит, не так ли?

Принц кивнул. 'Конечно, это является. Кажется, он был жив на каком-то этапе. Они могли что-то вытянуть из него до того, как он умер. Но опять же, если бы они это сделали, мы бы сейчас здесь не сидели, не так ли?

- Но ведь они были на него, не так ли? Последние два предложения: это ясное сообщение о том, что они считают его преступником. Будет тщательное расследование. Они могли связать его с Бруно, а потом и с нами. Они узнают, где мы находимся в Копенгагене.

Оба мужчины сидели молча, склонив головы, не прикасаясь к пиву.

- Я склонен согласиться с тем, что ты сказал ранее, Отто.

'Что это было?'

"О том, что я никогда больше не хочу возвращаться в эту страну. Тем не менее, по крайней мере, моя работа сделана.


Без десяти шесть их вывели из зала вылета и повели вдоль фасада здания туда, где их ждал самолет в Копенгаген. Группа пассажиров остановилась перед другим застекленным салоном, ожидая, когда их сопроводят через перрон к самолету.

Принц посмотрел в окно. Она стояла там, на этот раз в элегантной шляпе в стиле трилби с аккуратной цветочной композицией на одной стороне. Черные как смоль глаза метались вокруг, прежде чем остановиться на нем, и кратчайшая из улыбок скользнула по ее губам. Когда пассажиры двинулись дальше, она подняла руку, словно поправляя шляпу, позволив ей сформировать мимолетную прощальную волну.

## Глава 13


Лондон, декабрь 1942 г.

- Я говорю, Роли, ты поверишь? В нашей местной церкви происходит самая ужасная ссора - из-за рождественской службы в этом году. Большая часть хора категорически против того, чтобы "Тихая ночь" была включена в службу. Они утверждают, что это немецкий гимн и...

"Ну так и есть, Том - "Stille Nacht". Разве ты не помнишь, что нас заставляли петь ее на уроках немецкого?

- Не начинай. Бедняжка Элизабет выставила шею, настаивая на том, что это не имеет значения. Люди ссорятся друг с другом - ее подруга Марджори отказывается с ней разговаривать, а викарий близок к нервному срыву. А теперь меня просят прийти на приходской совет и высказать свое мнение - как будто оно у меня есть!

- Они знают, чем ты занимаешься?

- Нет как таковой, но большинству жителей деревни нравится думать, что у них есть идея. Я бы с удовольствием села и объяснила, как мне приходится каждый день думать о жизни и смерти. Я хотел бы думать, что это дало бы им некоторое представление о перспективе, но я очень сомневаюсь в этом. Вы знаете, что такое деревенская жизнь, а? А теперь, говоря о жизни и смерти...

Они медленно шли по коридору где-то под Даунинг-стрит. У Гилби возникло ощущение, что они проходят под кабинетом министров, возможно, даже под Уайтхоллом. Они собирались использовать одну из новых безопасных переговорных комнат, в которую, по-видимому, был накачан свежий воздух.

- Вы, несомненно, видели отчет агента Лаэрта, Роли. Ужасно полезно.

Пирсон протянул руку, чтобы остановить своего спутника. Ему нужно было отдышаться. - Ждать встречи, Том, а?


Безопасная комната для совещаний была менее тесной и душной, чем та, в которой они встречались в прошлом месяце, но атмосфера напряжения была такой же, как и явное раздражение лорда Суолклиффа. Главный научный советник Черчилля сидел в одиночестве с одной стороны стола, папки и карандаши были выстроены перед ним, пальцы нетерпеливо постукивали, и в целом у него было несчастное поведение.

Вице-маршал авиации Фрэнк Гамильтон и его коллега из разведывательного отдела Королевских ВВС сидели на одном конце стола, стена позади них была увешана картами и фотографиями. Лонг из министерства сидел в другом конце, а Пирсон и Гилби сидели рядом друг с другом, напротив лорда Суолклиффа.

"Освещение здесь слишком яркое".

- Я думаю, лорд Суолклифф, вы обнаружите, что освещение в предыдущей комнате, которую мы использовали, было слишком тусклым.

- Вам не нужно читать мне лекции о разнице между ярким и тусклым светом, Пирсон, я здесь ученый. А теперь этот отчет... я не уверен, что он настолько обнадеживает, как ты, очевидно, думаешь, Гилби.

- Напротив, лорд Суолклифф, исходя из того, что мы получили от агента Лаэрта по его возвращении в Копенгаген, ясно, что немец по имени Курт ответил на все наши вопросы. Не так ли, Фрэнк?

Гамильтон наклонился, чтобы ответить, но его перебил лорд Суолклифф.

"Но разве не в этом суть того, что этот парень, Курт, сказал в своих ответах? Позвольте мне процитировать. Мы здесь. Агент Лаэрт, Гилби, вы нанимаете ученых-классиков, чтобы они придумали эти нелепые кодовые имена? - Агент Лаэртес говорит, что Курт сказал ему: "Технология сложна, и на каждом этапе программы разработки мы сталкиваемся с серьезными проблемами. На то, чтобы это исправить, могут уйти годы". А затем он продолжил... где я... ах, да, здесь: "Одна из многих наших проблем заключалась в поиске компонентов, способных выдерживать очень высокие температуры. Скажем, мы решили проблему - что тогда произойдет? С программой остались бы десятки других проблем".

"Итак, мы либо верим Курту, либо нет. Если мы решим ему не верить, то то, что он говорит о программах Фау-1 и Фау-2, можно в любом случае отвергнуть как бессмыслицу или дезинформацию. Если мы решим ему поверить, то мы должны принять во внимание то, что я только что процитировал, а именно то, что программа не работает, и они сталкиваются с серьезными проблемами - десятки, как он говорит. Собственно, как я и предсказывал. Я просто не верю, что они могут разработать подходящие топливные системы для запуска однотонной боеголовки и удержания ее в воздухе".

"Но эти проблемы можно преодолеть. Мы не можем позволить себе игнорировать их".

"Да ладно, Гилби: ты не можешь съесть свой пирог и съесть его. Когда мы в последний раз встречались, мы задавались вопросом, не так ли, о мотивах Курта. Что ж, у нас они есть здесь в черно-белом цвете, любезно предоставленные находчивым агентом Лаэртом. Оберст - лояльный офицер Люфтваффе, и его мотивация для передачи разведывательной информации, по-видимому, состоит в том, чтобы мы сыграли свою роль в содействии остановке программ Фау-1 и Фау-2, чтобы Люфтваффе выиграло . Вот что он говорит: "Лучшая услуга, которую я мог бы оказать Люфтваффе и немецкому народу, - это помощь в отказе от программы Фау-1. Это отвлекает Люфтваффе от его настоящей работы". Затем он продолжает говорить, что Сталинград - это катастрофа, и продолжает: "По всей Европе наши самолеты уступают Королевским ВВС. У нас был бы шанс обратить это вспять, если бы все наши усилия не были направлены на программу Фау-1".

Лорд Суолклифф закрыл свою папку и аккуратно положил ее поверх других, лежащих перед ним. - По моему мнению, Пирсон, если мы что-нибудь предпримем, мы окажем стране медвежью услугу. Мое мнение, что и Фау-1, и Фау-2 обречены на провал, подтвердилось. Пусть немцы продолжают тратить свое время и ресурсы на программы. Конечно, последнее, чего мы хотим, - это быть соучастниками их отмены, тем самым помогая Люфтваффе, а, Гамильтон?

Вице-маршал авиации помолчал, прежде чем ответить, как будто желая убедиться, что Суолклифф действительно закончил. "Я слышу то, что вы говорите, лорд Суолклиф, и это не лишено некоторых достоинств, но в целом я склоняюсь к той же точке зрения, что и Том: а именно, что мы не можем позволить себе игнорировать программы Фау-1 и Фау-2. Тим проанализировал подробные ответы Курта на вопросы, которые мы отправили".

Молодой командир звена открыл блокнот. "Нет никаких сомнений в том, что информация, которую мы получили от Курта, значительно расширила наши знания об оружии. Например, теперь мы знаем, что Фау-1 запускается со специальной рампы и что ее максимальное время полета составляет один час, после чего ракета падает на землю, а ее боеголовка взрывается при ударе. Он также смог предоставить более подробную информацию о Фау-2: топливо представляет собой смесь жидкого кислорода и спирта, и через минуту он может достигать высоты около двадцати трех миль. Вероятно, он более точен, чем Фау-1, а его боеголовка весит одну тонну". Он говорил еще десять минут, а когда закончил, закрыл блокнот. "Мы пришли к выводу, что перед программами явно стоит ряд проблем, но мы не думаем, что это обязательно означает, что они непреодолимые. Мы считаем возможным их решение, и поэтому обе программы представляют реальную угрозу для этой страны и не могут быть проигнорированы".

"И могу я добавить, - Гамильтон встал, когда он говорил, и отошел в сторону от карт и фотографий позади него на стене, - что, с нашей точки зрения, информация, которую Курт дал о Пенемюнде, была единственным местом, где оба разработка и производство Фау-1 и Фау-2 имеет огромное значение: если бы это была единственная информация, полученная в результате поездки Лаэрта в Берлин, я был бы в восторге. Мы просто не знали об этом до сих пор".

Он взял трость и указал на карту Северной Европы. - Это Пенемюнде, часть Германии еще до войны, на острове Узедом, к югу от острова Рюген, на побережье Балтийского моря. Это примерно в семидесяти милях к востоку от Ростока и на таком же расстоянии к юго-западу от датского острова Борнхольм. К юго-востоку - примерно в шестидесяти пяти милях - находится польский город Штеттин.

"Курт описал это как огромное место, не так ли?"

- Действительно, сэр Роланд.

- Значит, я полагаю, разведка была относительно легкой?

'Тим?'

Командир звена встал перед серией увеличенных фотографий. - На самом деле разведка была серьезной проблемой, сэр. Во-первых, расстояние до Пенемюнде очень усложняет задачу. Нашим лучшим вариантом был один из специальных "Спитфайров", используемых подразделением фоторазведки в RAF Benson. Но они очень очевидны: они довольно незащищенные и далеко от дома, если вы понимаете, о чем я. Просто посылая их на место, мы рискуем предупредить немцев, что мы знаем, что там что-то происходит. Тем не менее, у нас было два пробега по сайту. Результаты, - он указал на фотографии, - разочаровывают. Они показывают, что действительно существует очень большое место, но мы не можем получить никаких подробностей. Большие его участки покрыты маскировочной сеткой или находятся под деревьями".

- Должен добавить, - сказал Гамильтон, - что мы убедили бомбардировочное командование провести налет на Росток, идея заключалась в том, чтобы пара специально приспособленных "Бленхеймов" могла отделиться от основной группы и на обратном пути пролететь над Пенемюнде. Но боюсь, что один из самолетов был сбит еще до Ростока, а другой вернулся с почти бесполезными фотографиями - их можно посмотреть здесь. Они также сказали, что это место подверглось огромному количеству зенитной артиллерии".

"Нам нужно решить, что делать довольно быстро. Уинстон продолжает спрашивать. Пирсон выглядел обеспокоенным.

"Я готов быть убежденным, если смогу получить больше информации об этом месте, чем эти нелепые фотографии. Откровенно говоря, они выглядят так, как будто кто-то забыл снять крышку объектива. Получите приличный отчет из первых рук от самого места, и я буду держать голову ниже, если Уинстон спросит. Не могу сказать, что одобряю, но постараюсь не напортачить слишком сильно. Лорд Суолклифф улыбнулся, как будто он все время собирался уступить и просто играл с остальными.

Встреча подошла к концу, ее участники встали с разной степенью легкости. Единственным, кто остался сидеть, был Лонг из Министерства. Он откашлялся достаточно громко, чтобы остальные остановились и заметили.

- Если мы действительно получим приличные сведения из Пенемюнде - и под этим я подразумеваю подробный план, надлежащее подтверждение того, что они там замышляют - тогда что?

Все посмотрели на Пирсона, который, в свою очередь, указал на вице-маршала авиации Гамильтона. - Тогда Фрэнк распорядится, чтобы бомбардировщики сровняли все это место с землей.


- Я полагаю, это считается победой, а, Роли?

- Не уверен, Том. Мне больше кажется, что нас перевели на повтор. Думаю, это лучше, чем проиграть: Суолклифф ведет достойную борьбу, надо отдать ему должное.

Пирсон и Гилби были в офисе первого в глубине Даунинг-стрит сразу после встречи.

- А если быть честными - entre nous , конечно, - он прав, не так ли? Если мы положим конец программам Фау-1 и Фау-2 и нацисты вложат все свои ресурсы в Люфтваффе, это может обернуться против нас. Если нет никаких шансов, что эти ракеты сработают, то, может быть, стоит позволить им обманываться.

- Так что ты хочешь сказать, Том? Отменить все это? Ты был тем, кто был так увлечен...

'Нисколько. Я просто пытаюсь увидеть обе точки зрения. Но я согласен, что нам нужно отправить кого-нибудь в Пенемюнде.

- У нас есть кто-нибудь в этой части мира?

Гилби покачал головой и нахмурился. - Я уже поспрашивал, в польском отделе ЗОЕ и в других. Ближайшей будет Польская Армия Крайова в Штеттине, но они все еще довольно далеко, и мы никогда не можем быть полностью уверены, какие из их частей были обращены нацистами. По моему профессиональному мнению, нам нужен собственный агент, которому мы можем доверять.

- У вас есть кто-то на примете, не так ли?

Гилби кивнул, хотя и неуверенно, как будто все еще обдумывал этот вопрос.

- Это Лаэрт, не так ли, Том? Думаешь, он готов к этому?

- Я не уверен, если честно. Он закончил свой отчет, спросив, когда мы везем его домой и каковы планы на поездку, как будто мы филиал Томаса чертова Кука. Тем не менее, он был испытан в полевых условиях и доказал свою устойчивость, и это не значит, что северная Германия переполнена британскими агентами. А Копенгаген не так уж и далеко от Пенемюнде по прямой..."

- Но он не ворона, не так ли? Он должен попасть в Рейх из Дании, а затем перейти на место: это опасное путешествие в любой книге. И какая у него будет крышка? Он не может просто зайти на сверхсекретное место и сделать снимки, не так ли?

"Единственное, что мы узнали от поляков, это то, что там тысячи рабов: они решили, что это фабрика. Мы можем отправить агента Лаэрта в качестве одного из них.

Сэр Роланд посмотрел на своего бывшего одноклассника, изо всех сил пытаясь скрыть свой скептицизм по поводу плана. - Разве это не легче сказать, чем сделать? Откуда все эти рабочие?

"Поляки говорят, что большинство из них поляки, но есть также русские и украинцы, а в последнее время довольно много французов".

- Значит, никаких датчан?

Гилби покачал головой. - По словам Хендри, Лаэрт немного говорит по-французски.

- Настоящий полиглот, не так ли? Помните того учителя современных языков в школе, который слыл знатоком десятка языков? Как его звали?'

- Джонсон, не так ли?

'Это верно. Странный парень; осталось под чем-то вроде облака. Вы помните? Это было после моего времени. Что-то связанное с мальчиками в подготовительной школе?

- Думаю, это была выпивка, по-видимому, довольно много, большая часть из подвала директора. Позор, мы могли бы найти ему хорошее применение в Службе. Итак, мы отправляем Лаэрта в Пенемюнде. Не могу себе представить, чтобы он ужасно обрадовался этой идее.

- Но ведь дело не в том, чтобы надуться, не так ли? Ты дашь мне знать, как у тебя дела, хорошо?

- Я кое-что упустил из своего отчета, Роли. Гилби рассказал Пирсону о побеге Принса из ресторана и смерти Курта.

- И Лаэрт не счел нужным упомянуть об этом? Пирсон недоверчиво покачал головой.

Доклад "агента Лаэрта" концентрировался исключительно на его разговоре с Куртом, что вполне справедливо: в конце концов, именно для этого мы отправили его в Берлин. Агенты часто опускают информацию, которая, по их мнению, плохо отражается на них. Они предпочитают сообщать больше позитивных новостей в условиях ограниченного времени и места, которые у них есть для общения".

"Даже если так, не упомянуть, что Курта убили, - это большое упущение. Один только этот факт, казалось бы, предполагает, что он есть - был - тем, за кого себя выдавал, и дает нам еще больше оснований доверять тому, что он сказал. Откуда ты вообще это знаешь, Том?

- У нас есть агент в Берлине. Она высшего класса, необычайно хорошо поставлена: очень смелая, очень умная. Она новобранец Барнаби Аллена, и, конечно же, он руководит ею - вы помните Барни? В школе он был на год младше меня, всегда побеждал в кроссе. Один из тех надоедливых типов, которые были хороши в играх, но также были лучшими в классе по большинству предметов. Любой контакт с ней осуществляется строго через него, но я должен сказать, что он был ужасно полезным. Я спросил его, может ли она присмотреть за Лаэртом, когда он и Горацио будут в Берлине. Это она заметила, что гестапо выследило Курта до ресторана, и смогла их предупредить".

- Что-нибудь еще вы хотите рассказать мне о ней?

Гилби покачал головой. - Немного, Роли, ты же знаешь, каково это. Есть предел тому, как много я знаю о себе. Ее муж - убежденный нацист, старший офицер СС, это все, что мне сказали. Барни не позволяет никому из нас приближаться к ней, и я не могу сказать, что виню его.

- У вас есть для нее имя?

- Ее кодовое имя для этой операции - Амзель. Это по-немецки "черный дрозд".

## Глава 14


Дания, декабрь 1942 г. - январь 1943 г.

- Оставайся здесь, сиди тихо и, если нужно, используй это ведро. Мне жаль, что это будет так неудобно, но немцы обычно сюда не спускаются, так что, по крайней мере, здесь должно быть безопасно. У тебя есть еда?

Принц кивнул и похлопал по своему рюкзаку.

"Помните, что будет очень холодно. Я лучше найду тебе еще пару одеял.

Он сказал, что был бы признателен за это. Было уже пять часов дня, а паром должен был отплыть из Гедсера только в девять утра следующего дня. Это означало шестнадцать часов в кладовке без окон, размером не более трех футов на семь, причем большую часть комнаты занимали груды спасательных жилетов и большой моток вонючей веревки. Они находились на нижней палубе, и шум двигателя и насосов отражался вокруг него.

- Я принесу тебе одеяла и запру дверь. Я открою его, когда мы будем в Варнмюнде.

'Когда это случится?'

Педер пожал плечами. Он был главным инженером на пароме и связным человека, которого рекомендовал кто-то, кого Ханна знала. Друг друга друга: все это казалось немного незначительным, но Педер казался достаточно приятным, и у Принца не было другого выбора, кроме как довериться ему.

- Зависит от того, уйдем ли мы отсюда вовремя, каковы условия на переправе и как долго немцы будут обыскивать лодку в Варнмюнде. Иногда у них есть двое или трое мужчин, занимающих меньше получаса; в других случаях это может занять намного больше времени и быть довольно тщательным. Это трехчасовой переход, так что, если все пойдет хорошо, вы сможете покинуть лодку к часу, но может быть и позже.

Педер принес дополнительные одеяла и запер дверь. Он заверил Принца, что ночью на лодке не будет никого, кроме ночного сторожа на верхней палубе. Он также принес маленькую лампу, но сказал ему пользоваться ею экономно. Это давало Принцу достаточно света, чтобы уложить несколько спасательных жилетов в нечто вроде кровати. Он бы постеснялся назвать его комфортным, но с одеялом, завернутым вокруг него, все было не так мрачно, как могло бы быть.

Что касается его настроения, то оно не могло быть мрачнее. У него были все основания ожидать, что он уже вернется в Англию. Он надеялся, что проведет Рождество со своим сыном, но сейчас был первый понедельник января, и он снова направлялся в германский рейх.


Только когда они с Отто ехали в такси из аэропорта Каструп в Копенгаген после полета из Берлина, Принц наконец почувствовал, что может расслабиться. Он понимал, что все еще остается британским агентом в оккупированной нацистами Дании со всеми вытекающими отсюда последствиями, но конец его миссии был близок. Через несколько дней он вернется в Англию со своим сыном. Несмотря на признаки немецкой оккупации повсюду, Копенгаген казался гораздо менее угрожающим, чем Берлин.

Оставалось только составить его отчет и организовать его возвращение в Англию. Такси высадило его в Вестербро, примерно в десяти минутах ходьбы от квартиры. Подойдя поближе, он понял, как взволнован, увидев Ханну. Теперь он не сомневался ни в характере, ни в степени своих чувств к ней. Это было то же самое чувство, которое он испытывал в первые годы своего брака с Джейн, до рождения Грейс. Но он должен был предостеречь себя. Он должен предположить, что эти чувства были безответными. Все было хорошо, что он чувствовал себя таким беззаботным: через несколько дней он вернется в Англию. Через несколько недель он, вероятно, вернется в качестве детектива в Линкольншир и, самое главное, со своим сыном. Принц понял, что предполагает, что Ханна думает о нем так же, и ему пришлось признать, что у него нет реальных доказательств этого. Это правда, что Ханна была теплее и дружелюбнее, чем когда они впервые встретились, но он и так этого ожидал. Он также знал, что даже если она разделяла его чувства, ее ситуация сильно отличалась от его ситуации. Он мог позволить себе расслабиться; скоро он будет вне опасности. Она не могла думать ни о том, ни о другом.

Эти сомнения вскоре исчезли. Менее чем через двадцать минут после того, как он вошел в квартиру, появилась Ханна. Через несколько секунд они упали в объятия друг друга и так и остались, пока, шатаясь, брели в спальню.

В течение следующего часа не было произнесено ни слова, а когда они сделали паузу в первый раз, измученный Принц заговорил, понимая, что то, что он скажет, может изменить настроение.

"Мне нужно написать отчет, а вы должны его закодировать. Я полагаю, ты оставишь его утром по пути на работу? Если так, то у нас совсем немного времени.

Она поднялась и убрала волосы с лица, выглядя слегка разочарованной. - Я полагаю, ты прав. Ты пишешь, пока я сплю. Разбуди меня, когда это будет сделано. Я закодирую его перед тем, как приступить к работе".

Принсу потребовалось три часа, чтобы написать отчет, постоянно редактируя его, чтобы сделать его как можно более кратким, но следя за тем, чтобы он цитировал ключевые ответы Курта как можно более прямо. Он решил не упоминать о том, что произошло, когда они вышли из ресторана. Он не думал, что на это будет достаточно времени и места, но он также чувствовал - не совсем логично, как он понял, - его включение может разочаровать Лондон и каким-то образом задержать его возвращение домой. Однако в конце доклада он позволил себе снисхождение на вопрос о подготовке к возвращению в Англию.

Отчет был опущен в почтовый ящик в пятницу утром: к обеду воскресенья он был собран.

"Он прибудет в Лондон самое раннее поздно вечером в понедельник, а скорее во вторник или среду", - сказал ему Ханне. - К тому времени, когда они вернутся к нам, может пройти еще неделя. Тебе просто придется остаться здесь. Я уверен, что смогу найти множество способов развлечь вас!

Ответ из Лондона занял больше времени, чем ожидалось, и только в выходные перед Рождеством они наконец получили ответ.

Лондон очень высоко оценивает отчет агента Лаэрта.

Агент Лаэрт поймет, что ряд вопросов остается нерешенным: есть еще вопросы, на которые нужно ответить.

Поэтому он должен тайно отправиться в Германию и проникнуть на территорию Пенемюнде.

Из-за неопределенности поездки на Рождество и Новый год он должен покинуть Копенгаген 4 января.

Он должен принять личность французского раба.

Он должен предоставить подробную информацию о том, что происходит в Пенемюнде, и представить подробную схему объекта.

Он должен оставаться в Пенемюнде до получения иных указаний.

По пути в Пенемюнде он должен встретиться с агентом в Грайфсвальде: этот агент облегчит ему вход в лагерь и получит его сообщения, когда он будет там. Дальнейшие инструкции.

По его возвращении в Копенгаген Лондон будет очень рад организовать его возвращение в Англию.

Принсу потребовалось несколько дней, чтобы оправиться от шока от этого сообщения: вместо того, чтобы провести Рождество с сыном, он останется в Копенгагене. Это было достаточно плохо, но перспектива вернуться в Германию - путешествие, которое Лондон услужливо назвал тайным, - трудно было представить. А что касается доступа к Пенемюнде... одна только мысль об этом приводила его в ужас. Даже если он войдет, он сомневается, что когда-нибудь сможет выбраться. Он не чувствовал того волнения, которое испытал в преддверии поездки в Берлин.

Ханна была непреклонна в том, что он должен оставаться в квартире до тех пор, пока не отправится в путь. Они никогда не могли быть уверены, что его личность Питера Расмуссена не была скомпрометирована. Никто не знал, где он остановился: Отто Кнудсен не знал об этом, а адрес в его sikkerhedsområderne был адресом несуществующей квартиры в большом и по большей части заброшенном комплексе на другой стороне Вестербро.

Ханне большую часть Рождества провела на работе, прикрывая коллег, которые хотели отпраздновать это событие со своими семьями. На Рождество она навестила своего отца. Как бы она ни хотела быть с Принцем, они оба понимали, что если она проведет слишком много времени в его квартире, а не в своей, это может вызвать подозрения.

Тем не менее, они проводили много времени вместе, физическая страсть не ослабевала и приносила с собой настоящую любовь, которую они явно разделяли.

Но скука пребывания в квартире в течение месяца взяла свое. Принц считал часы до следующего визита Ханны и беспокоился, если думал, что она опаздывает. Генри никогда не выходил из своих мыслей: любовь к сыну становилась все более болезненной с каждым днем, наряду с растущим чувством вины за то, что он бросил его.

В тот канун Нового года в Копенгагене не было фейерверков. В городе был некоторый оптимизм, поскольку люди читали между строк и понимали, что Сталинград превращается в катастрофу для нацистов. Более проницательные сказали, что это был переломный момент войны. Не так давно - может быть, в это же время в следующем году!

День Нового года был пятницей, и в тот же день Ханне появилась в квартире. Она оттолкнула его ухаживания: у них были серьезные темы для разговора.

Она получила известие из Лондона и договорилась о его путешествии. Она просила о многих услугах. Ее друг - человек, которому она полностью доверяла, - завтра отвезет его на остров Фальстер. Они отвезут его в порт Гедсер. Там его передали бы другу этого друга. На следующий день - в воскресенье - второй друг отвезет его в доки, где инженер по имени Педер переправит его на паром. Там он прятался и ночевал. В понедельник паром отправится в Варнмюнде, который был портовым районом Ростока. Когда Педер сказал ему, что это безопасно, он сойдет с парома и отправится на железнодорожную станцию Ростока, где сядет на поезд до Грайфсвальда. Оказавшись там, он встретил агента по имени Блэкберд.

- Эти люди, которым ты доверяешь?

- Человека, который ведет вас к Гедсеру, я хорошо знаю, я ему абсолютно доверяю.

- А остальные - друг в Гедсере и этот Педер?

Ханне пожала плечами. 'Что я могу сказать? Я доверяю своему другу, и я должен предположить, что два других заслуживают доверия. Но, как я уже говорил, мы не можем притворяться, что это не опасная игра.

"А когда я попаду в Германию, какое имя мне использовать?"

- У вас много рейхсмарок, это нечто.

"Я не говорил о деньгах; Я говорил о своей личности.

"Возьми с собой свой Peter Rasmussen sikkerhedsområderne , но спрячь его - он понадобится тебе, когда ты вернешься. Если вам брошен вызов, используйте это".

Это было удостоверение личности гражданина Германии: Ульриха Лойшнера.

- Серьезно, Ханне? Думаешь, он похож на меня?

'У него есть борода.'

- Вот и все.

"И возраст похож. Это должно длиться только одно путешествие. Это придется сделать.

- Откуда ты это взял?

- Это было одно из дюжины удостоверений личности, украденных сопротивлением у немецких инженеров, которых должны были отправить сюда для работы в штаб-квартире гестапо. Они попали в руки полиции, и мы, так сказать, сохранили их в безопасности.

- Разве они не будут искать имена, если карты будут украдены?

"Они были украдены больше года назад. Надеюсь, они о них забыли".

Принц покачал головой. 'Это безумие. Мой немецкий недостаточно хорош.

"Не говори много; ты все-таки инженер. Просто бормочи.

## Глава 15


Берлин; Ростов-на-Дону, декабрь 1942 г. - январь 1943 г.

Шарлоттенбург, Берлин

26 декабря 1942 г.

Мой дорогой Карл-Генрих,

Не проходит ни минуты дня или ночи, чтобы ты не был в моих мыслях на первом месте. Вчера было так тяжело: Рождество - время радости и семьи, а у меня нет ни того, ни другого. Кристин уговорила меня, вопреки здравому смыслу, должен сказать, присоединиться к ее семье за ужином в канун Рождества. Это было похоже на попадание в другой мир. Они были так счастливы, а мне так грустно. Кристина - моя дорогая подруга и одна из немногих, с кем я могу поговорить, но ее жизнь сильно отличается от моей. У нее есть родители и четверо замечательных детей, а моих дорогих родителей больше нет, и я подвел фюрера и вас из-за своей неспособности иметь детей.

Я, конечно, счастлива с тобой, мой чудесный муж, хотя твое отсутствие глубоко огорчает меня. Кристине так повезло, что Фридрих сейчас живет в Берлине. Я не хочу показаться озлобленным, но я не видел никаких признаков того, что его травма навредила ему: для человека, чье колено, по-видимому, было так сильно повреждено, он, безусловно, танцевал очень хорошо!

Но потом меня мучило чувство вины. Вот я в нашей прекрасной квартире, с прекрасной мебелью и штатной горничной. Я не хочу ни еды, ни тепла, ни других удобств. Быть женой высокопоставленного офицера СС дает столько привилегий, за что я должна быть благодарна. И там, где вы находитесь, это должно быть так трудно. Мне ужасно жаль себя.

Я понимаю, как вы не сможете рассказать о своих обстоятельствах: судя по тому, что я читал, положение в Сталинграде тяжелое и погода должна быть ужасной. Но я нисколько не сомневаюсь, что право восторжествует и коммунисты потерпят поражение. Я надеюсь, что, когда вы, наконец, захватите город, в живых останется несколько коммунистов и евреев, и вы сможете обеспечить их справедливость.

Потратив вчерашний день на себя, я решил сделать больше в новом году, чтобы помочь другим людям. Перед Рождеством в Frauenschaft шел разговор о чудесном доме, которым организация управляет в Мекленбурге, где она заботится о детях, родители которых погибли на службе Отечеству.

Я решил поехать туда завтра и провести несколько недель, помогая управлять домом, который находится в городе Грайфсвальд. Вам все равно следует писать мне по этому адресу: Мария позаботится о том, чтобы все письма были пересланы мне.

Надеюсь, ты не одобряешь моих действий, Карл-Генрих. Я знаю ваше мнение о том, что женщина должна оставаться дома, но я чувствую, что должен внести свой вклад в достижение Абсолютной Победы!

Со всей моей самой нежной любовью,

Хайль Гитлер!

Твоя любящая жена,

София


Штаб 6-й армии

Ростов-на-Дону

8 января 1943 г.

Дорогая София,

Ваше письмо согрело мое сердце больше, чем все топливо, о котором мы мечтаем!

Вы должны пообещать мне не чувствовать себя виноватым за то, что я здесь, на передовой, а вы наслаждаетесь комфортом в Берлине. То, что вы в безопасности и о вас заботятся, является для меня источником огромной радости, одной из немногих вещей, которые поддерживают меня в это трудное время.

Хотел бы я сказать иначе, но жизнь здесь очень тяжелая, и военное положение не улучшается, а наоборот, ухудшается. Советы предприняли крупную атаку на наши армии в ноябре, и нам было трудно оправиться. Теперь нас окружают, и наши мысли о выживании, а не о взятии Сталинграда.

Если вам интересно, почему я могу быть с вами настолько откровенным, то это потому, что я отправляю это письмо лично с Конрадом, которому я безоговорочно доверяю. Ранения бедняги Конрада очень серьезны, и он больше не сопротивляется репатриации на родину. Я думаю, было бы благоразумно, если бы вы сожгли это письмо, как только прочли его.

Мне жаль, что я звучу так несчастно, но я должен быть честен с вами. Однако моя вера в идеалы национал-социализма и моя абсолютная убежденность в Абсолютной Победе по-прежнему сильны и непоколебимы!

Что бы вы ни слышали об итогах Сталинградской кампании, не унывайте. Одна неудача не помешает нам выиграть войну. Нельзя возлагать вину за ситуацию, в которой мы оказались, на фюрера! Если бы этой кампанией руководили СС, я не сомневаюсь, что мы уже контролировали бы Сталинград. Однако всегда сомневаешься в способностях и лояльности Вермахта. Генерал-полковник Паулюс оказался неумелым командиром. Если его заменят, надежда еще есть.

Я был бы удивлен, если бы евреи (или вообще кто-либо еще) остались в Сталинграде к тому времени, когда мы захватим это убогое место, но если они это сделают, будьте уверены, что я лично прослежу, чтобы мы отправили их в обычном порядке!

Я знаю, что вы хороший и преданный национал-социалист, и ваш типичный самоотверженный поступок, когда вы отправляетесь в Грайфсвальд, чтобы помочь тем, кому повезло меньше, чем вам, является для меня прекрасным вдохновением и утешением. Будьте уверены, ваша работа будет вкладом в победу, и это то, что я искренне одобряю!

В Грайфсвальде есть очень большая казарма, и я знаю, что несколько месяцев назад оберфюрер Хауссер командовал там отрядом СС. Если вам когда-нибудь понадобится его помощь, просто назовите мое имя!

Сейчас я должен идти. Мой адъютант сказал мне, что я должен присутствовать на собрании персонала. Когда же они узнают, что собраниями войну не выиграть!

С моей вечной любовью,

Хайль Гитлер!

Твой преданный муж,

Карл-Генрих

## Глава 16


Германия, январь 1943 г.

К своему удивлению, Принсу удалось немного поспать на пароме, особенно после того, как на ночь выключили двигатели. На заднем фоне продолжали гудеть насосы, звук, который он находил обнадеживающим. В меньшей степени прерывистый лязг движущегося металла, который производил впечатление, будто корпус корабля изгибался то в одну, то в другую сторону.

Он просыпался несколько раз, холод прожигал его, несмотря на одеяла. Он пил воду и ел бутерброд из своего рюкзака, а в остальном просто сидел в темноте, время от времени включая лампу, чтобы проверить время. Паром отчалил от причала в девять часов, и он определенно ощущал каждую минуту перехода в Варнмюнде, большую часть пути следя за тем, чтобы его не ударило о стенку шкафа, в котором он находился.

Он пришвартовался через несколько минут после полудня. Он знал, что портовая полиция поднимется на борт и обыщет корабль, поэтому натянул на себя груду спасательных жилетов в надежде, что это все, что кто-либо увидит. Через час он начал волноваться. Ему нужно было добраться из Варнмюнде на вокзал Ростока, чтобы сесть на поезд до Грайфсвальда, а это путешествие он предпочел бы совершить при дневном свете. В темноте проверка безопасности казалась более требовательной, и он не думал, что его личность Ульриха Лойшнера выдержит тщательную проверку.

Незадолго до половины второго он услышал, как мимо его укрытия проходят люди, а затем наступила тишина. Через несколько минут шкаф был отперт, и сквозь щель в спасательных жилетах он увидел Педера.

- Все в порядке, теперь можешь выходить.

Принц дал себе минуту или две, чтобы выпрямиться и привыкнуть к свету. Педер протянул ему кружку черного кофе.

"Сегодня проблем не было, но все же будьте осторожны, покидая корабль. Железнодорожная станция отсюда минут десять ходьбы, может, чуть меньше - не промахнешься. Оттуда примерно пятнадцатиминутная поездка до центрального вокзала Ростока. Вам не нужно говорить мне, куда вы едете оттуда, но вы можете купить билет из Варнмюнде прямо до места назначения - если это прямая линия из Ростока".

На вокзале Варнмюнде уже ждал поезд, который должен был отправиться через пять минут. Женщина в крошечной кассе не удосужилась попросить его удостоверение личности и была рада продать ему билет прямо до Грайфсвальда, если у него была правильная сдача: "Не заставляйте меня возиться с кучей монет". , вы понимаете? Я делаю эту работу самостоятельно сегодня. Все в порядке, сэр, удачного пути. Моя невестка жила в Грайфсвальде. Хайль Гитлер!

В два тридцать он был в главном вестибюле центрального железнодорожного вокзала Ростока. Большая часть крыши отсутствовала, а внутри станции были многочисленные следы повреждений от бомбы. Насколько Принс мог судить, работали только две платформы, и табло над одной из них показывало, что следующий поезд отправляется без четверти три, останавливается в Штральзунде и прибывает в Грайфсвальд в четверть пятого.

Только сейчас он осознал, насколько голоден. Ночью он съел бутерброд и яблоко, которые упаковал, и последний бисквит, когда паром пересекал Балтику. Там было привокзальное кафе, которое выглядело заманчиво, если не обращать внимания на разбитые окна, но он решил не испытывать судьбу. Чем раньше он сядет в поезд, тем больше шансов, что он получит место у окна в центре вагона: на одной из сессий в Мэтлоке Хендри упомянул, что полицейских в поезде больше беспокоят люди, сидящие в проходе, двери, так как они, вероятно, искали быстрый побег.

Он нашел место у окна в центре вагона ближе к началу поезда: он рассчитывал на любые полицейские проверки, начиная с вагона охранника сзади. Он помог пожилой женщине с ее делом и несколько минут слушал ее рассказ о сыне. Она представилась фрау Генлейн и сообщила ему, что тоже едет в Грайфсвальд. Будет ли он достаточно любезен, чтобы помочь с ее делом, когда они приедут?

Принц уверил ее, что, конечно, будет, и сквозь приступ кашля попросил извинить его, но он не очень хорошо себя чувствует, и, может быть, она поймет, если он немного отдохнет?

Она не только понимала, у нее также было идеальное лекарство для него. Из явно бездонной сумочки она достала бутылку шнапса.

- Это домашнее, - сказала она ему. "Рецепт моей мамы: сделано из слив из моего собственного сада. Пожалуйста, съешьте немного, вам станет легче... и вы тоже должны съесть немного этого торта, приготовленного из моей собственной вишни. Ты выглядишь таким голодным...

Принц задремал, шнапс согрел его изнутри. Ему приснился сад фрау Генлейн, настоящий райский сад, и где-то во сне они с Генри помогали старухе собирать сливы, которых было больше, чем они могли унести.

Его разбудил крик в вагоне: "Билеты! Удостоверения личности! Убедитесь, что они готовы!

Он все еще сидел на своем сиденье у окна, когда они подошли к нему. Он огляделся, видимо, только что проснувшись.

Полицейские проверки в поездах бывают двух типов: плохие и не очень. Не так уж и плоха Bahnschutzpolizei - это железнодорожная полиция. Вот несколько фотографий их униформы, пожалуйста, внимательно посмотрите. А вот и плохое: гестапо.

В экипаже работали двое мужчин, и по их отличительной серой тунике с черной отделкой и черным брюкам он мог сказать, что они оба были Bahnschutzpolizei.

'Билеты! Удостоверения личности!'

Пассажиры по обе стороны от него не торопились, и к тому времени, когда офицер Баншуцполиции закончил со старухой, он выглядел раздраженным. Дальше по вагону его коллега крикнул ему: "Поторопись, Франц, мы скоро будем в Штральзунде".

- К тому времени, когда эта компания найдет свои билеты, мы уже будем на обратном пути в Росток. Ты, давай!

Принц передал свой билет и удостоверение личности. Офицер Bahnschutzpolizei внимательно изучил билет. 'Куда вы собираетесь?'

- Грайфсвальд.

Затем удостоверение личности: знакомое и страшное движение головы, взгляд вниз на фотографию на удостоверении личности и снова на свое лицо. Вверх и вниз. Повторить.

'Имя?'

"Ульрих Лейшнер".

- Говори, мужик!

"Ульрих Лейшнер".

- Цель вашего путешествия?

Его спасли два человека. Сначала фрау Хенлейн, которая сказала офицеру Bahnschutzpolizei, что этот человек нездоров и ему следует оставить его в покое, а затем коллега офицера, снова кричащий: им действительно нужно двигаться дальше. Он вернул бумаги Принцу и продолжил.

- Может быть, вы хотите еще шнапса? - спросила фрау Генлейн. - Ты действительно не очень хорошо выглядишь.


- Так это мои инструкции - серьезно? Я прибываю в Грайфсвальд и ничего не делаю?

- Ты не слушал, Питер: я же не говорил ничего не делать, не так ли? Вы выходите из поезда...

'Очевидно.'

Они были в квартире в Копенгагене, и Ханна давала ему последний брифинг. Она получила инструкции из Лондона.

"...тогда вы выходите из вокзала. Блэкберд встретит вас вскоре после этого. Они скажут: "Ты так хорошо выглядишь после такого долгого пути", и ты ответишь... давай, Питер, твой ответ?

"Я должен сказать: "Но я мог бы хорошо поесть и хорошенько выспаться".

'Правильный.'

"Это все хорошо, но какова моя запасная история?"

'Что ты имеешь в виду?'

"Это должно быть правилом номер один на вражеской территории: знать, куда идешь, и иметь что рассказать на случай, если тебя остановят. Если меня остановят до того, как я покину станцию, что мне сказать? С этой личностью я и минуты не протяну.

Она посмотрела на него так, словно знала, что он прав. - Надеюсь, до этого не дойдет.


К тому времени, когда поезд прибыл в Грайфсвальд в четверть шестого, он выпил большую часть бутылки шнапса фрау Генлейн. Он не сказал бы, что ему было все равно, или даже что его бдительность ослабла, но он определенно был более расслаблен, чем должен был быть в данных обстоятельствах. Он настоял на том, чтобы отнести ее чемоданы к турникету, где ему махнули рукой, и был представлен ее дочери.

- Он такой хороший человек, но такой нездоровый!

Станция Грайфсвальд была небольшой: всего две платформы, насколько он мог разобрать, и вдоль одной из них выстроилось большое количество солдат. Он попрощался со своей попутчицей, более благодарный ей за компанию, чем она когда-либо могла себе представить, затем последовал за другими пассажирами со станции на Банхофштрассе. Он остановился, чтобы завязать шнурки, чего ему советовали не делать ( слишком очевидно, старина ), и пошел по дороге.

К тому времени, когда он увидел ее и узнал, она уже обняла его.

- Ты так хорошо выглядишь после такого долгого путешествия!

Это была женщина из Берлина: женщина в характерных шляпках. Теперь на ней был тюрбан, и она выглядела искренне рада его видеть.

- Но мне бы не помешала хорошая еда и хороший сон.

Она кивнула. Все было в порядке. - Рад тебя видеть, хотя на самом деле ты ужасно выглядишь. У меня тут есть машина и кое-какие документы для вас. Кстати, ты мой двоюродный брат из Дортмунда.

- Лучше скажи мне свое имя.

'Конечно. Я София. София фон Наундорф.


Агент Блэкберд - София фон Наундорф - сняла небольшую виллу на окраине города с видом на устье реки Рык. Она находилась в идеальном месте: в конце однопутной дороги, ближайшие соседи с другой стороны поля, а сама вилла окружена высокой стеной с железными воротами такой же высоты, отделяющими въезд от дороги. .

Дом и территория вокруг него купались во тьме, луна была затуманена облаками. Она провела Принса на виллу, и он ждал в холле, пока она включала свет.

"Здесь очень серьезно относятся к отключению света: британцы, кажется, мало что знают об этом районе, но он находится недалеко от Ростока, поэтому всегда есть опасность, что они могут ударить по городу. Ты выглядишь так, будто тебе не помешала бы ванна. Я приготовил для тебя кое-что в этой спальне. Когда будешь готов, я приготовлю тебе еду, и тогда мы поговорим.

Это была неподходящая обстановка для их первой настоящей встречи. Они сидели друг напротив друга в небольшой, но элегантной столовой, за полированным по-французски столом было полно того, что София извиняющимся тоном назвала скромной едой.

Первые пять минут они ничего не говорили. Принц ел, изредка поглядывая на Софью. Она была из тех женщин, которых в Англии обычно называют утонченными, и была моложе, чем он думал. Пока он был в ванне, она переоделась в элегантное платье и наложила больше макияжа, в первую очередь тёмно-красную помаду.

Она подождала, пока он доест свой суп, прежде чем заговорить.

- У тебя должно быть так много вопросов.

"Я не уверен, что вы можете мне рассказать, и уж точно не уверен, что я могу вам рассказать".

- Вам не нужно мне ничего говорить. Я знаю столько, сколько мне нужно знать, и я скажу вам то, что вам нужно знать. Не могли бы вы передать мне картофельный салат, пожалуйста? Не знаю, любите ли вы вино, но мой муж привез эту бутылку из Франции. Судя по всему, он превосходный, я привез его с собой из Берлина".

Она наполнила свою тарелку картофельным салатом и мясным ассорти и налила вина в два хрустальных бокала.

- Я мог бы привезти с собой и горничную из Берлина, но решил, что будет благоразумнее этого не делать. Так что впервые за много лет я слежу за собой, и, честно говоря, мне очень нравится одиночество. Местная девушка обычно приходит по утрам, чтобы убрать, но я сказал ей, чтобы она не беспокоилась ни завтра, ни в среду. К четвергу ты должен уйти. Ты понимаешь, что я работаю на британцев, не так ли? В Берлине моя работа заключалась в том, чтобы следить за вами и обеспечивать вашу безопасность. Я заметил гестаповцев, преследующих офицера Люфтваффе. Моя работа здесь состоит в том, чтобы доставить вас в Пенемюнде, а затем передать любые сообщения, которые вы можете получить оттуда. Когда ваша миссия будет завершена, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам вернуться в Данию, а затем я смогу вернуться домой в Берлин.

- Каковы ваши оправдания тому, что вы находитесь в Грайфсвальде?

- Вы слышали о Фрауэншафт? Это нацистская женская организация. Ожидается, что такие послушные жены, как я, будут посещать его ужасные собрания, где мы обвиняем во всем евреев, а затем решаем, что хорошего мы можем сделать. Здесь, в Грайфсвальде, есть приют, и я вызвался приехать на несколько недель, чтобы помочь. Все думают, что я замечательный. Возьмите еще селедки: она действительно неплоха, местный деликатес. Эти соленые огурцы тоже хороши. Она толкнула еще несколько тарелок в его сторону. "Мой муж - старший офицер СС. Он бригадефюрер , что, по-видимому, приравнивается к генералу. В настоящее время он принимает участие в Сталинградской битве, надеюсь, страдает, как и все остальные, и ждет поражения. Если повезет, я больше никогда его не увижу. Ты выглядишь растерянным?

- Вы желаете этого своему мужу?

"Я родился в 1910 году; моя мать умерла, когда мне было пять лет. Через год мой отец ушел воевать на Великую войну. Я не помню, чтобы он даже попрощался со мной. За мной присматривали няни, и я всегда чувствовала себя покинутой им. Он вернулся в 1918 году, но оставался далекой фигурой. Жили мы очень комфортно: небогато, но с хорошим домом в Берлине и отдыхом в Швейцарии. Мы, конечно, ничего не хотели. Отец работал на производстве, в домашнем хозяйстве и тому подобном. Но когда немецкая экономика рухнула, он потерял все. Бизнес закрылся, ему пришлось продать дом, и мы оказались в съемной квартире в Веддинге, менее приятной части Берлина.

"Я нашел работу в офисе, и отец стал одержим идеей, что я должен удачно выйти замуж. Когда мне было двадцать, я встретил Карла-Хайнца. Я работал в юридической конторе на Фазаненштрассе, и он был там одним из самых высокооплачиваемых юристов. Он на десять лет старше меня и привлекательный мужчина, не красивый в общепринятом смысле, но очень умный и спортивный, и в нем действительно есть очарование, амбиции и напор. Когда Карл-Хайнц чего-то хочет, он всегда это получает. Вскоре после нашего знакомства он решил, что хочет меня. Я совсем не был уверен; Я чувствовал, что мне нужен кто-то, может быть, более культурный и чувствительный и, возможно, более близкий мне по возрасту, но он был очень решительным, и у него был союзник в лице моего отца, который не только считал Карла-Хайнца замечательным, но и видел в нем путь. из трудностей, в которых мы оказались.

- Итак, вопреки моему здравому смыслу - хотя я говорю это задним числом, конечно, - мы поженились. Это было в 1932 году. До этого мы никогда толком не обсуждали политику; это не было чем-то, что интересовало Карла-Хайнца. Но все изменилось после того, как нацисты пришли к власти в 1933 году. Он присоединился к ним и стал страстным нацистом, бросив работу юриста и став офицером СС. Я не могу описать, каким ужасным он стал, хотя должен вам сказать, что он всегда был очень корректен со мной. Я не сомневаюсь, что он любит меня и заботится обо мне. К сожалению, у нас не было детей, и, в отличие от многих мужчин его положения, он никогда не ругал меня за это: ему платили за лучшее лечение, и он всегда был сочувствующим.

"Через пару лет после свадьбы мы переехали в прекрасную квартиру в Шарлоттенбурге. Я очень подружился с еврейской семьей в квартире под нами - Гольдманами. Я был особенно близок с их дочерью Эстер, которая была моей ровесницей. Примерно в это же время жизнь евреев в Берлине стала невыносимой. Принятые законы сделали их жизнь невыносимой почти во всех отношениях. Отец Эстер был врачом и потерял работу в больнице Шарите, и вы не поверите, у них отняли любимую собаку, потому что был принят закон, запрещающий евреям иметь домашних животных. Они могли делать покупки только в определенное время, у них не было радио, столько мелочей - это было ужасно. Карл-Хайнц подумал, что это забавно. Он всегда был груб с ними, а когда он был рядом, Эстер держалась подальше.

"В конце концов Гольдманы бежали из Германии - насколько мне известно, они уехали в Бельгию; Я ничего не слышал от Эстер с тех пор, как они уехали. Из-за того, что они уехали так быстро, большая часть их имущества осталась в их квартире. Карл-Хайнц договорился о том, чтобы выбрать то, что им принадлежало, поэтому наша квартира набита их столовым серебром, обеденным сервизом, красивым обеденным столом и стульями и даже картинами. Мне, конечно, стыдно, но я решил принять точку зрения, что я забочусь обо всем, пока семья не вернется с войны.

"С течением времени Карл-Хайнц дал мне все основания ненавидеть его. Он хвастается той ролью, которую он сыграл в убийстве евреев. Я не могу сказать слишком много, но у меня даже есть доказательства ужасных вещей, которые он делал. Кажется, он действительно считает, что это производит на меня впечатление. Это имело обратный эффект. Я думал о побеге, но куда я мог пойти? Затем в конце 1940 года я встретил в Берлине американского журналиста. Он был тем, кому я мог инстинктивно доверять. Я сказал ему, что я против нацистов и хочу помочь британцам. Через него я связался с нужными людьми в Лондоне, и вот мы здесь.

"Что касается Карла-Хайнца, то я верная жена и преданный нацист, и я играю эту роль. Это идеальное покрытие. Быть замужем за генералом СС - все равно, что быть членом аристократии. Доедай картофельный салат, осталось немного.

Она начала убирать тарелки, и Принц помог ей отнести их на кухню. Она заварила кофе, и они пошли в гостиную.

"Это настоящий кофе, а не вся эта суррогатная чепуха: вот что бывает, когда женишься на эсэсовце. Итак, вы пришли сюда не только для того, чтобы выпить приличный кофе, не так ли?

"Мне приказано отправиться в Пенемюнде, предоставить подробную схему места и оставаться там в ожидании дальнейших указаний. Они хотят, чтобы я выдавал себя за французского рабочего. Я понятия не имею, как...'

'Ты говоришь по французски?'

"Немного: мой акцент достаточно сносный, но я не уверен, что многие люди поверят, что я француз".

'Не волнуйся. Я думал об этом, и у меня есть план. Завтра я должен работать в приюте, но в среду я свободен. А пока тебе нужно как можно больше отдыхать, пока можешь".


'Что вы думаете? Я знаю, что это смехотворно большая машина, но главное - это размер багажника. Мы вполне могли бы поместить туда двоих из вас.

Ричард Принс вылез из багажника "Мерседес-Бенц 770", который София с трудом развернула задним ходом, в гараж рядом с виллой. Не было никаких сомнений, что он поместится в пространство под сапогом, оставив свободное место. Она даже постелила туда ковер и несколько одеял, чтобы было удобнее.

- До острова около двадцати пяти миль. Я мог бы сделать это за час, но дороги не слишком хороши, и контрольно-пропускной пункт в Вольгасте, чтобы добраться до острова Узедом, может занять еще час, чтобы пройти. Я переправляюсь в четвертый раз, так что, надеюсь, они меня уже знают".

- Но ведь машину обыщут?

- Конечно, но им и в голову не придет заглянуть в это пространство, и помните, у меня будут разные мелочи вдобавок к этому. Пока я не забыл, лучше отдайте мне свои удостоверения личности - датское и немецкое. Это раскроет ваше прикрытие, если вас поймают с ними. Я сохраню их для тебя, не волнуйся.

Они уехали в десять часов утра в среду, потратив двадцать минут на то, чтобы Принц был надежно уложен в пространстве под подкладкой ботинка. Это было более удобно, чем он ожидал, хотя все еще вызывало клаустрофобию: он знал, что пробудет там по крайней мере два часа, а возможно, и значительно дольше.

Через час после выезда из Грайфсвальда машина остановилась. Впервые он смог различить вокруг себя другие звуки, кроме звука мощного восьмилитрового двигателя автомобиля.

"Хайль Гитлер! Добрый день, миледи, мой вам сердечный привет. Я не ожидал увидеть тебя снова так скоро.

"Хайль Гитлер! У меня сегодня выходной, оберлейтенант, и воскресная поездка на остров показалась мне настолько умиротворенной, что меня снова потянуло туда.

- А у вас есть документы, миледи?

- Конечно, оберлейтенант! Я бы не хотел смущать тебя, как в прошлый раз, не так ли? Ты был так добр ко мне тогда. Коллега моего мужа, оберфюрер Хауссер - вы знаете, он старший офицер СС в Грайфсвальде - дал мне эти проездные документы.

Была пауза.

- Это общие проездные документы на Мекленбург, миледи. Они не для Узедома.

- Но Узедом находится в Мекленбурге.

"Я знаю, миледи, но, как я уже говорил вам ранее, из-за деликатного характера некоторых действий в этой области мы должны быть очень строгими".

'Я понимаю. Я полагаю, что всегда могу обернуться. Мой муж, бригадефюрер СС, будет...

- Миледи, пожалуйста, не поймите меня неправильно. Что именно вы собираетесь посетить на острове?

"Земпин".

- Очень хорошо: я могу выдать вам документы только на сегодня и с очень строгим условием, чтобы вы не ездили дальше на север, чем Земпин. Вы это понимаете?

'Конечно. Я так благодарен. Может быть, вы позволите мне подарить вам эти сигареты в знак благодарности?

"Юнона? Большое спасибо, моя леди. Три пакета, ты уверен? Я просто быстро проверю машину; это не займет много времени.

Принс заметил, что багажник открылся, но не более чем на несколько секунд. Он вспомнил, что она сказала ему на вилле.

Я проверил это уже три раза.

Я поеду в Земпин и подберусь как можно ближе к побережью. Каждый раз, когда я был там, группы иностранных рабочих перемещались вверх и вниз по прибрежной дороге. Кажется, они не очень тщательно охраняются. Как будто им некуда бежать.

Если это покажется безопасным, я подойду к ним.

Через пятнадцать минут после выезда с КПП и пересечения острова машина снова остановилась. Он услышал, как дверь открылась и закрылась. Прошло еще несколько минут, прежде чем багажник открылся, и он услышал голос Софии. - Мы сейчас на берегу. Рядом две группы рабов: одна группа, кажется, русские или украинцы, и с ними два охранника. Группа, расположенная чуть ближе к нам, - французы, и, насколько я вижу, в данный момент они предоставлены сами себе.

'Что они делают?'

- Я думаю, ремонт защиты на пляже. Вы можете выйти из-под него сейчас, но пока оставайтесь в сапоге. Ты видишь это?'

Она стояла перед большим деревянным столбом, выкрашенным белой краской. К нему был прикреплен обветренный спасательный пояс под табличкой, предупреждающей людей не приближаться к пляжу. За столбом была площадка, покрытая сланцем. Она поманила его вперед, и он подполз к краю ботинка.

- Когда закончишь карту лагеря, положи ее сюда. Она протянула ему черный водонепроницаемый мешочек. - Тогда закопай его под сланцем прямо за столбом. Когда вы это сделаете, поцарапайте отметину под спасательным поясом, используя кусок сланца. Вы знаете русский крест? Это знак, который вы должны использовать. Я поищу его и буду искать сумку. Подождите здесь, группа приближается.

Она вернулась через несколько минут. "Они думают, что я сумасшедший, но я дал им сосиски и сигареты. Я не думаю, что они когда-либо слышали о ком-то, кто хотел проникнуть в лагерь.

- Я тоже.

"Они все одеты в темно-серое, так что ты влезешь. Быстрее, удачи".


Это было так просто. Принс выкатился из кузова "Мерседес-Бенц" и побрел к берегу, где стояла группа ошеломленных французов, словно наблюдая за привидением. Насколько он мог судить, на пляже было около полудюжины охранников, разбросанных вокруг и в основном спиной к группе. Двое ближайших к ним прижались друг к другу, пытаясь зажечь сигареты. Призвав своих лучших французов, Принц пожелал французам доброго дня и сказал, что хотел бы пройти с ними в лагерь. Смогут ли они помочь?

Они собрались вокруг него, так что теперь он оказался в центре их группы. Он подозревал, что это потому, что они не доверяли ему, а не для защиты. Пожилой мужчина приблизился к нему.

'Откуда ты?'

Он знал, что его спросят об этом, и решил, что у него нет другого выхода, кроме как сказать правду. Это был риск, на который он должен был пойти. 'Я английский. Я здесь, чтобы узнать о лагере.

Все мужчины смотрели на него прищуренными глазами. Несмотря на завывающий на пляже ветер, он мог слышать дыхание каждого из них и биение собственного сердца. После того, что показалось вечностью, пожилой мужчина заговорил, одобрительно кивая головой.

- Хорошо, мы поможем вам, мистер Черчилль. Оставайся среди нас. Затем по-французски: "Жан-Клод, отдай шляпу нашему другу; Ален, поменяйся с ним куртками. Не годится, если он войдет в Пенемюнде в образе мистера Черчилля, а?

Они вернулись к ремонту морских укреплений, а через некоторое время их окликнула охрана: они должны были вернуться в лагерь. Пожилой мужчина подошел к Принцу. Он представился Эмилем.

- Вам повезло, мистер Черчилль: вы не можете доверять всем здешним рабам, особенно украинцам, и, к стыду своему, даже нам, французам. Но моя маленькая группа, большинство из нас работали вместе в Туре: мы социалисты до мозга костей. Только выгляди усталым, когда входишь. Они такие ленивые, беспокоятся только, если пропали люди.

Принц был поражен безопасностью вокруг лагеря. Когда они подошли к нему, земля вокруг них превратилась в море колючей проволоки, их путь лежал по узкой тропинке, на которую были нацелены пулеметы со сторожевой вышки. Вход в сам лагерь был длительным процессом: он прикинул, что они прошли через полдюжины ворот, каждые из которых вели в более безопасную зону, но Эмиль был прав: все, что интересовало охранников, - это пересчитать их и убедиться, что их группа не меньше. чем когда он покинул лагерь в то утро.


"Вот, мистер Черчилль, проснитесь! Ты теперь Пьер Бретон. Ты даже немного похож на него. Было раннее утро, и Эмиль склонился над своей койкой. "Я знал, что в соседнем блоке есть запасное удостоверение заключенного; они получили его от заключенного, который умер. Пришлось отдать им две пачки сигарет и свою колбасу. Они позаботятся о том, чтобы имя Пьера Бретона было внесено в рабочий список.

Так Ричард Принс стал Пьером Бретоном, рабом. Его первый день в лагере был необычным, говорили ему другие, потому что в ту ночь им дали то, что они считали лучшей едой, чем когда-либо. Это было странное рагу, водянистое и маслянистое одновременно, и наиболее узнаваемыми ингредиентами были куски картофеля, скорее сырого, чем вареного. Принц подумал, что это была одна из самых отвратительных блюд, которые он когда-либо пробовал, но другие заставили его съесть ее. "Мы получаем что-то подобное только пару раз в неделю".

Они были правы. В остальное время это была кружка супа, кусок черствого хлеба и иногда варенье. Через два дня Принц почувствовал, как голод гложет его тело, а конечности охватили странные холодящие ощущения. Еда стала его главной навязчивой идеей, настолько, что ему пришлось заставить себя сосредоточиться на том, ради чего он был здесь: узнать как можно больше о Пенемюнде и особенно о его планировке.

Французская группа считалась одной из самых полезных для немцев. Большинство из них были механиками или электриками и знали, как играть в систему. Они сотрудничали с немцами ровно настолько, чтобы их работа была обычно менее физически обременительной, чем у других рабов. Нельзя сказать, что немцы доверяли им. У них была врожденная неприязнь к французам, но они также считали их интеллектуально более умными, чем русские и украинцы, и более способными, чем поляки.

Группа редко работала в одном и том же районе более одного дня. - Не спрашивайте меня, почему, - сказал Эмиль. "Может быть, это как-то связано с минимизацией шансов на саботаж, а может быть потому, что они не хотят, чтобы люди собирали слишком много подробной информации о том, что здесь происходит".

В лагере все знали, что именно здесь разрабатывались и производились ракеты Фау-1 и Фау-2. Рабы открыто говорили о них.

- Немцы знают, что есть только один способ покинуть этот лагерь живыми.

- Что это, Эмиль? Они были в своей хижине после ужина и последней переклички. Было ужасно холодно, ветер свистел в щелях в лесу, один слой которого был всем, что стояло между ними и Балтикой.

- Если они выиграют войну - что, по их мнению, они и сделают с этими ракетами. Если они не победят, они убьют нас". Остальные мужчины деловито кивнули.

- Даже если они выиграют войну, - сказал Ален, - к тому времени мы будем мертвы. Как вы думаете, сколько еще мы сможем продержаться в таких условиях?

Принц задал еще несколько вопросов, пока они собирались вместе: ему нужно было заняться картой лагеря. Где, по их мнению, находилась электростанция и главный полигон для испытаний ракет?

Все они присоединились со своими советами. Теперь у него сложилась хорошая картина планировки.

"Мы помогаем подписать себе смертный приговор". Это снова был Ален, один из немногих мужчин не из Тура.

'В каком смысле?'

- Как вы думаете, для чего они собираются использовать вашу карту, мистер Черчилль? Наклеить рождественские открытки? Нет, они используют его, чтобы взорвать это место.

- Хорошо, - сказал Эмиль. - Просто убедитесь, что вы четко обозначили, где мы находимся, и, может быть, попросите их не бомбить эту часть!

К 24 января Принс считал, что у него есть столько информации о лагере, сколько он собирался получить. Он достал лист бумаги, который прятал под соломенным матрасом, и сумел наточить карандаш камнем. Он рисовал уже десять минут, когда подошел Ален.

"Это дерьмо. Ты не умеешь рисовать. Дай мне, я сделаю это.

- Подожди, зачем тебе...

- Я рисовальщик, мистер Черчилль. Вы рисовальщик?

'Нет.'

'Что вы делаете?'

- Вообще-то я работаю в офисе.

"Ха! Ваша карта будет похожа на детский рисунок автобуса. Моя будет похожа на карту Пенемюнде: я даже смогу придать ей ощущение масштаба".

Два дня спустя Ален закончил свою карту. Принцу это казалось шедевром: точным и ясным. Северная оконечность Узедома, где находился Пенемюнде, имела форму толстого огурца. Ален нарисовал аэродром в его северо-западном углу с электростанцией под ним на берегу реки Пин. Сразу вглубь суши находился завод по производству жидкого кислорода, а затем на северо-восточной оконечности острова основной полигон для испытаний ракет. Ниже, на побережье Балтийского моря, располагались опытные заводы, чуть выше заводы по производству В-2. Южнее производственного района В-2 и ближе к берегу Балтийского моря располагался жилой массив и армейские казармы. - Убедитесь, что вы отметили это правильно, - проинструктировал Эмиль Алена. "Мы хотим убить как можно больше этих ублюдков". В южной части лагеря, менее чем в двух милях от Земпина, находился Трассенхайде, лагерь, где размещались иностранные рабы: лагерь, где они находились сейчас.

Когда все было готово, все собрались вокруг, чтобы полюбоваться. Эмиль указал на Трассенхайде. "Если ваши ВВС бомбят нас, мистер Черчилль, я вас убью!"

## Глава 17


Берлин; Копенгаген, январь 1943 г.

Это было полное кровавое месиво.

Криминальддиректор Франк не мог по-другому описать ситуацию, разве что сказать, что это был полный гребаный бардак, но глава берлинской полиции, группенфюрер фон Хельдорф, имел вполне лютеранскую жилку, и был предел какой язык он будет терпеть.

Была середина января: оберст Альберт Кампманн был застрелен в среду, 2 декабря, шестью неделями ранее, и умер ранним утром следующего дня. С тех пор гестапо настаивало на том, что это их дело. Они заверили всех, что решат ее очень скоро: это был деликатный политический вопрос, почти наверняка связанный со шпионажем и государственной безопасностью. Никакая другая организация не имела возможности расследовать дело полковника и не могла быть доверена в этом.

Но по мере того, как декабрь переходил в январь, а раздражение тех, кто имел значение, росло, стало очевидно, что гестапо понятия не имеет, что они делают. Поэтому фон Хельдорфу было приказано привлечь к делу своего шафера. Таковы были обстоятельства, которые привели к тому, что Гюнтер Франк из Крипо - криминальной полиции - сидел в кабинете фон Хельдорфа холодным утром вторника. Секретарь фон Хельдорфа попыталась разжечь костер, но после нескольких неудачных попыток он велел ей не беспокоиться.

- Тебе не слишком холодно, Фрэнк?

- Я в порядке, спасибо, сэр. Фрэнк был доволен, что еще не снял пальто. Ему было теплее, когда он выгуливал свою собаку сразу после рассвета. Он сунул руки в карманы, надеясь, что фон Хельдорф этого не заметит.

"По моему мнению, у крипо должно было быть это дело с самого начала".

- Я согласен, сэр.

- Вы бы уже решили ее.

- Можно было бы на это надеяться, сэр.

- Это файл - получить его от них было все равно, что отобрать конфету у избалованного ребенка. Уйдите и изучите его, а затем приступайте к делу. Как ты думаешь, сколько времени тебе понадобится - три, четыре дня?

- Чтобы прочитать файл, сэр?

- Нет, Фрэнк, чтобы раскрыть дело.


Было уже пять часов, как стемнело, когда Фрэнк наконец закончил читать папку с пометкой " Оберст Альберт Кампманн" . Единственный свет в его кабинете исходил от лампы Anglepoise, освещавшей его стол, и тлеющего окурка, должно быть, его тридцатой сигареты за день.

Он закрыл папку и посмотрел в свой блокнот. Он прочел написанное, затем перешел на новую страницу и начал писать снова: всего несколько существенных моментов, самых важных. Это был его метод: делать записи по мере продвижения, редактировать их, уточнять и извлекать не более дюжины ключевых фактов или вопросов для проработки. Это была система, которая редко давала сбои, но у него в животе возникло щемящее чувство, что этот случай может оказаться исключением.

Это действительно было кровавое месиво.

Где-то в ноябре - невероятно, они даже не записали дату - гестапо получило анонимную наводку о том, что оберст из научного отдела Люфтваффе, базирующегося в Министерстве авиации на Вильгельм-штрассе, передает секреты врагу. : имя Альфред или Альберт. Вскоре они установили, что в этой дивизии был только один оберст по имени Альфред или Альберт. С этим справилось даже гестапо: оберст Альберт Кампманн.

На этом их некомпетентность не остановилась. Им не удалось связаться с отделом безопасности Люфтваффе; они ни с кем не разговаривали в Министерстве авиации, даже со своими. Они просто поставили Кампману хвост, и, судя по записным книжкам полудюжины или около того идиотов, ответственных за его преследование, им каким-то образом удалось потерять его на решающие несколько минут здесь, на несколько минут там.

Не то чтобы их записи свидетельствовали о том, что оберст что-то задумал. Он жил в офицерской каюте на базе люфтваффе рядом с Темпельхофом, откуда уезжал на работу до половины седьмого утра и возвращался примерно через двенадцать часов. Вне работы он плавал два-три раза в неделю ( в основном кроль на груди ) или выпивал с коллегами в баре возле Министерства авиации. Он не был членом нацистской партии и, как и многие офицеры Люфтваффе, не был известен своей политической активностью. Его семья была из Аугсбурга, и общение с ними, по-видимому, ограничивалось письмами в каждую сторону раз в месяц, язык в них был вежливым и формальным, а предмет разговора не имел значения.

Вечером в среду 2 декабря за оберстом Альбертом Кампманном последовали после ухода с работы на Вильгельмштрассе. Он не зашел ни в один из своих обычных баров, не сел на трамвай или метро, чтобы добраться до авиабазы. Вместо этого он выбрал особенно окольный маршрут, вызвавший подозрения даже у гестапо: на север по Вильгельм-штрассе до Унтер-ден-Линден, вверх и вниз по Унтер-ден-Линден, прежде чем значительно ускориться и поспешить вниз по Фридрихштрассе, где его потеряли несколько минут, прежде чем, в конце концов, забрать его, повернув налево на Лейпцигер-штрассе. Его преследовали через Иерусалимерштрассе до Донхоффштрассе, где он снова исчез. Они искали его везде: в записных книжках не было ничего особенно откровенного, но, насколько Фрэнк мог установить, прошло добрых десять минут, прежде чем они решили заглянуть в ресторан на Донхофф-штрассе под названием Das Bayerischer Haus. В одном из предложений гестапо говорилось: " У нас есть основания полагать, что это может быть баварский ресторан".

Они не могли видеть его внизу, но официант сказал им, что в частной столовой наверху находится группа мужчин. Когда они поднялись туда, комната была пуста. Невероятно - хотя Криминалдиректор Франк действительно мог в это поверить - им потребовалось еще пять минут, чтобы сообразить, что в панелях была спрятана дверь, за которой была лестница, ведущая во двор соседнего дома.

Они осмотрели местность и, по мнению Франка, скорее всего, благодаря удаче, дальше по Донхофф-штрассе наткнулись на оберста Кампманна. Они призвали его остановиться; он отказался и открыл огонь из полуавтомата "Маузер", попав в ногу одному из офицеров гестапо. Двое из них открыли ответный огонь из автоматов, и Кампманн был смертельно ранен. Его доставили в больницу Шарите, но он так и не пришел в сознание.

Идиоты во всех отношениях, не в последнюю очередь из-за использования пистолетов-пулеметов: идея, несомненно, заключалась в том, чтобы захватить Кампманна живым. Но хуже всего - такой элементарной ошибки, какой Фрэнк не ожидал бы от полицейского кадета в первую неделю - была их неспособность обеспечить безопасность ресторана и не дать потенциальным свидетелям уйти. Список ошибок продолжался: гестапо оставило его за день до осмотра квартиры Кампмана на базе Люфтваффе и еще за день до того, как попросило разрешения обыскать его офис. Так они барахтались до Рождества, вроде бы неделю ничего не делали, а когда возобновили расследование в новом году, все было безрезультатно. И теперь криминалдиректор Гюнтер Франк должен был собрать осколки.

На следующее утро он вызвал оперативника гестапо, плохо одетого мужчину по имени Манфред Ланге в грязных ботинках и грязном плаще, в котором он не снимался на протяжении всей их встречи. Фрэнк понял, что Ланге был не в своей тарелке: насколько он мог судить, на самом деле он был не более чем "наблюдателем" из гестапо, кем-то, чья работа заключалась в том, чтобы следить за людьми. Без сомнения, его слишком повысили в должности из-за того, что он был особенно рьяным нацистом. Но Фрэнк знал, что ему нужно быть осторожным. Всякий раз, когда возникал конфликт между государственным органом, таким как Крипо, и нацистской партией, партия всегда побеждала. Если он поставит ногу не так, у него будут проблемы.

- Значит, никто не подумал оставить всех остальных посетителей в ресторане, чтобы их можно было допросить?

- Конечно! Говоря это, Ланге обнажил полный рот деформированных зубов неприятного темно-желтого оттенка.

- Но у вас нет ни одной из их подробностей.

"К тому времени, когда мы вернулись в ресторан после стрельбы, они все ушли".

- Как долго вы его оставили?

'Полчаса.'

- А как насчет управляющего, этого... Гофмана?

- Он хороший член партии, верный и...

- Возможно, но смог ли он дать вам какую-нибудь полезную информацию?

Гестаповец покачал головой, понимая, что из этого колодца ему не выбраться. - Единственный человек в ресторане, чьи данные у нас есть, - это официант по имени Хинклер. ХИН...

- Я могу написать Хинклер, спасибо.


После бесперспективного старта Ханс Хинклер оказался действительно очень полезным. Высокий, сутулый человек с нервным тиком и недоверчивым видом, он говорил односложно минут пять, пока Фрэнкс не дал ему сигарету, не велел снять пальто и не назвал Гансом. У него не было проблем, сказал он, и уж точно не следует путать крипо с гестапо, если он понимает, что он имеет в виду.

- Ты на вечеринке, Ганс?

- Нет, сэр, но я...

- Не волнуйся, Ганс, и я тоже. Так что, может быть, мы будем честны друг с другом, а?

Ганс Хинклер выкурил большую часть своей сигареты, глядя при этом на офицера крипо, словно взвешивая, стоит ли ему доверять. - В тот вечер мой босс, герр Хоффманн, сказал мне, что придут два скандинавских джентльмена. Могу я вас попросить еще одну сигарету?

Он использовал паузу, чтобы обдумать, что сказать дальше. - Он сказал, что я должен посадить их за маленький столик у лестницы и дать им меню. Затем я должен был сообщить ему, что они прибыли. Я не должен был делать больше, чем это. Честно говоря, я бы и не подумал об этом, если бы герр Хоффманн не сказал мне, что если все пойдет хорошо, то в тот вечер он даст мне премию. Это было, по меньшей мере, необычно, потому что с деньгами у него туго".

- Продолжай, Ганс.

Так вот что случилось: вошли двое мужчин, я их усадил, а потом подошел герр Гофман и сказал им что-то насчет того, что им нужен стол, но наверху была комната, где, может быть, им было бы удобнее, и они поднялись наверх. . Спустя, может быть... Я действительно не уверен, может быть, чуть больше получаса, я заметил женщину, сидевшую у окна, которая бросилась вверх по лестнице. Она спустилась через минуту и поспешила уйти, оставив на столе плату за еду. Через несколько мгновений после ее ухода в ресторан ворвались трое или четверо мужчин с криками "Гестапо!" огляделся и побежал наверх. Был переполох: один из них спустился и выбежал, и были крики и все такое. Пока все это происходило, все посетители покинули ресторан. Их было, наверное, около дюжины, и никто не любит околачиваться, когда гестапо занято.

"Герр Хоффман, похоже, очень нервничал. Он сказал мне запереть двери и убраться. Вскоре после этого мы услышали стрельбу дальше по Донхофф-штрассе, но не выглянули. Минут через тридцать вошли гестаповцы и забрали наши данные. Они спросили, знает ли кто-нибудь из нас имена людей наверху, и мы сказали, что нет. Вот оно. Когда они ушли, герр Гофман дал мне очень щедрую премию и сказал, что я не должен говорить ни слова о том, что произошло, но я уверен, что он что-то знал... он должен был знать, что они придут.

- Еще несколько вопросов, Ганс. Вы упомянули женщину, которая бросилась наверх, а затем вышла из ресторана.

'Да сэр.'

- Вы знаете, кто она?

- Нет, сэр, я ее там раньше не видел.

- Вы можете ее описать?

- Не совсем: очень элегантная дама с хорошим берлинским акцентом.

'Что-нибудь еще?'

'О да!' Хинклер выглядел довольным собой; он явно думал о чем-то полезном. - На ней была шляпа - с пером!


Рудольф Хоффманн показался Гюнтеру Франку типичным баварцем: акцент, конечно, и хорошо сложенный, с некоторым чувством высокомерия, которое, как он рассчитывал, не продлится слишком долго.

"Я сказал гестапо, что понятия не имею, кто эти люди. Внизу было людно, поэтому я перевела их в столовую наверху, вот и все. Если кто-то еще вломился через черную лестницу, я ничего об этом не знаю. Сам я этой дверью никогда не пользуюсь.

Допрос продолжался, Фрэнк задавал другому мужчине серию вопросов, очень похожих друг на друга, и все они предназначались для выявления несоответствий. Через час он сказал Хоффманну, что должен подождать в другой комнате, и они возобновят работу позже.

- Я должен остаться?

- Что вы имеете в виду, Гофман?

- Ну что, я арестован? Если нет, вы не можете держать меня здесь. Я-'

- Если это поможет вашему чувству приличия, герр Гофман, я, конечно, могу вас арестовать...

Он оставил баварца ждать в камере четыре часа; к тому времени, когда он вернулся, Хоффманн был другим человеком. Высокомерие исчезло; теперь он испугался.

- Проблема в том, герр Хоффманн, что я не уверен, что верю вам.

- Каким образом, сэр? Впервые он проявил такое почтение.

- Ганс Хинклер ясно дал понять, что вы приказали ему посадить двоих мужчин внизу. Я думаю, вы прекрасно знали, что произойдет. Сказать, что ресторан занят, было уловкой, чтобы поднять их наверх. Я также думаю, что вы знали о другом мужчине - или, может быть, о большем - пробравшемся через заднюю лестницу. Я думаю, вас подкупили. Я не думаю, что вы замешаны в шпионаже, я...

"Шпионаж! Что?' Вся краска - с самого начала было немного - схлынула с лица Хоффмана. Он вцепился в края стула. "Что, черт возьми, ты имеешь в виду? Я думал, это деловая сделка, и им нужна тишина...

- А, так ты знал об этом? Фрэнк какое-то время молчал, позволяя Хоффману в полной мере насладиться своим значительным затруднительным положением. - Сейчас могут произойти две вещи, герр Хоффман. Во-первых, вы можете рассказать мне все, что знаете, включая имена. Без имен я не буду удовлетворен. Похоже, тебе не помешала бы еще одна сигарета.

Рука баварца дрожала, когда он подносил сигарету к губам. - Что было еще, сэр?

- Я мог бы сдать тебя гестапо. Они, как правило, используют другой подход к допросам, чем Крипо. Вы могли бы описать это как более физическое.

Хоффмана не нужно было уговаривать. Одного из мужчин звали Бруно, сказал он Криминальддиректору Франку; он довольно часто обедал в Das Bayerischer Haus. На самом деле, он устроил там ужин в честь своего сорокалетия и воспользовался отдельной столовой, откуда он это знал. Гофман вспомнил, как показал ему комнату и указал на дверь, спрятанную в панелях, и на лестницу, ведущую во двор. В августе к нему пришел Бруно с просьбой: нельзя ли использовать эту комнату для собрания и не будет ли господин Гофман оставить незапертой дверь со двора и ту, что в обшивке? Он больше не думал об этом. Бруно был очень великодушен, и когда в начале декабря он снова попросил его о той же услуге, тот был счастлив услужить. Он совершенно не подозревал, что делает что-то не так, и он...

- Вы знаете его фамилию?

- Чья фамилия?

- Вы так хорошо справились, Хоффманн, пожалуйста, не портите его сейчас. Фамилия Бруно!

Бергманн, сэр: Бруно Бергманн. И если это поможет, я даже знаю, где он работает.


- Вы очень хорошо справились, криминалдиректор Франк: ваша работа настолько тщательна, насколько я и ожидал. Вы непременно получите за это благодарность".

- Но он не завершен, сэр. Мне нужно арестовать этого Бруно Бергмана.

Группенфюрер фон Хельдорф избегал смотреть на него и неловко ерзал за большим письменным столом, передвигая с одной стороны на другую пузырек с чернилами и осторожно поправляя промокательную бумагу. - Боюсь, твоя роль в этом расследовании подошла к концу, Гюнтер. Мои инструкции заключаются в том, что с этого момента этим будет заниматься гестапо. Мне сказали, что, поскольку они начали это расследование, им должно быть позволено завершить его".


Манфред Ланге не терял времени даром. Через несколько минут после того, как группенфюрер фон Хельдорф сообщил имя Бруно Бергманна, он вместе с дюжиной своих людей направился в Spandau Locomotive Engineering: он не хотел ничего оставлять на волю случая. Он послал еще одну команду в дом Бергманна, чтобы обыскать его и арестовать его жену.

Через час - Ланге гордился своей быстротой - они вернулись на улицу Принца Альбрехта, 8. Обычная практика состояла в том, чтобы избить подозреваемого, а затем оставить его в темной камере на пару часов: общепринятая мудрость состояла в том, что после этого их гораздо легче допрашивать.

Но Ланге был нетерпелив. Он не хотел, чтобы этот покровительственный ублюдок из Крипо получил хоть какое-то признание. Он приказал своим людям отвести Бергмана в нижний подвал. - Ты знаешь, что я имею в виду, и знаешь, что делать.

Когда он прибыл туда через несколько минут, Бруно Бергманн был привязан к стойке на стене, его руки и ноги были расставлены и сильно натянуты, так что он образовал форму буквы X. Его руки поддерживали вес его тела, и Ланге знал, что вывих его плеч был лишь вопросом времени. Прожектор был направлен на его лицо. Он выглядел таким напуганным, как Ланге и надеялся.

Ланге пододвинул стул перед собой и закурил сигарету, чувствуя волнение и силу, охватившие его. Пока он мог управлять этим, он ничего не сказал. Единственным звуком было хныканье Бергмана. Через некоторое время он кивнул одному из двух мужчин, стоявших по обе стороны от него.

Он был огромным, бывший боксер-тяжеловес. Он шагнул вперед и принял классическую стойку левши: правая нога немного впереди левой, правая рука поднята в оборонительной позиции. Затем он качнулся вперед и левой рукой так сильно ударил Бергмана в живот, что Ланге забеспокоился, что мог убить его одним ударом.

- Оставь его сейчас, - приказал он. - Бергманн, позвольте мне сообщить вам две вещи. У нас ваша жена и дети под стражей. Если вы будете сотрудничать, их жизнь может быть сохранена, особенно детей. Мы знаем, что у вас есть связь с оберстом Альбертом Кампманном. Вы можете спасти свою семью... - Здесь он сделал паузу, чтобы Бергманн мог усвоить слово "семья". Кроме того, он выглядел не слишком хорошо: его глаза закрывались, а изо рта сочилась кровь. - Ты сможешь спасти свою семью, если признаешься во всем.

Что Бергманн и сделал, рассказав Ланге, как он встретил Кампманна - которого знал как Курта - на конференции, когда тот интересовался рядом технических вопросов. Все это время, сказал он Ланге, он думал, что помогает Рейху: это было его единственной мотивацией. К тому времени, когда Кампманн попросил о встрече со своим связным из Дании, было уже слишком поздно. Он горько сожалел о том, что...

"Кто этот связной из Дании?"

Бергманн помедлил, но боксер снова двинулся вперед.

- Отто Кнудсен из Mortensen Machinery Parts, сэр. Мы очень много работаем с ними. Они базируются в Копенгагене. Ланге теперь улыбался, и Бергманн, очевидно, это заметил и решил, что это хороший знак. Если он будет сотрудничать, его обязательно пощадят. - Если это поможет, сэр, он остановился в отеле "Эксельсиор" на Асканишер-плац. А во время последнего визита его сопровождал еще один человек из Копенгагена по имени Петер Расмуссен, который мне совсем не понравился.

Ланге был в восторге от того, насколько успешным был его допрос. Не было никаких сомнений, что это будет благосклонно воспринято его начальством. Он приказал вырубить Бергмана и отвести в одну из темниц. Ему нужно остаться в живых до суда.

"Это будет через пару недель", - сказал он одному из своих коллег. - Это не должно длиться больше суток.


Манфред Ланге надеялся, что ему разрешат поехать в Копенгаген, чтобы арестовать этого Отто Кнудсена. Он никогда не был в Дании и мечтал туда съездить. Он слышал замечательные истории о скандинавских женщинах и был уверен, что его коллеги из гестапо в Копенгагене с радостью примут его в этом отношении: "блондинка и очень молодая" - такова была его просьба.

Он также был уверен, что к нему будут относиться с большим уважением. Он впервые полетит на самолете, возможно, его подберут в "Хорхе", поселят в лучшем отеле города и, несомненно, у него будет возможность поделиться своей мудростью и советом с благодарным местным гестапо. почтили визитом одного из их коллег из Берлина. Может быть, он закончит тем, что отправит куда-нибудь приятное.

К его разочарованию, Ланге остался в Германии. Он должен был передать все подробности об Отто Кнудсене и Петере Расмуссене гестапо в Копенгагене. По крайней мере, он получит удовольствие от общения с ними, когда их отправят обратно в Берлин.


В штаб-квартире гестапо на Кампманнсгаде в Копенгагене забеспокоились. Когда работа приходила из Берлина, она имела высший приоритет; они не хотели ошибаться. С Отто Кнудсеном проблем не было: они быстро определили, где он живет на Нюхавн. Но Питер Расмуссен был совсем другим делом. Они не могли найти никаких его следов. У них были данные о его sikkerhedsområderne из его проездных документов, но адрес в Вестербро оказался ложным. Они решили, что лучший способ найти его - это присматривать за Отто Кнудсеном, что они и делали в течение двух дней, следуя за ним на работу и с работы, даже обыскивая его квартиру, пока он отсутствовал.

К тому времени давление из Берлина становилось невыносимым, и даже ходили разговоры о том, чтобы послать команду, чтобы сменить их, поэтому они решили дать ей последний шанс в надежде, что они также забьют Расмуссена. План состоял в том, чтобы однажды утром проследить за Кнудсеном по дороге на работу. Если Расмуссен не подойдет к нему по дороге, его арестуют в офисе.


Было дождливое утро среды, когда Отто Кнудсен вошел в главный офис Mortensen Machinery Parts и поднялся на верхний этаж и по коридору направился к своему офису. Сделав это, он увидел, что к нему приближается управляющий директор. Когда они подошли ближе, его коллега, который, по мнению Отто, выглядел совсем нездоровым, пробормотал: "Мне так жаль, Отто", - и поспешил дальше.

Прежде чем он успел среагировать, он заметил двух мужчин, следующих за своим боссом. Они безошибочно были из гестаповцев. Когда он обернулся, его коллеги не было видно, но теперь за ним шли еще двое гестаповцев.

Потрясение Отто было настолько сильным, что в течение следующего часа он почти ничего не осознавал. Его доставили в штаб-квартиру гестапо на Кампманнсгаде и допросили. Ему сказали, что его отправляют в Берлин, "чтобы с ним разобрались", а пока он должен рассказать им все, что знает о Петере Расмуссене.

Он сказал, что не знает Питера Расмуссена, но когда они настояли, чтобы он знал, потому что месяц назад он ездил с ним в Берлин, он понял, что игра проиграна. Он чувствовал, как слезы наворачиваются на его глаза. Это была хорошая жизнь, не такая насыщенная, как он надеялся, но она была интересной, он чувствовал себя комфортно и обладал хорошим здоровьем, что теперь казалось несколько ироничным. Но с тех пор, как он встретил англичанина, он боялся, что все может закончиться именно так, и решил, что делать. Он был подготовлен.

- Я вам все скажу: во всем виноват Расмуссен. Я знаю, где он. Все кивнули, явно довольные тем, что все прошло так легко. "Может быть, я смогу сначала воспользоваться туалетом?"

Его обыскивали, но, похоже, искали оружие. Тем не менее, ему осталось недолго. Один из них стоял возле кабинки с открытой дверью. Из-под воротника он вытащил таблетку, которую достал перед поездкой в Берлин. Его друг-фармацевт сказал ему, что он поставил их десятки. Нацисты хороши для ядовитой промышленности. Это займет до двадцати секунд, Отто, и, боюсь, это будут не очень приятные двадцать секунд. Что бы вы ни делали, убедитесь, что вы проглотили это быстро. Не держите его во рту, иначе его могут вытащить. Как только вы проглотите его, вы пройдете точку невозврата.

'Торопиться!'

Он не мог больше ждать. Он не жалел, что помог союзникам, но опять же... он сунул таблетку в рот. Она казалась намного больше, чем он себе представлял, и ему пришлось кашлять, чтобы собрать достаточно слюны, чтобы проглотить ее. Он услышал крики - может быть, они что-то заподозрили, - но к тому времени, как кто-то схватил его за плечо, его тело начало сжиматься изнутри и на него нахлынуло головокружение, за которым последовала темнота, а потом было уже поздно.


Обращение гестапо за помощью к датской полиции было признаком неудачи. Само собой разумеется, что они почти не доверяли им. Что их больше беспокоило, так это то, как это их разоблачало: гестапо должно было быть элитой, представителями господствующей расы, оккупантами. Просьба о помощи не была частью имиджа, который они стремились поддерживать.

Они отправились в полицейский участок на Политорвете, но никто из регистрационно-учётного отдела не смог им помочь: в Копенгагене было немало Петеров Расмуссонов, но ни один не подходил под описание человека, которого они искали.

- И вы пробовали этот адрес?

- Конечно, мы пробовали этот адрес, дурак! За кого вы нас принимаете?

Никто из датских офицеров не ответил.

- Кто-нибудь здесь сталкивался с Питером Расмуссеном? - крикнул один из них через всю комнату.

- Питер Расмуссен, говоришь? Это был пожилой офицер, который только что вошел в комнату в очках на макушке и читал документ. Он не заметил двух офицеров гестапо, сидевших спиной к нему. "Ханна Якобсен из отдела крупных грабежей в Норребро попросила нас выдать sikkerhedsområderne для Петера Расмуссена еще в ноябре. Она сама подписала разрешение.

К тому времени, когда двое гестаповцев встали и обернулись, было уже слишком поздно. Температура в комнате стала ледяной.

- Ханна Якобсен, говоришь? Тонкая улыбка расползлась по лицу офицера гестапо.

До этого момента в комнате было тихо, но теперь на нее опустилась внезапная леденящая тишина. Было ощущение, что из помещения высосали воздух.

И с этого момента те, кто знал Ханне Якобсен, стали говорить о ней в прошедшем времени.

## Глава 18


Лондон; Пенемюнде, февраль 1943 г.

"Замечательный Том, совершенно замечательный".

- Что такое Роли?

"Да ладно, Том. Этот агент Блэкберд спасает жизнь агенту Лаэрту в Берлине, поддерживает выполнение всей миссии и теперь ему удается доставить его в Пенемюнде. Я называю это замечательным.

Том Гилби оставался невозмутимым. - И храбрый.

'Само собой разумеется. И вы полностью им доверяете?

Том Гилби кивнул. Они сидели в конференц-зале глубоко под Даунинг-стрит, ожидая прибытия остальных. Сэр Роланд Пирсон предложил ему и Тому Гилби встретиться немного раньше ("убедитесь, что мы поем с одного и того же листа гимнов, Том, вы знаете партитуру...").

- А вы можете рассказать мне еще что-нибудь об этом агенте Блэкберд?

- Да ладно, Роли, ты же понимаешь, как это работает. Чем меньше людей знает, тем лучше, и в любом случае, она агент Барни Аллена, я же говорил вам. Я не могу ничего разглашать об агенте Блэкберд и, честно говоря, я вас удивил...

- Естественно, это понятно, Том, но, конечно, я спрашиваю только на тот случай, если Уинстон спросит и если...

"...по моему опыту, Роли, Уинстон редко спрашивает. Он очень хорошо понимает, как работает интеллект. Помните, они будут здесь в любое время, и я не хочу, чтобы эта встреча закончилась без обещания взорвать это чертово место. Не позволяй Суолклиффу отговорить тебя от этого, Роли. Предполагается, что ты прислушиваешься к Уинстону так же, как и он.


Встреча была похожа на семейный сбор, где напряжение кипело прямо под поверхностью, участники были вынуждены встретиться, а случай был еще более неловким из-за связей, которые свели их вместе в первую очередь.

Как обычно, лорд Суолклифф сидел в одиночестве напротив сэра Роланда Пирсона и Тома Гилби, его лицо едва скрывало возмущение. Вице-маршал авиации Гамильтон и командир звена Картер сидели на одном конце стола, перед стеной, увешанной картами и фотографиями, а Лонг из министерства стоял напротив них, и его присутствие, как всегда, было несколько загадочным: необъяснимым, в основном молчаливым, но тем не менее очевидным. важный.

- Думаю, вам придется признать, Эдвард, что карта, которую мы получили от агента Лаэрта, скорее подтверждает разведданные Курта: Пенемюнде - это место, где разрабатываются Фау-1 и Фау-2.

Лорд Суолклифф пыхтел, пыхтел и ерзал в кресле, явно недовольный мыслью, что он может пойти на что-нибудь.

- Однако ни одна из этих так называемых разведданных не доказывает, что эти чертовы твари могут летать, не так ли? Меня по-прежнему беспокоит, что все это может быть частью очень изощренной операции противника по обману. Даже если это не так, нет никакой гарантии, что их технология работает. Можно было просто чем-то побаловать Гитлера. Война в Европе начинает поворачиваться против него - по общему мнению, нацисты потерпели поражение под Сталинградом только на этой неделе и потеряли при этом всю свою 6-ю армию - и ему нужно убедить немецкий народ, что все будет хорошо, потому что они разрабатывают секретное оружие, чтобы победить нас. Если мы продолжим бомбить Пенемюнде и превратим это место в руины, как, смею предположить, вы собираетесь предложить, мы прострелим себе ногу. Я говорю, пусть продолжают заниматься этой ерундой. Если мы взорвем их здравым смыслом, он отразится на нас: помяните мои слова, Люфтваффе в конечном итоге окажутся главными бенефициарами".

- Что вы думаете об этом, Фрэнк?

Вице-маршал авиации Гамильтон встал, расположившись между двумя большими картами.

"Не может быть никаких сомнений в том, что карта, которую мы получили от агента Лаэрта, согласуется с тем, что мы смогли установить на наших аэрофотоснимках. Между прочим, он ужасно хорош, вполне профессиональный подход к нему. Как мы уже говорили, наши фотографии были низкого качества. С помощью карты они теперь имеют гораздо больше смысла. Информация от вашего агента не только подтверждает то, что мы знали о Пенемюнде, но и существенно дополняет ее.

"Например, мы смогли определить, что представляют собой различные структуры и местоположения. Теперь мы знаем, что это - здесь - электростанция; мы понятия не имели, что это экспериментальные работы; и здесь, на южной оконечности, в этом комплексе зданий действительно живут рабы. Если бы мы этого не знали, мы вполне могли бы его уничтожить. Итак, вместе взятые, - он постучал тростью по увеличенной карте и панели фотографий, - теперь у нас есть чертовски хорошее представление о том, что будет под нашими парнями, когда мы придем бомбить это место.

- Если это то, что решит это собрание.

- Конечно, лорд Суолклифф. Тим, почему бы тебе не рассказать нам о некоторых наших планах возможной бомбардировки?

Молодой командир крыла передвинул одну из больших карт к центру стены и снял титульный лист, чтобы открыть карту Северной Европы, включая Соединенное Королевство.

- Мы подробно обсудили это с командованием бомбардировщиков, и это, по сути, их план, основанный на нашей разведке и сведениях агента Лаэрта.

- Подожди, подожди... ты говоришь, что это план бомбардировочной авиации. Артур знает об этом?

- Да, лорд Суолклифф, - сказал Гамильтон. - Маршал авиации Харрис не только знает об этом, но и лично одобрил это. Я был с ним вчера на совещании летного состава, и он...

- Артур привержен кампании бомбардировок немецких городов, Гамильтон. Мы с ним и Уинстоном согласны в этом - это наш приоритет. Подобные операции отвлекают от того, что мы считаем основной целью бомбардировочного командования".

- Но, конечно же, лорд Суолклифф, участие в кампании по бомбардировке немецких городов не мешает нам проводить отдельные стратегические бомбардировки, подобные этой? Продолжай, Тим.

"План такой: самолеты взлетают в разное время с баз на восточном побережье. Они летают небольшими группами в направлении восток-северо-восток над Северным морем. Будет три отдельные волны атаки: каждая встретится в согласованной точке над Германской бухтой, у западного побережья Дании - примерно здесь. Затем они пролетят в юго-восточном направлении через Данию, над островами Ютландия, Фюн и Лолланн - некоторые могут также пролететь здесь над Фальстером. Они будут избегать приближаться к острову Зеландия - как вы знаете, именно там находится Копенгаген, и поэтому он намного лучше защищен.

- Как только они минуют Лолланн - примерно здесь - они будут над Балтикой. Они будут держаться севернее Ростока и Штральзунда и направятся к острову Рюген. Позвольте мне обратиться к этой карте - здесь вы можете увидеть местность более подробно. Они нацелятся на точку на северо-востоке от Рюгена, над мысом Аркона. Оттуда они направятся прямо на юг, в Пенемюнде, что примерно в тридцати пяти милях от этой точки.

- Эта карта основана на той, что предоставил агент Лаэрт, а также на нашей собственной разведке. На нем показаны различные цели на территории Пенемюнде. Планируется, что первая волна пройдет над Пенемюнде в полночь; их роль будет заключаться в первую очередь в качестве следопытов, чтобы ставить маркеры в правильных местах, чтобы вторая и третья волны могли поразить назначенные им цели с большей точностью. Эта первая волна будет в основном состоять из бомбардировщиков Halifax и Stirling. Вторая волна должна пройти над участком в двадцать минут после полуночи, и к этому времени первая волна очистит территорию. Вторая волна будет в основном Ланкастерами, и их цели, надеюсь, будут хорошо освещены следопытами. Двадцать минут спустя, без двадцати часу, появляется третья волна: снова Ланкастеры и Галифаксы. Они должны быть оттуда до часу дня.

- Если мы обратимся к этой карте, джентльмены, вы увидите их маршрут вдали от площадки. Все они сбросят бомбы, направляясь на юг, а когда закончат, повернут на запад-северо-запад и направятся обратно к Северному морю по маршруту к югу от того, по которому они прилетели - это для того, чтобы каждая волна самолетов избегает столкновения с приближающейся волной. Это более опасный маршрут, потому что он ведет ближе к Ростоку, который очень хорошо защищен, а также, конечно, потому, что к тому времени люфтваффе узнает, что мы замышляем, и будет искать возвращающийся самолет".

- Разве они не будут над нами к тому времени, когда вторая волна пройдет над Данией?

- Возможно, сэр Роланд, но мы организуем серию ложных бомбардировок, совпадающих с рейдом над Пенемюнде. Конкретно здесь и здесь: Берлин и Гамбург. Эти рейды начнутся в одиннадцать тридцать, так что, если повезет, они отвлекут большую часть немецких ночных истребителей от района Пенемюнде.

- Когда состоится рейд? Это был редкий вопрос от обычно молчаливого Лонга из Министерства.

- Бомбардировочное командование говорит, что это должно быть в ночь полнолуния или как можно ближе к этому времени. Следующее полнолуние над этой областью будет около двадцатого февраля, и по разным оперативным причинам они считают, что четверг, восемнадцатое, будет лучшим днем.

- Итак, две недели сегодня, а?

- Действительно, сэр Роланд.

Молодой командир крыла сел, а вице-маршал авиации Гамильтон снова встал. "Цели этой операции триедины: уничтожить как можно больше идентифицированных структур; привести к максимальным человеческим жертвам в районах, где, как мы полагаем, находятся немцы, особенно их ученые; и чтобы не попасть в приют для рабов в Трассенхайде".

- Что ж, это жизненно важно, - сказал сэр Роланд. - Разве мы не можем допустить, чтобы агент Тома взорвался рядом с ним? Хотя, по-видимому, мы вытащим его из этого района задолго до того, как вмешается бомбардировочное командование?

В комнате внезапно воцарилась тишина; затем легкий кашель, когда люди оглядывались, чтобы увидеть, кто заговорит первым.

"Я думаю, нужно признать, - сказал Том Гилби, - что агент Лаэрт должен оставаться в Пенемюнде на время бомбардировки".

- Причина в том, - добавил Гамильтон, - что нам нужен кто-то на земле, чтобы оценить ущерб и сказать нам, насколько точным был наш обстрел. Аэрофотосъемка после операции даст нам некоторые указания, но это не будет столь же ценным, как показания очевидца.

- Как только агент Лаэрт сделает это, мы сможем его вытащить. Агент Блэкберд поможет вернуть его в Данию, а потом мы сможем вернуть его домой.

- Если предположить, - сказал лорд Суолклифф, - что парни Артура не взорвали его.


- Каков на самом деле этот агент Лаэрт, Том?

- Он уже доказал свою изобретательность, я бы сказал, Роли. Он оперировался в Дании и Берлине и сумел попасть в Пенемюнде. Они были в кабинете Пирсона после встречи, бомбардировка теперь была одобрена, а на столе стояла бутылка хереса.

- Когда начнут падать бомбы, это будет настоящим испытанием, а? До сих пор он был в опасности, но у него были достаточно правдоподобные легенды для прикрытия. Как только место будет разрушено, он будет полностью разоблачен. Если предположить, что он выживет, т. Как звали того парня, который учился на год старше меня в школе? Большой хулиган, капитан своего дома... помнишь, у него было три фамилии...

- Фюрно-что-то-то-то-то?

"Правильно, неприлично богатый. Что принадлежало его отцу?

- Кажется, в Нортгемптоншире, Роли.

'А, это было? Ну, мне сказали, что он развалился на Западном фронте. Никогда не подвергался большой опасности, сумел устроить себе синекуру в тылу, но однажды был близок к ним, когда поблизости разорвался снаряд. Плакал, видимо, как младенец, пришлось отправить обратно в Англию; с тех пор не осмеливался появляться на вечеринках старых мальчиков. Теперь для него эта оболочка была тем, что действительно проверяло его. Будем надеяться, что ваш парень сделан из более прочного материала. Как насчет того, чтобы открыть херес?

- Я пропущу, Роли, но хочу сообщить вам кое-что, о чем я счел за лучшее не поднимать на собрании.

- Для ушей Уинстона?

- Только если он попросит.

- Налей мне сначала хереса, если не возражаешь, Том. Похоже, он мне понадобится.

Гилби потянулся за бутылкой. "Вчера мы получили известие от Уэстона..."

- Напомни мне, Том, столько проклятых имен...

- Джордж Уэстон, глава нашей резидентуры в Стокгольме. Он руководит агентом Осрик и является посредником между ней и нами.

'Конечно, продолжайте. И сделай его большим.

- Он думает, что в Копенгагене что-то пошло не так. Он не получал известий от агента Осрика более двух недель, и его сообщения не собираются. На выходных он отправил еще одного курьера за сообщениями; не хотел ничем рисковать. Это совершенно нехарактерно для Осрика: ни предупредительных надписей ни на одном из мертвых почтовых ящиков, ничего. Насколько он может судить, она исчезла. Он опасается, что ее арестовало гестапо. Парень всего лишь курьер; Джордж не чувствует, что он готов к дальнейшему изучению этого вопроса.

'О, Боже. Возможно, еще немного хереса, Том. Ты уверен, что не присоединишься ко мне?

- Тогда, может быть, маленький, Роли. Боюсь, станет хуже. Джордж отправил копии Politken в Стокгольм; это одна из самых надежных датских газет. В прошлый четверг они принесли краткий некролог Отто Кнудсену: агент Горацио. По словам Политкена , он умер, находясь под стражей в полиции".

В комнате воцарилась тишина, пока Пирсон потягивал шерри, его руки слегка дрожали при этом. - Не знаю, Том, иногда меня беспокоит, что мы слишком воспринимаем этих агентов как должное, прося их делать то, что, как мы знаем, может привести к их смерти. Бедная женщина. Страшно подумать, что с ней случилось.


Была суббота в середине февраля, прежде чем Принсу - ныне Пьеру Бретону - удалось добраться по работе до пляжа недалеко от Земпина, где находился его мертвый почтовый ящик. В тот день было три группы заключенных: украинцы, поляки и французы, а у последнего был только один охранник, который, как только они прибыли, пошел к своим товарищам покурить. Принц понял, что из-за того, что вокруг лагеря и на острове было так много охраны, охранники могли немного расслабиться в некоторых местах, где работали мужчины. Не то чтобы они могли куда-то сбежать.

Пока у него была возможность, он поспешил к выкрашенному в белый цвет деревянному столбу с прикрепленным к нему спасательным поясом. Короткая прогулка была по крутому склону, и он быстро запыхался. Он постоянно был шокирован тем, как легко он теперь истощался, истощался, его тело постоянно было холодным, часто влажным и отчаянно нуждающимся в еде. Он использовал свой ботинок, чтобы ослабить сланец, и действительно там был черный водонепроницаемый мешочек. Он спустил его вниз спереди брюк. Он прочитает содержание позже.


В ту ночь он лежал на своей койке, глядя вверх на гниющую доску над ним и не мог заснуть. Он прочитал сообщение Софии дюжину раз, запомнил его и уничтожил. Теперь он снова и снова прокручивал в уме то, что он сказал. Вряд ли это было двусмысленно.

Будьте готовы к визиту 16-20 февраля: это будет ночь при полной луне.

Важно, чтобы вы оставались в лагере.

Трассенхайде будет пощажен.

После этого вы соберете как можно больше информации о влиянии визита: считайте это приоритетом и инструкцией!

Когда это задание будет выполнено, вы можете покинуть лагерь.

Я буду там, где высадил вас, каждое воскресенье, вторник и пятницу, начиная с 48 часов после рейда с 14:00 до 16:00. Встретимся там.

В сообщении мало что могло его успокоить, не в последнюю очередь отсутствие тонкости. Пенемюнде должны были бомбить, что не стало неожиданностью. Но он почему-то полагал, что его предупредят заранее и он сможет сбежать до рейда. То, что Трассенхайде пощадили, мало утешало. Даже если бы это было так, сбор информации о том, какой ущерб был нанесен, был бы чрезвычайно опасным - и план побега Софии звучал более фантастическим, чем что-либо еще.

Он раздумывал, не сказать ли что-нибудь Эмилю, но понял, что это слишком рискованно. Хотя он сблизился с группой французских рабочих в своей хижине, и они знали, чем он занимается, он не был уверен, что будет достаточно им доверять, как только они узнают о рейде.

16-го был вторник, и на полнолуние не было похоже, поэтому он решил остаться в хижине на ночь. Но в среду луна определенно казалась круглее и ярче. В тот вечер он притворился больным желудком, что было вполне возможно, учитывая жалкую пищу, которую они получали: все заключенные в соседней хижине болели чем-то вроде дизентерии, и им сказали, что некоторые русские дальше по лагерю заболели. умер от недоедания. Он не снял рабочую одежду и всю ночь оставался в туалете за их хижиной. Он сделал то же самое на следующую ночь, и именно тогда произошел рейд.

Многие воскресенья в детстве Принс проводил в долгих бодрящих прогулках по полям, которые длились вечность в сельской местности Линкольншира. Помимо грязи, тишины и бескрайнего неба, его непреходящей памятью было огромное бормотание скворцов, слетающихся над ними, извиваясь и кружась в замысловато поставленном представлении. Однажды они столкнулись с фермером, который, как и они, с трепетом наблюдал за выставкой.

- А теперь, парень, как ты думаешь, сколько птиц там наверху?

- Тысяча... две тысячи?

Фермер покачал головой и наклонился, чтобы открыть ему тайну, которую никто другой не должен был услышать. - Больше ста тысяч: теперь над нами скворцов больше, чем людей во всем Линкольне!

Это была его неизменная мысль, когда начался налет: бомбардировщики, похожие на стайку скворцов, темные фигуры, сливающиеся в одну массу, извивающиеся и кружащиеся в лунном небе, угрожающие и завораживающие одновременно.

Первые самолеты появились с севера сразу после полуночи. Как только сработала сигнализация, он вышел из туалета и побежал в лес, где залез на дерево, чтобы лучше видеть.

Он понятия не имел, сколько там было самолетов, но, должно быть, сотни. Поначалу казалось, что бомб почти нет, но местность к северу от них освещалась сотнями огней.

Вторая волна бомбардировщиков прибыла около двадцати минут первого. На этот раз цель была дальше на север, возможно, завод Фау-2. Как только эта атака закончилась, появилась третья волна, бомбившая цели еще севернее, возможно, экспериментальную зону. Зенитный огонь уже был в полном разгаре, и Принс заметил, что по меньшей мере дюжина подбитых самолетов.

Теперь целью стал сам лагерь Трассенхайде, и он испугался, что случайные бомбы могут упасть в лесу, поэтому он спрыгнул с дерева и побежал в поля за ним, стараясь не подходить слишком близко к колючей проволоке. периметр. Насколько он мог судить, лагерь пылал.

Бомбардировщики Королевских ВВС летели низко, и когда последняя волна ушла, они, казалось, снижались перед своим последним поворотом на запад, давая ему гораздо более ясный обзор. В основном это были ланкастеры, и его охватили эмоции. Они прилетели сюда с баз в Линкольншире, которые он так хорошо знал: Скэмптон, Викенби, Вудхолл-Спа и Бинбрук.

Всего за год до этого над Германией совершили налет тысячи бомбардировщиков, и самолеты собрались в небе над Линкольнширом, прежде чем сформироваться и отправиться в море. Они наделали столько шума, что Генри проснулся, а отец и сын стояли перед плотными шторами и смотрели на них, Генри пытался их сосчитать.

Мог ли Генри наблюдать за этими самолетами, когда они покинули свои базы сегодня вечером? Увидит ли он эти самые самолеты, когда они вернутся через несколько часов? И будет ли он все еще пытаться их сосчитать?


Его память о следующих двенадцати часах представляла собой смесь грубой ясности и расплывчатой путаницы. Его главная проблема, как он оглядывался назад, заключалась в том, чтобы воссоздать в уме правильную последовательность событий.

Он вспомнил, как бежал из леса к проволочному забору по периметру, а затем услышал крик охранника и побежал обратно к хижинам. Его собственная хижина получила прямое попадание, как и те, что стояли по обе стороны от нее. Все трое так сильно пылали, что никто в них не мог выжить. Пострадала и хижина, в которой жили украинцы, но там были выжившие, все сильно обгоревшие.

Некоторое время рабочие, избежавшие пожара, были загнаны на свою территорию небольшим количеством очень нервных охранников, но затем их разделили на группы, чтобы они отправились в основную часть лагеря, чтобы помочь тушить пожары.

Принц попытался отметить, где они были и какие повреждения он мог видеть, но в темноте и суматохе было почти невозможно что-то разобрать. Они тратили несколько минут на тушение одного пожара, прежде чем их торопили к другому и ждали, пока им дадут другое задание. Они провели несколько часов, перенося тела в импровизированный морг возле аэродрома, и с рассветом стали очевидны масштабы повреждений.

Трудно было понять, какие подробности нужны Лондону. Большинство зданий, похоже, пострадали, но лишь некоторые из них были полностью разрушены. Были даже свидетельства того, что в экспериментальной зоне работа продолжалась в обычном режиме, и он увидел большую ракету - явно невредимую - установленную на чем-то, похожем на железнодорожный вагон.

Позже тем же утром его направили на небольшую работу в район главных казарм, где жили немцы. Один жилой блок получил прямое попадание, а два других были повреждены, но разрушения оказались не такими обширными, как он надеялся. Когда они помогали расчищать проезжую часть, к ним подошел молодой офицер СС. Его лицо было призрачно бледным, и он дрожал, зажигая сигарету. Принц улыбнулся и протянул ему спичку. Он был поражен, когда офицер предложил ему один.

'Откуда ты?' Он казался благодарным за то, что есть с кем провести несколько минут.

- Франция, сэр.

Офицер кивнул, словно подтверждая, что слышал о Франции.

'Какая часть?'

- Лион, сэр.

- Там живет мой двоюродный брат. Вы хорошо говорите по-немецки.

Принц не мог поверить, насколько необычно спокойным был офицер СС. Это была прекрасная возможность узнать, что он знал.

- Сколько человек было убито прошлой ночью, сэр?

Немец пожал плечами. "Откуда мне, черт возьми, знать? Сотни, конечно. Он кивнул в сторону разрушенного жилого дома. - Все они там, для начала.

- Там были солдаты или ученые?

Теперь офицер выглядел немного более подозрительным. 'Почему ты спрашиваешь?'

- Мне просто интересно. Аэродром выглядел нетронутым, но заводы Фау-2, похоже, получили несколько прямых попаданий...

Он недооценил ситуацию: офицер больше не был спокоен. - Какого черта ты задаешь все эти вопросы?

- Я знаю, почему он задает все эти вопросы.

Принц обернулся, чтобы посмотреть, кто это сказал. Это был еще один французский пленник, один из хижины недалеко от их хижины. Это была группа из Блуа, которой, по настоянию Эмиля, нельзя доверять: петенисты.

- Почему? Офицер СС подошел к мужчине.

- Потому что он не тот, за кого себя выдает. Я даже не думаю, что он француз. Он появился в лагере несколько недель назад...

Принс сказал офицеру СС, что никогда не слышал ничего настолько нелепого. По его словам, он проработал здесь больше года и был таким же французом, как и любой другой мужчина.

Сначала офицер СС выглядел склонным поверить ему или, по крайней мере, оставить все как есть: по правде говоря, были гораздо более важные вещи, о которых нужно было беспокоиться, чем ссора двух французских пленных. Но другой человек из Блуа не сдавался.

Тогда давай, узнай, француз ли он!

Говорю вам, его контрабандой провезли в лагерь несколько недель назад.

Все остальные в его хате были коммунистами. Мертвые коммунисты сейчас - в лучшем виде.

Держу пари, он как-то связан с этим взрывом.

Подошел более старший офицер СС и спросил, что, черт возьми, происходит. - Разве ты не видишь, что есть над чем поработать?

- Да, сэр, но один из заключенных говорит, что этот человек не француз и несколько недель назад был тайно провезен в лагерь.

- Тогда иди и найди штурмбаннфюрера Ру и не трать время зря.


Ричарду Принсу не повезло оказаться рядом с офицером СС, чей отец был французом и носителем языка. Штурмбаннфюреру Ру потребовалось меньше двух минут, чтобы убедиться, что кем бы и кем бы ни был Пьер Бретон, он не француз.

Его отвели в импровизированную тюрьму, где он присоединился к паре десятков рабов, подозреваемых в причастности к взрыву. В течение дня количество заключенных увеличилось почти до ста, и каждый час привозили новых. Принц надеялся, что в большом количестве будет определенная безопасность; конечно, район, где их держали, становился все более хаотичным, и когда его, наконец, допросил офицер СС, это был торопливый допрос.

Он придерживался своей истории: я Пьер Бретон из Лиона. Я здесь больше года. Мой французский плохой, потому что большую часть жизни я провел в Италии... Он не знал, поверят ли ему, но у него не сложилось впечатления, что они считают его вражеским агентом или диверсантом - во всяком случае, пока.

Его бросили обратно в камеру, и прошло еще двенадцать часов, прежде чем его вытащили из нее вместе с дюжиной других. Он слышал ночью выстрелы из винтовки и был уверен, что ему грозит суммарная казнь. Он пытался подавить свой страх и нарастающую панику; его главная забота заключалась в том, чтобы найти несколько минут, чтобы написать письмо Генри, может быть, в Красный Крест...

- Ты, иди сюда!

Теперь смирившись со своей судьбой, он подошел к кричавшему на него офицеру СС.

- У нас сейчас нет времени разбираться с вами, ублюдками. Ты из тех, кто украл хлеб, да?

Принц кивнул и сказал, что ему ужасно жаль, но он работал без перерыва и...

- Заткнись и иди к этой толпе. Скоро ты пожалеешь, что никогда не покидал это место.

Принц прошаркал к небольшой группе, собравшейся у входа. На всех надели наручники и погрузили в грузовик. Заключенным рядом с ним был Август, немецкий коммунист, которого он знал по соседней хижине, который всегда делился своими сигаретами и постоянно читал стихи Шиллера и Гёте, что, по его словам, было его способом оставаться в здравом уме.

- Ты знаешь, куда они нас ведут, не так ли? - сказал Август.

'Нет.'

"Нойенгамме".


София фон Наундорф услышала о налете со своей виллы недалеко от Грайфсвальда; это было трудно не сделать. Как и Принц, она ждала его пару бессонных ночей, а когда услышала гул самолетов, встала с постели, оделась и стояла в саду своей виллы, разбирая вспышки и взрывы до восток.

Она испытывала сильное чувство удовлетворения, осознавая, что сыграла в этом немалую роль. Она была уверена, что Пенемюнде уничтожают. Она мстила наилучшим образом. Конечно, она беспокоилась об англичанине, но она также знала, что говорилось в сообщении из Лондона: лагерь рабов не будет бомбить.

Ее первый визит на остров Узедом в ожидании агента Лаэрта состоится в ближайшее воскресенье, через три дня после рейда. К настоящему времени, благодаря приюту, где она добровольно вызвалась добровольцем, она обзавелась внушительной формой медсестры, которая вместе с пачкой документов от оберфюрера Хауссера в Грайфсвальде и "Мерседесом", набитым провизией для часовых в Вольгасте, надеюсь, она без труда доберется до Земпина.

Когда англичанина не было видно, она решила, что он все еще собирает информацию или ему нужно еще несколько дней, прежде чем он сможет приступить к нужной работе, поэтому она вернулась во вторник, а затем снова в пятницу. Его по-прежнему не было видно. В пятницу ей удалось поговорить с охранником на пляже, который был благодарен за сигареты, которые она сунула в карман его шинели. Должно быть, это было ужасно, сказала она. Много людей было убито?

- Немало, миледи, но не так много, как вы ожидаете, не учитывая количество пролетавших над нами самолетов и количество сброшенных ими бомб.

Она сказала ему, какой он смелый, и он должен взять эту колбасу, пожалуйста... нет, я настаиваю. Были ли убиты в основном хорошие немцы или рабы?

"Удивительное количество рабов, миледи, на самом деле их сотни: можно было подумать, что они избегают этого района, но, возможно, Королевские ВВС не так умны, как Люфтваффе! Ах хорошо...'

Но все же она не сдавалась. Она вернулась в следующее воскресенье, а также в следующие вторник и пятницу. В пятницу ее допросил сотрудник гестапо на контрольно-пропускном пункте. Он был достаточно уважительным, но достаточно нервным и не совсем доверял ее ответам.

Прошло уже больше двух недель после рейда. Она должна была заключить, что агент Лаэрт был убит, что было очень печально, но теперь ей нужно было думать о себе.

Ее визиты в Узедом, казалось, вызывали подозрение.

Она должна вернуться в Берлин.


Вернувшись в Грайфсвальд, она объяснила приюту, что получила тревожные новости о своем муже и собирается домой. Она использовала выходные, чтобы собрать вещи на вилле и уговорить оберфюрера Хауссера дать ей достаточно топлива, чтобы вернуться в Берлин. В воскресенье вечером она вытащила из тайника датское и немецкое удостоверения личности англичанина и сожгла их.

Она покинула Грайфсвальд с рассветом в понедельник и в тот же день была в Берлине. Письмо от Карла-Генриха пришло этим утром и ждало его на прекрасно отполированном столе с инкрустациями из слоновой кости, который он украл у Гольдманов. Ей удалось отправить в Лондон подробное сообщение: похоже, рейд имел ограниченный успех; многие рабы были убиты; она боялась, что англичанин был одним из них. Они не должны были ожидать известий от нее в течение долгого времени.

Во вторник утром она отправилась навестить Конрада, ближайшего друга своего мужа и товарища по бригадефюреру СС . Его выслали из Сталинграда из-за полученных ранений, и теперь он работал в штабе СС.

- Мы не должны считать отсутствие новостей хорошей новостью, София. Карл-Генрих такой умный, я уверен, что если кто и сможет выбраться оттуда, так это он. Вы попомните мои слова.

- Но это звучит так маловероятно, Конрад. Паулюс сдался больше месяца назад. Наверняка я бы уже что-нибудь услышал.

- Не будь пораженцем, София. Но скажи мне, могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

- Есть одна маленькая услуга, Конрад. Карл-Генрих сказал мне, что если с ним что-нибудь случится - или даже если будет казаться, что ему угрожает опасность, - я должен поехать в Цюрих, забрать немного золота, которое у него есть в банке, и вернуть его сюда. Я думаю, что должен сделать это сейчас, но мне потребуются документы, позволяющие мне покинуть Рейх и попасть в Швейцарию.

- Это не маленькая услуга, София, это...

"Он также сказал, что вы были хорошим другом, таким верным и заслуживающим доверия. Золота много, Конрад; он получил его от евреев перед тем, как отправить их в отпуск на восток. Я знаю, что он хотел бы, чтобы ты получил немного из них в знак своего уважения к тебе.

Бригадефюрер СС сказал ей, что ему нужно несколько дней, чтобы поработать над этим: может быть, к пятнице?

Она сказала, что в четверг будет лучше, так как тогда она сможет сесть на поезд в пятницу. - Если повезет, Конрад, я вернусь сюда в это же время на следующей неделе, и что-то давит на мои сумки. Если бы можно было также получить документы, подтверждающие, что я занимаюсь государственным делом - возможно, для СС, - это было бы очень полезно".

Он сказал ей вернуться в четверг, и она вернулась в квартиру в Шарлоттенбурге. У нее было так много дел и так мало времени, чтобы сделать это. Она знала, что это вызовет подозрение, если она возьмет больше одного чемодана, и было трудно решить, что оставить. Она носила свои меха и драгоценности, и она упаковывала еще драгоценности вместе с серебряными подсвечниками, принадлежавшими Гольдманнам. Она знала, насколько они важны для семьи, и надеялась однажды вернуть их. Последним пунктом в деле был, пожалуй, самый важный: дневник ее мужа.

Она позаботилась о том, чтобы ее горничная не знала о том, что происходит. Она дала ей несколько выходных и сказала, что вернется к понедельнику.

Когда горничная ушла, она достала письмо Карла-Генриха и несколько раз перечитала его, смакуя его, как захватывающий роман. Затем она открыла одну из бутылок того, что, как он уверял ее, было превосходным марочным шампанским: "Мумм", его любимое.

Она приняла ванну и провела в ней час, затем надела шелковый халат, налила четвертый бокал шампанского и еще раз прочитала письмо.

## Глава 19


Сталинград; Швейцария, январь - февраль 1943 г.

Штаб 6-й армии

Авиабаза Гумрак

20 января 1943 г.

Милая моя, милая Софья,

Я пишу это письмо с тяжелым сердцем, потому что боюсь, что это может быть последний раз, когда вы слышите обо мне, вашем преданном и любящем муже.

Я не могу описать, насколько трудны обстоятельства, в которых я пишу. Холод невообразим; у нас больше нет топлива ни для отопления, ни для приготовления пищи, хотя в любом случае почти не осталось еды для приготовления пищи.

Теперь мы полностью окружены Советами, и это может быть только вопрос дней, если не часов, прежде чем они захватят Гумрак. Я должен был воспользоваться возможностью выбраться отсюда на прошлой неделе, когда у меня действительно была возможность сделать это на Хейнкеле. Однако генерал-полковник Паулюс сделал это своим штабом, и я решил остаться. По правде говоря, уже несколько недель как не было необходимости в СС, поскольку наша роль заключалась в том, чтобы помочь захватить Сталинград, а затем разобраться с теми, кто в нем остался.

Пилоты "Хейнкеля" и "Юнкерса" проявили себя весьма героически, летая в самых ужасных условиях, чтобы доставить кое-какие припасы, а вместе с ними и нашу почту. "Юнкерс" готовится к вылету через несколько минут, и я прослежу, чтобы это письмо дошло до него. Я не сомневаюсь, что это будет последний полет Люфтваффе из Гумрака.

Последнее письмо, которое я получил от вас, было датировано 26 декабря, когда вы сказали мне, что собираетесь стать волонтером в приюте Фрауэншафт в Грайфсвальде. С тех пор я надеялся получить от вас известие, но я полагаю, что вы были слишком заняты, внося свою лепту, чтобы помочь нашему благородному делу. То, что ты был таким самоотверженным и думаешь только о других, меня мало удивляет.

Здесь много пораженческих разговоров о капитуляции: кажется, Паулюс склонен в этом направлении. Ходят слухи, что фюрер собирается произвести его в фельдмаршалы, поскольку ни один немецкий фельдмаршал никогда не сдавался в плен, но я сомневаюсь, что даже это его убедит. Хотя это постыдно, я должен брать пример с командира. Если я останусь жив после падения Гумрака, то, несомненно, попаду в плен. Ходят слухи, что Советы правильно обращаются с немецкими военнопленными, но это не относится к СС. Поэтому я получил форму Вермахта и присвоил себе младший чин. Представьте - ваш муж разжаловал себя! По крайней мере, это должно гарантировать, что я выживу, хоть и в плену. Пожалуйста, продолжайте писать мне, и, надеюсь, ваши письма дойдут до меня по обычным каналам. Убедитесь, что вы используете мое новое имя, оберлейтенант Карл Наундорф.

Я так много могу сказать тебе о своей любви к тебе и о том, как ты была верной женой и гордым национал-социалистом. Однако мне нужно спешить: я вижу, что "Юнкерс" готовится к отплытию, и я должен убедиться, что это письмо доставлено на борт.

Пока мы не встретимся снова, верьте в Абсолютную Победу!

С моей вечной любовью,

Хайль Гитлер!

Твой преданный муж,

Карл-Генрих


Берн, Швейцария

23 марта 1943 г.

Дорогой Карл-Генрих,

Мне так много нужно сказать, что я даже не знаю, с чего начать. Я думаю, что, возможно, лучше всего было бы мне рассказать обо всем в том порядке, в котором это произошло.

Однако сначала я должен признать, что если вы читаете это письмо, то я надеюсь, что вы уже знаете о той роли, которую я сыграл в любой судьбе, ожидающей вас, судьбе, которую вы полностью заслуживаете.

Я также должен признать, что в какой-то мере я виноват в том затруднительном положении, в котором оказался. Когда вы отказались от адвокатской деятельности и вступили в СС, я должен был уйти от вас или, по крайней мере, возражать. Когда ты начал придерживаться самых ужасных взглядов, я должен был развестись с тобой. Когда вы так ужасно обращались с Гольдманами, я должен был что-то с этим сделать. То, что я этого не сделал, является источником значительного сожаления и стыда.

Потом началась война, и ты был в своей стихии. Когда вы начали хвастаться своим участием в массовых убийствах евреев и других, я решил, что с меня хватит, но к тому времени мне было очень трудно что-то с этим поделать. У меня не было собственных средств, и развод с офицером СС имел бы для меня серьезные последствия.

Мне было стыдно за то, что я ничего не делаю, а потом, в конце 1940 года, произошли две вещи. Первый был, когда вы были в Польше, вскоре после того, как вы были дома в отпуске. Однажды ночью я готовился ко сну, когда услышал крик горничной. Я вышел в коридор посмотреть, что происходит, а она была в реальном состоянии: она видела мышь в своей комнате. Она выгнала его, и он пропал под дверью твоего кабинета. Мы пошли искать его и увидели, что что-то метнулось под столом. Нам удалось сдвинуть стол и отодвинуть ковер, обнажив половицы, в одной из которых была дыра, достаточно большая, чтобы в нее можно было просунуть два пальца. Я сделал это и был удивлен тем, как легко я смог вытащить половицу. Я заметил спрятанный под ним пакет, завернутый в ткань, и понял, что это может быть важно, но сказал горничной, что ничего не вижу, и нам лучше положить все обратно. На следующий день, когда она ходила по магазинам, я достал пакет.

Вы, конечно, знаете, что там было: реквизиты счета в швейцарском банке на ваше имя, открытого в Банке Леу на Парадеплац в Цюрихе. Другим пунктом был дневник, который вы вели с августа 1939 года по октябрь 1940 года. В течение следующих нескольких дней я прочитал каждое слово в этом дневнике. События, о которых вы писали, небрежность, с которой вы их записали, подробные описания - они были настолько шокирующими, что я мог уместить только несколько страниц за раз. Но когда я закончил читать, я решил что-нибудь сделать с этим дневником. По крайней мере, это было доказательством того, что вы совершили ужасные и непростительные преступления против невинных гражданских лиц. Я решил, что должен использовать его, чтобы убедиться, что вы привлечены к ответственности за эти преступления.

Конечно, всегда была возможность, что, когда ты будешь дома в отпуске, ты сможешь удалить дневник, поэтому я решил скопировать каждое слово, расшифровать все его содержание.

Мы скоро вернемся к дневнику, но подумай, Карл-Генрих, тебя погубила мышь!

Я упомянул о двух событиях конца 1940 года. Второе - и вы поймете, если я несколько расплывчат здесь - это то, что я встретил человека из нейтральной страны, имевшего связи с разведкой союзников. Короче говоря, я стал агентом союзников. Опять же, я не собираюсь вдаваться в подробности, но хочу, чтобы вы знали, что я был для них активным и эффективным агентом. Я сделал все, что мог, чтобы подорвать позиции нацистов. Моя поездка в Грайфсвальд, которой вы так гордились, была просто для того, чтобы предоставить мне прикрытие, чтобы помочь союзникам в их шпионаже за расположенной поблизости ракетной базой Пенемюнде. База была разрушена в феврале, и мне хочется думать, что я сыграл в этом немалую роль.

Но после того, как это произошло, я решил, что сейчас самое время уехать из Германии. Я был агентом более двух лет и чувствовал, что моя удача может скоро кончиться.

Итак, я вернулся в Берлин и с помощью вашего дорогого друга Конрада смог получить документы, позволяющие мне поехать в Швейцарию. Я сказал ему, что это для того, чтобы собрать золото, которое у тебя там было, и вернуть его, пообещав ему свою долю. Благодаря его жадности я получил отличный набор документов.

Я села на поезд в Цюрих, где благодаря вашим документам и тому факту, что я смогла доказать, что я ваша жена, я смогла получить доступ к вашему аккаунту. Теперь он пуст, Карл-Генрих, и я использовал средства, чтобы открыть собственный счет, который гарантирует, что я никогда не буду нуждаться в деньгах. Я использовал часть из них, чтобы заплатить за новую личность гражданина Швейцарии. Это было дорого, но идентичность отличная: никто и никогда не сможет связать меня с Софией фон Наундорф.

Из Цюриха я отправился в Женеву, где базируется Международный Красный Крест. Видите ли, дневник все еще был под половицами, когда мне пора было уезжать из Берлина, так что я смог взять с собой оригинал, а также копию, которую я сделал. Моя идея состояла в том, чтобы передать им дневник вместе с этим письмом для вас, как я понял, они доставляли письма для заключенных. Но это не сработало. Красный Крест не мог быть менее заинтересованным - они сказали, что не могут доставить письма немецким военнопленным в Советский Союз, а что касается дневника, то либо не поняли, либо, скорее, им было все равно.

Но когда я ушла, за мной вышла секретарша. Она сказала, что слышала, что произошло: почему я не обратилась с этим вопросом в советское посольство в Берне?

Поэтому я последовал ее совету и поехал в Берн. Должен сказать тебе, Карл-Генрих, что Швейцария - самая спокойная страна с прекрасными пейзажами, и путешествовать по ней поездом (первого класса, благодаря твоей щедрости!) удовлетворительный опыт.

Поначалу советское посольство отнеслось к этому скептически. Сначала я виделся с младшим дипломатом, но он передал дело кому-то постарше, а потом кто-то другой подробно его исследовал. Кажется, им удалось проверить некоторые факты в вашем дневнике, особенно запись от января 1940 года, касающуюся Кельце. Я уверен, что вы его помните, но на всякий случай прилагаю к этому письму еще одну копию этой записи, которую я сделал.

Вы можете прочитать это, Карл-Генрих. Это помогло решить вашу судьбу.

Советские официальные лица были очень полезны и даже полны энтузиазма. Дневник поможет им выявить ряд военных преступников, в том числе и вас. В своем последнем письме вы сказали, что собираетесь переодеться младшим офицером вермахта. Им удалось связаться со своими товарищами, ответственными за пленных, захваченных в Гумраке, и теперь они знают, что оберлейтенант Карл Наундорф на самом деле является бригадефюрером СС Карлом-Генрихом фон Наундорфом. Вы действительно должны были быть более изобретательными, принимая другую личность, но тогда, я думаю, ваше высокомерие взяло верх над вами.

Итак, мы здесь, Карл-Генрих. Советы уверяют меня, что из соображений безопасности они покажут вам это письмо только за несколько минут до вашей казни, так что вы не сможете никому раскрыть его содержание.

Моя новая жизнь начинается сейчас, а твоя подходит к концу.

София


Среда, 24 января 1940 г.

Кельце, Радомский район, Генерал-губернаторство Польши

Я думал, что нет ничего веселее, чем покорить Польшу менее чем за месяц в сентябре прошлого года, но в наши дни жизнь стала еще веселее. Я не делал запись в течение нескольких дней, потому что мы были так заняты, хотя это была не очень тяжелая работа! Вчера вечером, после наших "натуг", Карл, Герд, Георг и я "одолжили" ящик превосходной водки в купеческом доме в одном из лучших районов этого убогого города. Я мало что помню из того, что произошло, но скажем так, сегодня утром водки было немного. Герду также удалось заполучить шесть девушек: четыре польки и две еврейки, и ни одной из них не было больше восемнадцати лет! Я помню, мы поспорили о том, у кого из нас будут две девушки, и в конце концов это были Герд и я: Герд, потому что он их нашел, я, потому что я тянула за собой!

Поскольку сегодня утром я чувствовал себя таким "виноватым", я написал Софии длинное письмо, в котором, как всегда, поклялся в вечной любви. Она пишет мне такие милые письма, что я чувствую, что должен ответить тем же.

Так что самое интересное, что мы сейчас имеем, связано с евреями. Это место полно ублюдков! Фриц Кацман, который сейчас отвечает за охрану района, сказал мне на днях, что до войны в городе было всего около 15 000 евреев. Сейчас их более 20 000, потому что их привозят из других мест. Я предполагаю, что рано или поздно им придется поместить их в одну область, чтобы ими можно было управлять, пока мы придумываем другие планы, что с ними делать.

Вчера утром я был в офисе Кацмана, и он рассказал мне о доме на Почешке, где тусовалась кучка радикальных евреев. Очевидно, они прибыли из небольшого городка под названием Хмельник, который находится к югу от Кельце. По словам Кацмана, эти евреи были политическими радикалами; они принадлежали к светской социалистической партии Бунд. Он сказал, что положил на них глаз, потому что опасался, что они могут вызвать проблемы. Я сказал ему: "Кацман, какой, черт возьми, смысл за ними следить? Чего ты ждешь? Ты хочешь, чтобы они начали стрелять в наших парней?

Он не выглядел слишком счастливым, когда я так с ним разговаривала. Он в том же звании, что и я, - оберфюрер, - хотя я удивлюсь, если не получу его в звании через несколько месяцев, если мое повышение до бригадефюрера состоится, а я уверен, что так оно и будет. Он сказал: "Хорошо, фон Наундорф, разберитесь с этим сами", и я сказал, что с удовольствием. Карл, Герд и Георг были свободны, поэтому мы взяли с собой отряд штурмовиков и отправились к дому на Почешке.

Я решил, что мы должны относиться к рейду как к надлежащей операции; в конце концов, мы не знали, вооружены ли эти люди. Я командовал отрядом, проходившим через переднюю часть дома, а Георг присматривал за задней частью. Герд и Карл завели своих людей в дома по обеим сторонам, потому что эти евреи, как известно, использовали чердачные пространства как пути отхода.

Но беды не было. Их было около дюжины, все в возрасте от двадцати до тридцати лет - поровну между мужчинами и женщинами - все сидели на кухне и проводили какое-то совещание. Оружия не было видно. Они явно были в шоке, когда мы ворвались, но один из них, вы не поверите, имел наглость спросить нас, есть ли у нас разрешение входить в дом в таком виде! Я сказал ему, что это все разрешение, которое мне нужно, вытащил свой пистолет Люгер и ударил его им по лицу. Я уверен, что сломал ему челюсть, но он не издал ни звука; он просто стоял и улыбался. Я так разозлился, что тут же выстрелил в него, и остальные начали кричать.

Как только мы их успокоили, я приказал своим людям обыскать дом. Одна из женщин вышла вперед и сказала, что там больше никого нет и они с радостью придут в полицейский участок. Мне это показалось, мягко говоря, странным. Пока мы не застрелили молодого человека, они вели себя довольно дерзко, а теперь сами вызвались поехать в участок. Я решил, что это из-за того, что я приказал обыскать дом. Тогда я сказал, что хочу провести тщательный обыск. И действительно, они обнаружили люк в подвале, а через него - маленькую подземную комнату - на самом деле скорее дыру - с полдюжиной маленьких детей. Что ж, это был бонус!

Когда мы вывели детей на улицу, где их ждали остальные, поднялся настоящий переполох, суть которого заключалась в том, что взрослые умоляли нас взять их, но пощадить детей. Представьте себе, какое (и, надо сказать, типичное) высокомерие евреев, которые думали, что могут договориться с нами!

Я собирался арестовать их всех, но Герд сказал, что у него есть идея получше. Он собрал их вместе и заставил всех идти вперед. Взрослые пытались утешить детей, которые были в ужасе. Я предполагаю, что им всем было около пяти или шести лет. Вскоре мы подошли к реке Сильница, которая, если честно, не очень большая река, но она более чем служила нашей цели, тем более, что вода была такой холодной. Герд приказал своим людям выстроить детей на берегу и лично толкнул их туда, одного за другим!

Я могу сказать вам, они не длились долго. Я думаю, что холод, должно быть, был слишком сильным для них. Мы заметили, что несколько местных поляков наблюдают за нами с другого берега, и когда дети утонули, они зааплодировали, как будто мы устроили для них шоу. Иногда мне кажется, что поляки в Кельце презирают евреев больше, чем мы.

После этого мы повезли взрослых в штаб СС, хотя, честно говоря, мне к тому времени уже все надоело. Я скорее надеялся, что они окажут какое-то сопротивление у дома на Поцешке. Я был за то, чтобы передать их в гестапо для допроса, но оберфюрер Кацман больше бюрократ, чем солдат, и он настаивал на том, что нам нужно обработать заключенных, а затем их отправят в лагерь.

Меня не волновала вся эта бюрократическая чепуха, поэтому я сказал Георгу просто расстрелять заключенных тут же. Он колебался, наверное, потому, что два оберфюрера отдали противоречивые приказы, поэтому я сказал: "Знаете что? Я сделаю это сам! Я приказал штурмовикам выстроить заключенных у стены, и мы тут же расстреляли их из пулемета.

Они были на удивление спокойны, а когда осознали свою судьбу, то начали петь песню, очень тихо, но звучащую как хор.

Я понятия не имею, что это была за песня, но я не могу выкинуть ее из головы.


НКВД (Народный комиссариат внутренних дел)

Официальный меморандум: закрытый и конфиденциальный

Кому: Комиссару госбезопасности (1-го класса) А. И. Степанову, отдел НКВД, советское посольство, Берн, Швейцария

От: наркома госбезопасности 3-го класса Семена Михайловича Черняховского, Управление НКВД, лагерь для военнопленных Бекетовка, Сталинградская область

Дата: 29 марта 1943 г.

Субъект: бригадефюрер СС Карл-Генрих фон Наундорф.

Товарищ Степанов,

В дополнение к Вашему сообщению от 23 марта. Ваш отчет был отправлен в мой офис.

Большинство немцев, взятых в плен после славной победы в Сталинградской битве, содержатся либо в лагерях для военнопленных на Дубовке, либо в Бекетовке. Всех немцев, найденных живыми на авиабазе Гумрак (освобожденной 21 марта), привезли сюда, в Бекетовку.

Получив ваш отчет, мы смогли установить, что оберлейтенант вермахта по имени Карл Наундорф действительно находился в плену в этом лагере.

Мои офицеры подвергли его интенсивному допросу. Сначала он категорически отрицал, что он бригадефюрер СС по имени Карл-Генрих фон Наундорф. Однако вскоре нам удалось установить, что этот заключенный действительно был членом СС, когда при осмотре мы обнаружили татуировку эсэсовца в его левой подмышке. Другие немецкие заключенные также опознали в нем офицера СС.

Когда он столкнулся с деталями вашего доклада и, в частности, с утверждениями о его преступлениях против гражданского населения в оккупированной нацистами Польше, он отказался от комментариев.

Дело было передано мне на рассмотрение: я решил, что существуют явные доказательства того, что бригадефюрер СС Карл-Генрих фон Наундорф совершил военные преступления, и приказал казнить его.

Казнь состоялась сегодня в 06:00 утра. По Вашей просьбе, непосредственно перед казнью заключенному было показано письмо его жены от 23 марта вместе с разделом его дневника, относящимся к Кельце. Он прочитал часть письма, но отказался читать дальше, поэтому оставшуюся часть письма и отрывок из дневника ему прочитал немецкоязычный товарищ.

Могу сообщить, что никогда не видел пленного - ни немецкого солдата, ни советского гражданина - таким рассерженным и огорченным. Несмотря на то, что он был в наручниках, его, тем не менее, пришлось сдерживать.

Его ярость не утихала до момента казни, настолько, что его пришлось привязать к стулу и вот так нести на виселицу. В результате смерть через повешение не была мгновенной. Дополнительный вес стула и его борьба привели к тому, что веревка оборвалась, и заключенный корчился на земле в сильной агонии, пока не скончался примерно через десять минут.

По моему указанию, ему не было оказано милости пули, чтобы убить его.

## Глава 20


Нойенгамме; Любек, апрель 1943 г.

Путешествие в Нойенгамме заняло целый день, сопровождаемый беглыми комментариями Августа, немецкого коммуниста, который каким-то образом знал об их пункте назначения, когда они покидали Пенемюнде. Они проехали через Мекленбург и Саксонию, свернули на юг перед Гамбургом, проехали через равнины к северу от могучей Эльбы и, в конце концов, последовали по пути небольшой реки к огромному комплексу, окруженному колючей проволокой и прожекторами, пронзающими низкие облака и туман.

- Нам повезло, - сказал Август, жуя окурок сигареты, найденный им на полу грузовика.

- Не похоже, чтобы нам особенно повезло. Принц говорил по-немецки с Августом. Его компаньон был учителем современных языков в Берлине: английского и французского. Принс знал, что Август знал, что он не француз, и, возможно, даже догадался, что он британец, но не рискнул намекнуть на это.

- Послушайте, Пьер, они подозревают всех нас здесь в той или иной причастности к тому воздушному налету. Мои друзья-психоаналитики - если предположить, что кто-то из них все еще жив, в чем я сомневаюсь, - сказали бы, что они параноики. Воздушный налет поверг их в панику, и они ведут себя по этому поводу нехарактерно иррационально. Они ищут всех и каждого, кто в этом виноват. Но нас должно утешать то, что они позволили нам покинуть Пенемюнде; если бы они хотели нас прикончить, они могли бы сделать это тут же. И если бы они хотели нас мучить, то они могли бы отправить нас во множество других лагерей, даже те ужасные в Польше, о которых вы слышали все эти ужасные слухи. Нойенгамме и так плох, но заключенных здесь заставляют работать. По всему району есть заводы. Если мы будем сидеть сложа руки и нам очень повезет, мы можем прожить несколько месяцев, и кто знает, что произойдет потом? Война вполне может быть окончена!

Август Марксист, вечно оптимист.


Они оказались в одном из вспомогательных лагерей Нойенгамме, на берегу реки Голубь-Эльба. Это был набор плохо построенных хижин на большом и открытом грязном поле, расставленных вокруг плаца, где заключенные собирались в начале и в конце каждого дня для подсчета поголовья. Неподалеку находился большой кирпичный завод, куда их отправляли каждое утро в семь часов и возвращали через десять часов, если повезет. Иногда они были так заняты, что оставались там всю ночь, позволяя поспать несколько часов на грязном полу.

Это был хороший знак, по словам всегда оптимистично настроенного Августа. Принц ответил, что изо всех сил пытается это увидеть.

- Бригадир из Бремена. Моя бабушка была из Бремена.

- Значит, это хороший знак?

- Нет, это значит, что я могу говорить на его диалекте, и он иногда что-то мне рассказывает. Он сказал мне, что власти все больше нуждаются в кирпичах, поскольку бомбардировки союзников оказывают разрушительное воздействие. Гамбург действительно сильно пострадал, как и все другие порты в этом районе, плюс, конечно, города Рура и Берлин. Так что чем больше кирпичей им нужно и чем усерднее нам приходится работать, тем больше это признак того, что нацисты побеждены!"

Были и другие преимущества в том, чтобы работать всю ночь на кирпичном заводе. Огромные печи означали, что внутри было тепло, в отличие от ледяных условий в лагерных хижинах. И кормили немного лучше. В лагере их основную дневную еду приносили в хижину в большой кастрюле после вечерней переклички и разогревали на газовой плите. Это была кашеобразная смесь, приготовленная в основном из кожуры овощей с добавлением случайных кусков гнилого мяса. Они нередко находили плавающие в ней куски туш животных, иногда с мехом, все еще прикрепленным к коже. Но если у них была основная еда на фабрике, мастера следили за тем, чтобы у каждого из них был кусок хлеба, который иногда не был черствым. Иногда им давали сырую картошку, а когда охрана не смотрела, они пекли картошку в печах. Принц не мог припомнить, чтобы когда-либо ел что-то более вкусное.

В их лагерной хижине было сорок человек, большинство из которых были голландцы или бельгийцы, плюс горстка немцев, несколько французов и пара норвежцев. Русские, украинцы и поляки, как правило, группировались в других хижинах, что часто приводило к довольно жестоким последствиям.

Атмосфера в их хижине была не такой интуитивной, как могла бы быть в других. Некоторые национальности не особо любили друг друга, но и глубокой ненависти не было. Атмосфера была скорее тихой покорности: большую часть времени они проводили там в состоянии истощения и голода. Просто оставаться в живых и не попасть в беду занимало их.

На задворках сознания Принца постоянно беспокоило, что нацисты не забыли, почему он вообще был отправлен в лагерь. Он слишком хорошо понимал, что оказался здесь потому, что другой французский пленный донес на него в Пенемюнде, и ему было трудно поверить, что на этом все кончилось. Он был убежден, что рано или поздно кто-нибудь в Пенемюнде или даже здесь, в Нойенгамме, соберется просмотреть его дело и решит снова допросить его.

Когда он пробыл в лагере, должно быть, месяц, это ощущение, что его со дня на день вызовут эсэсовцы, стало навязчивой идеей. Он был убежден, что любой, кто идет за ним, следует за ним от имени СС; он даже начал задаваться вопросом, был ли Август подброшен туда, чтобы шпионить за ним. Он знал, что как только его допросят, с ним будет покончено. На серьезном допросе он не смог бы выдать себя за француза более чем на минуту. Чувство безнадежности начало охватывать его, и вскоре он потерял счет времени, погрузившись в бездну отчаяния, не заботясь ни о том, какой сегодня день недели, ни даже о том, какой месяц.

Однажды днем один из бельгийцев из его хижины, мужчина лет пятидесяти по имени Франс, нашел его сгорбившимся в коридоре кирпичного завода, который ничего не делал, кроме как смотрел на стену. - Ты болен, мой друг?

Принц покачал головой, не отрывая взгляда от стены перед ним.

- Тогда почему ты так сидишь? Если тебя увидят охранники, у тебя большие проблемы, ты это знаешь.

'Мне все равно.'

- Тебя не волнуют неприятности?

Он отвернулся, надеясь, что бельгиец поймет, что хочет, чтобы его оставили в покое. В этот момент к ним приблизились шаги, и он услышал, как Франс разговаривает по-фламандски с одним из пленных голландцев. Вместе они вытащили Принца и помогли ему вернуться в то место, где он работал.

Вернувшись в хижину в тот вечер, он ничего не ел и просто лежал на своей койке лицом вниз, глядя в землю и наблюдая, как под ним снуют мыши. Что-то капало ему на шею с койки наверху, но он лежал неподвижно, не потрудившись сдвинуться ни на дюйм.

Август подошел и сел рядом с ним. - Франс рассказал мне, что произошло на фабрике. Вы сдались, не так ли?

Принц не ответил. Ему было трудно не согласиться с немцем. Август грубо схватил его за плечо и заставил повернуться к нему лицом.

- Я нахожусь в этих лагерях еще до начала кровавой войны, уже более пяти лет. Вы должны отдать мне должное за то, что у меня есть некоторый опыт. Я знаю три вещи. Ты меня слушаешь?

Принц не мог игнорировать огонь в глазах Августа и страсть, с которой он говорил.

"Во-первых, нацизм будет побежден, а социализм восторжествует. Вторая такова: есть момент, когда некоторые мужчины просто сдаются в лагерях. Они решают, что жизнь настолько ужасна, что им все равно, живы они или нет. Я вижу, ты такой. Третье, однако, заключается в том, что есть способ выжить, способ выжить даже в самых ужасных обстоятельствах".

Август помолчал, ожидая ответа. Принц сел, его глаза подали первые признаки жизни за несколько дней.

- Посмотри на Хенка вон там, - продолжал Август. Они оба посмотрели на голландца, кроткого мужчину лет шестидесяти, преподавателя университета, который болел тифом с тех пор, как Принс прибыл в лагерь, но стоически продолжал свою работу, и на его лице редко срывалась мягкая улыбка. - Хенк не должен быть жив, не так ли? Он был заключенным с тех пор, как нацисты вторглись в Нидерланды; его пытали в гестапо, и он находится здесь уже много лет. Он не был здоровым человеком и до войны. Почему он все еще жив, в то время как более молодые и сильные люди сдались и умерли?

Принц пожал плечами: ты скажи мне .

"Это потому, что у него есть то, во что он верит. У него есть цель, к которой он стремится. В его случае это его семья. Его жена скрывается - он отказался ее предать - и теперь держится, убежденный, что однажды они воссоединятся. Это то, что держит его в живых; это мощнее, чем что-либо еще. Те из нас, кто выжил несмотря ни на что - это потому, что у нас тоже есть ради чего жить. Для меня это моя политика; моя вера в то, что лучший мир придет на смену этому, что победа революционного социализма неизбежна. Вон тот француз, тот, что без бровей... у него ресторан в Париже, да? Он проводит весь день, планируя новое меню. Он сказал мне, возвращаясь сюда сегодня вечером, что знает plats du jour на каждый день года после освобождения, и теперь он работает над следующим годом. Вот что поддерживало его. Вы должны думать о чем-то, что поможет вам двигаться вперед, о вашей причине, чтобы выжить. Ты женат?'

Впервые за несколько недель Принц почувствовал, как его переполняют эмоции. Голова его опустилась, а когда он снова поднял взгляд, в глазах его были слезы. 'Я был. Моя жена и дочь погибли в автокатастрофе".

Август некоторое время смотрел на него, не зная, что ответить. Он положил руку на плечо Принца. "Мой друг, мне так жаль... больше никого нет? Может быть, у вас есть религиозные убеждения?

- Нет, но у меня есть сын. Он очень молод. Произнеся эти слова, он вдруг почувствовал себя сильнее, словно мертвый груз отчаяния спал с него.


Две недели спустя, примерно в конце марта, примерно ста заключенным было приказано стоять в конце утренней переклички. Это был один из тех дней, когда ветер становится менее резким, больше похожим на весну, чем на зиму. В полях за колючей проволокой можно было разглядеть даже цветы, странный всплеск цвета в их сером мире. Они простояли два часа, и, хотя им полагалось молчать, плац гудел обрывками шепота.

"Они собираются стрелять в нас".

- Они поведут нас на восток.

"Обратите внимание, что они не оставили позади ни русских... ни поляков".

Через два часа на плацу въехал длинный черный "Даймлер", и из него вылезли четверо мужчин в эсэсовской форме. Один из них подошел к микрофону.

- Это Поли, ублюдок, - сказал Август.

'Кто он?'

"Оберштурмбаннфюрер СС Макс Паули, комендант Нойенгамме: как я уже сказал, ублюдок".

Громкоговорители издали серию визгов, когда комендант двигал микрофон.

- Через двенадцать минут прибудут грузовики, чтобы отвезти вас в Любек. Я не хочу, чтобы вы так думали, потому что вы находитесь в городе и вдали от этого места, охрана почему-то будет менее строгой. На самом деле будет наоборот. Мои люди, которые будут сопровождать вас, получили приказ стрелять в любого, кто создаст проблемы. Теперь вы должны отправиться в свои хижины и собрать все жалкое имущество, которое у вас есть.


Любек подвергся такой сильной бомбардировке, что Принцу потребовалось некоторое время, чтобы понять, что на самом деле их везут через город. Сквозь щели в брезенте показалось сначала, что они в карьере, а потом в заброшенной промзоне.

В конце концов грузовики въехали в порт и остановились перед огромным зданием. Они оставались там в течение часа, пока снаружи бушевала череда споров. Заключенные ловили его обрывками, суть заключалась в том, что ответственный за них офицер СС считал слишком рискованным держать их в доках, а кто-то другой сказал, что это единственный вариант: "Иначе вы можете развернуться и отогнать их обратно". на Эльбу!

Еще спорили, потом им вдруг приказали выйти из грузовиков и поспешили в здание, похожее на заброшенный склад. Их отвели на верхний этаж, где провели перекличку и приказали стоять. Через час их спустили на нижний этаж, где в огромной комнате с одного конца ждала куча одеял, а с другого - две огромные кастрюли с супом.

Есть.

Спать.

На следующее утро их разбудили в шесть утра, и они вышли из здания, а затем разделились на четыре группы. Группа Принса прошла милю в центр города и остановилась перед оболочкой здания, похожего на офисный блок. Им было приказано взять по лопате и начать расчищать завалы.

В течение следующих двух недель жизнь в Любеке была такой: расчистка щебня по десять-одиннадцать часов подряд, изнурительная работа и сплошная скука, которые время от времени прерывались отправкой бригады для сортировки кирпичей и отбора кирпичей, которые считались первоклассными. более-менее целые. Все время им приходилось высматривать охранников, озлобленную кучку головорезов и садистов, которые искали любую возможность надругаться над заключенными.

Однажды Принс вместе с группой разбирал груду кирпичей в обширном арочном проеме - все, что осталось от церкви. Он стоял рядом с Хенком, голландцем, который жил в своей хижине в Нойенгамме и выжил благодаря своей любви к жене. Хенк нашел старую тряпку, которую превратил в перчатку, чтобы защитить руку, когда собирал необработанные кирпичи. Один из охранников с важным видом подошел к ним, невысокий мужчина лет пятидесяти с красным лицом.

- Какого хрена ты делаешь?

- Сортировка кирпичей... сэр.

- Я имел в виду, что это у тебя на руке?

"Это для защиты: это значит, что я могу работать быстрее".

'Сними.'

"Почему я работаю медленнее?" Хенк мягко улыбнулся немцу, предполагая, что тот будет благодарен за объяснение.

- Думаешь, ты умный, а? Наглый ублюдок... Охранник выхватил кирпич из рук Хенка и врезал его голландцу в висок. Хенк отшатнулся, и Принц двинулся, чтобы поддержать его, но охранник вытащил пистолет.

- Ты, отойди, оставь его. Теперь Хенк рухнул на землю, из головы хлестала кровь, глаза едва открывались. 'Вставать!'

На короткое время Хенк попытался подняться, но усилие оказалось слишком большим, и он снова рухнул на землю. Охранник подошел, поднес пистолет к его голове и выстрелил в него. Затем он повернулся и направил пистолет на остальных. 'Кто следующий?' Никто не сказал ни слова.

В этот момент подошел офицер СС. Он велел им продолжать свою работу, и Принц слышал, как он напоминает охраннику, что им нужно как можно больше заключенных.

Несколько дней спустя Принс был частью небольшой группы, отправленной на работу в Травемюнде, самую оживленную часть порта, район, ближайший к Балтийскому морю. Особенно сильный бомбардировочный налет разрушил главную дорогу, ведущую к докам, и его группа помогала ее расчищать. Их было около двадцати, и когда они закончили работу, охранники объявили, что они останутся в Травемюнде, а не будут каждую ночь возвращаться в Любек.

В ту первую ночь Принс понял, что охранники - их было всего трое - не прошли перекличку. Это была нехарактерная ошибка, и он предположил, что решение отправить их в доки было принято в последнюю минуту, а это означало, что списка заключенных, вероятно, не было. Они спали на первом этаже здания таможни, а на следующее утро их разделили на более мелкие группы и отправили обратно на работу. Офицер портовой полиции приказал Принсу и Августу помочь загрузить корабль дальше вдоль набережной.

"Эти заключенные не предназначены для этого. Они должны устранять повреждения бомбы; мы не можем допустить их на лодки. Это был тот самый охранник, который застрелил Хенка.

- Мне все равно, - сказал полицейский, высокий мужчина с измученным видом, который явно был выше охранника по званию. "В Любекской бухте пятнадцать кораблей, ожидающих входа в порт, и еще дюжина, ожидающих выхода. Если мы не наведем порядок в этом беспорядке, мы будем иметь большую часть из тридцати кораблей, удобно представленных в качестве сидячих уток, когда эти ублюдки вернутся, чтобы бомбить нас.

- Это пораженческие разговоры, я...

'О, это? Ну, как насчет того, чтобы я доложил на тебя коменданту порта за саботаж торговли, а?

Был достигнут своего рода напряженный компромисс: Принц и Август вместе с несколькими другими заключенными помогут погрузить корабль, но не будут допущены на него. Их работа заключалась в том, чтобы выгрузить ящики из ожидающего грузовика и отнести их к сходням.

Проходя по набережной, они встретили несколько других кораблей. Один из них явно готовился к отплытию, и, когда они проходили мимо него, раздался громкий звук его рога. Судно было в основном скрыто за кранами; только когда они приблизились к нему, Принц внимательно его рассмотрел. Дрожь пробежала по его позвоночнику, теперь его чувства обострились. Он был так ошеломлен, что остановился на мгновение, и Августу пришлось толкнуть его в спину, чтобы он продолжал двигаться.

Когда они подошли к грузовику, который должны были разгружать, напряженное противостояние между портовой полицией и охранниками возобновилось, охранники утверждали, что на разгрузку грузовика уйдет все утро, и их инструкции заключались в том, чтобы заключенные починили бомбу. повреждать.

Принц увидел свою возможность. Пока спор продолжался, он подошел к передней части грузовика. Прямо перед грузовиком была стена, идущая параллельно набережной, высотой не более трех футов.

Он оглянулся: спор все еще бушевал, а остальные заключенные собрались на пристани. Он знал, что не может колебаться. Он быстро подошел к стене, пригнувшись, и перепрыгнул через нее, упав плашмя на щебень. Это займет у него всего пару минут. Ему просто нужно было быть осторожным.

'Эй, ты! Останавливаться!'

Он замер. Он не был уверен, откуда раздался крик и был ли он направлен на него. Он вжался в щебень.

'Поднимите руки!'

Раздались два винтовочных выстрела. Первый, казалось, пролетел над ним, но второй врезался в стену в футе или около того от него, выбрасывая шлейф красной пыли. Он знал о других криках, и быстро стало очевидно, что они были адресованы ему. Его поймали.

Охранник, руководивший его группой, - тот самый, который стрелял в Хенка, - подошел.

- Это ваш пленник? У стены стоял солдат вермахта, направив винтовку на Принса.

- Да, это мой пленник, так что можешь идти нахуй.

- Может быть, вам следует следить за своим языком и присматривать за своими пленными, а? Разве это не твоя работа? Не то чтобы вам всем приходилось беспокоиться о драках, не так ли?

Охранник перетащил Принца обратно через стену и ударил его ногой в спину. Он начал вставать, но охранник снова толкнул его.

- На колени, французская сволочь, и лицом к стене.

Он услышал, как на автомате отпустили предохранитель, и замер. На мгновение он подумал о том, чтобы снова прыгнуть через стену или броситься на охранника, но понял, что его положение безнадежно.

Он открыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука.

## Глава 21


Любек; Копенгаген, апрель 1943 г.

Но потом раздался звук.

Этот звук исходил сверху, сначала неясный, гудящий звук, который очень быстро становился громче и совершенно оглушительным и повторялся много раз, заставляя землю содрогаться. Это был не просто шум; Принц теперь осознавал, что его окутывают чернота и жар.

Он предположил, что его расстреляли.

Но затем он услышал, как охранник позади него кричит: "Какого хрена?" за которым последовал огромный взрыв, отбросивший Принца к подножию стены, перед которой он стоял на коленях.

Он, должно быть, был вырублен на мгновение или два: когда он пришел в себя, он сначала понятия не имел, где он был и как долго он был там. Он был окружен взрывами и удушливой пылью и завален щебнем. Хотя он был дезориентирован и растерян, постепенно он осознал, что что-то тяжелое давит на его ногу. Он понял, что союзники, должно быть, бомбят порт, и его поразило, как замечательно, что они чувствуют себя в состоянии сделать это днем: он должен не забыть сказать об этом Гилби. Он был бы рад это услышать. Рейд все еще продолжался, и он решил остаться на месте. Щебень действовал как форма защиты.

Через несколько минут шум стих: больше не было ни взрывов, ни звуков самолетов над головой, ни зенитного огня с земли. В ушах странный звон. Вдалеке он мог слышать крики, а ближе к нему были крики, но больше ничего. Ему удалось освободить ногу и предварительно осмотреть себя. Он мог двигать всеми конечностями и не чувствовал явной боли. Он отодвинул обломки в сторону и огляделся. Грузовик, который они должны были разгрузить, должно быть, получил прямое попадание: от него мало что осталось, кроме груды металла. Кругом лежали тела охранников, портовых полицейских и других заключенных, никто из них не двигался, лишь немногие были целыми. Корабль, который они загружали, тоже попал под удар: от него валил черный дым, и он сильно накренился.

Принц взобрался наверх, отряхнулся и побежал так быстро, как только мог, вдоль набережной к кораблю, который ранее привлек его внимание. Он все еще был там и казался невредимым, хотя на палубе кипела бурная деятельность: команда явно спешила покинуть порт, и он вряд ли мог их винить. Он продолжал бежать, не зная, окликнуть его или просто взобраться на борт.

В этот момент снова прозвучал гудок корабля, и его нос отвернулся от причала, указывая на портовые ворота. Два матроса лихорадочно развязывали канаты на корме. Принц прыгнул с разбега и болезненно приземлился на палубу, его падение смягчила груда сетки. Он чувствовал, как корабль набирает скорость, выходя из порта.

Два матроса стояли над ним, и между ними он мог разобрать название корабля на мостике, выделенное белым цветом вместе с названием порта приписки. Именно это и флаг над ним привлекли его внимание, и это был порт приписки, куда, как он надеялся, сейчас направляется корабль.

Стрэнд Стьерн. Копенгаген.

- Я датчанин... я заключенный. Я сбежал, мне нужна ваша помощь, пожалуйста... Я... - Он осознавал, что бормочет, когда два матроса смотрели на него сверху вниз, казалось, ничего не понимая. Принц задался вопросом, были ли они все-таки датчанами.

Затем оба оглянулись на набережную, вглядываясь в ее исчезновение вдали.

"Я не думаю, что кто-то его видел", - сказал один из них.

- В таком случае нам лучше отвести его к капитану, - ответил другой.

Оба говорили по-датски, и Принц почувствовал, как по его лицу текут теплые слезы.


Капитан посмотрел на него так, как будто он был проблемой, без которой он действительно мог бы обойтись. Он засыпал его вопросами.

Откуда я знаю, что ты датчанин?

Как ты сбежал?

Откуда мне знать, что это не ловушка?

Принц сказал ему, что он мало что может сделать, чтобы убедить его, кроме как умолять его поверить, что он говорит правду. Он был заключенным, он был в концлагере, он бежал...

Теперь к капитану присоединился еще один офицер, пожилой и в целом более симпатичный. Он представился как Отто и говорил с копенгагенским акцентом. Он был похож на деда Принса. - Он неважно выглядит, сэр.

"Я попал под бомбежку".

- Очевидно, но ты выглядишь так, будто у тебя лихорадка или что-то в этом роде. Вы говорите, что были в лагере?

Принц кивнул. Теперь у него кружилась голова, и хоть убей, он не мог вспомнить, что сказать, если они спросят подробности о его датском происхождении.

- Пойдем, лучше отведем тебя в лазарет. Ты можешь остаться там, пока мы не доберемся до Копенгагена. Боюсь, после этого вы будете предоставлены сами себе.

- Когда мы пришвартуемся?

- Завтра рано утром, если повезет. Зависит от...'

'Зависит от того?'

"О чертовых немцах".


Путешествие было несложным, хотя во время него он начал чувствовать себя все хуже и хуже. Он был уверен, что Отто прав: у него поднялась температура, и сыпь, появившаяся несколько дней назад на животе, теперь распространяется по ногам. Они принесли ему одеяла и еду вместе со сменной одеждой и сказали, что теперь они очистили Любекский залив и что состояние моря для этого времени года хорошее.

В шесть утра Отто вошел в лазарет с кружкой горячего кофе. По его словам, Strand Stjerne пришвартуется в Копенгагене в течение часа.

- Нам придется спрятать вас в трюме, пока нас не осмотрят и не разгрузят. Когда все закончится, я приду и скажу тебе. Подождите пять минут, затем поднимитесь на палубу и исчезните. Я не знаю, куда вы направляетесь, и не хочу знать, но мы пришвартовываемся в Холмене, недалеко от центра города. Убедитесь, что вы покидаете доки через южные ворота, и все будет в порядке. У вас есть деньги?'

Принц покачал головой. У него ничего не было, даже документов. Отто вынул несколько заметок и сунул их в руку.

- Инспекция начнется, когда мы пришвартуемся. После этого начнем разгрузку.

Ему удалось сойти с лодки незадолго до одиннадцати, и покинуть причал было достаточно просто. Он продолжал идти, следуя указателям на Кристиансхавн. Но вскоре он почувствовал себя совершенно измотанным, лихорадка поднималась и опускалась, теперь каждый шаг требовал усилий. Он перешел дорогу по мосту Лангебро и, когда почувствовал, что дальше идти нельзя, заметил трамвай, идущий в Вестербро.

Он знал, что болен и очень истощен, но мысли о горячей ванне и хорошей постели, а больше всего о Ханне, поддерживали его.


"Нам нужно подумать о какой-то системе оповещения, когда вы вернетесь. Эта миссия может занять недели, а то и дольше, и всегда есть вероятность, что за это время со мной что-то может случиться".

- Не говори так. Я-'

"Нет, мы должны быть реалистами".

Разговор состоялся за день до его отъезда из Копенгагена в начале января. Ханна сказала, что, когда он вернется, ему следует сначала пройти в переулок позади ее квартиры.

"Окно моей спальни выходит на аллею. У меня есть высокая фарфоровая статуя черного кота; вы не можете пропустить его, это почти два фута в высоту. Когда я буду в своей квартире и посчитаю, что опасности нет, я поставлю кошку на подоконник. Когда я выйду, я удалю это. Так что вы должны идти в свою квартиру только в том случае, если увидите кошку в моей квартире. Понимать?'

Принц кивнул. - Черные кошки на удачу, а?

'Будем надеяться. Это может означать, что вы ждете довольно долго - я могу быть на работе и возвращаться поздно. В переулке есть надворная постройка, где хранятся мусорные баки. Оттуда хорошо видно окно. Там с полдюжины баков, больших - надо только спрятаться. Если и когда вы увидите кошку, идите в свою квартиру, и ключ будет приклеен скотчем к верхней раме. Как только вы войдете, поставьте вон ту голубую вазу - ту, что на прикроватном столике - на окно. Тогда я буду знать, что ты вернулся.

- А если я подожду, а черная кошка не появится?

Она деловито пожала плечами. - Тогда вы должны предположить, что со мной что-то случилось, и это небезопасно. Мы не можем предусмотреть все возможности, Питер. Боюсь, тогда ты будешь один. Я бы посоветовал вам попытаться пробраться в Швецию.


Была середина апреля, чуть более трех месяцев с тех пор, как он покинул Копенгаген, и почти два дня он прятался в вонючем сортире в переулке за квартирой Ханны. Он прибыл туда в полдень теплой среды, а сейчас было несколько минут седьмого пятничного утра, и за все это время ни одна черная кошка не появлялась в окне квартиры Ханны.

Насколько он мог судить, из ее дома не поступало никаких других признаков жизни: ни вспышки света, ни движения. Он не спал всю прошлую ночь, прислонившись к дверному проему уборной, дверь была расположена так, что защищала его, но позволяла видеть окно. По крайней мере, это давало ему некоторое облегчение от непреодолимой вони из мусорных баков. В первый же день он обыскал мусорные баки в поисках какой-нибудь еды и выбрал несколько черствых ломтиков хлеба и несколько выброшенных вареных картофелин. Он думал, что это будет достаточно безопасно, но позже сильно заболел. С наступлением темноты стало очевидно, что он делил свой сортир с большой крысиной семьей, одной из тех семей, которые все время были чем-то заняты и не верили в тихие ночи.

Было ясно, что он не может вернуться в квартиру. Она предлагала ему попытаться попасть в Швецию, но он был истощен, у него не было ни денег, ни документов, и теперь он почти не сомневался, что его лихорадка была сыпным тифом, что неудивительно, учитывая, что так много людей вокруг него за последнюю пару месяцев страдал от этого. То, что ему удалось вернуться в Копенгаген, было чуть ли не чудом.

Он подполз к задней части флигеля, скинул крысу с куска покрытого блохами ковра, который он достал из мусорного ведра, и рухнул вниз. По крайней мере, его не рвало уже несколько часов. Другая крыса смотрела на него с плохо скрываемым любопытством из-под мусорного ведра. Он узнал в нем Адольфа, названного так из-за черного пятна под носом.

Помимо того, что он был болен и истощен, он также должен был смириться с осознанием того, что с Ханной, должно быть, случилось что-то ужасное. Это было ужасное потрясение, которое поразило его, как кувалда. Он считал ее такой умной и находчивой, полагал, что она справится с любой ситуацией.

И теперь он понял, как сильно он любил ее.


Должно быть, он задремал на несколько часов, потому что его разбудил тот факт, что кто-то открыл дверь флигеля и бросил что-то в один из мусорных баков. Когда они ушли, он проверил: полбуханки хлеба и два-три сморщенных яблока. Питаемый этим и отдохнувший после сна, он мог мыслить более ясно, и при этом он вспомнил тот последний вечер в Мэтлоке, когда они с Гилби были одни в столовой, и Гилби заверил его, что он агент, которого он может безоговорочно доверять.

У нас есть еще один источник в Копенгагене, такой высокопоставленный и важный для нас, что вам следует обращаться к нему только в самых крайних обстоятельствах. Его кодовое имя Браунинг... Я сейчас расскажу, как с ним связаться.


Принц вышел из туалета позже тем же утром, осознавая, что от него пахнет и он выглядит точно так же, как человек, который провел последние два дня в компании крыс. Наряду с отсутствием sikkerhedsområderne или каких-либо других документов его можно простить за настороженность.

Но он также чувствовал себя явно плохо, распространяющаяся сыпь теперь была очень болезненной, а температура повышалась, и это было усилие, чтобы сосредоточиться на том, что он должен был делать дальше. Он вспомнил инструкции Гилби.

Украсть велосипед. Мне сказали, что в Копенгагене их полно: надоедливые штуки. Делайте все возможное, чтобы не попасться.

Он сел на трамвай из Вестербро в парк Конгенс-Хейв, где ранее заметил большое количество велосипедов, припаркованных у Готерсгейда. Он сел на скамейку в тени, отбрасываемой аллеей деревьев, и стал ждать появления добычи. Через десять минут он прибыл: мужчина лет сорока, в спешке, с портфелем, привязанным к сиденью. Он прислонил велосипед к перилам и зашагал прочь, поправляя при этом шляпу и галстук, направляясь на север, подальше от парка и от места назначения Принца.

Принц подождал еще пять минут и, убедившись, что никто не обращает ни малейшего внимания, небрежно подошел к велосипеду, сел на него и уехал.

Магазин велосипедов находится в Indre By, в центре Копенгагена. Он находится в узком переулке рядом с Пилестрейдом. Вы не сможете пропустить это; это единственный велосипедный магазин там. Мне сказали, что даже над входом стоит чёртов велосипед.

Это была совсем короткая поездка, но прежде чем он добрался до Пилестрэда, Принц остановился, спешился и возился с передним колесом. Он шел вместе с велосипедом до конца пути.

Магазин называется Дженсен, вот и все. Дженсен тоже имя владельца.

Магазин был таким, каким его описывал Гилби. Принц толкнул дверь, действие, вызвавшее сложную последовательность движений и звуков, кульминацией которой стал шнур, спускающийся по стене и дергающий велосипедный звонок.

Дженсен всегда рядом, иначе не открывается. У него есть борода.

Он был потрясен, когда человек, которого он принял за Дженсена, обернулся на звук звонка. Он был двойником Льва Троцкого. Принц был знаком с образом русского из газет и журналов и не мог найти никакой разницы между этим датским владельцем велосипедного магазина и русским революционером. У Дженсена были густые волосы Троцкого, седеющие и зачесанные назад; круглые очки в черной оправе, пышные усы и козлиная бородка. Он был даже официально одет, как, по воспоминаниям Принса, Троцкий всегда выглядел так: темный пиджак и туго завязанный галстук.

'Я могу вам помочь?'

Он был на мгновение удивлен безошибочно узнаваемым датским акцентом этого человека. Он почему-то ожидал русского.

"Кажется, у меня сломалась спица на переднем колесе".

Дженсен кивнул, его лицо было бесстрастным. - И ты далеко ушел?

Правильный ответ. - Да, из Сковшоведа.

Теперь Дженсен тоже был в этом уверен, и его темные брови, так похожие на Троцкого, чуть приподнялись. - А твоя сломанная спица - когда ты ее заметил?

- К счастью, не до конца моего путешествия.

Мужчина кивнул и взялся за прилавок, слегка поклонившись, сосредоточившись на двух-трех глубоких вдохах. Это был момент, когда он собирался с мыслями.

- Вы уверены, что за вами никто не следил?

Принц кивнул.

- Хорошо, вам лучше пройти прямо в мастерскую. Я запру дверь и повешу табличку закрыто. К счастью, уже почти обед. Ты не очень хорошо выглядишь - ты в порядке?


- Вы не Браунинг, не так ли? - спросил Принц, когда они были в мастерской.

- Нет, я контактное лицо Браунинга. Но я должен спросить вас, зачем вам нужно его видеть. Я уверен, вам сказали, что с ним можно связаться только в крайнем случае.

Вы должны приближаться к нему только в самых крайних обстоятельствах... если ваша жизнь в опасности, а не если у вас кончилось молоко.

Принц колебался, не зная, насколько он может доверять этому человеку.

- Не беспокойтесь - вам нужно сказать мне столько, сколько вы считаете нужным. Для вас может быть безопаснее не указывать имена и адреса. Это снижает риск. Если это поможет, я знаю Тома Гилби. Он нанял меня, а я нанял для него Браунинга. Я действую совершенно независимо от любых других интересов британской разведки в Дании; так безопаснее. Даже люди Гилби в Стокгольме не знают обо мне. Если Том дал вам этот адрес, значит, он явно вам доверяет. И, судя по твоему виду, тебе придется доверять мне. Дай-ка я принесу тебе воды.

Дженсен пододвинул к верстаку два стула, вокруг них были разбросаны различные велосипедные детали.

- Полагаю, у вас нет аспирина? - спросил Принц. - Кажется, я что-то поймал.

Через несколько минут ему стало немного лучше. - Гилби прислал меня сюда в ноябре. Здесь есть агент - датчанка, которая присматривает за мной. Она предоставила мне жилье и новое имя, а также передавала сообщения и разведданные в Лондон и из Лондона через резидентуру МИ-6 в Стокгольме. Я дважды был на миссиях в Германии. Могу я вас попросить еще воды?

Дженсен снова наполнил свой стакан и велел Принцу немного отдохнуть.

"Во время моей последней миссии меня арестовали, хотя они не обнаружили, что я британский агент. Тем не менее меня отправили в концлагерь под Гамбургом. Оттуда меня отправили в Любек, и мне удалось бежать на датском корабле, который шел в Копенгаген".

- Как назывался корабль?

" Странд Сьерн ".

- Когда и куда оно прибыло?

- В Холмене, рано утром в среду. Я теряю счет времени. Сегодня пятница?

Дженсен кивнул.

"Поскольку я собирался отсутствовать в этой миссии несколько недель, мы с датчанкой договорились о сигнале безопасности, но он так и не появился. Я понятия не имею, что делать. У меня нет документов, я нездоров и в отчаянии. Я знаю, что Гилби сказал обращаться к Браунингу только в самых крайних случаях, но я думаю, что это должно соответствовать требованиям.

Только когда он закончил говорить, Принц осознал, как плохо ему внезапно стало. У него было ощущение, что комната кружится, и его зрение затуманилось. Его тело словно было плотно завернуто в грубое, очень горячее одеяло, и по нему прокатилась волна тошноты. Он знал, что человек движется к нему и что-то говорит, но не может разобрать ни слова. После этого он почувствовал, что лежит, охваченный головокружением. Он пытался что-то сказать, но не мог подобрать слов. Когда он попытался поднять голову, возникла резкая боль, и все почернело.


Он лежал совершенно неподвижно в течение нескольких минут. Он понятия не имел, где находится, кроме как в комнате, похожей на камеру, поэтому предположил, что его арестовали. Он был укрыт одеялами и лежал на матраце на полу, занимая ширину комнаты и большую часть ее длины. Стены были из выкрашенного в белый цвет камня, а высоко в той, что позади него, было окно, из которого в комнату проникал луч яркого солнечного света. Над ним была светлая тень с цветочным узором, не очень похожая на камеру, а дверь перед ним была приоткрыта.

У него было впечатление, что он давно спал: он был весь в поту, и когда он поднял голову, то почувствовал головокружение, но лучше, чем прежде. Медленно он начал собирать воедино свои последние воспоминания: флигель за квартирой Ханне; трамвай в парк; поездка на велосипеде, а затем поиск магазина; человек, похожий на Троцкого - он даже вспомнил имя Дженсен; разговор в задней комнате, а потом... ничего.

- Так ты проснулся! Троцкий появился в комнате, улыбаясь и держа в руках мокрую фланель. 'Как вы себя чувствуете?'

'Я не уверен. Где я?'

- В комнате позади моей мастерской. Я обычно держу здесь велосипеды. Я принес матрац из своих комнат наверху; Я не смог тебя поднять. Вы знаете, как долго вы спали?

Принц пожал плечами.

- Вы прибыли сюда поздно утром в пятницу. Сейчас ранний воскресный полдень. Знаешь, у тебя тиф.

'Я так и думал.'

- После того, как вы потеряли сознание, я позвонил доктору Оппенгейму. Он приехал в тот же день и сразу поставил диагноз. Он сделал тебе несколько инъекций, в том числе одну, чтобы помочь тебе уснуть. Он придет завтра и тогда поговорит с вами.

- А Браунинг, вам удалось с ним связаться?

'Еще нет. Это сложное дело, заполучить его, и я хотел убедиться, что ты достаточно здоров. Теперь я могу привести все в движение.

## Глава 22


Копенгаген; Стокгольм, апрель 1943 г.

Ровно без десяти восемь утра в понедельник, 19 апреля, торговый атташе посольства Германии в Дании вышел из комнаты для завтрака своей роскошной резиденции в Люнгбю, благородном пригороде к северу от Копенгагена.

Он вышел в холл, выкурил четвертую за утро сигарету и решил, как и каждое утро, не выкуривать в этот день больше одной пачки. Он стоял у зеркала, поправляя галстук, и слушал экономку, которая прошла за ним в холл.

Да, тушеная оленина звучит очень хорошо - спасибо.

Да, я буду обедать один, как обычно.

Нет, во вторник вечером в посольстве мероприятие.

Он взял пальто и шляпу у экономки и зашел в кабинет, чтобы забрать свой портфель. Без пяти восемь он открыл входную дверь, где его ждал водитель. Двое мужчин обменялись приветствиями "Хайль Гитлер", причем один с большим энтузиазмом, чем другой.

Фердинанд Рудольф фон Бюлер сел на заднее сиденье своего "Хорьха" и отправился в двадцатиминутную поездку в посольство. Это будет трудная неделя, даже больше, чем обычно. Завтра был день рождения Гитлера, событие, отмеченное в посольстве большой экстравагантностью. Было достаточно плохо, что нужно предаваться этому энтузиазму, но еще хуже было ожидание, что датчане разделят его. Из его многочисленных контактов в Дании только у двоих не было других дел на этот вечер. Необходимо было привлечь немецких офицеров, чтобы на приеме была респектабельная явка.

Но Фердинанд Рудольф фон Бюлер вот-вот должен был узнать, что празднование дня рождения Гитлера будет наименьшей из его проблем на этой неделе. Первые признаки неприятностей появились, когда "Хорьх" вошел в Норребро. Они ехали по главной дороге, которая была тщательно выбрана, потому что по утрам она была настолько оживленной, что автомобили вынуждены были двигаться медленно.

Как всегда, фон Бюлер внимательно наблюдал, как они проезжали мимо аптеки, красивого здания с фасадом в стиле изящных искусств из розовато-красного кирпича. На полке высоко в окне стояли три огромные синие банки с лекарствами. Только сегодня утром к трем синим банкам присоединился один красный. Сообщение было ясным и вызвало у коммерческого атташе посольства Германии в Дании чувство страха и волнения.

- Георг, я только что понял, что мне не хватает сигарет. Пожалуйста, остановитесь у табачной лавки.

- Обычный, сэр?

- Конечно, Георг.

Табачная лавка была скорее киоском, чем магазином, настолько узким, что в нем было место только для одного покупателя за раз, что, как предположил фон Бюлер, было причиной, по которой он был выбран для этой цели.

- Две пачки по десять штук, пожалуйста.

Табачник взял с полки позади себя две пачки. - И я полагаю, вам сегодня нужны спички, сэр?

Сообщение подтвердилось. Он был нужен: срочно.


Еще до того, как Фердинанд Рудольф фон Бюлер снял пальто в своем кабинете на пятом этаже германского посольства, он сверился со своим секретарем о назначенных на день встречах.

- В десять часов запланирована встреча с послом, а в одиннадцать к вам приедет федерация молочной промышленности. Она должна закончиться без четверти час, а затем ваш водитель отвезет вас на ланч, а именно к герру Лоренцу из судоходное агентство в рыбном ресторане на Нюхавн.

"Отмени это".

- Прошу прощения, сэр?

"Нет, извините, я имею в виду не отменять обед, а отменять его в рыбном ресторане".

- Я думал, это ваш любимый ресторан, сэр?

- Да, но в прошлый раз мне это не понравилось. Мне уже не нравится эта скандинавская страсть к сырой рыбе. Вот что я вам скажу: закажите нам столик в том норвежском заведении, куда Хайнц водил меня на прошлой неделе, на Пилестраде. Сделай это за час тридцать. И я пойду туда. Мне нужно упражнение. Он похлопал себя по животу сквозь пальто и подмигнул секретарше. - И еще одно: убедитесь, что молочники ушли к двенадцати пятнадцати. О сыре можно говорить так долго.

Разобравшись, он пошел в свой кабинет и закрыл дверь. Не снимая пальто, он отпер свой стол и открыл один из ящиков. В конверте под стопкой бумаг была расписка, которую он сложил и положил в бумажник.

Только тогда он снял пальто.

Чек был за велосипед. Это дало ему повод отправиться в велосипедный магазин у Пилестрейда. Он еще не забрал оттуда велосипед; каждый раз, когда он уходил, ему давали новую квитанцию, так что если бы кто-нибудь проверял, она не казалась бы слишком устаревшей. Он был умный малый, этот Йенсен, тот самый, который был жутко похож на Троцкого.


Доктор Джулиус Оппенгейм прибыл в магазин велосипедов после утренней операции. Он извинился перед Дженсеном.

- Извините, я надеялся быть здесь раньше, но есть пациенты... надеюсь, вы поймете... пациенты, которые чувствуют себя в безопасности, только видя меня в эти дни. Нас начинает окутывать страх; люди начинают волноваться. Значит, он проснулся?

"Наконец-то, доктор Оппенгейм, да. Пожалуйста, проходите.

Врач внимательно осмотрел Принца. Он мало говорил, пока Дженсен не вышел из комнаты.

"Вам повезло: это ранняя стадия сыпного тифа. Хотя это сильно ударило по тебе, твое падение, вероятно, было случайностью. Мне удалось вылечить вас симптоматически, и я считаю, что мы остановили развитие болезни. Если бы мы этого не сделали, болезнь могла бы вскоре перейти в следующую стадию с психотическими симптомами, и тогда вам было бы крайне плохо. Мне хотелось бы думать, что сорокавосьмичасовой сон остановил болезнь в самом разгаре, и важно то, что теперь вы находитесь в среде, свободной от тифа. Вот это лекарство, - он открыл чемоданчик и достал большую коричневую бутылку, - поможет. Где вы подхватили болезнь?

Принц сначала ничего не сказал. - Я был в Германии.

- Вы были в лагере, не так ли? Дженсен сказал мне. Который из?'

- Нойенгамме, это недалеко от Гамбурга.

Доктор Оппенгейм наклонился вперед с выражением боли на лице. - Там было много евреев?

'Я не уверен. Я так не думаю. До нас доходили слухи, что в начале войны там были евреи, но большинство из них были отправлены в лагеря на востоке. Ходят слухи о тех местах...

- Поверь мне, мы тоже их слышим, мой друг. Нас в Дании, может быть, десять тысяч, а может, и меньше, кто знает наверняка? Датчане не могли бы относиться к нам лучше - я имею в виду, мы датчане . Но слухи, которые мы слышим, ужасные слухи... мы боимся, что это только вопрос времени.


Фердинанд Рудольф фон Бюлер провел встречу с Федерацией молочной промышленности с поспешностью, граничащей с грубостью. Были времена, когда представительство оккупационной державы имело непреднамеренные преимущества. Не успели молочники коснуться болезненного вопроса о сливочном масле, как фон Бюлер объявил, что совещание подошло к концу.

- Но герр фон Бюлер, на прошлой встрече вы специально просили дать вам больше времени для обсуждения вопроса о...

"Тогда это может быть для следующей встречи - это дает нам то, чего мы с нетерпением ждем!"

Он вышел из посольства через черный ход и поспешил по улицам центра Копенгагена. Через десять минут он уже был в магазине велосипедов у Пилестрейда, задыхаясь и встревоженный. Он не думал, что за ним следили, но у него не было достаточно времени, чтобы выбрать более окольный маршрут, который позволил бы ему быть уверенным.

Дженсен, как обычно, стоял за прилавком, на его лице застыла полуулыбка. Дипломат предъявил квитанцию, которую он снял со своего стола утром.

"Мне интересно, готов ли уже мой велосипед?"

- Это действительно так, сэр, хотя мне интересно, потребуются ли вам дальнейшие корректировки?

- Я узнаю, только когда увижу это.

- Тогда, может быть, тебе стоит зайти в мастерскую. Дай мне минутку, пока я закрою магазин на обед.

Дженсен запер дверь и повесил табличку "Закрыто", прежде чем провести фон Бюлера в заднюю часть магазина, через мастерскую и в маленькую комнату за ней. Принц по-прежнему лежал на матрасе на полу, но теперь был прислонён к стене. Врач был рядом с ним, измеряя его кровяное давление. Дипломат вышел из комнаты и подозвал Дженсена.

- Там еще кто-то есть.

- Да, доктор Оппенгейм. Ему можно полностью доверять.

- Я так понимаю, он еврей?

Дженсен кивнул. - Надеюсь, это не проблема для тебя.

'Нисколько; наоборот, на самом деле. Это значит, что я могу доверять ему.

Доктор Оппенгейм отошел в сторону, пропуская немца в маленькую комнату. Дипломат попросил его подождать в мастерской.

'Вы говорите по-немецки?' Фон Бюлер стоял на коленях рядом с Принцем.

- Некоторые, да.

- Хочешь дать мне имя?

- Вы Браунинг?

Немец кивнул.

"Здесь, в Дании, я известен как Питер Расмуссен, но я потерял все свои документы. Я базировался здесь, а затем был отправлен в Германию. Я был в лагере в Нойенгамме, но мне удалось бежать. Мой контакт здесь исчез, и мне нужно вернуться в Англию. Гилби сказал мне, что я должен связаться с вами в чрезвычайной ситуации.

- И вы думаете, что это чрезвычайная ситуация?

"Это определенно похоже на один".

- Хорошо. И вы работаете на Гилби?

Принц кивнул.

- Я так понимаю, вы британец? Фон Бюлер произносил слова по-английски, прекрасно произнося слова.

'Да, я.'

- Вам дали путь к отступлению?

'Нет. Я думаю, предполагалось, что мой контакт здесь, в Копенгагене, займется этим.

Немец ничего не сказал, но опустил голову, обдумывая дело. - Единственный возможный выход - через Швецию. У вас есть там контакты?

Принц покачал головой.

- Насколько я понимаю, офицер МИ-6 в британском посольстве в Стокгольме - человек по имени Джордж Уэстон. У меня нет с ним никаких связей, разумеется, но я постараюсь переправить вас в Швецию. Оказавшись там, вы предоставлены сами себе: вы должны отправиться в Стокгольм, затем в британское посольство и связаться с Уэстоном. Мне понадобится несколько дней, чтобы разобраться с этим. А пока оставайся здесь.

- Я не собирался никуда идти.

'Хороший. Вам что-нибудь еще нужно?

- Вообще-то есть... агент, который присматривал за мной: боюсь, с ней что-то случилось. Не могли бы вы узнать?

- Не могу обещать. Как ее зовут?'

Ханне Якобсен. Она офицер полиции здесь, в Копенгагене.

На выходе фон Бюлер подошел к доктору Оппенгейму, который все еще ждал в мастерской. - Скажите, доктор, сколько времени пройдет, прежде чем он достаточно поправится, чтобы путешествовать?

- Это зависит от того, как далеко и что за путешествие.

"Важно, чтобы он хорошо выглядел. Мы не можем допустить, чтобы он выглядел настолько больным, чтобы привлекать к себе внимание.

- В таком случае я бы сказал, что не раньше выходных, конечно.

- Завтра неделя - в следующий вторник?

- Да, я думаю, это звучит разумно. Я должен уйти сейчас. У меня сегодня днем клиника и...

- Одну минутку, доктор. Это моя карточка: взгляните на нее, пожалуйста.

Фердинанд Рудольф фон Бюлер

Атташе по коммерческим вопросам, посольство Германии, Копенгаген

Доктору было бы трудно выглядеть более потрясенным и взволнованным. Он вытер лоб, и его руки тряслись.

- Надеюсь, мы оба понимаем крайне конфиденциальный характер нашей встречи. У вас хорошие связи с еврейской общиной здесь, в Копенгагене?

Доктор кивнул.

"В ближайшие месяцы вполне может наступить время, когда мне нужно будет связаться с ними, чтобы помочь. Судя по моему присутствию здесь сегодня, вы должны понять, что мне можно доверять. Если мне нужно тебя увидеть, мы можем встретиться здесь; Дженсен может это устроить. Если вы услышите от него, что ему нужно вас видеть, потому что у него растяжение колена, вы поймете, что это я".

Доктор снова кивнул, переводя взгляд с дипломата на карточку и обратно.

- И, возможно, будет лучше, если вы вернете мне карточку.


День рождения Гитлера в тот вторник предоставил Фердинанду Рудольфу фон Бюлеру идеальное прикрытие. Он смог проскользнуть в консульство на первом этаже.

- Мне нужны проездные документы.

- Куда вы идете, сэр? Клерк пытался закрыть офис раньше.

'Не для меня. Мне нужно послать нового курьера в Швецию. Досадно, что он не вернется из Рейха до следующего понедельника, а потом должен отправиться в путь на следующий день. Если я дам вам его данные, вы сможете оформить необходимые бумаги?

- Нам очень нужны его удостоверения личности, сэр. Как долго он будет в Швеции?

- Не более двадцати четырех часов.

- В таком случае, я полагаю, я могу выдать временные документы. Он немного нерегулярный, но я уверен, что все будет хорошо. Хочешь, я тоже закажу транспорт?

- Буду очень признателен. Забронируйте его на паром во вторник утром в Мальмё, пожалуйста. Списать все на мой бюджет. Я бы не хотел, чтобы у вас были неприятности, поэтому я не возражаю, если вы забронируете все более неформально.

- Нет проблем, сэр. К вечеру пятницы все будет готово.

Фердинанд Рудольф фон Бюлер получил проездные документы в консульстве в пятницу днем и приготовился покинуть посольство. Это была длинная неделя, сказал он своей секретарше, и, похоже, у него началась простуда, поэтому он пойдет домой пораньше.

Но перед этим нужно было сделать важный телефонный звонок. Во вторник, увидев Принса в магазине велосипедов, он позвонил знакомому, коллеге-дипломату, занимавшему неблагодарную работу, среди прочего, офицером связи в штаб-квартире датской полиции на Политорвете.

- Возможно, ничего, Германн, но, может быть, мне нужно сообщить об этом в гестапо, и я подумал, что сначала спрошу вас. Не могли бы вы очень осторожно выяснить, что случилось с Ханной Якобсен? она офицер полиции в Копенгагене?

- Дайте мне время до конца недели, Фердинанд. Тогда перезвони мне.

Он позвонил Герману перед отъездом из посольства в пятницу днем.

- Не думаю, что вам все-таки придется передавать дело в гестапо, Фердинанд.

'Почему?'

- Ее арестовали еще в январе. Насколько я понимаю, ее держат где-то в Рейхе.

Фердинанд Рудольф фон Бюлер сказал своей экономке, что она может уйти пораньше в пятницу, если вернется в воскресенье днем, что дало ему два полных дня для себя. Из садового сарая он достал спрятанный под грудой хлама деревянный ящик и принес его в свой кабинет. Это была маленькая пишущая машинка, которую он привез с собой из Германии после своего последнего визита домой. Он нашел его в магазине секонд-хенда, и помимо того, что он был компактным, он имел меньший размер шрифта, чем обычно, и более узкие интервалы.

С задней полки высоко на книжном шкафу он вынул блокнот из очень тонкой бумаги, такой тонкой, что каждый лист приходилось подкладывать к обычной бумаге. А затем он начал печатать, продолжая печатать всю ночь и большую часть следующего дня, снова начав рано утром в воскресенье. К обеду он закончил: две переполненные пепельницы, почти пустая бутылка коньяка и дюжина пустых кофейных чашек свидетельствовали о его концентрации. Он упаковал машинку обратно в деревянный ящик и вернул ее в сарай.

Он взял листы обычной бумаги, которые использовал в качестве подложки, и бросил их в огонь, наблюдая, пока последние фрагменты не превратятся в пепел.

Затем он вытащил фетровую шляпу, которую купил на прошлой неделе. При свете своей лампы Anglepoise он осторожно оторвал нить подкладки. Набранные листы тонкой бумаги он уже сложил вдоль, что напомнило ему о том, как они с братом лепили бумажные самолетики: листов было два десятка, и он успел почти идеально вставить их в подкладку, прежде чем зашить шов.

Он поднял шляпу, любуясь своей работой. Решив, что она выглядит слишком новой, он провел щеткой по заднему крыльцу, и вскоре фетровая шляпа приобрела поношенный вид.

Он добавил в огонь несколько поленьев и наблюдал, как пламя охватило их, и случайные искры сыпались на ковер.

Несколько лет назад он смирился с той стороной своей натуры, которая была слишком склонна угождать, слишком покладиста, слишком стремилась помочь, слишком неохотно говорила "нет".

Это объясняло, где он сейчас был. Все его инстинкты подсказывали ему вообще не соглашаться на дипломатическую службу. Как бы он ни смотрел на это, оно по-прежнему служило Рейху, чего он поклялся не делать. Ему следовало поехать в Швейцарию, пока у него был шанс. И встреча с Гилби за несколько недель до начала войны, что-то, что в то время казалось случайной встречей, но явно не было: даже тогда он должен был сказать вам большое спасибо, но я действительно не ваш человек - не уверен Я достаточно смелый, если честно.

Но он также знал, что если бы в конце концов не согласился помочь, то никогда бы не простил себя.

Он вернулся в магазин велосипедов Дженсена в понедельник в обеденное время. Он был открыт, но Дженсен обслуживал клиента, поэтому он обошел квартал, прежде чем вернуться.

'Как он?'

"Ему намного лучше: очень хочется уйти".

Принц сидел в маленькой гостиной в комнате Дженсена над магазином.

- Вы уезжаете завтра утром в Швецию: вот ваши документы. Паром отходит из Копенгагена в девять утра, и еще до полудня вы будете в Мальмё. От паромного терминала Мальмё до центрального вокзала ходит трамвай. Шведские поезда очень хороши; им не нужно беспокоиться о бомбах. Вы должны прибыть в Стокгольм около шести вечера. Вокруг станции полно дешевых отелей, и я положил в этот конверт немного шведской валюты. Я бы посоветовал отправиться в британское посольство на следующее утро. Я дам вам адрес через минуту. Вам нужно будет запомнить его.

- Однако не заходите в посольство и даже не приближайтесь к нему: фашисты следят за этим местом, как ястребы. Побродите поблизости, понаблюдайте за входящими и выходящими людьми, и если вы сможете подойти к кому-нибудь на улице вдали от посольства, похожему на британского дипломата, сделайте это. Я уверен, вы знаете, что делать. О, и эта шляпа: носите ее и следите за ее сохранностью. Когда доберетесь до Лондона, пожалуйста, отдайте его Гилби. Это очень важно.


Принцу потребовалось несколько минут, чтобы изучить бумаги и вникнуть в то, что сказал ему немец. Он не мог поверить, что завтра в это же время он окажется в Швеции. Его кошмар, возможно, подходит к концу. Однако было еще одно дело.

- Вы обещали разузнать о Ханне... Ханне Якобсен?

- Я как раз собирался к этому прийти, друг мой, и, боюсь, это нехорошие новости. В январе она была арестована гестапо и доставлена в Германию. Извините, но я знаю не больше этого. Передайте Гилби мой горячий привет.

Следующие несколько часов Принс провел в гостиной Дженсена, слишком расстроенный, чтобы двигаться.

В январе она была арестована гестапо.

Он повторял эти слова снова и снова, как будто в них могла скрываться какая-то причина для надежды.

Увезли в Германию.

Может быть, она сбежала, как это удалось ему. Она была такой находчивой, ее немецкий был превосходным... но когда свет начал меркнуть, он понял, что ее положение, скорее всего, безнадежно. Это было слишком много для него, чтобы даже думать об этом. Кошмар, который, как он надеялся, подходит к концу, суждено было продолжиться.

Ему пришлось заставить себя выбросить ее из головы, по крайней мере, на время, достаточное для того, чтобы изучить свою новую личность. Сделав это, он понял, что смахивает слезы с глаз.

Мысль о Ханне и ее судьбе была выше его сил.


Паром был чрезвычайно загружен, и, хотя охрана была усилена, большая часть его, казалось, была зарезервирована для датских или шведских пассажиров. В документах Принса было указано, что он немец, курьер посольства, так что проблем у него не было. Он сел на первый трамвай до вокзала и уже через полчаса сел на поезд до Стокгольма.

В ту ночь он мало спал в гостинице у вокзала. Это была смесь нервозности, волнения от путешествия домой и предвкушения встречи с Генри, но также и осознания того, что каждый шаг его путешествия уносил его все дальше от Ханны. Он чувствовал себя частично ответственным за то ужасное затруднительное положение, в котором она оказалась.

На следующее утро он нашел скамейку на небольшой площади достаточно близко к британскому посольству, чтобы иметь возможность держать в поле зрения главный вход. В одиннадцать часов он заметил выходящего мужчину, похожего на управляющего банком с любой английской главной улицы. Воспользовавшись случаем, Принц последовал за ним, убедившись в то же время, что за ним не следят. Три квартала спустя он перехватил мужчину, когда тот собирался перейти главную дорогу.

"Извините, я работаю на британское правительство и мне срочно нужно увидеть Джорджа Уэстона. Я боюсь, что моя жизнь может быть в опасности.

Мужчина ласково посмотрел на него, как будто встретил потерянного ребенка. Принц понял, что слезы наворачиваются на его глаза. "Я бежал из Германии..."

Мужчина взял его за локоть и повел в сторону переулка. - Видишь вон то кафе? Подожди внутри, а я пойду за Джорджем. Не волнуйся, старина, все будет хорошо. Я говорю, откуда ты?

- Линкольн, сэр.

- Прозвище футбольной команды?

"Бесы".

'Цвета?'

- Рубашки в красную и белую полоску, сэр, черные шорты.

- А земля?

"Синсил Банк".

- Великолепно. И мне нужно дать имя Джорджу.

- Просто скажите "Лаэрт", сэр. Агент Лаэрт.


"Это ужасно много, чтобы принять". Джордж Уэстон выглядел несколько обиженным, хотя и не лишенным сочувствия. - Я знал, что с агентом Осриком что-то неладно, сказал об этом Лондону. Однако нет утешения в том, что он прав. Тем не менее, вы молодец - вот так въезжаете и выезжаете из Германии, а потом сюда. Думаю, у Гилби будет о чем вас спросить. Вы пока останетесь в посольстве; самый безопасный вариант. У меня закончилась работа. Мне нужно подать документы в Лондон, а потом посмотреть, что мы можем сделать, чтобы вернуть вас домой.

Ричард Принс отправился в Лондон в следующий понедельник по британскому паспорту, выданному посольством в Стокгольме. Из аэропорта Броммы он вылетел рейсом шведских межконтинентальных авиалиний в Сконе в Шотландии, где Хендри приветствовал его быстрым рукопожатием и сказал: "Молодец... добро пожаловать домой", прежде чем повести его по взлетно-посадочной полосе к ожидающему "Галифаксу".

- Тому есть о чем вас спросить, принц.

- Если ты увидишь его раньше меня, ты, возможно, захочешь передать ему это.

'Шляпа?'

- Похоже на то.

## Глава 23


Равенсбрюк, апрель 1943 г.

- Иди сюда, Ханне, я хочу тебе кое-что сказать.

Она не видела норвежку из своей хижины уже пару недель и с удивлением наткнулась на нее возле лагерного лазарета. Когда два месяца назад Ханна прибыла в Равенсбрюк, Марит оказала ей большую помощь, показав ей окрестности и подсказав, с кем следует дружить и, что гораздо важнее, с кем следует избегать. Их сблизил более или менее общий язык. Однако Марит была на несколько лет моложе Ханне и, казалось, относилась к жизни - даже к жизни в концентрационном лагере - как к одному большому приключению.

Тот факт, что она исчезла две недели назад, был одной из тех вещей, которые постоянно случались в Равенсбрюке: вы встречали кого-то, становились друзьями - даже полагались друг на друга - а потом они уходили. Некоторых перевели в другой лагерь или в другое место в огромном комплексе; другие были взяты на смерть или стали предметом медицинских экспериментов.

Марит, казалось, прибавила в весе, и ее кожа не имела болезненной бледности, как у других заключенных. Ханна могла бы поклясться, что вокруг ее глаз были следы макияжа, а на губах - слабый мазок красного, а волосы выглядели так, как будто их вымыли.

- Марит, ты выглядишь почти хорошо - что с тобой случилось?

- Ты не поверишь, Ханне, а если и поверишь, то, подозреваю, не одобришь. Она хихикнула, как школьница, рассказывающая подруге о мальчике, который пригласил ее на свидание.

"Если вы не стали нацистом, я не могу придумать ничего, что я мог бы не одобрить".

'Я не совсем уверен. Я работаю в одном из тех домов рядом с казармами СС". Марит смущенно посмотрела вниз.

Ханна схватила ее за предплечье. - Вы имеете в виду бордель?

- Не так громко, Ханне! Я говорю тебе только потому, что доверяю тебе. Они сказали мне, что это был выбор между работой там и отправкой в трудовой лагерь на востоке. И мне пообещали, что если я проработаю там полгода, меня освободят - я смогу вернуться домой, в Осло!"

- И вы им верите?

Марит пожала плечами. 'Почему нет? Судя по всему, паре француженок разрешили вернуться во Францию в прошлом месяце. В любом случае, я не стала проституткой или кем-то в этом роде. Мне не платят, поэтому я не могу быть проституткой!"

- Ты хорошо на нем смотришься, Марит.

"Должен признаться, у нас приличная еда, а когда приходят эсэсовцы, мы должны сначала надеть красивую одежду и принять ванну. Некоторые мужчины не агрессивны. Тот, который был у меня прошлой ночью, был на самом деле довольно милым: он показал мне фотографии своих дочерей. Ты могла бы присоединиться к нам, Ханне. Я мог бы замолвить за вас словечко, и, надеюсь, они не сочтут вас слишком старым. Это проще, чем работать на этих чертовых полях.

Ханна взглянула на свою руку, перевязанную после утреннего инцидента с лопатой. Последние несколько недель она работала в поле, и это был непосильный труд, от рассвета до заката почти без перерыва.

Она сказала Марит, чтобы она не была такой смешной, и сказала, что скоро ее увидит. Но возвращаясь в поле, она поймала себя на том, что размышляет, не будет ли так ужасно работать с Марит.


Она задавалась вопросом, оправится ли она когда-нибудь от потрясения того утра в Копенгагене в конце января. Она сидела за своим столом в отделе крупных грабежей в Норребро, когда заметила, что дверь распахивается и к ней идут люди. У нее не было времени среагировать, даже надеть колпачок на ручку. Они спросили, не Ханна ли это Якобсен, и когда она ответила утвердительно, ее подняли на ноги, более или менее выволокли на улицу и бросили в машину. Через несколько минут они были в штаб-квартире гестапо на Кампмансгаде.

- Вы знаете Питера Расмуссена?

По крайней мере, у нее было достаточно времени, чтобы предвидеть этот вопрос. Она нахмурилась, казалось, ломая голову, затем покачала головой. "Мне очень жаль, но это ни о чем не говорит. Это не совсем редкое имя, не так ли? Вы должны будете мне помочь...

- Вы должны помочь нам, а не наоборот. Вы знаете Питера Расмуссена?

- В каком контексте?

- Черт возьми! Другой человек вступил во владение; коренастый мужчина с какой-то шепелявостью. - Ты либо знаешь его, либо нет.

- В таком случае ответ - нет, я не знаю никого с таким именем. Он должен быть кем-то, кого я мог арестовать - или, может быть, работал с ним?

Говорил другой мужчина, моложе и вполне презентабельный, его голос был тише, а его подход был очень ясным и спокойным. - Еще в ноябре вы пошли в регистрационно-учетный отдел Политорвета и попросили выдать sikkerhedsområderne для Петера Расмуссена. Вы авторизовали это сами; у нас есть все документы. Этот Питер Расмуссен, пользуясь тем же sikkerhedsområderne , в декабре отправился в Берлин в компании датского бизнесмена по имени Отто Кнудсен. Находясь в Берлине, Расмуссен и Кнудсен участвовали в шпионаже против Рейха. Отсюда следует, что вы знаете Питера Расмуссена, и я был бы признателен за вашу помощь, - его голос слегка повысился, - в сообщении нам, где он находится.

На нее нахлынула волна полного облегчения. Такая основная и наивная ошибка, чтобы показать, что они не знали, где был Петр. "Извините, но я все еще пытаюсь вспомнить этого человека. Как, вы сказали, звали того джентльмена?

"Отто Кнудсен".

Агент Горацио.

- Может быть, если вы спросите его?

"Не пытайтесь быть умным. Мы собирались попробовать это вчера, а потом этот ублюдок пошел и покончил с собой.

Она чувствовала, что поступила разумно, не отреагировав так или иначе на известие о смерти Горацио. Ей, конечно, было жаль, но она сомневалась, что он слишком хорошо справился бы с допросом. Возможно, это было к лучшему. Но она знала, что рано или поздно они что-нибудь узнают. Ей придется тянуть время.

Я бы очень хотел помочь... Я просто не могу припомнить Питера Расмуссена... Каждый месяц я общаюсь с десятками людей... Моя квартира? Конечно, вот ключ.

В квартире они абсолютно ничего не найдут, но она понимала, что на этом они вряд ли остановятся. Спрашивали у соседей, и одна из них непременно упомянула о квартире ее отца - той, что напротив, той, где жил Питер. И хотя она приложила все усилия, чтобы навести порядок после его отъезда в Росток, они задавали еще вопросы, и трудно было представить, что в конце концов они не установят связь.

Допрос продолжался несколько дней, гестаповцы использовали свою предсказуемую тактику: давали ей поспать час, затем будили и допрашивали в течение нескольких часов, постоянно держа свет в ее камере, лишая ее еды и питья, даже некоторые довольно неприятные издевательства, хотя они и не доходили до того, что она назвала бы пыткой.

Но это было достаточно плохо, и были моменты, когда она чувствовала, что больше не сможет продержаться, и думала, что это будет не так уж плохо, потому что она сопротивлялась достаточно долго, и агент Лаэрт должен быть в безопасности.

Агент Лаэрт. Питер. Ее англичанин. Безопасный.

В конце концов ей сказали, что ей не поверили: были неопровержимые доказательства того, что она запрашивала документы, удостоверяющие личность того самого Петера Расмуссена, который ездил в Берлин, а соседи говорили, что человек, соответствующий его описанию, был видела, как входила и выходила из дома, где находилась квартира ее отца.

- Наш приказ, - сказал человек с шепелявостью, - отправить вас в Берлин. Наши коллеги там собираются иметь дело с вами. Вы скоро пожалеете, что не были с нами более откровенны. Он казался весьма разочарованным.


Два или три дня спустя ее доставили в Берлин на военном самолете. Она мало что знала о путешествии, так как у нее были завязаны глаза и в наручниках. В самолете было холодно, и шум был почти невыносим. Казалось, прошла целая вечность, пока они ждали фургон, чтобы забрать их из аэропорта, после чего последовала долгая и неудобная поездка в то, что она приняла за город.

Фургон въехал в помещение, похожее на подвальный гараж, и ее провели через ряд коридоров и вниз по узким ступенькам в комнату, где наконец сняли повязку с глаз.

Ее глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к свету, и когда они это сделали, она увидела, что стоит перед четырьмя мужчинами за столом, как и комиссия, которая брала у нее интервью для ее последнего повышения.

"Добро пожаловать в Берлин". Говорящий мужчина выглядел растрепанным, как будто он спал в той одежде, в которой был одет, - ощущение, с которым она была знакома. Когда он говорил, его рот открывался шире, чем обычно, обнажая ряд желтых зубов. Его звали Ланге, сказал он ей, Манфред Ланге, и он отвечал за поиски Питера Расмуссена.

- Вы слышали о Принц Альбрехтштрассе?

Она ответила, что нет.

- Вот где ты сейчас. Это штаб-квартира гестапо. И позвольте вам сказать, - добавил он, наклоняясь вперед и широко улыбаясь, - что я один из самых... - он сделал паузу, видимо, обдумывая, какие слова употребить, - состоявшихся следователей здесь. Я несу личную ответственность за раскрытие шпионской сети, в которой был замешан Питер Расмуссен".

Он остановился и внимательно посмотрел на нее, надеясь разглядеть какую-то реакцию. Она оставалась максимально бесстрастной. Она отчаянно нуждалась в туалете и использовала его, чтобы сосредоточить на нем свое внимание. Она задумалась, улыбаться ей или выглядеть вызывающе, но остановилась на том, что, как она надеялась, было нейтральным выражением лица.

- Вам что-нибудь говорит имя Альберт Кампманн? Он тоже ходил под именем Курт? Он был оберстом в Люфтваффе. Спасибо моим офицерам, - он оценивающе посмотрел на людей по обе стороны от него, - теперь он мертв. Он был одним из вашей шпионской сети.

Ваша шпионская сеть . Она покачала головой.

- А Бруно Бергманн, может быть... это имя знакомо? Он работал в Spandau Locomotive Engineering и был контактным лицом для вашего Питера Расмуссена и Отто Кнудсена. Бергманн предстал перед судом два дня назад и был признан виновным в шпионаже. Его казнят сегодня, и вы будете иметь удовольствие стать свидетелем этого события.

Она ничего не сказала.

- И вам известно, что этот Отто Кнудсен покончил с собой до того, как у нас появилась возможность узнать, что он знал. Он работал в компании Mortensen Machinery Parts в Копенгагене - это помогает?

Она еще раз покачала головой. Оказалось, что идиотам удалось убить большинство причастных к этому людей, что было в высшей степени небрежно.

- Остаются вы и Питер Расмуссен. Расмуссен пропал, и мы его найдем, а поскольку вы связаны с ним, вы поможете нам. Но мы начнем этот процесс завтра, после того, как вы посетите господина Бергмана. Это даст вам представление о том, что мы приготовили для вас на тот маловероятный случай, если вы откажетесь помочь.

Ее отвели в камеру, похожую на ту, что была в Копенгагене. Она смогла немного полежать, использовать ведро в углу, и они даже принесли ей что-то вроде еды, которая была на удивление не такой плохой, как другие, которые ей давали после ареста. Она задавалась вопросом, почему они не допросили ее дальше, когда она, несомненно, была наиболее уязвима.

Должно быть, она заснула, потому что ее разбудил звук открываемой двери ее камеры. На нее надели наручники и повели по коридору и вверх по лестнице. За двумя двустворчатыми дверями стояла улыбающаяся фигура офицера гестапо, которого она встретила ранее, человека, который представился как Манфред Ланге.

"Мы вот-вот будем иметь удовольствие стать свидетелями казни Бруно Бергмана. Уверяю вас, что та же участь ожидает и вас, если вы откажетесь сотрудничать с нами.

Они вошли в длинную комнату, битком набитую людьми. Ее толкнули вперед, где человек, которого она приняла за Бергманна, стоял у стены, поддерживаемый двумя охранниками. Она подозревала, что даже если бы знала его, ей было бы трудно узнать его. Он выглядел напуганным, его тело было истощенным, на лице были видны следы нескольких побоев, а большая часть зубов отсутствовала. Его глаза метались по комнате, стремясь найти кого-нибудь, кто мог бы ему помочь.

Перед ним стоял мужчина в темном костюме и высоким голосом зачитывал смертный приговор.

...и преступления против германского государства... против немецкого народа... виновны в шпионаже... приговорены к смертной казни... Подписано Роландом Фрейслером, председателем Народного суда.

Чиновник отступил, и Ханне заметила, что Ланге теперь стоит в передней части зала. Он шагнул вперед. - Оглянитесь внимательно, Бергманн: есть ли здесь кто-нибудь, кого вы узнаете?

Заключенный с тревогой посмотрел на людей, собравшихся в комнате. Ханне подозревала, что у него проблемы с концентрацией внимания. "Моя жена, моя жена здесь? Она ничего не знает! Говорю вам, она верная немка. Я ужасно обидел ее и своих детей. Я умоляю вас пощадить их. Что касается меня, я заслужил свою судьбу, я...

- Заткнись, Бергманн! Мы не считаем вашу жену невиновной, и она точно никогда больше не увидит ваших детей. Я могу предложить вам быстрый конец или более болезненный. Скажи мне в последний раз: где Питер Расмуссен?

Бергманн почти безумно покачал головой. - Говорю вам, я понятия не имею. Я был удивлен, когда он появился с Кнудсеном. Я никогда не любил его и не доверял ему. умоляю тебя..."

Ланге кивнул, и двое охранников потащили хнычущего Бергманна на платформу в углу комнаты. Его запястья и лодыжки были связаны, а на шее была закреплена проволока, свисавшая с потолка. Когда петля была затянута, его лицо покраснело, а глаза вылезли из орбит. Еще один кивок Ланге, и платформа отодвинулась. Ханна попыталась отвести взгляд, но получила удар в поясницу.

'Смотреть!'

Она ожидала, что это будет быстро, но это было совсем не так. Она попыталась сосредоточиться на чем-то другом, но это оказалось невозможным. Звук Бергманн, задыхающийся, а затем задыхающийся, длился намного дольше, чем она могла вынести.

Когда ее вели обратно в камеру, Манфред Ланге сказал ей, что Бергманну потребовалось три минуты и двадцать секунд, чтобы умереть. - Обычно это занимает больше времени!


Группенфюрер фон Хельдорф старался не смотреть на человека из гестапо с явным пренебрежением.

- Я вижу, вы убили еще одного свидетеля, Ланге.

"Он был признан виновным Народным судом. Я удивлен, что вы сомневаетесь в приговоре.

- И теперь вам снова нужна наша помощь?

"Наша охота на Питера Расмуссена закончилась ничем. Женщина Якобсен не помогает. Нам придется прибегнуть к нашим испытанным и проверенным методам или предать ее народному суду.

- Что бы ты ни делал, Ланге, чтобы она осталась в живых, а? Она единственная связь с Расмуссеном, которая у тебя осталась. Мы можем продолжить его поиски, но она бесполезна мертвая. Поместите ее в лагерь во что бы то ни стало, но не ходите и не убивайте ее, по крайней мере, пока мы не найдем Расмуссена.


На следующий день после встречи с Марит у Ханны было несколько неожиданных моментов, чтобы сделать паузу и собраться с мыслями. Она была в поле, копая неумолимую почву, когда двое заключенных начали драться, и все охранники бросились к ним. Она оперлась на лопату и огляделась, переводя дыхание.

Могло быть и хуже.

Она была физически здорова, по крайней мере, лучше, чем большинство заключенных здесь. И какой бы тяжелой ни была работа, сейчас был конец апреля, и лето должно было быть легче. У нее развилась способность позволять своему воображению уносить ее куда подальше от того ада, в котором она находилась. Пребывание на свежем воздухе в течение всего дня снижало ее шансы подхватить болезнь, и, по крайней мере, с ней обращались не так плохо, как с ней. Русские или польские женщины, над которыми ставили эксперименты, или еврейские женщины, отправленные на смерть на восток.

На следующее утро у нее были причины сожалеть о своем кратковременном впадении в оптимизм. Всех в ее хижине переназначали. Они должны были немедленно явиться на завод "Сименс" к югу от лагеря, где собирали детали для вооружения. Условия должны были быть там ужасными, воздух, наполненный ядовитыми запахами, затруднял дыхание, температура то замораживала, то удушала в следующую минуту.

Она понятия не имела, как долго она сможет выжить.

## Глава 24


Англия, май 1943 г.

Был поздний вечер вторника.

Ричард Принс приземлился в Шотландии накануне днем, прежде чем его немедленно доставили на авиабазу, очевидно, где-то недалеко от Лондона, и отвезли в ближайшую конспиративную квартиру в конце длинного и узкого переулка. Дом был окружен густым лесом со всех сторон, ветер подхватывал деревья так, что казалось, будто они надвигаются на дом.

Он понятия не имел, где находится, и Хендри сказал, что лучше так и оставаться. Его ждал врач, и после тщательного осмотра он сообщил, что Принс идет на поправку. "Принимайте по три таблетки четыре раза в день в течение пяти дней", - сказал он, сунув в руку большую бутылку с таблетками. "Просто посмотрите, что написано на этикетке, возможно, я перепутал цифры. И возьми эту сегодня вечером: ты будешь спать, как младенец.

Должно быть, он проспал двенадцать часов. После завтрака Хендри отвела его в библиотеку и представила суровой женщине, которую представили как Пруденс. Ее задачей было запечатлеть на бумаге все, что Принц мог вспомнить о своей миссии. Она умела задавать правильный вопрос в нужное время, осторожно подсказав ему, чтобы его отчет не отклонялся от дат и чтобы любые вопросы, заданные Хендри, были строго уместны. Она записывала все стенографией, редко поднимая глаза на Принса и время от времени протягивая ему руку, чтобы он сделал паузу, пока она перелистывала страницу.

Через три часа она объявила, что они закончили, и сказала, что напечатает свои записи, прежде чем передать отчет мистеру Гилби.

"Пруденс ужасно хороша", - сказала Хендри Принсу. "Безусловно, лучшее, что у нас есть в такого рода вещах. Пообедайте, но оставайтесь здесь. Она, вероятно, захочет перепроверить некоторые даты с вами или сгладить любые несоответствия. Затем отчет отправляется Гилби, и как только он его прочитает, мы все трое можем поболтать.

'Когда я смогу уйти? Я ужасно хочу увидеть своего мальчика. Было бы чудесно, если бы меня можно было привезти ночью и быть там, когда он проснется".

Хендри подошел к закрытому окну и, казалось, был занят им. - Это, наверное, затягивает - лучше не забегать вперед, а?

- Могу я хотя бы позвонить своей невестке?

"Шаг за шагом, Ричард, шаг за шагом".

Он не мог припомнить, чтобы Хендри раньше называла его Ричардом.


Было уже далеко за полдень, и Принц почувствовал, что что-то не так.

Он не мог понять, что это было, но когда он вошел в комнату, где его ждал Том Гилби, он почувствовал себя расточительным клиентом, который собирается попросить у своего банковского менеджера еще одну ссуду. Такая была атмосфера.

- С возвращением, Ричард.

Так было некоторое время. Гилби стоял за письменным столом. Он помедлил, прежде чем подойти, чтобы пожать руку Принцу, а затем сесть. Он зажег сигарету, переложил пачку документов с одной стороны стола на другую и постучал перьевой ручкой по столу.

- Могу я присесть, сэр?

- Конечно, извини. Мне сказали, ты поправляешься, а?

Принц заверил его, что да, хотя он очень быстро утомлялся.

- Тебе нужно хорошенько отдохнуть, старина.

'Спасибо, сэр. Я надеюсь, что когда я вернусь домой...

"Не недооценивайте, насколько эти миссии могут повлиять на вас. Жизнь по возвращении домой может быть почти такой же сложной, как и во время миссии. Мне сказали, что разница кажется довольно... резкой.

Гилби подошел к тому месту, где сидел Принц, пододвинул еще один стул, чтобы сесть напротив него. Он наклонился и похлопал его по колену.

- Однако молодец. Я бы сказал, что с учетом всех обстоятельств это была успешная миссия.

- Все учтено? Это звучит довольно неохотно, если позволите, сэр.

- Плюсы и минусы, принц, как говаривал мой старый учитель математики. Мы потеряли Горацио и его связи в Берлине, и очень жаль агента Осрика. Однако информация, которую вы собрали во время своих поездок в Германию, была превосходной, и вы смогли проникнуть в Пенемюнде, а это больше, чем мы могли надеяться.

"Самым важным аспектом вашей миссии было предоставить нам неопровержимые доказательства того, что ракетные программы Фау-1 и Фау-2 существуют и представляют угрозу для нашей страны. Среди прочего, отчет, который вы привезли из Браунинга, также подтвердил это. Как вы знаете, в Лондоне были некоторые разногласия по поводу того, насколько серьезно мы должны относиться к угрозе этих ракет. Теперь эта битва выиграна. Теперь нам просто нужно разобраться с чертовыми тварями.

- Бомбардировка Пенемюнде увенчалась успехом?

- Скажи мне, что ты думаешь, принц. Вы были там.'

- Меня арестовали на следующий день, сэр, так что у меня не было возможности осмотреть все это место. У меня сложилось впечатление, что ущерб был изрядный, но, возможно, не такой обширный, как можно было бы надеяться.

"В точку. Разведывательное отделение Королевских ВВС провело тщательный анализ фоторазведки после бомбардировки. Я не знаю, боксёр ли ты, Принц, но их заключение таково, что мы нанесли пару тяжёлых ударов, и один или два, возможно, даже повалили противника на канвас и немного порезали его, но нам не удалось нокаутировать его. Если продолжить аналогию с кулачным боем, похоже, что этот бой пойдет по очкам. Судя по тому, что они могут собрать, ребята из Королевских ВВС считают, что в лучшем случае мы могли отсрочить работу в Пенемюнде на два, а то и на три месяца, что не следует недооценивать: такая задержка могла бы спасти огромное количество жизней, и кто может предсказать ход войны?

Впервые за несколько месяцев Принц почувствовал легкое расслабление. Напряжение, охватившее его с сентября, казалось, отделялось от него. Он смотрел в окно на идеальную английскую картину: пышные зеленые луга, спускающиеся к живой изгороди, за которой паслось стадо коров, обращенных в одном направлении. Вдалеке виднелся церковный шпиль, указывающий на небо, где тучи торопливо удалялись, открывая раннее летнее солнце. Ветер доносил откуда-то издалека слабый звук играющих детей.

- Возможно, я действительно был более скуп, чем собирался, принц, за что приношу свои извинения. Проблема с этим бизнесом в том, что вы никогда ничего не принимаете как должное. Уинстон говорит, что наш главный враг - самоуспокоенность, и он прав. В эти дни я склонен рассматривать победы как простое избегание поражения: едва успеваешь отдышаться, прежде чем переходить к следующей миссии. Вы очень хорошо справились с ужасными трудными обстоятельствами, что, я знаю, вероятно, звучит как серьезная недооценка опасности, в которой вы находились, и рисков, на которые вы пошли. Вы дважды въезжали и выезжали из Германии: я не думаю, что кому-либо из британских агентов это удалось. Вы хороши, Принц, очень хороши... Вы определенно будете одним из первых имен в командном листе первых одиннадцати. Эта миссия увенчалась несомненным успехом".

'Спасибо, сэр.'

- Это способ сказать, что мы хотели бы, чтобы вы продолжали с нами. Вы первоклассный агент: вы помните, как в Мэтлоке я назвал вас с отличием ? Что ж, вы доказали мою правоту. Ты напрасно работаешь в полиции, разыскивая грабителей и тому подобное.

- Думаю, мне нужно время, чтобы подумать об этом, сэр. Я скорее предполагал, что вернусь к своей старой работе, и больше всего я хочу провести некоторое время со своим сыном".

Гилби вернулся к столу и поправил пару напильников, затем поправил лампу Anglepoise. - Подожди минутку, Ричард. Я просто попрошу Хендри присоединиться к нам.

Принц ждал больше секунды. Прошло добрых десять минут, прежде чем Гилби вернулся в комнату, а за ним Хендри - оба мужчины колебались в дверях, настаивая на том, чтобы другой вошел первым.

Как только они вошли, Принц понял, что что-то не так: это было чувство, которое он испытал, когда впервые увидел Гилби, а теперь оно стало еще более острым. Это могло быть связано с их предварительным подходом, чрезмерным временем, которое они потратили на то, чтобы сесть и расставить стулья, долгим откашливанием и другими нервными жестами, или, вполне возможно, тем фактом, что ни один из них, казалось, не смотрел прямо на него. с момента входа в комнату.

Они сели рядом друг с другом, напротив него, и последовал еще один период молчания. Гилби посмотрел на Хендри, явно желая, чтобы он заговорил первым, а затем Хендри на Гилби, явно думая так же. Атмосфера в комнате была такой, что казалось, не было постороннего шума и мало света пронизывало ее. Температура упала на несколько градусов.

Принц вышел из тупика. - Что-то случилось, сэр?

Хендри наклонился вперед, положив руки на бедра, сцепив ладони вместе. Когда он говорил, его шотландский акцент был заметнее, чем когда-либо прежде.

- Боюсь, Ричард, это сложно выразить словами, но у нас для тебя ужасные новости.

## Глава 25


Англия, май - июнь 1943 г.

Что его удивило впоследствии, так это то, как спокойно он воспринял эту новость.

Возможно, слово "спокойствие" было неправильным: точнее было бы сказать "отстраненность". Он вел себя как полицейский, а не как отец: концентрировался на фактах, не делал поспешных выводов, пока все не выслушает, свои эмоции контролировал - более или менее. Что, конечно, не означало, что он не был совершенно ошеломлен. Это была поистине ужасная новость. Возможно, его кажущуюся отстраненность можно было объяснить шоком. Гилби и Хендри потребовались добрых четверть часа, чтобы наткнуться на то, что можно было сказать менее чем за пять минут.

...сложно выразиться, но у нас для вас ужасные новости...

Мне жаль сообщать вам, что Генри пропал...

Из больницы... фактически усыновлен...

нельзя терять надежду...

...наши самые лучшие усилия...

Не оставляя камня на камне...

Они оба почувствовали явное облегчение, когда в дверь постучали и вошел главный констебль Принса.

Возможно, вам двоим стоит пойти и хорошенько поболтать... Я уверен, что мы быстро все уладим.


Там, где Гилби и Хендри вели себя неловко и смущенно, начальник полиции поддерживал и сочувствовал, почти по-отечески. Он провел Принса в комнату на первом этаже с французскими окнами, выходящими на террасу, обрамляющую огромный розовый куст, и легкий ветерок доносил в комнату аромат раннего лета.

- Что они сказали тебе, Ричард?

- Что Генри исчез, сэр. Это был такой искаженный счет, что я немного сбит с толку. Они сказали, что ты спускаешься вниз и все мне объяснишь.

- Позвольте мне рассказать вам, что произошло, и тогда я смогу объяснить, что мы с этим делаем. Вы уверены, что я не могу предложить вам выпить?

Принц покачал головой. Двое мужчин устроились в удобных креслах друг напротив друга. Позади старшего констебля была большая картина маслом, изображающая викторианскую семью, стоящую у большого камина, который выглядел точно так же, как тот, что был на картинке выше.

- Вы поймете, что часть информации, которую я собираюсь вам дать, неполная: нам пришлось собрать воедино все, что мы могли. Некоторые даты, например, являются догадками. Наш главный источник - ваша экономка Джанет. Мы знаем, что в середине января ваша невестка Эвелин уехала на несколько дней к подруге в Лондон и взяла с собой Генри. Ваша экономка взяла недельный отпуск, чтобы навестить свою больную мать в Шотландии, и мы думаем, что Эвелин решила уехать в то же время. Вам что-нибудь говорит имя Марсден?

Принц покачал головой.

Джанет вспоминает, как Эвелин говорила, что они собираются остановиться у подруги по имени Энн Марсден, которая жила в Ламбете на юге Лондона. Мы установили, что ваша невестка и некая Энн Марсден вместе учились в школе секретарей. Энн Марсден жила на дороге Аппер-Марш в Ламбете, совсем рядом со станцией Ватерлоо, и в ночь на воскресенье, семнадцатого января, Люфтваффе подвергся бомбардировке, и в этом районе упало несколько бомб. Было повреждено несколько домов на Верхнем Марше, а четыре были разрушены, включая дом Марсденов.

- Тела Анны Марсден и вашей невестки были найдены, а тело Генри - нет. Теперь я должен сделать важное замечание, Ричард: никто не знал, что Эвелин и Генри остановились в доме Марсденов. Более того, спасатели на месте происшествия не знали, что там был маленький мальчик, поэтому не искали его специально. Кроме того, примерно через час после взрыва авианалетчик обнаружил мальчика, блуждающего по Ройал-стрит, которая идет от Аппер-Марш. Мальчик был очень ошеломлен и был доставлен на машине скорой помощи в больницу Святого Кристофера, которая находится неподалеку. Мальчик был сотрясен и сбит с толку, и выяснилось, что он также сломал запястье. Он понятия не имел, как его зовут, и за все время пребывания в больнице говорил очень мало.

"Теперь я должен сказать, что мистер Гилби был ужасно полезным: как только мы узнали о ситуации, он был очень великодушен в плане помощи нам. Благодаря ему столичная полиция выделила пару офицеров для проведения дознания в больнице. Между нами, мы говорили со всеми, кто вступал в контакт с этим мальчиком. Он определенно соответствует описанию Генри: мы получили свежие фотографии из вашего дома, и все, кому мы их показывали, соглашаются, что это тот же самый мальчик. Мы настолько уверены, насколько это возможно, что именно Генри был найден той ночью на Ройал-стрит и доставлен в госпиталь Святого Кристофера.

- И как долго он был в больнице?

'Две недели.'

- Потребовалось так много времени, чтобы установить, кем он был?

"Прошла неделя, прежде чем Джанет вернулась из Шотландии - только тогда все поняли, что Эвелин и Генри пропали. Нам потребовалось еще десять дней, чтобы выяснить, где они остановились и что произошло. К тому времени, когда мы навели справки в больнице Святого Кристофера, я боюсь, что Генри был усыновлен всего несколько дней назад.

- Я не собираюсь притворяться, что это не ужасное, ужасное затруднительное положение, Ричард. Мы неустанно работали, чтобы найти пару, которая усыновила его, но пока безуспешно. Уверяю вас, мы уделяем этому первостепенное внимание. Я взял на себя личную ответственность.

"Я просто не понимаю, как пара может прийти в больницу и уйти с чужим ребенком - моим ребенком!"

- Вот что я тебе скажу, Ричард. Завтра утром первым делом мы с тобой посетим больницу.


Надзирательница защищалась и вызывала, сидя спиной к окну в маленьком кабинете с видом на Темзу, а за ее спиной аккуратно обрамлялись здания парламента. Ее руки были плотно скрещены под пышной грудью, а голова была высоко запрокинута, словно пытаясь уловить тот или иной запах.

"Ничего из того, что мы сделали, не было неправильным или неподобающим. Мы следовали нашим процедурам. Ее акцент был откуда-то из Ирландии.

"Чего я не понимаю, так это того, как эта пара, усыновившая Генри, не оставила следов?"

- Я еще раз объясню, как устроены эти дела, мистер Принц. Когда дети осиротели в результате боевых действий и нет семьи или близких друзей, которые могли бы их приютить, их выписывают как больных и отправляют в детский дом, если только... - она сделала паузу, чтобы подчеркнуть важность этого "если", - подходящая семья доступна для их усыновления".

Матрона глубоко вдохнула. "Время от времени к нам напрямую обращаются пары, которые ищут ребенка для усыновления. Томас и Сьюзен Браун с адресом в Кройдоне на юге Лондона связались с нами в январе, кажется, так оно и было. На мой взгляд, они подходили для усыновления ребенка. В случае с этим мальчиком, когда он был готов к выписке, я связался с мистером и миссис Браун. Надеюсь, вы согласитесь с тем, что, какой бы прискорбной ни была ситуация, мы действовали добросовестно. Если тебя это утешит, мы извлекли из этого уроки.

- Уверяю вас, это не утешение. А эта парочка, - сказал Принц, - какие они были?

- Они казались достаточно приятными, - сказала надзирательница. - Они сказали, что у них нет детей. Я бы использовал слово невзрачный, чтобы описать их. На вид им было за сорок.

- А у вас нет адреса?

- У нас был адрес в Кройдоне.

- Который оказывается пансионом.

Матрона слабо улыбнулась. - Чего я, конечно, не знал в то время.

Не было произнесено ни слова, пока Ричард Принс впитывал то, что ему сказали. Его глаза наполнились слезами, и он изо всех сил пытался говорить.

- Они были хорошими людьми?

Матрона перегнулась через стол и положила свою руку на его, ее тон был менее оборонительным.

- Как я уже сказал, сэр, они выглядели достаточно мило; возможно, немного формально, но тогда вы должны понимать, что это непростые ситуации - посещение больницы, усыновление ребенка в такой короткий срок. Я не сомневаюсь, что о нем очень хорошо позаботятся. Надеюсь, ты скоро их найдешь, и, очевидно, если мы сможем чем-нибудь помочь...


- Сколько... уже месяц, принц?

- Месяц, сэр, почти день в день.

Они были в офисе Тома Гилби на Бродвее в центре Лондона. Гилби изо всех сил старался казаться сочувствующим. - И Хендри говорит мне, что зацепок по-прежнему нет?

- Боюсь, что нет, сэр.

- Он уверяет меня, что вы были очень тщательны.

- Да, сэр, но в этой стране буквально десятки тысяч людей с фамилией Браун, наверное, больше ста тысяч. Генри может быть где угодно. Возможно, Браун никогда не было их настоящим именем, и они переехали в другую часть страны; по-видимому, усыновление связано с стигмой, и люди нередко используют разные личности, чтобы люди не осознавали, что ребенок усыновлен. Это начинает казаться совершенно безнадежным, сэр. Эти люди усыновили Генри в начале февраля, что было... четыре с небольшим месяца назад? Он молод. Он вполне мог забыть все о своем прошлом. Узнает ли он меня? В конце концов, прошло больше семи месяцев с тех пор, как он видел меня в последний раз. В этом возрасте..."

Гилби прошелся по комнате, остановился рядом с Принцем, чтобы похлопать его по плечу. - То, что я говорил тебе в прошлом месяце - о новой миссии. Кое-что произошло, и я знаю, что ты идеально подходишь для этого...

- В то время как Генри все еще пропал? Как я мог подумать об этом?

"Ты лучший человек, который у нас есть на данный момент, и для этой миссии требуется наш лучший человек. Даю тебе слово, что постараюсь найти Генри в первую очередь, пока тебя нет - я могу дергать за ниточки, на что способны немногие. Я обещаю вам, что мы привлекаем к этому лучших людей. Процесс может занять время, но я уверен, что мы его найдем. Вы должны отсутствовать всего несколько недель.

- Правда, сэр?

- Надеюсь, да.

Принц встал и прошелся по комнате, начал говорить, потом сделал паузу. Гилби ничего не сказал, позволив ему принять решение. Но он был полон надежд: он мог видеть знаки. Было видно, что он хотел сказать "нет", но не мог заставить себя. Когда Гилби впервые вошел в этот мир, один из старших отвел его в сторону и сказал, что самое главное, что ему нужно знать о шпионаже, это то, что это зависимость. С тех пор его опыт убедил его, что этот человек был прав. Все лучшие шпионы были наркоманами. Они не могли сказать нет.

Принц продолжал ходить взад-вперед, затем вернулся на свое место, выглядя раздраженным собой. - Хорошо, сэр, но мне нужен еще месяц на поиски Генри. По крайней мере, тогда я смогу начать расследование по разным направлениям и буду знать, что сделал все, что мог".

'Очень хорошо. Один месяц, но после этого ты мне понадобишься.

- Есть еще кое-что, сэр: агент Осрик, Ханне.

- В МИ-9 говорят, что они убеждены, что она не содержится в обычной тюрьме. Они считают, что ее, скорее всего, держат в одном из тех мест, которые немцы называют концентрационными лагерями. Джордж Уэстон следит за всем в Копенгагене, насколько это возможно из Стокгольма. Он говорит, что больше никто не слышал новостей о Ханне. Его инстинкт подсказывал, что если бы она была мертва, эта информация каким-то образом попала бы обратно в Данию. Вероятно, отсутствие новостей - это хорошие новости.

- Нет, если она в концентрационном лагере, сэр.

Самолет пролетел низко над головой, и оба мужчины нервно посмотрели в окно. В кабинете Гилби было тепло, и он снял пиджак и ослабил галстук.

- Один месяц, Ричард. По моему опыту, такой поиск рано или поздно даст результаты: посейте семена сейчас, и в конце концов кто-нибудь сложит два и два, и мы найдем Генри. Новая миссия жизненно важна для военных действий, это все, что я могу сказать. Нам понадобится месяц, чтобы подготовить вас. Увидимся в июле - и удачи".

## Глава 26


Копенгаген, сентябрь 1943 г.

Во вторник, 28 сентября, с пяти до восьми утра Фердинанд Рудольф фон Бюлер открыл парадную дверь своей резиденции в Люнгбю и обменялся приветствиями "Хайль Гитлер" со своим водителем.

С нарастающим трепетом он уселся на заднее сиденье "Хорьха" и закурил пятую за день сигарету. За последние две недели в посольстве нарастала напряженность. С чем это было связано, было неясно: как коммерческий атташе он точно не был членом внутреннего круга, за что был ему очень благодарен. Вероятно, он сидел где-то между вторым и третьим кругами, и, насколько ему известно, если бы существовал четвертый круг, он бы с удовольствием там жил.

По правде говоря, напряженность росла с тех пор, как датское правительство ушло в отставку в конце августа. Теперь немцы сами управляли Данией, и больше не может быть притворства, что это не настоящая оккупация.

Поначалу он объяснял более недавнюю атмосферу постоянным потоком плохих новостей о ходе войны. Оно стало неумолимым, не в последнюю очередь потому, что Красная Армия наступала с востока, но это напряжение имело другое ощущение: оно было чем-то ближе к дому. Может быть, это была политика - ее всегда было много в посольстве - между фанатиками нацистской партии, армией и такими же профессиональными дипломатами, как он сам. Он заметил более частые встречи за закрытыми дверями, насущные разговоры в коридорах и мельницу слухов, которая начала работать сверхурочно.

Король Кристиан будет арестован... Датская полиция будет распущена... Они хотят, чтобы мы отправили в Рейх двадцать тысяч датчан на принудительные работы... Сделайте эти пятьдесят тысяч... Наконец-то они займутся евреями... Половину из нас отправят на Восточный фронт...

Фердинанд Рудольф фон Бюлер старался сам не способствовать распространению слухов, хотя и делал все возможное, чтобы услышать их все. Как бы безумно они ни звучали, они также были вполне осуществимы.

Он знал, что, когда слухи подтвердятся, ему придется рассказать об этом британцам. Он избегал контактов с ними с тех пор, как помог этому агенту сбежать в Швецию в апреле. Он не спал как следует в течение нескольких недель после этого, и действительно был так расстроен случившимся, что даже сказал своему водителю сменить маршрут на работу, чтобы не проезжать мимо аптеки в Норребро, где появился красный пузырек с лекарством. будет сигналом к контакту.

Чего не видишь, того не знаешь.

Но повышенное беспокойство, которое он испытал в то утро вторника, было результатом приказа, отданного всему дипломатическому персоналу днем ранее. Они должны были позаботиться о том, чтобы быть в посольстве вовремя для встречи в девять часов следующего утра. Любые другие помолвки пришлось отменить. На собрании должен был выступить не кто иной, как Вернер Бест.

Бест был устрашающим персонажем: профессиональный нацист, который был приверженцем Главного управления безопасности Рейха в Берлине, прежде чем его отправили в Париж, чтобы руководить оккупацией. В ноябре прошлого года он прибыл в Копенгаген с титулом полномочного представителя, что означало, что он правитель Дании.

Встреча состоялась в бальном зале посольства, его архитектура в стиле рококо и огромные люстры придавали этому событию нелепо величественный вид. Зал был полон, все стояли: не только дипломаты из посольства и высокопоставленные военные деятели, но и, насколько мог судить фон Бюлер, все важные немцы, причастные к оккупации.

Бест промаршировал в комнату, поднялся на трибуну впереди и сразу же начал говорить. Его гессенский акцент и тихий голос заставляли людей шаркать вперед, чтобы расслышать, о чем он говорит.

"Хайль Гитлер!"

Ответ был менее шумным, чем ожидал фон Бюлер. Люди нервничали в ожидании.

"В прошлом году - точнее, двадцатого января - по особому указанию фюрера в Берлине состоялась конференция для обсуждения еврейского вопроса, который до сих пор мучает нас. В начале войны в Европе их было одиннадцать миллионов. Некоторые из них находятся на территориях, которые мы сейчас контролируем, другие - в странах, которые мы скоро завоюем. Одиннадцать миллионов...

Лучше всего сделать паузу, чтобы все в комнате могли воспринять эту шокирующую статистику: их так много.

"Я рад сообщить, что было согласовано подробное и эффективное решение. Было решено, что еврейское население каждой контролируемой нами страны будет депортировано на восток, где для его уничтожения было создано шесть лагерей. На этой карте - откройте, пожалуйста, следующий лист - показаны лагеря: все они находятся в зоне Генерал-губернаторства на территории бывшей Польши: Освенцим-Биркенау, Треблинка, Белжец, Хелмно, Собибор и Майданек. Программа транспортировки и истребления осуществляется с большой эффективностью. Только в прошлом году мы имели дело с двумя миллионами семисот тысячами евреев. Принимая во внимание тех, с кем мы также имели дело... - он одобрительно улыбнулся, когда зал наполнился смехом, - с начала войны нам удалось сократить еврейское население примерно на четыре миллиона человек.

Громкий ропот одобрения.

"В этом году мы уже разобрались с еще тремястами тысячами евреев. Но фюрер недоволен тем, что прогресс идет недостаточно быстро. И, в частности, он хочет знать, почему евреи здесь, в Дании, до сих пор на свободе. В последнее время я несколько раз был в Берлине. Я попытался объяснить, что особая ситуация в этой стране означает, что нам нужно быть осторожными, чтобы не нарушить деликатный характер оккупации. Я уже говорил, что меньше всего нам нужны неприятности здесь, в Дании, и я боюсь, что если бы мы поступали с евреями здесь так же, как, например, во Франции или Польше, у нас могли бы возникнуть серьезные проблемы, которые могли бы отвлечь внимание. для наших вооруженных сил.

"Несмотря на это, терпение Эйхмана и других в Берлине истощилось. Во время моего последнего визита в Берлин мне было поручено решить еврейский вопрос в Дании раз и навсегда. В последние недели некоторые из вас, должно быть, знали о работе, которую мы проводим, чтобы идентифицировать евреев здесь и узнать, где они живут. Сейчас эта работа завершена: мы выявили где-то в районе восьми с половиной тысяч человек. Аресты и депортации начнутся на следующей неделе. Я ожидаю, что к середине октября Дания будет свободна от евреев.

"Чтобы это произошло, я требую сотрудничества от всех присутствующих. Отныне это приоритет каждого из вас. Все ваши обычные обязанности должны быть отложены до тех пор, пока вы не разберетесь с евреями. Все отпуска отменены, и вы должны рассчитывать на работу в выходные дни. Хайль Гитлер!


Фердинанд Рудольф фон Бюлер подождал до следующего дня, прежде чем сделать свой ход. Самый простой план действий - ничего не делать, избегать контактов с британцами и свести его участие в арестах и депортациях евреев к минимуму.

Но он знал, что не может этого сделать: совесть не позволяла ему оставаться сторонним наблюдателем.

В то утро ему удалось выскользнуть из посольства и поспешить в магазин велосипедов Дженсена в узком переулке недалеко от Пилестрэда. В спешке он забыл проверить, нет ли там других посетителей, но, к счастью, Дженсен был один.

- Не лучше ли вам пройти в мастерскую?

- Не сейчас, мне нужно поторопиться. Доктор Оппенгейм, человек, с которым я познакомился в апреле...

'Что насчет него?'

- Я должен срочно поговорить с ним, по возможности позже сегодня. Передайте ему сообщение и скажите, что у вас растяжение колена и вам нужно увидеть его как можно скорее. Он поймет, что вы имеете в виду.

По поведению фон Бюлера Йенсен ясно понял, насколько это срочно. - Я сейчас позвоню ему. Иди туда и притворись, что смотришь на велосипеды: тот, что с коричневым седлом, только что пришел.

Фон Бюлер услышал, как он сделал короткий звонок.

- Он может быть здесь в пять часов. Возьми этот ключ и войди сзади.


В то время это была попытка уйти от посольства. Фон Бюлер получил задание поработать над транспортировкой арестованных евреев в Польшу: похоже, возникла какая-то проблема с поездами, которую он не мог понять.

Но в посольстве царил такой хаос, что ему удалось сфотографировать ряд документов, в том числе один с именами и адресами всех евреев в Копенгагене. Он сунул пленку в карман и направился обратно в Пилестрэд. Он прекрасно понимал, что если его поймают, то он подпишет себе смертный приговор.

Доктор Джулиус Оппенгейм заметно постарел за несколько месяцев, прошедших с момента их последней встречи. Он, фон Бюлер и Йенсен столпились вокруг захламленного стола посреди мастерской. Немецкий дипломат все подробно объяснил; к тому времени, как он закончил, Оппенгейма трясло. Он взял пленку и сунул ее во внутренний карман пиджака. Был ли господин фон Бюлер абсолютно уверен во всем этом?

Да.

Дженсен обнял немца за плечи, его голос был тихим и решительным. - Я сразу же позабочусь, чтобы сопротивление тоже узнало.


Копенгаген в конце сентября 1943 года, где жизни тысяч и судьбы миллионов висели на волоске, становясь с каждым днем все более изнашивающимся.

Концлагерь Равенсбрюк в конце сентября 1943 года, где Ханне Якобсен вот-вот должен был вступить в свой девятый месяц в заточении, ее существование стало еще более опасным.

И в тысяче миль к югу в конце сентября 1943 года, где Ричард Принс находился всего несколько недель в своей новой миссии и в другом мире, совершенно не похожем ни на что из того, с чем он сталкивался прежде, хотя и не менее угрожающем.

Но его сердце было где-то в другом месте, разрываясь между сыном и женщиной, которую он любил.

Примечание автора

Принц шпионов является художественным произведением, поэтому любое сходство между персонажами и обстоятельствами в книге и реальными людьми следует рассматривать как чистое совпадение.

Тем не менее, он основан на реальных событиях и местах в Европе во время Второй мировой войны. Некоторые персонажи, представленные или упомянутые в книге, действительно существовали, очевидным примером является Уинстон Черчилль. Точно так же маршал авиации Харрис был фактическим главой бомбардировочного командования Королевских ВВС во время войны.

Другие менее известные примеры включают оберштурмбаннфюрера СС Макса Паули (

## глава 20), который был комендантом концлагеря Нойенгамме и был казнен как военный преступник в 1946 году. Во время войны в Нойенгамме было убито чуть более 40 000 человек.


Группенфюрер фон Хельдорф (

## глава 17) был главой полиции Берлина во время соответствующей части истории. Он был казнен нацистами в 1944 году за участие в заговоре против Гитлера.


Генерал-полковник Фридрих Паулюс (

## глава 19) был командующим 6-й немецкой армией, потерпевшей такое сокрушительное поражение под Сталинградом. Гитлер действительно произвел его в фельдмаршалы, чтобы не дать ему сдаться, но Паулюс сдался и жил в Восточной Германии до своей смерти в 1957 году. Победа Красной Армии под Сталинградом в феврале 1943 года стала ключевым поворотным моментом Второй мировой войны. Мировая война.


Вернер Бест (

## глава 26) был полномочным представителем Германии (фактически правителем) в Дании с ноября 1942 года до освобождения страны в мае 1945 года. Он был осужден как военный преступник, но избежал смертной казни. Бест утверждал, что он участвовал в информировании датского сопротивления о планируемой депортации еврейского населения страны.


Эта депортация упоминается в последней главе и очень близко основана на реальных событиях. Датская еврейская община и сопротивление были проинформированы о запланированных депортациях, и в результате более восьми тысяч датских евреев и нееврейских родственников были контрабандой переправлены через Эресунн в нейтральную Швецию. Это был один из очень немногих примеров того, как оккупированная страна сопротивлялась жестокому обращению со своим еврейским населением.

Читатели могут счесть агента Браунинга маловероятной фигурой, работающей против собственного правительства. На самом деле в посольстве Германии в Копенгагене находился дипломат Георг Фердинанд Дуквиц, который сообщил датскому сопротивлению о запланированных депортациях. Нет сомнений в том, что к 1943 году Дуквиц был антинацистом, а после войны стал ведущим западногерманским дипломатом.

Конференция о судьбе европейских евреев (

## глава 26) - это Ванзейская конференция, которая положила начало окончательному решению. Цифры, используемые в этом контексте, точны: около 2 700 000 евреев были убиты в 1942 году, в основном в шести нацистских лагерях смерти в Польше.


Как и агент Горацио (Отто Кнудсен), был датский бизнесмен Оге Карл Хольгер Андреасен, который собрал информацию о Фау-1 и Фау-2 во время путешествия по Германии. Он связался с британцами и после некоторых сомнений в своих мотивах стал британским агентом.

Равенсбрюк (

## глава 23) был концентрационным лагерем почти исключительно для женщин-заключенных, около 40 000 из которых были там убиты.


Убийство еврейских детей, описанное в главе 19, вымышлено, хотя и основано на тысячах военных преступлений аналогичного характера. В июле 1946 года сорок два еврея, вернувшихся в Кельце из нацистских лагерей, были убиты местными поляками в ходе печально известного погрома.

Лорд Суолклифф (

## глава 9 и далее) основан на образе Фредерика Линдеманна, виконта Черуэлла. Он был научным консультантом Черчилля и ярым противником того мнения, что ракеты Фау-1 и Фау-2 представляют реальную угрозу.


Фау-1 и Фау-2, конечно же, были двумя секретными видами оружия, которые, как надеялись нацисты, помогут им выиграть войну. Около девяти тысяч Фау-1 и тысячи Фау-2 были использованы против материковой части Великобритании, в результате чего погибло около 10 000 человек.

Был крупный рейд британских ВВС, похожий на описанный в главе 18 на Пенемюнде. Фактический рейд произошел в августе 1943 года.

Все города, упомянутые в книге, являются реальными местами, за исключением Пискомб-Сент-Мэри (и Пискомб-Сент-Томас) недалеко от Мейблторпа. Там, где они названы, такие места, как отели, вокзалы и аэропорты, реальны. Больница Святого Кристофера является исключением.

Deutsche Lufthansa продолжала летать пассажирскими самолетами между Копенгагеном и Берлином (и через Осло) во время войны. Отель "Эксельсиор" на Асканишер-плац, в котором останавливались Горацио и Принс в Берлине, был одним из крупнейших в Берлине до того, как был разрушен во время авианалета союзников в апреле 1945 года.

Инженерная компания Feuchtwanger and Wolff вымышлена, но многие подобные предприятия, принадлежащие евреям, были украдены у их владельцев.

Траулерный флот Гримсби внес огромный вклад в военные действия, в том числе в качестве тральщиков, служивших в конвоях и выполнявших тайные миссии, как описано в главе 4. Почти 300 тральщиков и 30 траулеров из порта были потеряны на войне.

Усыновление в Великобритании регулировалось хуже до 1960-х годов, поэтому неформальный характер поспешного усыновления Генри (

## глава 25) был возможен в 1943 году.


Я хотел бы выразить искреннюю благодарность и признательность многим людям, которые помогли опубликовать эту книгу. Как всегда, моему агенту Гордону Уайзу из Curtis Brown и его коллеге Найлу Харману. Я рад, что меня опубликовал "Канело", и я благодарю Майкла Бхаскара, Кита Невила, Софи Эминсон и всю команду. Джейн Селли за ее искусное редактирование и многим людям, которые помогали мне с некоторыми аспектами книги и отвечали на, казалось бы, странные вопросы, пока я ее писал. И, наконец, моей семье - и особенно моей жене Соне - за поддержку, понимание и любовь.

Алекс Герлис

Лондон

декабрь 2019 г.

об авторе

Алекс Герлис был журналистом BBC почти 30 лет. Его первый роман " Лучшие из наших шпионов" (2012 г.) стал бестселлером Amazon, как и другие книги из серии шпионских романов о Второй мировой войне "Шпионы": "Швейцарский шпион" (2015 г.); Венские шпионы (2017) и Берлинские шпионы (2018). Телевизионные/киноэкранные права на "Лучших из наших шпионов" недавно были куплены крупной продюсерской компанией. Родившийся в Линкольншире, Алекс Герлис живет в Лондоне, женат, имеет двух дочерей и представлен Гордоном Уайзом в литературном агентстве Кертиса Брауна.

Facebook.com/alexgerlisавтор

Твиттер: @alex_gerlis

www.alexgerlis.com

Впервые опубликовано в Великобритании в 2020 году компанией Канело.

Канело Диджитал Паблишинг Лимитед

Третий этаж, Мортимер-стрит, 20.

Лондон W1T 3JW

Великобритания

Copyright No Алекс Герлис, 2020

Моральное право Алекса Герлиса быть идентифицированным как автор этой работы было заявлено в соответствии с Законом об авторском праве, образцах и патентах 1988 года.

Все права защищены. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена или передана в любой форме и любыми средствами, электронными или механическими, включая фотокопирование, запись или любую систему хранения и поиска информации, без письменного разрешения издателя.

Запись каталога CIP для этой книги доступна в Британской библиотеке.

ISBN 9781788638722

Эта книга - художественное произведение. Имена, персонажи, предприятия, организации, места и события являются либо плодом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, событиями или местами действия совершенно случайно.

Ищите другие замечательные книги на www.canelo.co


Оглавление

Титульная страница

Основные персонажи

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


Море шпионов

Оглавление

Список персонажей

британский

В Турции

Греция

Румыния/Чехословакия/Германия

Швейцария/Франция/Португалия

Автор

Пролог

## Глава 1


провинция Мерсин, Турция

январь 1943 г.

## Глава 2


Стамбул

февраль 1943 г.

## Глава 3


Салоники, оккупированная нацистами Греция

март 1943 г.

## Глава 4


Рединг, Англия

май 1943 г.

## Глава 5


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина

июнь 1943 г.

## Глава 6


Лондон и Каир

июнь 1943 г.

## Глава 7


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 8


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 9


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 10


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 11


Стамбул, Турция

август 1943 г.

## Глава 12


Стамбул, Турция

август, сентябрь 1943 г.

## Глава 13


Рединг, Англия

сентябрь 1943 г.

## Глава 14


Стамбул, Турция

сентябрь 1943 г.

## Глава 15


Стамбул, Турция

сентябрь 1943 г.

## Глава 16


Лондон

сентябрь 1943 г.

## Глава 17


Стамбул

сентябрь 1943 г.

## Глава 18


Стамбул

сентябрь 1943 г.

## Глава 19


Стамбул и Салоники, Греция

сентябрь 1943 г.

## Глава 20


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина

Октябрь 1943 г.

## Глава 21


Салоники и Стамбул

Октябрь 1943 г.

## Глава 22


Стамбул, Румыния и Дунай

Октябрь 1943 г.

## Глава 23


Пльзень, Богемия

Октябрь 1943 г.

## Глава 24


Пльзень и Прага

Октябрь 1943 г. - февраль 1944 г.

## Глава 25


Лондон

февраль 1944 г.

## Глава 26


Прага, Мюнхен и Лондон

февраль 1944 г.

## Глава 27


Мюнхен и Швейцария

февраль 1944 г.

## Глава 28


Швейцария и Англия

Февраль, март 1944 г.

## Глава 29


Каир и Англия

март 1944 г.

Постскриптум

Примечание автора

Авторские права


Море шпионов

Крышка

Титульная страница

Список персонажей

британский

В Турции

Греция

Румыния/Чехословакия/Германия

Швейцария/Франция/Португалия

Автор

Пролог

## Глава 1


провинция Мерсин, Турция

январь 1943 г.

## Глава 2


Стамбул

февраль 1943 г.

## Глава 3


Салоники, оккупированная нацистами Греция

март 1943 г.

## Глава 4


Рединг, Англия

май 1943 г.

## Глава 5


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина

июнь 1943 г.

## Глава 6


Лондон и Каир

июнь 1943 г.

## Глава 7


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 8


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 9


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 10


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 11


Стамбул, Турция

август 1943 г.

## Глава 12


Стамбул, Турция

август, сентябрь 1943 г.

## Глава 13


Рединг, Англия

сентябрь 1943 г.

## Глава 14


Стамбул, Турция

сентябрь 1943 г.

## Глава 15


Стамбул, Турция

сентябрь 1943 г.

## Глава 16


Лондон

сентябрь 1943 г.

## Глава 17


Стамбул

сентябрь 1943 г.

## Глава 18


Стамбул

сентябрь 1943 г.

## Глава 19


Стамбул и Салоники, Греция

сентябрь 1943 г.

## Глава 20


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина

Октябрь 1943 г.

## Глава 21


Салоники и Стамбул

Октябрь 1943 г.

## Глава 22


Стамбул, Румыния и Дунай

Октябрь 1943 г.

## Глава 23


Пльзень, Богемия

Октябрь 1943 г.

## Глава 24


Пльзень и Прага

Октябрь 1943 г. - февраль 1944 г.

## Глава 25


Лондон

февраль 1944 г.

## Глава 26


Прага, Мюнхен и Лондон

февраль 1944 г.

## Глава 27


Мюнхен и Швейцария

февраль 1944 г.

## Глава 28


Швейцария и Англия

Февраль, март 1944 г.

## Глава 29


Каир и Англия

март 1944 г.

Постскриптум

Примечание автора

Авторские права


Крышка

Оглавление

Начало содержания


Список персонажей


британский

Ричард Принс, он же Майкл Юджин Дойл

Сэр Роланд Пирсон, глава разведки Даунинг-стрит

Том Гилби Старший офицер МИ-6, руководит Принцем

Генерал Мазерс Британский генерал с Черчиллем

Бернард Капитан группы Королевских ВВС на коммандос

Майк Американский пилот на Commando

Кристин Райт работает на Гилби, занимается бегом и тренирует принца.

Мартин Мейсон, журналист, тренирующий Принца

Профессор Майлз Харланд Металлург, Имперский колледж

Энтони и Мэри в конспиративной квартире в Лондоне

Кук, британский агент, Стамбул

Брайант Станция МИ-6 в Стамбуле

Каменная станция МИ-6 в Стамбуле

Лорд Суолклифф, научный советник Уинстона Черчилля

Генри Принс, сын Ричарда Принса

Колин и Джин Саммерс (Теренс и Маргарет Браун), приемные родители Невилла.

Главный суперинтендант Ньютон Полицейский ищет Генри

Седрик Вудс Грабитель

Мартиндейл МИ-6 Багдад


В Турции

Таксист Харуна Кука

Васил Болгарский владелец публичного дома

Ивет проститутка

Ульрих швейцарец

Бесим Драйвер

Исмет Консьерж в отеле Бристоль

Инспектор Узун Офицер тайной полиции, Стамбул

Мехмет Демир Глава турецкой разведки

Генрих Шольц начальник резидентуры абвера, Стамбул

Манфред Буш Заместитель начальника резидентуры Абвера, Стамбул

Альвертос Камхи Контрабандист из Салоников

Дэвида Алвертоса

Офицер ирландской разведки Джозеф О'Брайен в Стамбуле

Салман Драйвер

Георгий Болгарин работает на Alvertos

Сулейман докер

Бьюкен, журналист The Times

Майк Сильвер, журналист Los Angeles Times

Колин Александр, журналист Globe and Mail , Торонто

Пьер Роша, журналист Le Courrier , Женева


Греция

Перла Камхи, жена Альвертоса Камхи

Морис Камхи, сын Альвертоса и Перлы

Элеонора Камхи, дочь Альвертоса и Перлы

Клара Мать Перлы Камхи

Бенвенида Камхи Мать Альвертоса Камхи

Михалис Теодоропулос, лейтенант полиции Салоников

Талия Теодоропулос, жена Михалиса Теодоропулоса

Апостолос, владелец бара Парнас

Стефано Конти, капитан "Аделины "

Доменико и Джакомо - офицеры на "Аделине" .


Румыния/Чехословакия/Германия

Ханне Якобсен, заключенная в Равенсбрюке

Капитан Кристиан Морару, капитан Стелианы

Янош Венгер отвечает за отгрузку хрома

Зора, Карел, Юзеф, Радек Чешское сопротивление, Пльзень

отца Франтишека князя

Томаш Чешское сопротивление, Прага

Руди прячется с принцем в Праге

Инге Бруннер Консульство Швейцарии, Прага

Зигрид Шнайдер Консульство Швейцарии, Мюнхен

Подполковник Крамери Швейцарская военная разведка, Мюнхен

Анри Гербер Глава миссии консульства Швейцарии в Мюнхене

Унтерштурмфюрер Якоб Шмидт Гестапо, Мюнхен

Пьер Мартен Мертвый гражданин Швейцарии в мюнхенском отеле


Швейцария/Франция/Португалия

Бэзил Ремингтон-Барбер МИ-6, Берн, Швейцария

Стэнтон Офицер службы безопасности, посольство Великобритании, Берн

Францеск Каталонский контрабандист

Ангус посольство Великобритании, Мадрид

Морган посольство Великобритании, Лиссабон


Автор

Алекс Герлис был журналистом Би-би-си почти тридцать лет. Его первый роман " Лучшие из наших шпионов" (2012 г.) стал бестселлером Amazon, как и другие книги из серии шпионских романов о Второй мировой войне " Мастера шпионов": "Швейцарский шпион" (2015 г.), "Венские шпионы" (2017 г.) и "Берлин" . Шпионы (2018). Телевизионные/киноэкранные права на "Лучших из наших шпионов" недавно были куплены крупной продюсерской компанией. Родившийся в Линкольншире, Алекс Герлис живет в Лондоне, женат, имеет двух дочерей и представлен Гордоном Уайзом в литературном агентстве Кертиса Брауна.

Facebook.com/Алекс Герлис Автор

Твиттер: @alex_gerlis

www.alexgerlis.com


Пролог

Мертвые изображают живых.

Его встречи со смертью поселили в его уме эту мысль, от которой он не мог избавиться. А когда все было кончено - насколько это вообще когда-либо кончалось, - у него была возможность поразмышлять, и именно туда направлялись его мысли: мертвые выглядели так, как будто они могут быть живыми, в то время как живые никогда не были слишком далеки от смерти. .

Ричард Мариус Принс обычно не был склонен к размышлениям. Во-первых, характер его работы едва ли оставлял на это много времени. Как офицер полиции, он счел бы это ненужной снисходительностью, а как британский агент на вражеской территории размышления были бы опасным отвлечением, которое могло стоить ему жизни.

Но как только эта миссия закончилась, у него появилось время подумать о шести месяцах, в течение которых, как он предполагал, каждый день может стать для него последним.

И если с тех времен и осталось какое-то неизгладимое воспоминание, так это после авианалета в баре мюнхенского отеля "Байеришер Хоф", на этой короткой ничейной земле в конце ночи и перед началом дня. Четверо швейцарцев сидели за ближайшим к окну столиком, еще один гость сидел у барной стойки, бармен перегнулся через стойку. Все шестеро были совершенно неподвижны и не обращали внимания на хаос вокруг себя. Все шестеро погибли так быстро, будто не успели пошевелиться, все выглядели так, как будто выдавали себя за живых.

Шесть тел и кошмар, последовавший затем в подвале отеля, не напоминали Принцу о тонкой и очень изношенной грани между жизнью и смертью. Если кто и знал об этом, так это он. На этом этапе своей миссии он ходил по этой линии каждый день.

Но это заставило его задуматься о характере миссии. Лондон вдалбливал ему, как важно было найти след хрома, как установление маршрута этого металла в германский рейх может иметь значение для союзников, выигравших или проигравших войну.

Но большую часть времени цель миссии казалась второстепенной. Поразмыслив, поиск хромового следа стал почти второстепенным по сравнению с более серьезной стороной шпионажа: постоянной потребностью в уловках, чрезвычайным давлением тайных операций, ощущением того, что он находится в путешествии, но не уверен в своем предназначении.

И добавил к этому вину, что его сын может остаться сиротой. И он может никогда больше не увидеть любимую женщину.

Подобно ничейной земле между концом ночи и началом дня, Ричард Принс обитал на ничейной земле между жизнью и смертью.


## Глава 1


провинция Мерсин, Турция


январь 1943 г.

"Вы, должно быть, шутите..."

Молодой американский пилот издал протяжный свист, перешедший в стон, прежде чем он с тревогой взглянул на офицера Королевских ВВС рядом с ним в кабине. Пожилой мужчина - капитан группы, который формально был выше его по званию, но на самом деле был вторым пилотом в этом полете - ничего не сказал, хотя американец заметил, что его лоб усеян капельками пота, и он, казалось, тяжело дышал.

- Я серьезно рассчитываю там приземлиться?

- Похоже на то. Офицер Королевских ВВС пытался говорить спокойно.

"Я не думаю, что там достаточно взлетно-посадочной полосы".

- Я не очень уверен, что у нас есть альтернатива.

Пилот покачал головой и пробормотал что-то невнятное, но почти наверняка богохульное под рев четырех двигателей. - Меня заверили, что это настоящий аэродром, Бернард.

Капитан группы - мужчина по имени Бернар - ощетинился. Американец не только настаивал на том, чтобы обращаться к нему по имени, а не "сэр", но также настаивал на том, чтобы произносить "Бернар" с сильным ударением на втором слоге: Бернард . Он делал это с тех пор, как две недели назад они покинули Англию, и он сожалел, что не воспользовался возможностью поправить его раньше. Сейчас, похоже, было не совсем подходящее время.

- Это настоящий аэродром.

- Это неподходящий аэродром для "Освободителя", Бернард. Что, ты сказал, ты летал в битве за Британию?

- На самом деле "Харрикейны" - 238-я эскадрилья.

"Ну, Бернард, эта красавица более чем в два раза длиннее "Харрикейна", а размах крыльев почти в три раза больше. Он семьдесят футов в длину, черт возьми. Придется искать другой аэродром. Если мы попытаемся приземлиться здесь, мы можем не успеть.

- Это невозможно, Майкл, вы сами видели план полета и сказали...

"Это Майк, а не Майкл, я постоянно говорю вам об этом и, конечно же, я видел план полета менее чем за полчаса до того, как мы вылетели из Каира. Там просто говорилось, что аэродром соответствует требованиям "Освободителя". Вы, ребята, настаивали на том, что это сверхсекретный полет, но забыли открыть секрет пилоту.

- Вам сказали...

- Мне сказали, что мы летим в Турцию, Бернард. Ты даже не сказал мне, что мы летим в это место - как оно называется?

"Адана".

- Вы не сказали мне, что мы летим в Адану, пока не оказались у сирийского побережья. Вы либо доверяете своему пилоту, либо нет. Какой ближайший крупный аэродром здесь?

- Анкара, я полагаю.

'Как далеко это?

Бернард сверился с картой, когда американец совершил свой третий пролет над аэродромом. Как бы его ни раздражало это признание, Майкл - Майк, если нужно, - был блестящим пилотом. Неудивительно, что высшее руководство Королевских ВВС настояло на том, чтобы его оставили пилотировать самолет после того, как он привез его из Штатов: пассажиры были слишком важны, чтобы рисковать менее опытным пилотом.

"Почти 250 миль..."

- У нас недостаточно топлива. Я собираюсь вернуться через побережье и развернуться, чтобы мы могли войти красиво, низко, красиво и медленно, как мы говорим в Западной Вирджинии. Вы можете предупредить своего премьер-министра, чтобы он готовился к интересной посадке.


- Уинстон хочет, чтобы ты разобрался, Роли, - мяч на твоей стороне.

Они сидели на неудобных деревянных табуретах, раскинутых под гигантскими крыльями " Коммандо" - кодовое название личного самолета Черчилля - того самого, который молодой американский пилот по имени Майк каким-то образом ухитрился приземлиться накануне на аэродроме Аданы. Специально адаптированный дальнемагистральный "Либерейтор" за две недели до этого доставил премьер-министра в Марокко на встречу с Рузвельтом в Касабланке, а затем в Каир, прежде чем отправиться с секретной миссией в Турцию.

Сэр Роланд Пирсон не хотел быть там. Он любил свой домашний комфорт и чувствовал себя неловко всякий раз, когда уезжал из центра Лондона, не говоря уже об Англии. У него было отвращение к "загранице", как он ее называл, и особенно к жарким местам, где пища была, по его мнению, "ненормальной". Но как только Черчилль убедил несколько сопротивлявшихся турок встретиться с ним, он приказал своему советнику по разведке присоединиться к нему в Каире.

"Ты потолстел, Роли..." - были первые слова премьер-министра, когда они встретились в британском посольстве. - Мог бы покончить с тобой в Касабланке. Неважно, мы в Турции выиграем от тебя наши деньги, а?

И вот сэр Роланд Пирсон сидел в ангаре на аэродроме Аданы, и хотя температура была далека от высот турецкого лета, тем не менее было невыносимо жарко. Его спутниками были полдюжины высших генералов и военных советников Черчилля, которые провели день с Черчиллем и британской свитой на ближайшей железнодорожной станции в Йенице, где в роскошном вагоне поезда они встретились с президентом Инёню и его советниками. . Их цель была достаточно проста: убедить турок отказаться от своего нейтралитета и присоединиться к союзникам в борьбе против держав Оси.

Встреча прошла совсем не очень хорошо.

"Бог свидетель, мы пытались", - сказал генерал Мазерс, вытирая голову большим носовым платком, которым он затем шумно высморкался. - Мы предложили перевооружить всю их чертову армию всем немецким оружием и транспортными средствами, захваченными нами в Северной Африке. Уинстон сразу же пообещал им двести танков.

"Нам не помешало бы еще две сотни танков, - сказал другой генерал. "Уинстон придумывал обещания - на самом деле взятки - с ходу".

- Мы сказали им, что перебросим сюда дюжину эскадрилий британских ВВС и укрепим их оборону. Мы обещали разобраться с их железнодорожной системой, чтобы по ней можно было перемещать вооружение и войска. Мы знаем, что турки обеспокоены - они не доверяют Советам для начала, а большинство других их соседей на стороне немцев или оккупированы ими. Мы пытались напугать их до полусмерти, говорили, что немцы обречены на поражение в войне - посмотрите, что сейчас происходит в Сталинграде, - и они не хотят оказаться не на той стороне".

- И даже тогда они не хотят играть в мяч, а? Сэр Роланд Пирсон неловко поерзал на табурете, который, как он не был уверен, выдержит его вес.

- Я бы не стал говорить об этом так самодовольно, Роли.

- Я не самодовольствуюсь, я просто замечаю, что, несмотря на мольбы Уинстона и его значительное умение защищать наше дело, турки полны решимости сохранять нейтралитет. Они убеждены, что в Болгарии находится крупная немецкая армия, готовая вторгнуться к ним в тот момент, когда они присоединятся к нам, несмотря на то, что мы заверяем их, что это не так. Я не думаю, что мы достаточно учли их чувствительность, в конце концов, прошло не более двадцати лет с тех пор, как они потеряли свою империю. Представляете, как бы мы себя чувствовали? Я беспокоюсь, что мы слишком рано раскрыли свою руку. Я понимаю, почему Рузвельт и военный кабинет на родине были обеспокоены этим и не были заинтересованы в этой встрече".

- Ничего не рискнул, ничего не выиграл, а, Роли?

- Может быть, я могу сыграть адвоката дьявола?

- Я думал, ты уже был, Роли, - давай.

"Если мы продолжим рассказывать о том, как хорошо идет война... Немцы принимают удары под Сталинградом, волна, похоже, поворачивает на восток, наша победа при Эль-Аламейне и так далее, то, возможно, турки зададутся вопросом, с какой стати мы?" Мы очень хотим, чтобы они были на нашей стороне. На самом деле, мне интересно, почему мы поднимаем такой шум из-за того, что подмазываем турок... тащим нас сюда со всей этой жарой и чертовыми мухами.

"Потому что, - сказал генерал Мазерс, - речь идет о гораздо большем, чем о том, сколько человек мы можем получить в нашу команду, Роли, так сказать. У нас также есть кое-что очень конкретное, что может быть лучше всего достигнуто через ваши каналы. Что вы знаете о хроме?

Сэр Роланд Пирсон в замешательстве поднял глаза. 'Извините?'

"Хром, Роли..."

"Боюсь, я, должно быть, дремал, когда мы изучали этот конкретный минерал в науке. Скажи мне, Мазерс...

- Это металл, Роли. Это жизненно важный ингредиент в производстве нержавеющей стали. Турки поставляют его немцам в недопустимо больших количествах. Без него их производство вооружений и военной техники, если не сказать слишком тонко, заглохнет. С ним наши шансы на победу в войне сведены на нет. С нашей стороны существует реальная опасность самодовольства, Роли. Конечно, сейчас все идет в нашу пользу, но все может измениться. Нацистская Германия по-прежнему представляет собой грозную военную машину. Но мы можем спасти что-то из этого. Возможно, нам не удалось убедить турок перейти на другую сторону, но мы могли бы гарантировать, что если они собираются оставаться нейтральными, то, по крайней мере, это может быть наш нейтралитет, если вы понимаете, о чем я. Очевидно, этот парень Мехмет Демир здесь?

- Да, но очень на заднем плане, как и я. Мы кивнули издалека.

- Насколько хорошо вы его знаете?

"Не очень хорошо, но достаточно хорошо, чтобы он знал, кто я, и наоборот".

- Расскажите мне еще немного о Демире.

- Кадровый армейский офицер, захваченный нами в плен во время Великой войны и пять лет содержавшийся в одном из наших лагерей для военнопленных в Индии, что не делает его ужасно благосклонным к нам. Мы думаем, что присоединился к их разведывательному подразделению MAH где-то в конце 1920-х годов, в середине тридцатых его повысили до второго номера, а пару лет назад возглавили. Очень умен, держит свои карты близко к груди - не из клубных. С нашей точки зрения, конечно, нельзя доверять, но вряд ли этого можно ожидать.

- Я думаю, тебе следует встретиться с ним, пока мы здесь, Роли.


## Глава 2


Стамбул


февраль 1943 г.

В конце концов его погубила глупая ошибка: элементарная ошибка школьника - такая очевидная ловушка, что они даже не удосужились прикрыть ее во время его обучения. Он мог бы ударить себя ногой, но трое или четверо мужчин уже довольно хорошо справлялись с этим.

За то шокирующе короткое время, которое у него было на раздумья, он подумал, какой это позор. Дела шли так хорошо. Он знал, что иногда его можно обвинить в самоуверенности - возможно, в степени дерзости, граничащей с высокомерием, - но даже принимая это во внимание, он чувствовал, что у него есть веские основания думать, что он неплохо справился.


Парни на стамбульском вокзале заламывали руки в своей осторожности. Брайант и Стоун пришли как пара, и Кук почувствовал, что они звучат как производители спичек, гораздо более безопасная профессия.

- Не вмешивайся ни во что, Кук. Будь осторожен. Будьте скептичны", - сказал Брайант.

"И не забывайте пропускать все мимо нас, любые мелочи, которые вам скажут", - посоветовал Стоун.

"Правильно, Кук, держи нас в курсе", - повторил Брайант.

- И не шляйся по городу. Турция может быть нейтральной, но это опасное место", - сказал Стоун.

- На самом деле, Кук, тем более опасным, что он нейтрален. Последний совет исходил от них обоих, говорящих в унисон, как расстроенный хор.

- И если вы установите какие-либо контакты, дайте нам знать. Мы можем проверить их имена среди наших контактов в полиции. Мы скоро избавимся от неправильных 'uns'.

Он, честно говоря, не знал, почему Брайант и Стоун беспокоятся. В конце концов, если бы они были наполовину порядочными на своей работе, они бы уже узнали о поставках. Поскольку их не было, его послал Лондон.

Он кивнул в ответ на мудрые слова Брайанта и Стоуна. Конечно, он не сделает ничего опрометчивого, конечно, он будет держать их в поле зрения, и, конечно же, он знал, что является частью команды.

Но всего за пару недель он добился большего прогресса, чем им удалось за месяцы, и будь он проклят, если собирался отдать все, чтобы они присвоили себе все заслуги. Он доведет это до конца; это было бы пером в его шляпе, а не в их.

Он познакомился с очаровательным таксистом по имени Харун, который стоял в очереди за углом от его отеля и предложил быть его водителем за очень разумную дневную плату. Что касается Кука, то Харун был вне подозрений: в конце концов, он застал его в ранге, а не наоборот, и, похоже, не задавал неудобных вопросов. Конечно, не было бы необходимости проверять Харуна с Брайантом и Стоуном.

Вдобавок ко всему Харун любил Британию: он был страстным англофилом. Харун заверил его, что любит Уинстона Черчилля почти так же сильно, как Кемаля Ататюрка.

Так что Кук был счастлив позволить Харуну возить его по городу. На третий вечер Харун отвел его в бар, которым управлял его очень хороший друг Васил, в Ункапани. Васил оказался болгарином, и вскоре он заверил Кука, которого он знал как Гилберта, псевдоним, который использовал Кук, что он уже считает его братом и человеком, которому он может доверить все деньги в мире.

Они сидели в личной гостиной Василя, между ними на столе стояла бутылка раки, Васил все больше и больше выливал ее на Кука, который пил чистую воду. К тому времени, когда он понял, что болгарин разбавляет его водой, у англичанина уже совсем закружилась голова. Бар Василя оказался прикрытием для публичного дома, хотя Кук должен был признать, что это было такое со вкусом и дружелюбное место, где обмен денег был скорее задним числом, чем что-либо еще, что на самом деле это не был бордель как таковой, конечно. не так, как это поняли бы такие люди, как Брайант и Стоун. Совсем не такой, какой он посетил в Париже перед войной с такими неприятными и откровенно конфузными последствиями.

Дом Василя, решил Кук, больше похож на фешенебельный отель, где можно завести друзей и где одно естественным образом влечет за собой другое. Друга, которого Кук завел там, звали Иветт, и Василь сказал ему, что Иветт была француженкой, в чем Кук сомневался: ее неспособность говорить больше, чем странное слово по-французски, была подсказкой, и он подозревал, что она может быть турчанкой. Но он не торопился, так сказать. Иветта была полна энтузиазма и опыта и, казалось, искренне любила его; он был счастлив дать ей денег хотя бы для того, чтобы помочь с ее овдовевшей матерью, которая жила в Измире, что также поставило под сомнение ее француженку.

Харун почти каждую ночь водил его к Василу, и в четвертый или пятый раз Иветта спросила, почему он в Стамбуле. Не то чтобы он добровольно предоставил информацию как таковую - она спросила его, что он делает в городе, и он сказал ей, что работает продавцом. Пару ночей спустя, лежа на тех же подушках и куря те же сигареты, она сказала, что не верит ему, потому что он слишком умен, чтобы быть продавцом. Так что он упомянул - на самом деле мимоходом - что на самом деле он работал на британское правительство, и он надеялся, что она поймет, если он не сможет сказать ей больше, о чем он тут же пожалел; однако, к счастью, оказалось, что Иветт не слушала.

Два вечера спустя Василь отвел его в сторону, прежде чем он успел присоединиться к Иветте. - Иветта скоро будет с тобой, мой друг. И в качестве особого подарка к ней присоединится ее сестра - ей всего семнадцать! Ты когда-нибудь был с двумя женщинами?

Кук покачал головой, все его тело тряслось в предвкушении.

"Это прекрасный опыт, я могу вам обещать. И поскольку вы англичанин, это будет за счет дома, как вы сказали.

Кук сказал, что он ужасно благодарен...

- ...но сначала, - сказал Василь, - ты познакомишься с моим другом!

Так он познакомился с Ульрихом, который, по словам Василя, был швейцарским джентльменом, его хорошим клиентом и большим поклонником британцев - во всяком случае, Ульрих любил британцев больше, чем Васил.

Кук действительно задавался вопросом, не был ли он слишком откровенен с Ульрихом. Хотя никто не хотел быть таким осторожным, как предлагали Брайант и Стоун, и не хотел быть небрежным. Но Ульрих был особенно обаятельным и, надо сказать, убедительным человеком. Он был из тех, кто подталкивает разговор к ряду, казалось бы, безобидных, но точно рассчитанных вопросов, на которые было бы грубо не ответить. Также нужно было сказать, что Кук, возможно, был отвлечен тем, что ожидало впереди Иветт и ее семнадцатилетнюю сестру.

Ульрих сказал ему, что он из Цюриха и работает судовым агентом: он организовывал перевозку товаров по морю и дальше. "Средиземное, Эгейское, Черное море, даже Дунай... мои клиенты со всех сторон этой ужасной войны, но мое сердце с британцами".

Кук посчитал, что это слишком хорошая возможность, чтобы ее упустить. Ульрих случайно не знал что-нибудь о поставках хрома?

Лицо Ульриха оставалось бесстрастным, а затем он нахмурился, показывая, что вопрос нужно уточнить, как будто он ждал, пока Кук закончит.

"Под этим я подразумеваю конкретно из Турции на нацистские территории".

Ульрих кивнул, словно точно знал, о чем говорит. Он сделал паузу и закурил турецкую сигарету, ее характерный аромат вскоре наполнил маленькую комнату.

- Я думаю, что, вероятно, смогу помочь тебе - может быть, если ты вернешься сюда в это же время завтра ночью? А пока я думаю, что лучше никому ничего не говорить о нашей встрече. Там так много врагов британцев.

Итак, Кук никому не сказал ни слова, хотя к этому времени ему пришло в голову, что, возможно, ему следует кое-что сказать Брайанту и Стоуну. В конце концов, это была стандартная операционная процедура - сообщать в резидентуру, если вы договорились о встрече или у вас есть сильное преимущество. Но он решил не делать этого: это означало бы, что ему придется объяснять про Василя и публичный дом, а потом про Ульриха, которому он, может быть, слишком много рассказал.

Теперь он был отвлечен; настолько вечер с Иветт и ее сестрой потерпел неудачу, что заставило его чувствовать себя еще более неловко. Какого бы возраста ни была сестра, ей определенно не было семнадцати, и совершенно очевидно, что она не была родственницей Иветты; во всяком случае, она выглядела старше, и в то время как первая была высокой и смуглой, сестра была невысокого роста с бледным цветом лица. Встреча с Ульрихом смутила его; он обнаружил, что не может перестать думать о своей жене и о том, как она будет потрясена его поведением.


На следующий день Харуна не было. Когда он подходил к переулку за гостиницей, где обычно встречал его, его встретил уиппет, представившийся Бесимом. Бесим подвел его под локоть к машине, явно не такси. Это был большой старинный "фиат", буква "i" отсутствовала на значке, а ширина была почти как улица. Бесим объяснил, что Харун прислал свои извинения, но его сын был болен, что застало Кука врасплох: Харун рассказал Куку ненужные подробности о каждом члене своей семьи. Он даже знал о троюродных братьях и сестрах. Ни разу он не упомянул о сыне.

Бесим отвез Кука в Бейоглу на европейской стороне Босфора, шасси автомобиля, казалось, раскачивалось каждый раз, когда Бесим переключал передачу или поворачивал за угол. Кук познакомился с Бейоглу; его называли новым городом, но на самом деле этот район был старше большинства европейских городов. Он был новым только по сравнению с Султанахмет. Это было место, где проживало большинство евреев города, а его извилистые дороги вели в район Каракёй. Недалеко от Банкалара Каддеси Бесим въехал во двор, и прежде чем Кук вышел из машины, высокие железные ворота закрылись за ними.

Ульрих ждал в подвале, в комнате было дымно от сигаретного дыма.

- Ты знаешь, где ты, мой друг?

Кук сказал, что, по его мнению, он, скорее всего, находится в Каракой.

"Здесь недалеко есть причал, откуда хром переправляют через Черное море, а оттуда в Дунай, откуда его везут в Чехословакию - или, по крайней мере, в то, что когда-то было Чехословакией. В данный момент в доке стоит корабль, который берет на борт груз хрома - они предпочитают делать это поздно ночью. Вы найдете пристань совсем рядом с Галатским мостом.

- Кто-нибудь покажет мне?

- Тебе будет безопаснее идти одному - ты не промахнешься. Это выглядит менее подозрительно, если с вами никого нет. Это румынское судно под названием " Алина" . Когда вернетесь сюда, Бесим отвезет вас к Василю - там вы сможете отдохнуть. Вы вооружены, мой друг?

Кук заверил его, что это не так, хотя ему и хотелось, чтобы это было так. Тем не менее, он позволил Ульриху обыскать его, а затем отправился на поиски Алины .

Когда он шел к Золотому Рогу, поднялся сильный ветер. Казалось, он шел со всех сторон, вниз по Босфору от Черного моря и вверх от Мраморного моря. Кук теперь беспокоился. Что-то в швейцарцах беспокоило его, и он не связывал причалы на Золотом Роге с грузовыми перевозками.

Он несколько раз останавливался, проверяя, не преследуют ли его. Он думал о том, чтобы повернуть назад или, может быть, войти в один из баров, задние входы которых выходили на переулки, по которым он шел. Его подготовка была достаточно ясной: если у него есть причина сомневаться, отказывайся. Один из его тренеров сочинил из этого стишок, а другой превратил фразу в особенно грубую шутку.

Но он шел вперед, его скачущая походка создавала впечатление, что он перешагивает через лужи. Когда он был на переулке достаточно близко к Золотому Рогу, чтобы чувствовать запах моря и дизеля, чувствовать брызги и слышать волны, он совершил ошибку школьника, глупую ошибку.

"Тимоти Чарльз Кук".

Голос ясно раздался из-за его спины на переулке, сквозь ветер и шум Золотого Рога. Его имя было объявлено официально, как его мать использовала, когда злилась, или директор школы-интерната в одном случае, когда ему вручали приз в день речи.

И, конечно же, Тимоти Чарльз Кук должен был продолжать, потому что, насколько ему было известно, никто в Стамбуле, кроме Брайанта и Стоуна, не знал его как Тимоти Чарльза Кука. Это был Джеймс Гилберт. Возможно, ему сошло бы с рук сделать паузу перед тем, как продолжить, или даже - с натяжкой - обернуться, чтобы посмотреть, кто окликнул, но Тимоти Чарльз Кук остановился и сказал: "Да, я могу вам помочь?"

Глупая ошибка: основная школьная ошибка.


Они втолкнули его в дверной проем, а оттуда в пустое здание, и теперь пинали его. Но ему удалось ясно мыслить: побои, которые он получал, были немного хуже, чем он привык в подготовительной школе, и, как и тогда, он свернулся в клубок, стараясь защитить голову. Если бы они хотели убить его, рассуждал он, они бы сделали это сразу. А если бы это был враг, то они уж точно не захотели бы его убивать: они захотели бы узнать, что он знает, им нужны были бы имена.

Он прикинул, что если сможет продержаться до утра, когда пропустит свой семичасовой звонок Брайанту или Стоуну, тогда все будет в порядке: они нажмут тревожные колокольчики и сообщат об этом туркам. "... пропал один из наших парней, может быть, вы могли бы уточнить у немцев, не будете ли вы так любезны ..." и, в конце концов, его отпускали, как только он давал им кое-какие низкосортные вещи, чтобы они были довольны.

Но затем пинки прекратились, и мужчины, которые делали это, разошлись. Ульрих смотрел на него, как на кусок грязи.

"Тимоти Чарльз Кук".

Это было утверждение, а не вопрос.

Ульрих перевел взгляд с Тимоти Чарльза Кука на человека справа от него: Бесима, шофера. Ульрих кивнул, и двое мужчин схватили Кука за руки, а другой схватил его за голову и отдернул назад, обнажая шею.

Только тогда Тимоти Чарльз Кук заметил лезвие в руке Бесима, длинное и отполированное до блеска, ледяное прикосновение к коже англичанина.


## Глава 3


Салоники, оккупированная нацистами Греция


март 1943 г.

Они прибыли поздно вечером в первую пятницу марта, ближе к концу второго года немецкой оккупации Салоников.

Поначалу стук в дверь звучал неуверенно, но становился все громче и настойчивее, пока три женщины колебались, прижавшись друг к другу в задней комнате, пытаясь решить, стоит ли им открывать.

Перла посмотрела на свою мать и свекровь, сидящих неудобно близко друг к другу на маленьком диване. Две женщины испытывали сильную неприязнь друг к другу еще до того, как они с Альвертосом встретились. Перла почти не сомневалась, что если она спросит одну из женщин, почему она не любит другую, вряд ли они вспомнят: это была скорее общая неприязнь, две волевые женщины, которые не ладили. Но с начала февраля они оказались вместе в гетто, когда Перла, двое детей и ее мать Клара были вынуждены переехать в маленькую подвальную квартиру ее свекрови Бенвениды у Митрополеоса, в самом сердце еврейского квартала города. округ.

С тех пор две бабушки стали маловероятными союзниками и даже друзьями. Страх, охвативший пятьдесят тысяч евреев в гетто, связал их вместе. Они сидели на диване, раскачиваясь взад и вперед, держась за руки, потягивая крепкий мятный чай и оплакивая свое несчастье; один расплакался, прежде чем его утешил другой. Через несколько минут они обратят процесс вспять. Все это время Перла будет пытаться присматривать за Морисом и его младшей сестрой Элеонорой. Она сама была охвачена страхом, но изо всех сил старалась не показывать этого перед детьми. Когда она нуждалась в этом больше всего, она получала скудную помощь от своей матери и свекрови, кроме как во время еды, когда две пожилые женщины мешали друг другу на тесной кухне, военные действия возобновлялись, когда они спорили о правильных ингредиентах. по вековым рецептам.

- Мы не открываем дверь, не в это время ночи. Это может означать только неприятности. Ее мать медленно кивнула головой, произнося это, как будто это были слова мудрости, передаваемые из поколения в поколение.

- Думаю, нам лучше ответить, - сказала ее свекровь. - Это может быть кто-то с хорошими новостями или с едой - или даже с новостями об Альвертосе.

- Что, если это плохие новости, Бенвенида? Когда мы в последний раз получали хорошие новости?

- Нет, Клара, если это плохие новости, то кто бы это ни был, они все равно выломают дверь, и у нас даже могут быть неприятности, если мы ее не откроем. Перла, тебе лучше пойти и открыть ее.

'Хочешь, чтобы я пошел? Это твой дом, Бенвенида...

Ни одна из пожилых женщин не ответила; они оба смотрели на Перлу, давая понять, что ей не следовало задавать им вопросы, и что ее долг - подойти к двери. Перла вышла из крошечной гостиной и подошла к выходу. Когда она открутила засовы и открыла дверь, то обнаружила, что в страхе сжимает ручку, и ее грудь сжимается. Слухи, распространившиеся в последние дни с таким размахом об аресте всех евреев, должны быть правдой. Человек по ту сторону двери был офицером полиции. На нем не было формы, и она знала его только как Михалиса; однако она знала, что ее муж всегда старался быть на шаг впереди Михалиса, потому что он был заклятым врагом Альвертоса.

Михалис был высоким мужчиной, в широком распахнутом плаще он производил впечатление крупной и внушительной фигуры, когда вошел в квартиру в сопровождении женщины. Они втроем стояли в узком, тускло освещенном коридоре, Михалис прислонился к стене, женщина неподвижно стояла позади него.

- Вы Перла Камхи?

Она кивнула. К этому времени Клара и Бенвенида наполовину вышли из гостиной, их головы высунулись из дверного проема.

- А вы жена Альвертоса Камхи?

Кроме легкого кивка, Перла не могла ответить. Она была в ужасе - так начались депортации. Она была удивлена, что немцы предоставили это греческой полиции, а не сделали это сами, и она также была удивлена, что на улице не было больше шума. Возможно, они были первыми.

- Рад наконец познакомиться с вами. Он улыбнулся, слегка поклонился и протянул руку, чтобы пожать ей руку. "Меня зовут Михалис Теодоропулос. Я лейтенант полиции в Салониках. А это моя жена Талия.

Женщина шагнула вперед и тоже улыбнулась.

- А дамы позади вас - могу я спросить, кто они?

"Моя мать и свекровь - это дом моей свекрови".

- Я это знаю, но, может быть, они позволят нам поговорить наедине несколько минут?

Перла была сбита с толку: Михалис был вежлив и, казалось, был искренне рад встрече с ней. Его жена выглядела немного смущенной, но дружелюбной. Она не представляла себе, что это будет: она предполагала, что будут крики и собаки, а не мужчина и женщина, которые придут сюда, как будто для светского визита. Она повернулась к Кларе и Бенвениде: не могли бы они покинуть гостиную, пожалуйста? Две пожилые женщины колебались.

'Куда нам идти?'

Перла ответил на ладино, диалекте средневекового испанского, на котором говорило большинство евреев в Салониках. - Пожалуйста, это важно - идите в спальню.

- А что, если мы разбудим детей?

- Этого не произойдет, если ты будешь вести себя тихо.

Они вышли из гостиной в единственную в квартире спальню на другом конце коридора. Полицейский, его жена и Перла вошли в гостиную.

- Вы знаете, где ваш муж, миссис Камхи?

Вопрос, которого она боялась. Она покачала головой. Она изо всех сил старалась не выглядеть слишком напуганной.

- Послушайте, вы должны понимать, что я здесь, чтобы помочь вам. Вы знаете, где он?

Тончайший кивок.

- Насколько я знаю, он не был в Греции с лета 1941 года, верно?

'Да, но-'

"То, что я собираюсь рассказать вам сейчас, очень трудно и тревожно, но вы должны сосредоточиться. Завтра немцы опечатывают гетто, и евреи не смогут покинуть этот район. Вскоре после этого они начнут депортировать всех находящихся там евреев в специальные лагеря за пределами Греции, вероятно, в Польше. Я понятия не имею, как долго ты будешь там.

Перла чувствовала, как слезы наворачиваются на ее глаза, и в ней поднимается гнев. Вместе с отчаянной тоской по Морису и Элеоноре она чувствовала страх. Злость была за Альвертоса, человека, который заверил ее, что он лучший фарцовщик в Салониках, и что ей не о чем беспокоиться, он обо всем позаботится.

'Вы уверены? Я думал, что причина, по которой немцы переместили нас всех в этот район, заключалась в том, чтобы они знали, где мы находимся... все эти разговоры о том, что мы занимаемся своими делами? В любом случае, откуда вы это знаете?

Михалис и его жена сидели вместе на том же маленьком диванчике, который Клара и Бенвенида делили несколько минут назад. Полицейский выглядел взволнованным. Он уже снял шляпу и плащ.

"Немцы ожидают, что мы сделаем за них большую часть их грязной работы. Стыдно, если честно, нас превращают в коллаборационистов. Сегодня утром у нас был большой инструктаж - собрали всех офицеров моего ранга и выше со всего города и окрестностей. Несколько моих коллег выразили нежелание вмешиваться, и их тут же уволили. Я знаю как минимум пятерых офицеров, которые с тех пор ушли - вероятно, чтобы присоединиться к партизанам в горах. Послушайте, у нас с Перлой, Альвертос и у меня были... стычки на протяжении многих лет. Должен признать, ему всегда удавалось быть на шаг впереди меня. Однако...'

Он помедлил, смущенно взглянув на жену, как будто она привела его с собой, чтобы неохотно признаться в чем-то. Из внутреннего кармана пиджака он вынул пачку сигарет и закурил. "В августе 1941 года я арестовал вашего мужа. Я расследовал кражу груза с итальянского грузового судна в порту, и на этот раз у меня было хорошее дело против него, очень хорошее дело. Ваш муж был очень спокоен, миссис Камхи, он как будто ждал этого. О том, что произошло дальше, можно долго рассказывать, но позвольте мне рассказать вам вкратце. Альвертос подкупил меня, чтобы я закрыл дело. В итоге он дал мне эквивалент годовой зарплаты наличными, и мне стыдно признаться, что я согласился - мы недавно переехали, я купил машину, и у нас были некоторые финансовые проблемы. Альвертос, казалось, знал об этом. Хотя я принял деньги, я сделал это при условии, что он уедет из Салоников, а в идеале из страны. Последнее, что он сказал мне, было то, что теперь я ему должен.

Михалис покачал головой с явным отвращением к самому себе. - У вас двое детей, не так ли, миссис Камхи? Сколько им лет?'

- Морису шесть, а Элеоноре два - на самом деле два с половиной.

- У меня есть предложение. Немцы намерены депортировать из гетто всех евреев, даже детей. Мы с женой готовы взять Мориса и присматривать за ним. У ее семьи есть ферма на полуострове Кассандра, там он будет в безопасности.

- А как же Элеонора? Учитывая, что ее просили передать сына незнакомцу, Перла чувствовала себя странно спокойной.

- Боюсь, это может быть только мальчик. У меня есть документы на мальчика такого возраста, но если их двое, это может вызвать подозрение. В любом случае шестилетнему мальчику можно доверять больше, чем двухлетней девочке, чтобы он выучил свое новое имя и следовал инструкциям.

- И вы готовы сделать это только потому, что мой муж подкупил вас? Я не понимаю - в конце концов, вы сказали, что у вас есть улики против него в краже из доков.

Талия впервые заговорила. Она говорила тихо, ее акцент не был городским, а голос был полон эмоций. - Я религиозная женщина, миссис Камхи. До встречи с Михалисом я думал о жизни, посвященной Церкви. Церковь категорически против того, что немцы делают с евреями. Они говорят, что все мы греки и наш христианский долг - спасать евреев. В прошлое воскресенье архиепископ посетил нашу церковь и умолял нас сделать все возможное, чтобы спасти хотя бы одну жизнь. Михалис не беспокоится о церкви, но когда он сегодня вечером пришел домой и рассказал мне о планах немцев, я настоял, чтобы он что-нибудь сделал.

- Есть еще кое-что, миссис Камхи. Михалис посмотрел на свои часы, а затем на часы на каминной полке, словно время было не на их стороне. - Я не дурак, я знаю, что происходит на войне - велик шанс, что немцы ее проиграют. В прошлом месяце они потерпели поражение под Сталинградом. Откровенно говоря, я не хочу, чтобы эта война закончилась, а потом выяснилось, что я был не на той стороне, потому что был сотрудником полиции, которую заставили сотрудничать с немцами".

- Я не понимаю, что ты хочешь сказать, я... - теперь плакала Перла, держась за спинку стула. Чудовищность того, о чем ее просили сделать, начинала ошеломлять ее.

"Позвольте мне объяснить: я хочу, чтобы Альвертос и Морис были моим страховым полисом, а также спасли жизнь, как говорит Талия. С вами все в порядке, миссис Камхи, вы слушаете, что я говорю?

Перла кивнула. Ходило так много слухов о том, куда их депортируют и что с ними будет. Она старалась не слушать, что говорят люди, но если полицейский говорил о спасении жизни ее сына, то подразумевалось, какая судьба их ждет.

- Вот что я предлагаю, миссис Камхи, и я знаю, что прошу вас довериться мне, но это необходимо для спасения жизни Мориса. Я хочу, чтобы ты написал письмо Альвертосу, передал его мне и сказал, где он. В письме вы должны использовать информацию, которую будете знать только вы и он, чтобы он понял, что письмо подлинное. Вы не должны использовать мое имя, но он поймет, о ком вы говорите. Вы должны сказать, что если он признает, что я больше не у него в долгу и что я помогал евреям и работал против нацистов, тогда я верну ему Мориса, когда это будет безопасно. Затем я организую, чтобы письмо дошло до него, и если я получу письмо от Альвертоса, обещающее то, о чем я прошу, тогда Морис будет в безопасности. Вы спасете своего сына, миссис Камхи.

Перла не ответила. Она понимала, что у нее мало альтернативы, но ожидать, что она отдаст сына, было слишком много, чтобы об этом думать. Талия встала рядом с ней на колени, положив руку на руку Перлы.

- Вы должны нам доверять, миссис Камхи. Даю вам слово, что Морис будет защищен и о нем позаботятся. Может показаться, что Михалис делает это только для того, чтобы защитить себя, но я обещаю, что мы также рассматриваем это как наш моральный долг. Ферма на Кассандре удалена и безопасна, и он прекрасно проведет там время. Я намерен проводить там больше времени, особенно если туда поедет Морис".

Михалис встал и закурил еще одну сигарету. - Миссис Камхи, у нас мало времени. Нам нужно уходить как можно скорее, пока это еще безопасно.

Перла подняла голову, ее глаза блестели от слез. - А когда вы приедете за Морисом?

- Нам нужно забрать его сейчас же, миссис Камхи.


## Глава 4


Рединг, Англия


май 1943 г.

С тех пор как они переехали в Рединг, его поездки на работу и с работы стали значительно утомительнее. Дело было не только в том, что это заняло гораздо больше времени - прогулка до станции, ветка от Рединг-Уэст до главной станции, а затем неизбежное ожидание поезда в Паддингтон, - но в целом это было гораздо более чревато. Великие западные железные дороги казались большей целью для немецких бомбардировщиков, чем Южная железная дорога, которую он использовал ранее. Однажды утром один из пассажиров заметил, что гусеницы должны быть магнитными, чтобы притягивать бомбы люфтваффе, что, как он решил, было попыткой пошутить, хотя на несколько дней это действительно смутило его.

В эти дни не требовалось много времени, чтобы сбить его с толку.

Он стал покидать арендованный дом в пригороде Сауткот незадолго до шести утра, чтобы иметь возможность к девяти приступить к работе в Министерстве. Обратный путь, как правило, был немного легче, но к тому времени, когда он вернулся домой, было уже почти семь часов.

Это означало, что в течение недели он почти не видел мальчика, если только не просыпался среди ночи, и даже тогда с ним обычно имела дело Джин. В выходные он и мальчик казались друг другу незнакомцами, какими они и были на самом деле.

Это было не так, как должно было быть.

Это не было планом.

Не то чтобы у них был какой-то план с самого начала - по крайней мере, насколько он был обеспокоен.


Колин Саммерс и Джин Бэтли поженились в 1935 году, через год после знакомства на танцах в церковном зале. Им обоим было по двадцать восемь лет, и для обоих это был первый брак. Ей нравилось представлять его людям как государственного служащего, но на самом деле он был не более чем клерком в Министерстве транспорта. Джин работала бухгалтером в мебельном магазине, но бросила эту работу, когда они поженились, потому что: "...это то, чем занимаются".

В течение нескольких лет время от времени случались неудачные попытки создать семью, но они были неудовлетворительными с точки зрения как производительности, так и результата. К тому времени, когда паре исполнилось сорок, и этот вопрос никогда не обсуждался как таковой, предполагалось, что они останутся бездетными, и возня прекратилась, к очевидному облегчению для них обоих.

Так Джин казался более счастливым. Они жили в маленьком городке в Хэмпшире недалеко от престарелой матери Джин. С самого начала их брака Джин удалось в какой-то степени контролировать жизнь Колина, что он принял со своим обычным отсутствием суеты. Он знал, что люди назовут его кротким, но не понимал, какой вред может быть в том, чтобы избегать неприятностей.

С началом войны Жан начал заниматься волонтерством, но это было в лучшем случае нерешительно и от случая к случаю. Однако по мере того, как шла война, для сорокалетней женщины с хорошим здоровьем и без иждивенцев становилось все более невыносимым не работать. Это заметил даже викарий.

Однажды вечером летом 1942 года Колин Саммерс вернулась домой с работы, когда она объявила, что хочет сказать что-то важное. Едва он успел снять туфли и надеть тапочки, не говоря уже о том, чтобы ослабить галстук, прежде чем она провела его в то, что ей нравилось называть лучшей комнатой, и сообщила ему об их решении усыновить, что, безусловно, было первым. он слышал об этом.

"Очень не хватает пар, желающих усыновить ребенка. Я прочитал об этом статью в "Дейли мейл ".

- А дети... их матери не замужем?

"Война породила много сирот, Колин, или женщин, у которых есть ребенок, с которым они просто не могут справиться. У нас есть дом, и мы могли бы предложить дом бедному ребенку, который в противном случае оказался бы на попечении местного совета".

- Но ведь мы уже слишком стары для усыновления, и как вы думаете, справимся ли мы с ребенком в нашем возрасте? И если не считать других соображений, это может занять целую вечность - война может закончиться к тому времени, когда мы найдем ребенка!

- Я слышал об агентстве, Колин. Она понизила голос и огляделась, как будто кто-то мог ее подслушать. - В обмен на большую плату это агентство облегчает жизнь таким парам, как мы. Они даже позаботятся о том, чтобы нам не приходилось использовать наши настоящие имена во всех формах - так мы сможем сохранить нашу конфиденциальность".

"Все это звучит незаконно - я потеряю работу!"

- Это не незаконно, Колин, перестань быть таким негативным. Это агентство, которое просто ускоряет процесс - по-видимому, некоторые из них так и делают. Помните, мы даем приют ребенку, это едва ли преступление!

Колин Саммерс довольно долго сидел в ошеломленном молчании, не зная, что сказать. У его жены была уверенная улыбка на лице, она знала, что у нее есть ответ на все вопросы.

Несмотря на свои значительные сомнения, Колин Саммерс согласился с этим, потому что иначе он опрокинул бы тележку с яблоками. Но он был смущен, если не сказать ошарашен. Он никогда не замечал в своей жене никаких материнских инстинктов и не мог понять, как ее почти навязчивое стремление к тому, чтобы все было аккуратно, чисто и аккуратно, может быть совместимо с наличием в доме ребенка. Он также не думал, что будет ужасно хорошим отцом. У него не было увлечений, которыми он мог бы поделиться с ребенком. Дома он любил спокойную жизнь. Они казались достаточно счастливыми вместе. Он не мог понять, как рождение ребенка может улучшить их жизнь.

Когда они приступили к усыновлению, Джин начала высказывать некоторые сомнения: это внезапное и неожиданное изменение в их жизни нуждается в объяснении, сказала она мужу. Некоторым людям может показаться, что это подчеркивало тот факт, что они были бездетными не по своему выбору. Все это было, как она сказала во время нехарактерно откровенного разговора, слегка смущающим.

Теперь Колин мог понять, почему она хотела ребенка. Это дало бы ей социальный статус, которого, как она чувствовала, ей - им - в противном случае не хватало. Они были бы больше похожи на обычных людей. И у Джин был план. Она сказала мужу, что усыновление ребенка станет началом новой жизни. Поскольку ее мать скончалась в прошлом году, у них не было причин оставаться в Хэмпшире. Они смогут переехать в более крупный город, где их никто не знает. Так люди не заподозрят, что их ребенок усыновлен.

"Неужели это действительно необходимо, дорогая, идти на все это? Я уверен, что люди не...

- Некоторые люди до сих пор относятся к этому с неодобрением, Колин.

- И цена всего этого, Джин?

У Джин был ответ и на это. Небольшое наследство, которое они получили, покроет расходы на усыновление и переезд, хотя ее муж надеялся, что они смогут использовать его в качестве залога для собственного дома.


Агентство располагалось на верхнем этаже викторианского здания в центре Бирмингема, которое раньше занимали адвокаты и бухгалтеры. В январе они провели там пару неудобных часов с теми, кого Колин Саммерс принял за главных: суровой женщиной с вытаращенными глазами и невысоким мужчиной, страдающим астмой и нервным характером. Они сидели за столом в центре кабинета, в окружении картотечных шкафов, груды бумаг и сопровождающей их пыли. Они договорились, что в документах их будут звать Теренс и Маргарет Браун. Агентство посоветовало остановиться в пансионате на юге Лондона после того, как заберет ребенка и укажет его в качестве домашнего адреса в формах.

Деньги переходили из рук в руки - сумма, по мнению Колина, чрезмерная, - и Джин Саммерс спросила, сколько времени это займет. Астматик пробормотал что-то о дальнейших гонорарах и о том, как он надеется, что они поймут... прежде чем его прервала женщина сурового вида. Если бы они были готовы заплатить дополнительную плату - "за наше время", - то усыновление можно было бы решить за несколько недель; иначе это были бы месяцы. Был выписан еще один чек, и женщина сурового вида велела им идти домой и ждать телефонного звонка.

Колин Саммерс надеялся, что на этом все и закончится, но в начале февраля раздался телефонный звонок. От них требовалось явиться на следующий день в больницу Святого Кристофера в Лондоне. Был найден ребенок, мальчик в возрасте около трех лет, и он был готов к передаче.

Он позвонил в министерство, чтобы сказать, что ему нездоровится - снова - и в больнице их встретила строгая женщина, которая напомнила им, что говорить, что, по сути, было как можно меньше. Они должны были придерживаться истории: это были Теренс и Маргарет Браун с адресом в Кройдоне на юге Лондона.

- Не сообщайте никакой дополнительной информации. Я все уладил с надзирательницей.

Встреча с матроной была неловкой. Она сказала им, что есть дополнительная плата, которую лучше заплатить наличными. И после этого дело пошло быстро. Посещение палаты, куда мальчика передала плачущая молодая медсестра, которую вскоре отослала от себя надзирательница.

Они отправились из больницы в пансион в Кройдоне и сдали уведомление о съемном доме. Они пробыли в Кройдоне всего две ночи, а затем переехали в другой дом на Уэмбли на севере Лондона, а затем в арендованный дом в Рединге.

Колину было не по себе: казалось, что мальчика похитили, а не усыновили. Когда он упомянул об этом Джин, она сказала ему, чтобы он не был таким смешным, и к тому времени, когда они переехали в Рединг, было уже слишком поздно что-либо говорить, и он определенно не хотел создавать проблемы.

Хотя переезд в Рединг усложнил жизнь Колину Саммерсу, он заметил заметные изменения в своей жене. Она казалась более счастливой, более удовлетворенной и чувствовала себя более комфортно среди других людей. Она больше не вела себя как аутсайдер. У них были разные формы, чтобы подать их в местный ЗАГС, и они назвали мальчика Невиллом в честь дедушки Джин.

Так началась их новая жизнь. Колин действительно видел мальчика только по выходным, когда он находил его болезненно застенчивым и нервным. Джин уверила Колина, что Невиллу стало лучше в течение недели, он чувствовал себя более уверенно, когда рядом была только она.

- Тебе нужно больше отдыхать, Колин. Не делай вид, будто ты нервничаешь из-за него!

Но даже через несколько недель ситуация не улучшилась. Невилл медленно отзывался на свое имя, иногда вообще его игнорируя. Казалось, он понимал большую часть того, что ему говорили, но сам говорил мало.

Колин предложил расспросить его о его прошлой жизни - как его звали, кто были его родители. Но Джин был настроен против этого.

- Ничего хорошего из этого не выйдет, - сказала она. "Его жизнь с нами - теперь он наш сын".


## Глава 5


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина


июнь 1943 г.

Ханна Якобсен имела обыкновение каждое утро напоминать себе, кто она такая, где она, как долго она была здесь и почему она здесь.

Она сделала это по ряду причин. Не в последнюю очередь то, что работа на заводе "Сименс" была настолько утомительной, что ей понадобилась серия умственных тестов, чтобы занять свой ум. Она могла часами перебирать списки: названия всех Соединенных Штатов; страны Азии; таблицы умножения; столько городов, сколько она могла придумать в Дании: имена всех ее одноклассников в разные школьные годы; глядя на серийный номер на оборудовании, над которым она работала, и деля его на два или три...

В конце концов, она не могла разговаривать со своими товарищами по заключению. Во-первых, это было запрещено, и даже бормотание одного слова могло привести к жестокому избиению, если его услышал один из охранников. В любом случае, на фабрике было так шумно, что трудно было услышать, как кто-то разговаривает.

Но главная причина напоминать себе каждое утро была более глубокой: это был один из приемов, которые она использовала, чтобы не сойти с ума. Она видела это почти каждый день с тех пор, как приехала сюда, в Равенсбрюк, примерно четыре месяца назад. Заключенный может казаться совершенно нормальным в одну минуту, а в следующую он переворачивается, либо крича, либо смеясь, либо истерически плача, либо переживая полный психотический эпизод. И как только это произошло, их дни были сочтены. Их увозили и либо убивали на месте - она видела, как это происходит, - либо отправляли куда-то, где они неизбежно умирали.

Так что каждое утро имело свой распорядок. Их будили на рассвете, давали водянистой каши и куска черствого хлеба, чтобы хватило до вечера, а затем вели на площадь, вокруг которой стояли их хижины. Там их пересчитают и пересчитают, и если все будет в порядке, они пройдут небольшое расстояние на юг от женского лагеря до фабрики Сименс.

Она давала себе час, чтобы сосредоточиться на своей работе: часто их отводили в другой отдел, и нужно было войти в режим, чтобы было видно, что работаешь достаточно хорошо, чтобы не привлекать к себе внимание.

Тогда она начинала напоминать о себе.

Кем она была? В этот момент она попыталась подавить улыбку. Это была Ханна Якобсен, офицер датской полиции в Копенгагене. И не какой-нибудь полицейский. Она была вице-политинспектором , прикрепленным к отделу крупных грабежей в Норребро, и позволяла своим мыслям блуждать, размышляя о некоторых из более сложных и интересных дел, над которыми она работала. Были даже одна или две нерешенные проблемы, которые, как она теперь думала, она сможет решить, но никому это не будет интересно.

И где она была? Это, к сожалению, было достаточно легко. Она была в Равенсбрюке, концентрационном лагере нацистов к северу от Берлина, где заключенными были в основном женщины со всей Европы. Она была там с конца января или начала февраля.

И почему она была там? Она могла бы написать книгу о том, почему она была там, и часто тратила несколько часов на то, чтобы писать в уме, систематизировать главы, запоминать даты и последовательность событий, задаваясь вопросом, поверит ли кто-нибудь этому слову.

Почему она была там? Она была там, потому что помогла британскому шпиону. Он приехал в Копенгаген в прошлом ноябре и без нее не продержался бы до декабря. Она нашла для него убежище и спасла его, когда он был арестован гестапо, а затем устроила для него новую личность. Он стал Питером Расмуссеном, и именно так она теперь думала о нем: Питер Расмуссен. Она помогла организовать тайную миссию для него и еще одного агента в Берлин в декабре и выступала в качестве точки связи с британской разведкой в Стокгольме, а через них и с Лондоном. Миссия увенчалась успехом настолько, что в январе - ей пришлось сконцентрироваться здесь, чтобы правильно определить даты, - его снова отправили в Германию, на этот раз на сверхсекретный ракетный комплекс в Пенемюнде.

Она и это организовала.

Тогда все пошло не так.

Насколько она могла понять, во время декабрьской поездки Питера в Берлин произошел инцидент. Молодой офицер люфтваффе снабжал Питера разведданными, и он был убит в перестрелке с гестапо. На это у гестапо ушло несколько недель, но, похоже, они наконец выяснили, кто был связным офицера люфтваффе в Берлине, человек, у которого был контакт с Питером и его коллегой-агентом в Копенгагене.

Как только они сломали его, их внимание переключилось на Копенгаген, и они арестовали другого агента - агента Горацио. Это был достаточно приятный человек по имени Отто Кнудсен, но на самом деле он был бизнесменом, хорошо подходящим для мира коммерции, но не для шпионажа. Отто Кнудсен отравился вскоре после ареста, и вскоре после этого ее выследили.

В ходе поиска Питера Расмуссена они обнаружили, что именно она организовала его новую личность. Она была арестована и оказалась в Берлине, где поняла, что немцы все еще ищут Петера Расмуссена. Она знала, что пока они это делают, пока Питер Расмуссен не в плену, ее жизнь будет сохранена, потому что она была единственным связующим звеном между немцами и Питером. Остальные три члена шпионской сети, как настаивало на этом гестапо, были мертвы. Она была нужна им живой. Она не была глупой: если бы они поймали его, то натравили бы друг на друга, несомненно, пытая ее, чтобы заставить его говорить.

Она часами проводила на заводе "Сименс", представляя себе, что случилось с Питером Расмуссеном. Был ли он все еще в Германии, все еще в Пенемюнде? Был ли он вообще жив? В конце концов, ходили слухи о том, что британцы бомбили это место в феврале. Очевидно, это был крупный воздушный налет, многие погибли. Но хотя он иногда производил впечатление невинного, на самом деле Петр был находчивым и умным человеком - и смелым, со стальными нервами. Ему было всего за тридцать - ее возраст, - но он признался ей, что он старший детектив в полиции Англии. Возможно даже, воображала она в моменты оптимизма, что он вернулся в Копенгаген.

Оказавшись там, он наверняка будет достаточно умен, чтобы помнить о ее сигналах безопасности. Их бы там не было. Он знал, что нужно избегать конспиративной квартиры. Она будет думать о том, что он будет делать, как он попытается добраться до безопасного места. Сможет ли он вступить в контакт с сопротивлением? Попытался бы он попасть в Швецию? Она представляла себе всевозможные способы, которыми он мог туда попасть.

Она действительно иногда беспокоилась, что потеряется в системе, что немцы забудут о Петере Расмуссене и будут обращаться с ней как с еще одной заключенной; кто-то, чья жизнь была дешевой и бессмысленной и кто, как только она проявит признаки слабости или физической недееспособности, будет обойден.

Но в других случаях она думала, что Питер Расмуссен спас ей жизнь.

Так вот почему она была там.

Она была заключенной в Равенсбрюке, потому что помогла британскому шпиону и бросила вызов гестапо.

Вот почему она была там.

Она помогла британскому шпиону.

И влюбилась в него.


## Глава 6


Лондон и Каир


июнь 1943 г.

Нередко Тома Гилби вызывал сэр Роланд Пирсон. Это случалось по крайней мере раз в неделю, телефонный звонок с просьбой явиться в штаб-квартиру, как назвал это Пирсон.

Но этот призыв был совсем другим. Во-первых, он не пришел на телефон. Это произошло в конце долгого брифинга в большом подвале где-то под Уайтхоллом, где очень способный молодой офицер военной разведки и пожилой ученый со среднеевропейским акцентом представили довольно впечатляющую презентацию о прогрессе Красной Армии со времен свою победу под Сталинградом. По их оценке, Красную Армию было не остановить и, вероятно, первой она достигла Берлина.

Том Гилби стоял за каким-то высшим начальством Королевских ВВС в очереди за чаем, когда почувствовал, что его схватили за локоть. - Будь хорошим парнем и принеси мне чашку чая. Я буду сидеть там. Три кусочка сахара, Том, пожалуйста, приличного размера.

Том Гилби посмотрел на сэра Роланда Пирсона. Он знал его как Роли в школе, где Пирсон был на два года старше его. Тогда он был тем, что можно было бы назвать пухлым, отсюда и Ванька. Теперь он был огромным, довольно тучным. Он ходил с трудом и, казалось, всегда задыхался.

Гилби поставил две чашки чая на маленький столик, который реквизировал Пирсон. Несмотря на то, что он так давно знал своего товарища, он все еще считал его загадкой. Сэр Роланд Пирсон производил впечатление человека суетливого, привередливого и не особенно подходящего для мира разведки. Но Гилби знал, что его легко недооценить: он проложил себе путь к значительному доверию и влиянию на Даунинг-стрит. Он провел большую часть четырех лет, тщательно налаживая контакты и знакомясь со всеми в мире разведки. Фраза " Роли прислушивается к Уинстону " неизменно всплывала в любом разговоре о нем. Том Гилби начал соглашаться с мнением, что манеры сэра Роланда Пирсона были маской острого ума, хотя, судя по обеспокоенному выражению лица своего бывшего школьного товарища, он подозревал, что это мнение вот-вот подвергнется проверке.

- Не вижу, как это происходит, Том.

- Чего не видно, Роли?

"Советы добрались до Берлина раньше нас".

'Почему нет? Эти парни только что, казалось, знали свое дело.

- Ты имеешь в виду бойскаута и еврея? Да ладно, Том, из Красной Армии выбьют всю начинку, прежде чем они достигнут Польши, если они доберутся так далеко. Вы знаете, как далеко Красная Армия от Берлина?

'За тысячу миль?'

- Добавьте еще двести пятьдесят.

- Но мы еще даже не во Франции. У них есть преимущество перед нами.

- Да, Том, но как только мы туда доберемся, все должно пройти гладко - Кале находится всего в шестистах милях от Берлина. В любом случае, мне нужно тебя увидеть, это довольно срочно.

'Сейчас мы можем говорить?'

- Господи, не здесь. Я говорю, это Листер, не так ли? Он был на вашем курсе.

- Нет, Роли. Кажется, это его младший брат Джеймс. Энтони был на моем курсе - погиб в Дюнкерке. Прийти завтра на Даунинг-стрит?

Сэр Роланд, казалось, на мгновение погрузился в свои мысли, глядя куда-то вдаль, отвлекаясь на какую-то мысль.

- Возможно, нет, Том. Ты знаешь двух председателей на Дартмут-стрит?

- Я найду.

'Хороший. Это за углом от моего дома. Хозяин позволяет мне использовать маленькую комнату за барной стойкой. Просто попросите показать вас мистеру Парсонсу.

Вот почему этот вызов был совершенно другим: сэр Роланд имел репутацию редко покидающего Даунинг-стрит. Он сказал людям, что это было сделано для того, чтобы он мог быть на побегушках у премьер-министра, но Том Гилби подозревал, что это больше связано с врожденной ленью сэра Роланда. Если он договаривался о встрече вдали от Даунинг-стрит, значит, она действительно была срочной.


"Два председателя" были типичны для старых пабов в центре Лондона, особенно в районе Вестминстера, Сент-Джеймс и Мейфэр. Они, как правило, хорошо сохранились, но на первый взгляд довольно маленькие. И только когда внутри стали видны различные закоулки и закоулки: узкий коридор, внезапно открывающий маленькую отдельную комнату, или небольшая группа каменных ступеней, ведущих вниз в уютный уголок, где в одном углу ревет огонь.

Как только Том Гилби подошел к Двум председателям, он вспомнил, что был здесь раньше. Это было в начале 1939 года, и немецкий бизнесмен дал понять, что рассмотрит возможность завербовать его в качестве британского агента, если вознаграждение будет достаточно высоким. Тому Гилби с самого начала не понравился голос этого человека: у него было врожденное недоверие к людям, которые заходили с улицы и начинали говорить о деньгах еще до того, как сняли шляпу. Он провел в пабе целый вечер, но немец так и не появился. Хозяин - человек слишком высокий для его низкого потолка - рассказал ему подробную историю паба: он был основан в 1729 году и назван в честь носильщиков носилок, которые ждали в пабе свою плату.

Все это казалось вполне уместным для сэра Роланда, человека, принадлежащего к другой эпохе. Он прекрасно вписался бы в георгианский Лондон, его значительную массу возили по городу в кресле-паланкине двое борющихся за стол стульев.

Сэр Роланд находился в комнате в коридоре за стойкой, табличка "Частный" на двери. Гилби вошел без стука. Сэр Роланд втиснулся за стол, за воротник у него была заткнута большая салфетка, а перед ним стояла огромная тарелка с пастушьим пирогом.

- Ты теряешь хватку, Роли.

Пожилой мужчина поднял брови, поднося ко рту большую вилку с картофелем и мясом. 'Что ты имеешь в виду?'

"В нашем бизнесе мы обычно не афишируем наши встречи, проводя их за комнатой с надписью "Private" на двери - и Парсонс, черт возьми, слишком близко к Пирсону".

"Большое спасибо за ваши замечания, Том, я не буду использовать слово "наглый" . Надеюсь, вы не возражаете, что я поем, здесь делают чудесный пастуший пирог. Угощайтесь вином, это ужасно приятное Шато Латур. Они хранят его в подвале для меня. У меня осталась последняя дюжина".

Они сидели в тишине, пока сэр Роланд шумно заканчивал трапезу, затем промокнул рот салфеткой, затем вытер ей лоб и высморкался.

- У нас проблемы, Том.

У сэра Роланда была привычка использовать множественное число, когда возникала проблема; ему нравилось вовлекать других всякий раз, когда премьер-министр был недоволен им. Когда Уинстон раздавал похвалы, сэр Роланд предпочитал единственное число.

- Что за неприятности, Роли?

'Турция.'


Турция была кошмаром. Сэр Роланд Пирсон чувствовал себя не в своей тарелке. Хуже того было ощущение, что его разыгрывали: как будто его турецкий коллега был шахматным гроссмейстером, а он - любителем, только недавно вышедшим из шашек.

Это было ужасно с самого начала. Уинстон хотел, чтобы он сопровождал их в Касабланку на встречу с Рузвельтом, но ему удалось избежать этой встречи: "... удерживая здесь форт, Уинстон, кто-то должен ...".

Затем его отправили в Каир, что и стало началом кошмара. Сэр Роланд не без основания считал, что он не подходит ни для авиаперелетов, ни для жаркого климата. Дело было не столько в том, что он не любил иностранцев - хотя он действительно считал, что это необходимое условие для того, чтобы кто-то служил своей стране в сфере разведки, - сколько в том, что он не любил за границей.

Но Уинстон устроил себе встречу с турками и потребовал присутствия там своего начальника разведки. Затем был ужасный перелет из Каира на аэродром в Турции, где, как он предполагал, он и умрет, и не успел он пережить посадку и целую ночь и день в Турции, как они приземлили его там.

Уинстон хочет, чтобы вы разобрались. Роли , мяч на твоей стороне ... мы имеем в виду кое-что очень конкретное, что может быть лучше всего достигнуто через твои каналы ".

Это был генерал Мазерс, человек, который вел себя так, как будто он выше сэра Роланда по званию, что технически он вполне мог сделать, но вряд ли это имело значение. Так он разговаривал с ним, как будто отдавал приказы младшему офицеру.

Не сумев убедить турок перейти от нейтралитета к присоединению к союзникам, они пришли к единому мнению, что, по крайней мере, они должны попытаться спасти что-то от путешествия в Турцию. Уинстон не любил возвращаться с пустыми руками, особенно когда американцы и его собственный военный кабинет так скептически отнеслись к поездке. Уинстон хотел получить утешительный приз и заставил генерала Мазерса сделать за него грязную работу.

- Познакомься с Демиром, пока ты здесь, Роланд. Подружись с ним. Дайте ему всевозможные обещания. Ему нравятся девушки?

- Понятия не имею, Мазерс, я...

"...или мальчики? Слышали эти истории о турках...

- Ради бога, Мазерс, вы с ума сошли? Я бы удивился, если бы они не поставили все это место под прослушивание. Ты хочешь быть осторожным.

Генерал Мазерс на мгновение раскаялся. Он наклонился к сэру Роланду, говоря тихим голосом. - Если турки собираются настаивать на сохранении нейтралитета, то, по крайней мере, мы можем заставить их приблизиться к нам. Этот материал, который они экспортируют немцам, Роланд, хром - заставить их прекратить это, а?

Так что он попытался сблизиться, как выразился Мазерс, с Мехметом Демиром, что было чем-то вроде убеждения марксиста в достоинствах религии. Было мало общего.

Мехмет Демир, глава Службы национальной безопасности - турецкой разведки - настоял на том, чтобы они вели переговоры на французском языке, хотя прекрасно говорил по-английски.

Он задержал Демира в перерыве второго дня переговоров в вагоне на станции Енице. "Можем ли мы поболтать... только вдвоем?"

Демир считал, что сейчас не время и не место для болтовни.

- Тогда когда тебе удобно, Мехмет?

"После этой встречи, как только мы узнаем ее результат". Его французский был на удивление хорош; он говорил с парижским акцентом, и Пирсон предположил, что он, должно быть, базировался там - ему стоит как-нибудь это проверить. - Вы приедете в Анкару после того, как мы здесь закончим. Там мы можем обсудить дела.

Сэр Роланд сказал, что не уверен в этом. Ему не хотелось ехать в Анкару, и он надеялся, что сможет покончить с этим здесь.

- Не здесь, у меня дела в Каире. Мы встретимся там на следующей неделе. Ты знаешь отель Шепердс?

'Конечно.'

"Встретимся в баре на крыше в полдень в четверг".

Он скорее надеялся, что Уинстон наложит вето на поездку. Он и генерал Мазерс встретились с премьер-министром после завершения переговоров на второй день и объяснили, что предложил Демир. Мазерс рассказал об этом; Пирсон сделал это слишком донкихотским и не слишком рискованным.

Уинстон подумал, что это великолепная идея.

На следующее утро сэра Роланда затащили в пассажирский салон Королевских ВВС "Галифакс", который прибыл с ними из Каира. Самолет вылетел в Королевские ВВС Газы, где перед возвращением заправился топливом. Сэр Роланд Пирсон оставался на этой удаленной базе Королевских ВВС до тех пор, пока на следующий день ему не удалось добраться автостопом до Каира.

Как бы он ни не любил за границей, он мог потерпеть Каир - хотя бы несколько дней. Это продолжалось до тех пор, пока кто-то оставался в районе Гарден-Сити, который находился на восточном берегу Нила, к югу от острова Гезира. Комплекс британского посольства находился в Гарден-Сити, как и отель Shepherd's.

Было очень приятно встать рано утром, пока солнце еще не готово сделать свое самое худшее, и пройтись вдоль Нила по Корнишу, останавливаясь, чтобы выпить крепкий кофе, вкусный только с большим количеством сахара. Нил уже был оживленным - он никогда не казался тихим, когда протекал через Каир, - и когда он шел вверх по Корнишу от посольского комплекса, он направился на приятный бриз, дующий с реки, пальмы качались по обе стороны от него, и в окружении шумов и запахов, столь непохожих на Лондон. Он проходил мимо Шепарда, а затем выходил на площадь Тахрир, которая, несмотря на некоторую остроту, тем не менее очаровывала его. Теперь он был измотан: ранним утром в Каире он прошел дальше, чем за целый месяц в Лондоне.

Парни из британского посольства были достаточно любезны. Начальника резидентуры не было в городе, но его заместитель был там, протеже Гилби по имени Мэйхью, который говорил с легким намеком на северный акцент, но, насколько мог судить Пирсон, искупил свою вину тем, что говорил почти бегло по-арабски. Он был довольно настойчив, настаивая на том, чтобы прочесть ему лекцию о том, как будет выглядеть арабский мир после войны, и о церкви, которую он и его жена посетили в самое воскресенье.

Но они подняли над ним изрядную шумиху, хотя в этом и было что-то от пожилого дяди, которого терпят на Рождество. Посол устроил приличный обед - хотя Пирсон не был уверен, что Шабли достаточно охлажден - никто не задавал неудобных вопросов, и все послушно подыгрывали идее, что это не более чем пастырский визит епископа, посещающего свою благодарную паству.

- Пока ты здесь, есть что-нибудь, о чем мне следует знать, Роли?

Посол тоже учился с ним в школе: на год младше его и на год старше Гилби. Сэр Роланд, кажется, припоминал, что очень много плакал, когда был младшим, писал стихи на древнегреческом и у него всегда была записка вне игры, такой мальчик.

Сэр Роланд заверил его, что беспокоиться не о чем, но у него завтра встреча в "Шепарде", и, возможно, один или два его охранника могли бы его сопровождать?

- Конечно, Роли.

- Осторожно, очевидно.

- Конечно, Роли.


Бар на крыше у Шепарда напоминал сцену из тех ужасных детективных романов об убийствах, которые его экономка оставляла лежать без дела и которые сэр Роланд время от времени читал вопреки здравому смыслу, если ему нечем было заняться воскресным днем.

Это был ансамбль: несколько европейцев неопределенной национальности, все мужчины в светлых костюмах, в темных очках и подозрительно переглядывались; то, что он принял за группу местных бизнесменов, шумных и очень довольных собой, пьющих виски со слишком большим количеством льда, что просто не делалось в такую рань; женщина, сидящая в одиночестве, возможно, около тридцати, с грустным видом и смотрящая с балкона на Нил; и двое мужчин, выглядевших турками, но споривших друг с другом на чем-то вроде итальянского.

Но Мехмета Демира не было видно. Один из охранников из посольства проследовал за ним до бара, и ему сказали, что другой будет ждать там - видимо, слившись с толпой, что у него явно хорошо получалось.

Сэр Роланд Пирсон заказал тоник безо льда и сел на балконе в тени большого навеса. Должно быть, он задремал, потому что вдруг осознал человека, стоящего над ним.

- Простите, что потревожил ваш сон, мсье Пирсон. Пойдем со мной, внутри есть лучшее место для разговора.

Это была ниша в маленьком коридоре за террасой, два роскошных кожаных кресла, поставленные друг напротив друга, и деревянный вентилятор, подвешенный к потолку, шум которого создавал некоторую степень уединения. Они сидели молча, пока не появился официант, и Мехмет долго не говорил с ним по-арабски. Снова тишина, пока не принесли две бутылки холодного пива.

- Вы хотели поболтать, месье Пирсон, только мы вдвоем. Он развел руками: вот и мы.

Сэр Роланд прочистил горло и отхлебнул пива, которое было очень холодным и не очень вкусным. Это был напиток, который он обычно ненавидел. "Оставляя в стороне конкретный вопрос, который наши правительства обсуждали в Турции в прошлые выходные - вопрос о том, можно ли убедить Турцию присоединиться к союзникам, - есть еще один вопрос, который является вспомогательным, но которому мы, тем не менее, придаем большое значение".

Сэр Роланд отрепетировал свое начало, но опасался, что его французский может показаться Демиру слишком формальным. - Если вы предпочитаете говорить по-английски, я...

- Я предпочитаю французский. Что это за дальнейшее дело? Он взглянул на часы.

"Мы обеспокоены тем, что Турция может экспортировать большое количество хрома в Германию. Как вы знаете, хром является жизненно важным компонентом в производстве нержавеющей стали и брони - немцы нуждаются в большом количестве его для своей военной промышленности. Турция - один из крупнейших в мире производителей хрома, и мы считаем, что ваши поставки его нашему врагу несовместимы с вашим нейтральным статусом".

Сэр Роланд мог бы ударить себя ногой: он оступился и использовал неофициальное tu для "вы", а не vous Демир, которого ожидал бы. На лице турка не дрогнул ни один мускул. Он просто уставился на англичанина, как будто полагая, что тот еще не закончил.

- Итак, гм... это то, что я хотел поднять.

'Вот и все?'

'Ну да...'

- Я думал, после всей этой драмы, мсье Пирсон, мы будем обсуждать вопрос о шпионаже или государственной тайне. Вместо этого вы хотите поговорить о цветном металле? Я не уверен, что смогу вам чем-то помочь.

- Вы наверняка знаете, какие материалы вы экспортируете в нацистскую Германию?

Мехмет Демир развел руками в жесте невинности. - Мы современная индустриальная держава, мсье Пирсон, мы экспортируем широкий ассортимент товаров и материалов во многие страны. Моя работа достаточно сложна, и от меня не ожидают, что я буду экспертом в том, что мы экспортируем и куда. Например, мы являемся крупным экспортером фиников - вы хотите, чтобы я знал, кому мы экспортируем финики и сколько их, а?"

Впервые Мехмет Демир улыбнулся и поднял свой стакан пива в приветственном жесте.

- Но дело в том, Мехмет, мы же не о фруктах говорим, ради бога? Мы говорим о сырье, которое жизненно необходимо для производства вооружений. Я был бы очень удивлен, если бы вы не знали об этом экспорте.

- И у вас есть доказательства этого мсье Пирсона?

'Что ты имеешь в виду?'

- Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. У вас есть доказательства того, что Турция экспортирует хром немцам?

- Как таковой нет, но не в этом дело. Мы знаем, что это происходит, и...

С этими словами Мехмет Демир встал, макушка его головы находилась недалеко от лопастей деревянного вентилятора.

"Вполне может быть странный бизнесмен, который экспортирует небольшое количество хрома в разные страны, но если вы спрашиваете, делается ли это официально или с ведома турецкого правительства... нет. Вот что я вам скажу, мсье Пирсон, когда у вас будут доказательства этого экспорта, пришлите мне, и тогда мы сможем обсудить этот вопрос. Пока это гипотетически. Вероятно, это сплетни, которые мистер Брайант и мистер Стоун подцепили на рынке специй. Они кажутся очень легковерными, эти двое.

- Подожди, Мехмет, возможно, если бы мы...

- Я занят, мсье Пирсон, и считаю, что вы зря тратите мое время. Но позвольте мне закончить этим наблюдением: если бы я спросил об экспорте вашей страны, я сомневаюсь, что вы были бы очень откровенны. Я удивлен, что вы думали, что я склонен помочь вам. Знаете, я не один из ваших колониальных слуг. Добрый день.'


- И все, Роли? Глава турецкой разведки взял над тобой верх, и теперь ты хочешь стонать по этому поводу, что... четыре месяца спустя?

Том Гилби терпеливо выслушал рассказ сэра Роланда, временами избегая соблазна перебить его вопросом.

- Конечно нет, Том, выпейте еще рюмочку "Шато Латур". Возможно, я недооценил Демира, но в то же время я не дурак. На самом деле, после встречи я размышлял над тем, что он сказал, особенно в конце. Я понял, что он специально избегал отрицать, что они экспортируют хром немцам, скорее, он казался оскорбленным тем, что я спросил его. Это казалось значительным, поэтому, когда я вернулся в Лондон, я подумал, что нам лучше что-то с этим сделать. Передай бутылку сюда, хорошо?

Том Гилби подождал, пока сэр Роланд нальет себе большой стакан.

"Я придерживался мнения, что мы ожидали слишком многого от Брайанта и Стоуна. Они оба достаточно солидные ребята, говорят на языке, знают дорогу и все такое, и прекрасно держат стамбульскую станцию. Они очень хорошо работают с Лэмбом в Анкаре, но они не очень продуктивны с точки зрения производства разведывательных данных, не так ли?

- Возможно, нет, Роли, но, как ты знаешь, Турция - не моя часть света.

- Вот почему мне нужна твоя помощь, Том. Я в затруднительном положении, и мне нужно, чтобы ты помог мне выбраться из этого. Между нами говоря, я чувствовал, что Демир взял надо мной верх - он заставил меня чувствовать себя намного моложе его. Все это дело стало довольно личным, и я почувствовал желание исправить ситуацию самостоятельно. Я должен был, конечно, сразу же сдать его в Службу, но, к сожалению, я решил держать руки на румпеле крепко для этого. Мне стыдно признаться, что это стало личным. Я придерживался мнения, что нам нужен кто-то, кто тайно отправился бы в Стамбул и посмотрел, что они могут узнать об этом экспорте. Это не показалось мне слишком сложной миссией, и я имел в виду кого-то для нее. Тебе что-нибудь говорит имя Тим Кук?

Гилби покачал головой.

'Нет? Тимоти Чарльз Кук. В тридцатые годы он работал продавцом в инженерных компаниях по всей Европе. Знал толк в мире деталей машин и тому подобного - говорил на полудюжине языков, ужасно умный и приветливый. SOE схватила его на ранней стадии, и он отправился на пару очень успешных миссий для N. Section в Нидерландах, и, видит бог, нам нужно было там немного подбодрить.

"Отчеты о нем были восторженными - смелый, находчивый, эффективный... так что я набросился на него. Я уже давно положил на него глаз, и как только я вернулся из Каира - это путешествие - отдельная история, но я не буду утомлять вас им сейчас - я рванул к нему прямиком. Упаковал его довольно быстро, потому что я знал, что он будет в надежных руках с Брайантом и Стоуном, и дал ему прикрытие Гилберт и достаточно простое задание - получить доказательства турецкого экспорта хрома в Германию. Тогда я мог бы предъявить доказательства Демиру, тем самым заставив его признать, что они экспортировали хром немцам или, во всяком случае, разрешили его экспорт. Ему пришлось бы что-то с этим делать - ничто не доставило бы мне большего удовольствия".

- Тебе не кажется, что ты скорее бросил его туда, Роли?

- Оглядываясь назад, да... вполне возможно, но в свою защиту я чувствовал, что он должен уйти раньше, чем позже. Я подумал, что если я наберу кого-нибудь и возглавлю их, а не Службу, тогда мы сможем поторопиться - меньше волокиты. Мне удалось убедить Брайанта и Стоуна свести подробности о Куке к минимуму".

Некоторое время тишина, если не считать приглушенного смеха из бара. Сэр Роланд переставлял нож и вилку на пустой тарелке.

- Но ты все равно сказал им, Роли?

- Да... ну, я должен был кому-то рассказать, не так ли?

- Не уверен, Роли... нет, если ты беспокоишься о безопасности. Итак, что случилось?'

- Хороший вопрос, Том. Чтобы не ходить вокруг да около, Кук исчез. Брайант и Стоун говорят, что он был ужасно нетерпелив, возможно, даже слишком нетерпелив - рвался вперед, вел себя немного беспокойно, когда они пытались проинструктировать его и объяснить ситуацию. У него была довольно полная свобода действий и много денег, но однажды утром в конце февраля - он пробыл там всего две недели или около того - он пропустил свой семичасовой контрольный звонок. Такова была система, Том: каждое утро в семь часов он должен был звонить в участок с каким-то кодовым сообщением, чтобы показать, что все в порядке. Договоренность заключалась в том, что если он не сможет прийти в семь часов, он должен будет пойти в девять часов, а если он пропустит, то у него будет последний шанс в одиннадцать тридцать. Если к тому времени от него ничего не будет слышно, они начнут бить тревогу. И вот что получилось - никаких звонков. Брайант и Стоун попросили сотрудников консульства навести обычные справки - полиция, больницы и так далее, но ничего. Они сверились со всеми своими связями, выпросили милостыню, потратили небольшое состояние на взятки, но ничего.

"Но они выстояли и пару недель назад добились прорыва. Одним из их контактов был таксист, который сказал им, что другой таксист - парень по имени Харун, кажется, - хочет с ними встретиться. Оказалось, что этот бедняга Харун скрылся в абсолютном ужасе. Он отсиживался в подвале дома своего дяди на азиатской стороне Босфора и не выказывал никакого намерения уходить оттуда.

По словам Харуна, он встретил Кука - он знал его как мистера Гилберта - на стоянке такси возле отеля Кука. Он предложил быть водителем Кука, пока тот был в городе. В этом нет ничего необычного, видимо, происходит постоянно. По словам Брайанта и Стоуна, это устраивает обе стороны".

- Конечно, вопреки правилам Службы, Роли. Если бы мы смогли обучить его, тогда...

- Я знаю, знаю, Том, но, пожалуйста, позвольте мне продолжить. На третий день работы личным шофером Кука к Харуну подошел человек, которого он смутно знал - кажется, они пили в одном и том же баре - по имени Бесим. Бесим предложил Харуну много денег, если тот отведет Кука в бордель в районе Ункапани, который находится на европейской стороне, к югу от Золотого Рога.

Он думал, что его просто подкупили, чтобы привлечь больше клиентов в бордель, и говорит, что ему очень щедро заплатили за это. Он водил его туда несколько раз, пока рано утром к нему домой не пришел Бесим. Ему сказали больше не встречать мистера Гилберта, он не должен был приближаться к отелю и, фактически, пока он был в нем, он даже не должен был ездить на европейскую сторону в течение недели - так что две. Когда Харун указал, что это будет стоить ему денег, Бесим дал ему конверт, в котором, по словам Харуна, было столько, сколько он заработает за месяц.

- Он не придал этому большого значения, но ему скорее понравился наш мистер Гилберт, который, по его словам, был очень добрым и умел слушать. Итак, три недели назад, кажется, в начале мая, он случайно привел сирийского бизнесмена в тот самый публичный дом в Ункапани, который, как оказалось, называется Кайсери, и пока он был там, зашел выпить и спросил у владельца - По-болгарски он знает Василя, если бы знал, что сталось с мистером Гилбертом.

- Ну, ты или я, Том, - во всяком случае ты, не слишком уверенный во мне, - если бы мы были Василем, мы бы сыграли очень спокойно на этой стадии. Вы бы отказались и предложили Харуну еще выпить, на этот раз за счет заведения. Но нет, очевидно, начался ад, беднягу Харуна оттащили к задней части здания и хорошенько избили, и это прекратилось только тогда, когда вошел человек, который, по словам Харуна, был европейцем, человеком, которого другие называли Ульрихом. .

"Этот персонаж сказал им остановиться, а затем отвел Харуна в сторону. Суть его слов заключалась в том, что Харун должен был забыть, что он когда-либо видел мистера Гилберта, забыть, что он когда-либо был здесь, и вообще забыть обо всем. Опять же, можно было бы оставить все как есть, но затем этот персонаж Ульрих добавил всадника - он сказал Харуну, что, если он не сделает то, что ему сказали, он окажется рядом с мистером Гилбертом. Харун довольно глупо спросил, где это, и этот парень Ульрих сказал, что тело мистера Гилберта было на дне Босфора, хотя они не были уверены, где его голова.

Сэр Роланд налил себе то, что осталось от Шато Латур, и залпом выпил.

- Боюсь, я облажался, Том. Рано показал туркам нашу руку, чтобы они точно знали, что нас беспокоит, и теперь похоже, что агент, которого я послал туда, был убит. Сделал ошибку, думая, что из-за нейтралитета Турции это будет безопасно. Видит бог, Том, я хватался за соломинку, но как ты думаешь, это мог быть какой-то местный спор?

- Я очень в этом сомневаюсь, Роли. Боюсь, здесь везде написано немцы. Мы, конечно, хотели бы узнать больше об этом Ульрихе. Насколько я знаю, вряд ли турки слишком сильно опрокинут телегу с яблоками. Мы можем им не нравиться и они могут не хотеть быть на нашей стороне, но убийство одного из наших агентов - сомневаюсь. Гораздо больше в немецком стиле. Если бы вы попросили меня рискнуть предположить, я бы сказал, что они пронюхали, что задумал Кук, и вывели его из игры.

- Я просто не понимаю этого, Том - Кук был такой восходящей звездой. Я бы поставил свой дом на то, чтобы он доставил товар.

- Даже звезды падают, Роли, это профессиональная опасность в шпионаже. Первоклассный агент по-прежнему полагается на удачу и удачу. Ему - или ей - может просто не повезти. Не забывайте, что в шпионаже даже незначительная ошибка - малейшая оплошность - преумножается во много раз. Последствия могут быть ужасными, как, кажется, случилось с бедным старым Куком. Возможно, это не его вина.

"Но он был так хорош в Нидерландах. Помнишь, в школе в твоем классе был мальчик, не помню, как его зовут - может быть, Уизерсфилд? Выиграл столетие в домашнем финале и взял восемь калиток? Все ужасно обрадовались ему - он собирался играть за МСС и так далее. В следующем сезоне он едва вышел из двузначных цифр. Может быть, бедный старый Кук был хорош только для одного матча, как Уизерсфилд.

- Шпионаж гораздо сложнее крикета, Роли. В любом случае, зачем я здесь, кроме как смотреть, как ты обедаешь?

"Мне нужно вернуть кого-то в игру. Вы называете их девственницами, не так ли? Кто-то, не имеющий никакого отношения к Турции, никакого намека на связь с этим кровавым местом. Я хочу, чтобы об этом знало абсолютное минимальное количество людей. Я, конечно, не хочу, чтобы станции в Анкаре или Стамбуле знали о них. Я хочу, чтобы вы руководили ими и докладывали мне. Мне нужен первоклассный агент, кто-то, кто сможет пойти туда и вернуться с доказательством того, что чертовы турки по уши в экспорте хрома, - а затем я смогу пойти к г-ну Демиру и представить ему эти доказательства".

Сэр Роланд теперь тяжело дышал, его лицо покраснело.

- Что об этом знает Уинстон, Роли?

- Пока немного, Том. Он действительно время от времени спрашивает о Турции, и я говорю ему, что у нас там операция, а он одобрительно кивает и хмыкает в своей манере. В данный момент у него на уме другие мысли, как вы понимаете. Но рано или поздно он спросит меня о Турции, и если мы сможем изменить ситуацию и получить доказательства того, что замышляют турки, и остановить экспорт, он будет в восторге от этого. Это сильно навредит немцам - этот экспорт хрома не какая-то второстепенная забава, знаете ли, нам, черт возьми, жизненно необходимо его остановить. Но я полагаюсь на тебя, Том.

- В сутках и так едва хватает часов, Роли.

- На это будут специальные средства, Том - ты сможешь позволить себе расходы на операцию и взять кого-нибудь, чтобы присматривать за агентом с этого конца. Это помогает?

Гилби пожал плечами; деньги были наименьшей из его забот. - Вот что я тебе скажу, Том. Иногда Уинстон любит поразмышлять о том, что произойдет в Европе после того, как мы выиграем эту чертову войну - Том никогда не сомневается в этом, это одна из его сильных сторон, его абсолютная уверенность в том, что мы победим. И одна из вещей, которые он делает, - это размышляет о том, кому какое посольство достанется после войны - нам нужно будет открыть по меньшей мере дюжину посольств. Он спросил меня, не хочу ли я побывать в Брюсселе, но я не уверен, что к тому времени созрею... Фламандский и все такое. Но я был бы рад порекомендовать тебя - ты идеально подходишь для этого, Том. Конечно, с рыцарским титулом, и я уверен, что Розмари это понравится".

- Это его подарок, Роли?

"Ха! Уинстону нравится думать, что все в его даре. Если мы выиграем эту кровавую войну, выбор сборной Англии по крикету будет ему подарком. В любом случае, вас это может заинтересовать?

- Я думаю, мы скорее поторопились, Роли.

- Возможно, Том, возможно... но я подумал, что упомяну об этом. Я прослежу, чтобы это дело получило официальную печать одобрения Уинстона и дополнительные средства, как я уже сказал. Если да, то как вы думаете, у вас есть кто-нибудь, кто сможет выполнить это задание, кого-нибудь достойного, которого вы могли бы послать туда?

Том Гилби кивнул. - Думаю, да, Роли, но мне понадобится месяц, прежде чем они будут готовы к работе, ближе к двум. Они только что вернулись с очередной миссии, и им нужно сначала разобраться с одним или двумя делами.

- И вы мне скажете, кто они?

- Ближе ко времени, Роли, конечно.

- И помни, что они не должны пойти и убить себя, а?


## Глава 7


Лондон


июль 1943 г.

Они были в офисе Тома Гилби на Бродвее в центре Лондона, его посетитель размышлял, как он продвинулся в этом мире, этот новый офис по крайней мере на два этажа выше, с

впечатляющий вид на парк Сент-Джеймс.

Том Гилби теперь явно был важнее, а охрана вокруг него стала гораздо жестче. Когда Принц вошел, его хозяин неуклюже стоял посреди своего кабинета.

- Рад тебя видеть... Ричард, очень рад тебя видеть. Я вижу, все в порядке.

Пауза перед " Ричардом "; обычно он называл его принцем. А что касается наблюдения, что он... " добро добрался сюда ", Ричард Принс задумался, не следует ли ему напомнить ему, что он провел шесть месяцев в тайной миссии в оккупированной нацистами Европе, поэтому нашел офис в центре Лондона. было достаточно просто.

Секунду или две двое мужчин стояли лицом друг к другу, мастер шпионажа лет пятидесяти напротив своего агента, лет на двадцать моложе его.

- Пожалуйста, садитесь. Я сбегаю за чаем. Я попросил Сьюзан купить заварной крем в качестве угощения. Мы это заслужили, а?

Том Гилби явно нервничал и, подняв глаза, понял, что Ричарда Принса не обманут обещанием заварного крема в качестве особого угощения.

- Осмелюсь спросить, как дела?

Когда молодой человек наклонился вперед в своем кресле, Гилби инстинктивно отступил назад, как боксер, отступающий на ринге, уклоняющийся от удара.

- Дела, как вы их называете, сэр, идут очень плохо.

Наступило долгое молчание, пока Том Гилби поправлял запонки. Сьюзен принесла поднос с чаем и неправдоподобно большую тарелку печенья с заварным кремом и провела слишком много времени, размышляя, есть ли у них обоих именно то, что они хотели.

- У вас уже есть что-нибудь, Ричард? Еще в мае я сказал, что у тебя есть еще месяц на поиски, и дал тебе машину и водителя. Вы говорите, что не добились никакого прогресса?

- При всем уважении, сэр, месяц и машина ничего не значат. Я ненавижу упрощать этот вопрос, описывая его как поиск иголки в стоге сена, но это то, на что это похоже. Это безнадежно. И чем дольше это продолжается...

- Я обещал тебе, что мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь, Ричард. Не отчаивайтесь.

- Не отчаиваться? Ричард Принс покосился вниз, но скептически посмотрел на Гилби. Он хлопнул чашкой по столу, и чай пролился на блюдце, а оттуда на стол. - Ради Христа, сэр! Пока я рисковал своей жизнью ради вас в нацистской Германии, моего трехлетнего сына разрешили забрать из больницы пара, которая каким-то образом смогла его усыновить, а затем исчезла. Вы не думаете, что мне позволено отчаиваться?


Примерно через пару месяцев после его возвращения в Великобританию были времена, когда Ричард Принс проводил весь вечер до раннего утра, сидя в комнате - обычно в спальне отеля - с большим стаканом виски в руке. а в голове одна мысль, которая его разъедала:

Как, черт возьми, люди переживают ужасные события - действительно ужасные события, а не просто случайные неудачи или неудобства, которые обычно возникают в жизни - и выживают? Как они справляются с ужасными потрясениями?

Будучи офицером полиции, он часто поражался тому, как удивительно то, что люди, с которыми он имел дело, сохраняли стойкость, когда им сообщали самые ужасные новости, а не просто падали навзничь, как он предполагал. Он не мог понять, почему больше людей, по-видимому, выздоравливают после получения ужасных новостей, почему больше людей не исчезают быстро, когда их получают.

И бог свидетель, это было не так, как если бы он не пришел испытать это на себе.

Ричард Принс вернулся в Великобританию в начале мая. В ноябре прошлого года его отправили в Данию в качестве агента, и он не только действовал в этой оккупированной стране, но и дважды въезжал в нацистскую Германию. Первая миссия была в Берлине в декабре и была рискованной, чреватой опасностями, которых он вполне ожидал, и столкновением с гестапо, которое он каким-то образом пережил. Но миссия увенчалась успехом, и в результате ему пришлось вернуться в Германию в следующем месяце. Он попал в концентрационный лагерь Нойенгамме, откуда ему удалось бежать обратно в Данию, несмотря на то, что он болел тифом. Оказавшись в Копенгагене, он обнаружил, что его убежище там больше не было безопасным, но все же сумел установить контакт с другим британским агентом, который помог ему бежать в нейтральную Швецию, а оттуда в Великобританию.

Несмотря на полное истощение и болезнь, его мотивировало одно: вскоре он воссоединится со своим сыном Генри. Связь между отцом и сыном была особенно тесной: три года назад его жена и дочь погибли в автокатастрофе. Он и Генри были всем, что было друг у друга, и на протяжении всей своей миссии Принс сожалел о том, что оставил свою работу старшего детектива в Линкольншире и позволил британской разведке завербовать себя.

Но его мир рухнул после его возвращения. Сестра его покойной жены присматривала за Генри, пока он отсутствовал. В гостях у друзей в Лондоне она погибла во время авианалета. Генри был найден блуждающим по улице без понятия, кто он. После непродолжительного пребывания в больнице, где предполагалось, что у него не осталось семьи, его разрешили усыновить, и, по-видимому, из-за военного хаоса никто не смог найти усыновившую его пару.

Том Гилби дал опустошённому принцу два месяца на поиски Генри, но это была неблагодарная задача: досье на пару, усыновившую Генри, было бесполезно, Теренс и Маргарет Браун с адресом, который оказался посадочным. дом в Кройдоне. Они и его сын исчезли.

Но Том Гилби явно очень хотел отправить Принца на другую миссию. Даже через несколько недель после того, как Принс узнал об исчезновении Генри, Гилби не скрывал этого.

- Ты лучший мужчина, который у нас есть на данный момент. Нам нужно, чтобы вы снова вышли в поле - как можно скорее. Ты здесь впустую. У вас есть долг перед своей страной .

И хотя Принс ответил, что его долг по отношению к сыну важнее, он был удивлен тем, насколько неуверенно он себя чувствовал, когда говорил это. Несмотря на постоянную опасность и непрекращающийся страх, он должен был признать, что во время миссии он чувствовал такое волнение, которого он никогда не испытывал.

И сейчас он все еще чувствовал то же самое. Он знал, что его поиски Генри ни к чему не приведут. Он был слишком близок к делу, и это омрачало его суждение. Как детектив, ведущий крупные расследования, он был организован, методичен и объективен. Как отец, ищущий своего ребенка, он был неорганизованным, импульсивным и эмоциональным. Он понял, что, вероятно, было бы больше шансов найти Генри, если бы поиски возглавил кто-то другой.

Он пришел к выводу, что отправится на другую миссию, если сможет добиться от Гилби обещания относительно поиска Генри. А еще была Ханне, датчанка, помогавшая ему в Копенгагене и арестованная гестапо. Насколько им было известно, она находилась в заключении где-то в Германии.

Ханна Якобсен, шпионка, которая спасла ему жизнь и в которую он влюбился.

Ему нужно было обязательство со стороны Гилби, чтобы продолжать поиски и ее.

Обещание найти Генри и Ханну.

Это то, что он потребовал бы в обмен на отправку на другую миссию. Но сначала он хотел, чтобы Гилби рассказал об этой миссии более откровенно. Он определенно не хотел, чтобы ему было легко, и уж точно не хотел, чтобы его воспринимали как должное.


"Да ладно, принц, вы же знаете, что я не могу объяснить это, пока не получу указаний относительно того, готовы ли вы взять на себя еще одну миссию".

- И как я могу указать это, пока не получу представление о том, что это за миссия?

Гилби неловко поерзал на стуле, разломив заварной крем пополам и раскрошив часть печенья на тарелке. "Вы знаете, как это работает, принц, или, по крайней мере, я надеюсь, что вы уже знаете... это не какой-то магазин, где вы просматриваете товары и решаете, какие из них вам нравятся, а какие нет. Слушай... - он сделал паузу, создавая впечатление, что говорит больше, чем считает нужным на данном этапе. "Позвольте мне сказать следующее: миссия имеет жизненно важное значение. Я не думаю, что преуменьшаю значение, когда говорю, что в случае успеха это может помочь изменить ход войны в нашу пользу.

- А если не получится?

- Тогда это может продлить войну. Так что давай, князь, тебе может быть интересно?

Принц сделал паузу, наливая себе еще один заварной крем, прежде чем объяснить, что существуют определенные условия: он хотел получить гарантию - абсолютную гарантию, в письменной форме и, в идеале, на каком-нибудь официальном бланке, - что поиски Генри будут продолжаться, пока он отсутствует. . Он хотел получить обещание, что по крайней мере два человека - назначенные офицеры - будут работать над этим делом на постоянной основе. Он настоял бы на встрече с ними перед отъездом. А еще он настоял на том, чтобы поиски Ханне продолжались.

- Вы знаете, сэр, сбежавшие заключенные, у которых может быть информация, группы сопротивления - все, что угодно.

Гилби одобрительно кивнул. - Все звучит достаточно разумно для меня.

Ричард Принс удивленно моргнул.

- А насчет Генри - все это будет приведено в действие до того, как я уйду?

Том Гилби на мгновение почувствовал себя неловко. Было ощущение, что они торгуются из-за цены на что-то слегка неприятное, но он, тем не менее, кивнул.

- Похоже, тебе не терпится выбраться отсюда, Ричард. Тебе было бы достаточно легко вернуться в Линкольншир - в конце концов, мы не можем заставить тебя отправиться на задание. В том-то и дело, что хороший агент - топовый - берется за дело как рыба в воду. У них есть инстинктивное чувство того, что они делают. Их соблазняет драма и интрига, и, говоря прямо, они получают от этого кайф - это почти затягивает. Справиться с опасностью, подняться над ней, иметь четкое представление о целях миссии и суметь их достичь - я чувствую это в тебе. Я обещаю вам, что мы сделаем все возможное, чтобы найти Генри, пока вас нет.

Том Гилби выглядел теперь с облегчением, как будто с его плеч свалился груз. Впервые он казался расслабленным и смог смотреть Принцу в глаза; он откинулся на спинку стула и улыбнулся, а затем снова наклонился вперед, чтобы налить им обоим еще одну чашку чая.

- Слишком рано для чего-нибудь покрепче, а, принц?

Младший не ответил. Он заметил, что его босс прибегнул к его фамилии теперь, когда он согласился на другую миссию.

- Возможно, вы хотите мне что-то сказать, сэр?

Том Гилби нахмурился. 'Такой как?'

"Например, что это за новая миссия... куда я отправлюсь, например?"

- Я надеялся, что завтра, Ричард, будет более подходящее время, чтобы...

- Я был бы признателен, если бы узнал об этом сейчас, сэр. Это не возвращение в Германию, не так ли? Боюсь, я был бы отмеченным человеком, если бы...

"Это не Германия. Вы пойдете немного дальше на юг.

- Это будет какая-то викторина, сэр?

- Ты поедешь в Турцию.

Ричард Принс поморщился и кивнул, как человек, получивший не столько хорошие, сколько новости, которые, по крайней мере, оказались не такими плохими, как они опасались. - Правда, сэр? Это... - Он сделал паузу, не зная, как выразить свои чувства.

- Это лучше, чем вы ожидали, вы это имеете в виду?

- Думаю, да, сэр.

- Что ж, позвольте мне сказать вам вот что, принц, и это, возможно, самый важный урок, который вы усвоите, отправляясь с миссией в Турцию. Это вполне может быть нейтральная страна, но она может быть не менее опасным местом для работы агента, чем сам Рейх. Не поддавайтесь ложному чувству безопасности и не думайте, что вы можете срезать углы или ослабить бдительность, если это не просто смешение метафор. Вы будете в Стамбуле - я не думаю, что вы когда-либо были там?

'Нет, сэр.'

"Стамбул - самый очаровательный город, в котором я когда-либо был - я знаю, что описывать его как место, где Восток встречается с Западом, - ужасное клише и все такое, но вы ужасно осознаете это, потому что в городе так много культур. . Временами это может казаться вполне европейским, а в другое время культура явно неевропейская, сильно отличающаяся от всего, к чему вы привыкли. И подобно Мадриду, Лиссабону и Цюриху, городу, полному шпионов, все эти большие нейтральные города привлекают их - это то, что делает их чертовски опасными.

- А моя миссия, сэр? Вы можете рассказать мне об этом?

- Я хочу, чтобы вы были абсолютно уверены, что я имею в виду то, что говорю о том, чтобы убедиться, что поиски Генри ведутся должным образом, пока вас нет. Нас порекомендовал старший детектив, ушедший на пенсию пару ваших назад, и он сказал, что хотел бы, чтобы один из парней, с которыми он работал, работал с ним. В течение следующих двух дней я хочу, чтобы вы проинформировали их, а в конце я хочу убедиться, что вы доверяете им.

- Откровенно говоря, мне нет смысла посылать вас на тайную миссию, если у вас есть эти сомнения - насчёт поисков Генри - терзающие ваши мысли. В любом случае, мне нужно еще пару дней, чтобы привести все в порядок. Где мы сейчас - во вторник? Встретьтесь с этими парнями завтра, приходите ко мне в пятницу.


## Глава 8


Лондон


июль 1943 г.

Только один из двух древних лифтов, обслуживающих этажи безопасности наверху здания на Бродвее, работал в то пятничное утро, а это означало, что к нему образовалась небольшая очередь. Большинство из тех, кто стоял в очереди, пришли с улицы, промокшие от летней бури, застигшей их врасплох и источавшей неприятный запах, как дождь от одежды.

Лифтом управлял пожилой комиссионер. На нем был черный мундир, лоснящийся от времени, слегка потертые эполеты и ряд медалей на груди, свидетельствующих об участии в Великой войне. Двумя минутами позже Принс снова был в кабинете Тома Гилби, и когда он вошел туда, туда вошла и невысокая дама неопределенного возраста, одетая так, как лучше всего описать как "благоразумную", которую, как он был уверен, он видел смотрящей в его сторону в приемная.

Том Гилби сидел за своим столом. - Я не думаю, что ты встречался с Кристин, ты... Ричард? Все еще небольшое колебание перед "Ричардом".

"Я думаю, что мы делили лифт здесь, сэр".

Принц сказал, что нет, и последовала очень английская тишина, прерванная прочищением горла и движением посуды, сопровождаемой звуком наливаемой воды - сначала чая, затем молока. Кристина пристально посмотрела на него - не так, чтобы это смутило Принса, но у нее было ощущение, что она уже много знала о нем и искала подтверждения. Как-то неуместно было знать ее по имени; она была из тех людей, которые ожидали, что к ней будут обращаться по фамилии с правильным почетным префиксом.

"Ужасно извиняюсь, но не было заварных кремов - уж простите! Нам придется обойтись этим простым печеньем. Не очень приятно, а?

Еще одна английская тишина, пока бисквиты разносятся по кругу, женщина и Принц берут по одному, Том Гилби угощается тремя или четырьмя.

- Позвольте мне сказать для начала, Ричард, что Кристина работает на меня. Она полностью осведомлена о ваших... обстоятельствах и будет полностью вовлечена в вашу миссию. Само собой разумеется, что Кристине можно доверять на сто процентов, в этом нет сомнений.

- Может быть, Кристина, вы могли бы рассказать Ричарду о своем прошлом? Хорошо, что он немного знает о вас.

Она говорила четким голосом, слегка громко, как человек, привыкший отдавать приказы. Принц не мог уловить никакого акцента: речь, конечно, была хорошей, но в манере среднего класса, а не в чем-то более приличном.

'Очень хорошо. После окончания Королевского колледжа по английскому языку я стал библиотекарем в главной библиотеке Лондонского университета. Через несколько лет я перешел в библиотеку Школы славистики и восточноевропейской филологии, которая входит в состав университета. Вскоре я стал заместителем главного библиотекаря, а затем главным библиотекарем, а в последнее время совмещал эту роль с руководителем отдела исследований. Хотя кому-то не хочется трубить в собственную трубу, с моей стороны было бы упущением не признать, что за эти годы вы приобрели значительный объем специальных знаний как в отношении стран Центральной и Восточной Европы и за ее пределами, так и в Область научных исследований. Тщательность и подготовка являются абсолютной предпосылкой для академических исследований, особенно на уровне аспирантуры, и я считаю, что это сделало меня в высшей степени квалифицированным, когда началась война".

Она сделала паузу, чтобы выпить чаю, и Том Гилби заговорил. - Должен сказать, принц, Кристина несколько преуменьшает...

"...когда летом 1940 года было сформировано Управление специальных операций, я был переведен в него и работал с отделами, охватывающими Чехословакию, Румынию и Болгарию. Моя роль заключалась в подготовке и координации миссий и помощи в управлении агентами. Сейчас меня откомандировали в офис мистера Гилби, и я буду работать над вашей миссией. У нас есть один месяц, чтобы подготовить вас, мистер Принц - это не так уж много, но я привык работать под таким давлением. Подготавливали и отправляли агентов за более короткие промежутки времени. Мистер Гилби сообщил мне о вашем профессиональном опыте, мистер Принс. Я так понимаю, вы действующий полицейский старшего ранга?

Принц кивнул и заметил, что на Кристин теперь были очки для чтения, и она сверялась с блокнотом, толстым, в который было вставлено множество кусочков бумаги.

- И вы были завербованы Службой в октябре прошлого года и отправились в Данию в ноябре, а вернувшись сюда в конце... апреля. Она прищурилась, переворачивая страницу. "Находясь в Дании, вы дважды въезжали в Германию, возвращались в Данию, а затем в эту страну через Швецию в... апреле. У меня будет возможность прочитать о вашей миссии более подробно, и я буду задавать вам вопросы о ней, но я должен сказать, что вы молодец, мистер Принс. Миссия, кажется, была успешной, и вы вернулись. Немногие делают.

Она приветливо посмотрела на него, одобрительно кивая головой.

- Должен добавить, мистер Принц, что мне также известно о ваших личных обстоятельствах. Я просто хочу сказать, как мне ужасно жаль. После смерти вашей жены и дочери исчезновение вашего сына, должно быть, было просто ужасным, и я вполне понимаю, как вы так возмущены обстоятельствами, которые позволили этому случиться.

- В связи с этим, как я понимаю, вы встречались с отставным офицером, о котором я упоминал вам в начале недели, - надеюсь, все в порядке? Том Гилби задал вопрос так, словно хотел убрать его с дороги.

- Это сэр. Я знаю старшего суперинтенданта Ньютона по репутации, он служил в отряде, соседнем с моим. Меня очень воодушевила встреча. Он уже сделал кое-какую домашнюю работу по этому делу и не терпится ввязаться в него".

- Надеюсь, вы доверяете ему, Ричард?

Пауза. 'Да сэр.'

- Если позволите, - сказала Кристина, - я вполне понимаю любые ваши сомнения по этому поводу. Я понимаю, что от вас ждут другого задания и поручения поиска вашего сына другим людям. Я понимаю, что это может быть непросто, и, с нашей точки зрения, очень важно, чтобы, когда агенты отправляются на миссию, у них было как можно меньше отвлекающих факторов - и я намеренно использую это слово. Не помогает, если у людей что-то на уме. Под этим я подразумеваю, что агент плохо подготовлен, если у него или у нее есть заботы или опасения, связанные с другими сторонами их жизни. Но, боюсь, такое редко случается. Многие из агентов, которых я отправил, были гражданами стран, в которые их отправили обратно. Вполне возможно, что они уже пережили трагедию или не уверены в судьбе своих близких. Это не редкость, мистер Принц. В качестве некоторого успокоения я бы сделал замечание, что в случае с Генри вы вполне можете оказаться слишком близко, чтобы действовать так эффективно, как вам хотелось бы. Нам нужно, чтобы вы были уверены, что главный суперинтендант Ньютон - именно тот человек, который возглавит поиски Генри.

'Весьма неплохо.' Том Гилби встал, не дожидаясь ответа Принса, и с энтузиазмом потер руки. - Похоже, мы готовы начать, Ричард. Я полагаю, вы хотите услышать о своей миссии?

- Я думаю, это была бы отличная идея, сэр.

"Великолепно - кажется, Кристина организовала для вас урок, который вы должны посетить сегодня днем".


Двумя днями ранее и неловкой встречей на площадке рядом с кабинетом премьер-министра на Даунинг-стрит. Сэр Роланд Пирсон знал, что еженедельная встреча лорда Суолклиффа с премьер-министром закончится около одиннадцати тридцати, и он завис на ближайшей лестнице, надеясь столкнуться с ним, что могло показаться спонтанным.

"Эдвард! Доброе утро. Надеюсь, Уинстон не был в слишком требовательном настроении.

- Что вам нужно, Пирсон?

- Зачем мне что-то хотеть, Эдвард?

- Потому что ты по всем признакам ждешь меня здесь. Если бы вы только что поднялись по этой лестнице, вы бы задыхались значительно сильнее, чем сейчас. И ты назвал меня Эдвардом. Чего ты хочешь?

Личная разведка и научные советники премьер-министра не ладили. Это были совершенно разные типы: один школьный шпион, холостяк, престарелый и очень толстый, другой ученый-эмигрант, спортивный, на десять лет моложе и с еще более молодой женой. В то время как сэр Роланд Пирсон проявлял очевидный интерес к хорошей еде и дорогому вину, лорд Суолклифф был известен своими спартанскими вкусами. У мужчин было мало общего, что само по себе не должно было объяснять их взаимную неприязнь. Но этим двоим удалось натереть друг друга не в ту сторону. В свою защиту сэр Роланд укажет, что именно так произошло между лордом Суолклиффом и столькими людьми. Уинстону Черчиллю нравилось думать, что это напряжение помогает держать в напряжении его ключевых советников.

- Что ж, я бы назвал нашу встречу счастливым совпадением, Эдвард. Но, раз уж ты спрашиваешь, я хотел тебе кое-что сообщить. Это-'

"...мой офис в три, Пирсон. Во-первых, мне нужно поговорить с людьми о реактивных двигателях...

"...не слышал о них. В идеале это было бы раньше. Это довольно срочно и, надеюсь, будет очень быстро.

'Продолжать. Но сделай это быстро".

- Мне нужен эксперт, чтобы проинформировать одного из наших парней о хроме, Эдвард.

- Хром, говоришь?

- Да, хром.

- А этот мирянин...?

- Да ладно, Эдвард, ты же знаешь правила. Это важная миссия, санкционированная Уинстоном. Я обещаю, что в свое время вы получите полный отчет об этом. Мне нужен кто-то, кто знает все, что нужно знать о хроме, кто может объяснить это в понятной форме и имеет высший уровень допуска".

- Кроме меня?

- Ну, ты так занят, не так ли?

- Майлз Харланд из Имперского колледжа - отличный парень. Мы использовали его много раз, и он абсолютно заслуживает доверия".


"Наша встреча состоится только в два часа", - сказала Кристина, взглянув на часы и оглядев дорогу, как будто погода - дождь только что закончился - могла помочь ей принять решение. Они стояли возле Бродвея. - Я предлагаю прогуляться, у нас полно времени... это пойдет нам на пользу.

- Я не знаю, куда мы идем, Кристина?

- Не волнуйся, я волнуюсь. Кстати, моя фамилия Райт. Я не предлагаю вам обращаться ко мне, но боюсь, вы могли подумать, что спрашивать запрещено.

Она двинулась в быстром темпе, и через десять минут Ричард Принс изо всех сил старался не отставать от нее. - Да ладно вам, мистер Принц, вы на десять лет моложе меня и на фут выше. Вы должны меня опередить!

- Возможно, при нормальных обстоятельствах, но я вернулся в апреле с приступом брюшного тифа. Врачи посчитали, что вовремя подхватили, и с каждым днем мне становится лучше, но я могу устать".

- Конечно, я забыл. Она замедлила шаг и пошла рядом с ним. - Вы бы предпочли, чтобы я называл вас Ричардом или даже детективом-суперинтендантом?

- Я полагаю, с Ричардом все в порядке. Честно говоря, во время моей последней миссии мне пришлось привыкнуть к стольким разным псевдонимам, что любая вариация моего собственного имени только приветствуется.

- Очень скоро - на следующей неделе - у вас будет новое название для вашей новой миссии, и я буду обращаться к вам под этим именем.

- Не уверен, что в моей голове осталось место для нового имени, Кристина.

"Одна вещь, которую я усвоил с тех пор, как вступила в мир шпионажа - нам нужно пересечь здесь дорогу, Ричард, не забывай об этом велосипедисте, - это то, что человеческий мозг обладает безграничными возможностями. Я постоянно удивляюсь тому, сколько информации люди могут усвоить. И в вашем случае это, безусловно, будет проверено сегодня днем.

Они шли уже полчаса и только что пересекли Найтсбридж, направляясь на запад, и Принц представил себя сидящим на гигантской шахматной доске.

- Видите ли, Принц, самое опасное, чему мы учим агентов, - это узнавать, что за ними следят .

Это была одна из его первых тренировок до того, как его отправили в Данию, и казалось, что это было целую жизнь назад.

Во -первых, даже слово "следовать" неправильно. Если за вами наблюдают, когда вы находитесь вне дома, они будут повсюду - перед вами, слева и справа от вас. И они будут всякие - мужчины, женщины, умные, неряшливые - и движутся в разные стороны. Лучший способ подумать об этом - представить, что вы находитесь на гигантской шахматной доске - в ее центре ".

Однако в данном случае его внимание определенно привлекли люди позади него.

- Полагаю, ты знаешь, Кристина, что за нами следят с тех пор, как мы покинули Бродвей?

Она одобрительно кивнула головой; учитель отвечает ученику, который неожиданно ответил на особенно сложный вопрос. "Опишите человека, который следил за нами".

- На самом деле их трое. Там стоит довольно высокий мужчина в хомбургской шляпе и с белой гвоздикой в петлице сюртука. Он носит зонтик и следует за нами с Бродвея, иногда приближаясь к нам очень близко - я думал, что идея заключалась в том, чтобы держаться на расстоянии. Примерно десять минут назад за нами также следовала женщина лет тридцати, на ней было то, что я бы назвал алой шляпой в стиле берета. Кажется, ее заменила другая женщина, возможно, на несколько лет старше.

- Что вы можете сказать об этой женщине?

"Я еще не осмотрел ее как следует, но она одета в синий костюм с ремнем вокруг куртки, если это поможет".

'Шапка?'

"Без шляпы. Хотя она носит очки.

- Молодец, мистер Принс, это действительно неплохо.

- Ты мне не доверяешь?

"Конечно, мы доверяем вам, мистер Принц, но мы должны быть уверены в вас. Прошло почти три месяца с тех пор, как вы вернулись из Дании, и как обстоятельства вашего возвращения, так и ситуация с вашим сыном были для вас самыми тяжелыми. Мы должны быть уверены, что вы все еще можете хорошо работать в качестве агента на враждебной территории. Я настроил это, чтобы посмотреть, заметите ли вы, что за вами следят, и вы точно прошли мимо. Я бы очень забеспокоился, если бы вы хотя бы не заметили павлина - парня в гамбургской шляпе, с гвоздикой и зонтиком.

Павлин - тот , кто выделяется своей одеждой и манерой поведения и кому не хватает тонкости в манере следовать за вами. Идея состоит в том, что павлин убаюкивает вас, чтобы вы сосредоточили свое внимание на нем, и при этом вы не замечаете, что другие люди смотрят на вас ".

Они пошли дальше и оказались на Эксибишн-роуд, напротив Имперского колледжа.

- Значит, я не потерял хватку?

- Похоже, что нет, мистер Принц, но, пожалуйста, избегайте самоуспокоенности. Вы наверняка должны быть максимально бдительны.


Они вошли в здание Уотерхауса Сити и Гильдий, часть комплекса Имперского колледжа. Прямо перед тем, как войти, Кристина остановилась и подозвала его ближе.

- У него высший уровень допуска, но ему не нужно знать ваше имя или что-либо о вас. Это понятно?

Принц сказал, что понял.

- Он знает, что ты собираешься отправиться на задание - важно, чтобы он это знал. Что касается его, то вы мистер Блэк, а я мисс Уайт, без сомнения, идея мистера Гилби о глупой шутке. Давай пройдем внутрь.'

В конце коридора Кристина постучала в дверь, медная табличка с именем которой едва виднелась в тусклом свете.

Профессор Майлз Харланд - Металлургия

- Проходи, проходи, дай мне передвинуть эти бумаги. Один из вас может сесть там, и если вы принесете этот стул, вот и все.

Профессор Майлз Харланд суетился и переставлял свой кабинет так, как будто они были желанными, но неожиданными гостями. Профессор был ненамного выше Кристин Райт и носил большой галстук-бабочку и жилет, но без пиджака. Он смотрел на них поверх очков-полумесяцев, его седые волосы торчали в разные стороны. Когда он сел, то потер руки, как голодный человек, собирающийся поесть.

- Вы хотите знать о хроме, как мне сказали?

Принц кивнул.

- Вы что-нибудь знаете о хроме?

'Не совсем. Я-'

- Очень хорошо, очень хорошо... Вы когда-нибудь видели хром? Смотри, вот...

Со стола позади него он достал большой деревянный поднос, покрытый тканью, которую он театрально снял, чтобы открыть около дюжины металлических кусков неправильной формы. Они варьировались по форме от гальки среднего размера до камней чуть меньше его кулака, некоторые темные, другие выглядели так, как будто были плотно завернуты в ярко-серебристую фольгу.

- Возьмите одну, мистер Блэк. Однако будьте осторожны, они могут быть очень острыми... более яркие - это кусочки полированного хрома, мистер Блэк. Те, что имеют серый цвет, возможно, с оттенком синего, представляют собой неполированный хром. Вы заметите, что это та же форма, но меньше. Если вы встретите хром в своих путешествиях, я думаю, он будет выглядеть примерно так.

"Хром - это цветной металл, необходимый для производства брони. Он используется в производстве нержавеющей стали, так как делает ее более износостойкой и помогает предотвратить ржавчину оборудования. Я бы сказал, что в производстве практически всех легированных сталей хром жизненно необходим. Наша цель сегодня - рассказать о промышленном применении хрома. Добавление его в сталь имеет два абсолютно важных эффекта: сделать ее более твердой и менее подверженной ржавчине.

"Вообще говоря, я бы сказал, что всего полтора-два процента хрома окажут заметное влияние на упрочнение сплава. Но с точки зрения стойкости к коррозии или окислению, по моей оценке, целых восемнадцать процентов.

Он сделал паузу, глядя на своих гостей в надежде, что они будут впечатлены.

"Надеюсь, мне удалось убедить вас, насколько важен хром для производства машин и оборудования. Я не могу не подчеркнуть, насколько жизненно важны непрерывные поставки хрома для военных действий Германии. Без него немцы не смогли бы поддерживать крупномасштабное производство основных военных транспортных средств, таких как танки и артиллерия. Однако Германия и страны, входящие в состав оккупированной нацистами Европы... - он теперь указывал на карту, висевшую на книжной полке, - ...производят не так много хрома. Они производят немного, но далеко не столько, сколько им нужно".

Профессор посмотрел на карту и покачал головой.

- Значит, им нужно его импортировать. Один из крупнейших в мире производителей хрома - Советский Союз, но в настоящее время они не собираются экспортировать его в Германию!" Плечи профессора вздымались вверх и вниз, когда он хихикал над собственной шуткой. "Югославия и Болгария являются производителями хрома, но они являются частью контролируемой нацистами Европы, поэтому уже поставляют его. Далее на юго-восток - здесь - находится Турция, которая является одним из крупнейших в мире производителей хрома - ее производство хрома как минимум в два раза превышает производство Германии".

Кристин встала и подошла к карте. - Если позволите, профессор. Мы знаем, что в 1941 году Турция произвела 164 тысячи тонн хрома, что составляло шестнадцать процентов мирового производства. По нашим оценкам, к концу 1941 года у них было не менее полумиллиона тонн в резерве, ожидающих добычи. Мы полагаем, что в этом году они уже экспортировали в Германию около 45 000 тонн хрома и до конца года экспортируют как минимум столько же. По нашим данным, в следующем году они планируют экспортировать до 100 тысяч тонн. В этом отношении Турция является идеальным торговым партнером для Германии, и наоборот. Турки обеспокоены советской угрозой, и немцы смогли поставить им боеприпасы. Это не значит, что мы не пробовали такой подход, но с географической точки зрения туркам намного проще торговать с Германией, чем с нами. Транспортировка хрома на территорию Германии относительно проста, не в последнюю очередь потому, что им не нужно пересекать территорию союзников. Здесь...'

Она потянулась, указывая на карту. "Наше предположение состоит в том, что его доставили вверх по Босфору, через Черное море либо в болгарский порт Бургас, либо в румынский порт Констанца, а оттуда либо на Дунай, либо по железной дороге в промышленные центры, из которых самый важный здесь - Богемия, Бёмен, как называют ее немцы. Был частью Чехословакии, теперь частью того, что они называют Протекторатом Богемии и Моравии - они называют Моравию, Мерен. Часть Словакии теперь является нацистским марионеточным государством, но чехи совсем другие. И они первоклассные инженеры. Мы убеждены, что именно сюда направляется большая часть турецкого хрома, особенно на заводы "Шкода" в Пльзене.

- Но одно дело - знать, что это происходит, и другое - доказать это. Отсюда, - сказала Кристина, возвращаясь на свое место, - миссия мистера Блэка. Есть ли что-то еще, на что ему следует обратить внимание, профессор?

"Мы знаем, что добытый хром доставляется в Стамбул, который является единственным турецким портом, способным справиться с таким грузом, и, конечно же, Босфор ведет в Черное море. Мы должны предположить, что перед транспортировкой он проходит первичную очистку - удаление земли и других примесей. Возможно, он измельчен, поэтому, мистер Блэк, он должен быть в более гранулированной форме, чем вот эти образцы.

"Ваша работа, - сказала Кристина, - состоит в том, чтобы найти, откуда в Стамбуле отправляется хром, а затем предоставить не только доказательства этого, но и доказательства его маршрута и прибытия в чешские земли".

Профессор Харланд вернулся на свое место и, теребя галстук-бабочку, обратился к человеку напротив. "Долгое время я пытался внушить властям, насколько важны постоянные поставки хрома для военных действий Германии. Я рад, что теперь к этому относятся серьезно. Поверьте мне, мистер Блэк, если вам удастся найти доказательства, которые могут привести к разоблачению и, возможно, остановке турецкого экспорта, вы внесете огромный вклад в дело союзников. Желаю тебе удачи.'


## Глава 9


Лондон


июль 1943 г.

Принца перевели в конспиративную квартиру в Холланд-парке на западе Лондона, где он будет жить и обучаться до своего отъезда. Его отвезли в красивый, увитый глицинией дом, и он последовал за Кристиной в большую гостиную, где спиной к каменному камину стояла пара средних лет.

- Энтони и Мэри присмотрят за тобой. Ваши брифинги будут проходить в звукоизолированной столовой. Если вы хотите выйти из дома на прогулку, сообщите об этом Энтони, и он будет сопровождать вас. За то короткое время, что вы здесь, мистер Блэк, у вас больше не будет необходимости выходить.

- Если вам что-нибудь понадобится, просто дайте нам знать. Мы здесь, чтобы позаботиться о тебе, - сказала Мэри.

- Я слежу за тем, чтобы дом был в безопасности, - сказал Энтони. - Я покажу тебе твою спальню наверху.

- Позже, - сказала Кристина. - Мистер Гилби будет здесь с минуты на минуту. У нас много работы.


- Надеюсь, тебе удалось отдохнуть в эти выходные, Ричард?

Он не ответил. Сейчас он явно нервничал, когда он, Гилби и Кристин Райт собрались за столом в столовой позади конспиративной квартиры. Через пару французских окон он мог видеть небольшой красивый сад, внутренний дворик с узкой полосой лужайки за ним, окаймленный тщательно спланированным набором цветов и растений. Сад был окружен высокой кирпичной стеной, вполне возможно, высотой в десять футов. На стене сидел большой черный кот, утреннее солнце отражало его мех, когда он поднял голову, чтобы получше разглядеть, кто находится в его доме.

- Я так понимаю, твой урок по хрому прошел хорошо, Ричард?

'Да сэр.'

- Насколько я понимаю, Кристина также использовала встречу, чтобы объяснить цель миссии?

'Да сэр.'

- Все ясно?

- В какой-то степени, сэр, но - извините, если я неуклюж - что, если я соберу улики и представлю их туркам, а они просто пожмут плечами? Я имею в виду, неужели они скажут вам большое спасибо за то, что вы сообщили нам, мы понятия не имели, а затем просто проигнорируют это и продолжат снабжать немцев?

- Хорошее замечание, принц, хотя это дело для тех, кто находится на более высоком уровне, чем...

"...извините, что прерываю, сэр, но наверняка турки узнают, что мы вряд ли собираемся объявлять им войну, если они не прекратят этот экспорт?"

"Верно, но не забывайте, что естественный инстинкт страны - быть на правильной стороне, и я думаю, последнее, что турки хотели бы сделать, - это оттолкнуть или даже вызвать неприязнь к вероятным победителям. Мы уверены, князь, что если мы - вы - найдем достаточно убедительных доказательств, это поможет изменить мнение Турции, и это чрезвычайно поможет нашим военным усилиям. Итак, вы покинете эту страну через пару недель и отправитесь в Стамбул. Маршрут будет объяснен ближе к времени. Мы надеемся, что ваша миссия в Стамбуле продлится не дольше месяца - откровенно говоря, мы не можем позволить себе слишком долго торчать в поисках этой разведывательной информации. Месяца должно быть вполне достаточно, чтобы собрать его. Вам, конечно, не нужно покидать Стамбул. Кристина отвечает за координацию вашей миссии. Она усердно работала последние несколько дней, чтобы придумать вашу легенду для прикрытия. В центре вашего обучения в течение следующей недели или около того будет знакомство с вашей новой личностью, подготовка к тому, как представить ее - в этом также будут участвовать другие люди, - а затем некоторое обучение тому, как общаться с людьми. нас, пока вы там. Я останусь на следующий час, пока Кристина изложит вашу легенду для прикрытия.

Наступило короткое молчание, пока Кристина разбирала свои бумаги, и Принц забеспокоился; он собирался узнать, кем он будет - это было почти как один из тех браков по договоренности, о которых он читал, один из тех, где жених и невеста встречаются только в день свадьбы.

- Отныне ты - Майкл Юджин Дойл. Не Майк - у вас сильное отвращение к тому, чтобы вас называли Майком. Твоя мать звала тебя Джин - Юджин был ее отцом. Вы родились в Дублине в 1905 году, так что сейчас вам тридцать восемь. Впрочем, Майкл, ты много переезжал, это особенность твоей истории - всегда немного расплывчато называешь даты. Запомните их, но не делайте это добровольно, если вы понимаете, что я имею в виду. Важно, чтобы людям было нелегко определить, где вы были в любой момент времени - это поможет объяснить вашу историю, если люди когда-либо слишком заинтересуются ею.

- Когда вам было семь лет - в 1912 году - ваша семья эмигрировала в Англию, что объясняет преимущественно английский акцент. Во-первых, вы жили в Бирмингеме, в Дигбете, который тогда был в основном ирландским районом, но ваш отец изо всех сил пытался получить работу на полный рабочий день - здесь вы можете сослаться на антиирландские предубеждения. Два года спустя, в 1914 году, вы все переехали в Лондон и поселились с братом вашей матери в Килберне, другом ирландском районе. Тот факт, что это был дом дяди по материнской линии, должен помочь запутать след, если кто-то начнет копать. Это очень маловероятно, но важно, чтобы вы были уверены в истории. Но я не могу не подчеркнуть, Майкл, как мало ты должен рассказывать о себе.

"В 1916 году, когда вам было одиннадцать, Пасхальное восстание повлияло на вашу семью, которую можно назвать сторонниками республиканцев, но не активистами. Вы можете начать прослеживать определенные антибританские настроения до этого времени. Вы покидаете школу в 1918 году, когда вам только исполнилось четырнадцать, и начинаете работать помощником мойщика окон. У вас есть амбиции добиться большего, но вините англичан в отсутствии у вас возможностей. Вы достаточно воодушевлены разделом 1921 года, чтобы захотеть вернуться в Ирландию, но не делайте этого до июня 1923 года, через месяц после окончания Гражданской войны в Ирландии. К тому времени, как вы вернетесь в Дублин, вам исполнится восемнадцать, и вы поступите в колледж, где закончите карьеру журналиста. Вот кто вы теперь, Майкл Юджин Дойл, - журналист.

- Это мое прикрытие в Стамбуле?

Кристин кивнула.

- Наверное, лучше быть инженером.

'Извините?'

"В Дании я был инженером - среди прочего".

- Позвольте мне продолжить, Майкл. Вы становитесь журналистом, но было бы неправильно притворяться, что вы были ужасно успешным журналистом. В Ирландии вы несколько лет работали помощником редактора в различных местных газетах и...

- Я не совсем уверен в разнице между помощником редактора и...

"Не волнуйтесь, у нас есть кое-кто, кто придет и обучит вас всем тонкостям журналистики. Мы там, где сейчас... ах да, в 1929 году, когда тебе двадцать четыре года, ты эмигрируешь в Соединенные Штаты. Сотни тысяч ирландцев эмигрировали в Соединенные Штаты в 1920-е годы, так что удачи всем, кто хочет в этом разобраться".

- Так я буду ирландцем или американцем?

- В конце концов, у тебя будет ирландский паспорт, Ирландия - нейтральная страна. В Соединенных Штатах вы выполняете разнообразную работу, переезжаете, но все время в и из городов со значительным ирландским населением - Нью-Йорк, Бостон, Чикаго, Питтсбург - все подробности будут в вашей биографии. Был короткий брак в... когда это было, вот мы... в 1933 году в Бостоне с женщиной, которая была из Сан-Франциско, но вы бросили ее и в конце концов развелись. Мы считаем, что гораздо проще иметь разведенного человека, чем объяснять, почему в свои тридцать с небольшим он не женился".

- И никаких детей, я полагаю?

- Никаких детей, Майкл, нет. Работу, которую вы выполняли, можно было бы назвать черной - работа на фабриках, вождение автомобиля и тому подобное, с периодами безработицы. Затем, в 1937 году, ваша удача изменилась, когда вас взял на себя журнал Traveling and Travelers , базирующийся в Нью-Йорке . Опять же, вы помощник редактора, так что, как вам объяснят, авторских строк не будет".

" Путешествие и путешественники вообще существуют?"

Том Гилби заговорил впервые за долгое время. " Путешествие и путешественники" существует с начала 1920-х годов. Как мы понимаем, это была снисходительность миллионера, сколотившего состояние на угле. Его младший сын интересовался путешествиями и хотел издавать журнал, а его отец финансировал его - на самом деле субсидировал. На самом деле это совсем неплохой журнал, потому что на деньги, которые отец вложил в него, он смог нанять достойных писателей и отправить их по всему миру. В результате он приобрел неплохую читательскую аудиторию, хотя, конечно, недостаточную для того, чтобы сделать журнал прибыльным. В 1939 году Traveling and Travelers столкнулись с кризисом. Миллионер умер, а его выжившие дети не хотели продолжать субсидировать журнал своего младшего брата и сестры, поэтому он был выставлен на продажу. Наша резидентура в Вашингтоне выступила с идеей приобрести его. Это была хорошая возможность для нас, предоставившая нам идеальное прикрытие для агентов по всему миру. Traveling and Travelers хорошо зарекомендовал себя, если кто-нибудь проверит его, он увидит это. Мы приобрели его через подставную компанию и установили нашего собственного управляющего редактора, который следит за тем, чтобы он работал так, как мы этого хотим. Мы даже открыли европейское бюро в Цюрихе".

- И журнал продолжает выходить, несмотря на войну?

"Помните, что это американский журнал, у них нет таких проблем и ограничений, как у нас. Они по-прежнему могут печатать и распространять его, даже рассылая копии по всему миру.

- А недавно, Майкл, тебе посчастливилось получить задание стать писателем, а не помощником редактора. Вы уже опубликовали одну статью, и по мере того, как вы отправляетесь на задание, появятся новые".

- Хотя я и не писатель.

"Ах, но вы будете. Все станет ясно, но ваш экземпляр будет передан в бюро журнала в Цюрихе, а оттуда в Нью-Йорк через Лондон, где кто-то подкорректирует ваши статьи, чтобы привести их в соответствие с требуемыми стандартами. Это чертовски хорошее прикрытие, Майкл, если ты извинишь мой язык, Кристина.

Она проигнорировала Гилби и выбрала несколько листов бумаги, подтолкнув их через стол к человеку, теперь известному как Майкл Дойл.

- Полную биографию вы получите, как я сказал, через день или два, а пока это список ключевых дат. Я также записал некоторые мысли о том, каким я вижу Майкла Дойла, а это значит, что вы можете начать думать, как он, и начать действовать, как он. Я вижу в нем что-то вроде одиночки, кого-то, у кого что-то вроде чипа на плече и неустроенного в том смысле, что он постоянно перемещается. Но самое главное, что он мало отдает себя - ты не подпускаешь людей к себе ужасно близко. Вы тот человек, который хорошо вписывается в фон. Вы являетесь противоположностью жизни и души партии.

- Но важно, - сказал Том Гилби, - не выделяться излишним одиночеством или чересчур скрягой. И в то же время вы журналист - писатель - и поэтому вам не хочется быть слишком сморщенной фиалкой. Кристин, когда он встречается с журналисткой?

- Сегодня днем, сэр.

'Весьма неплохо. Ты хорошо поладишь с Мартином. Он интересный человек.


К тому времени, как прибыл человек, которого они звали Мартином, Ричард Принс - теперь начинавший думать о себе как о Майкле Дойле - уже однажды прочитал записи Кристины. Он должен был признать, что это была умная предыстория. Теперь ему оставалось только принять образ Майкла Юджина Дойла и выучиться на журналиста.

"Мартин Мейсон".

Только что представившийся мужчина был старше, чем ожидал Принц, и был слегка взлохмачен, но не настолько, чтобы его можно было назвать неопрятным. На нем был зеленый твидовый жакет как минимум на один размер больше, а коричневые брюки были немного выше щиколотки. В частности, он не носил галстука, и не только его верхняя пуговица рубашки была расстегнута, но и пуговица под ней. В верхнем кармане его куртки лежало множество ручек, одна из которых, похоже, протекла, оставив темное пятно прямо под сердцем.

Хотя первое впечатление, которое он произвел, было легкой эксцентричностью, его рукопожатие было крепким, и он улыбался, глядя Принсу в глаза. Они были в столовой в задней части конспиративной квартиры, и, когда Принс усадил за стол, Мартин Мейсон жестом указал им сесть на два мягких кресла поближе к камину.

- Не нужно быть формальным, не так ли? Я так понимаю, вы Майкл Юджин Дойл?

Принц сказал, что был; уж точно не Майк, хотя он и проникся симпатией к Джину.

"Майкл более распространен, придерживайтесь этого. Кристина дала мне некоторые подробности о Майкле Юджине Дойле и вашей миссии, конечно. Я должен подчеркнуть, что мне ничего не известно ни о вашей настоящей личности, ни о вашей жизни. Пожалуйста, избегайте ошибки и не позволяйте этому ускользнуть".

Мартин Мейсон говорил красиво: сильным, чистым голосом с малейшим намеком на акцент. Его слова произносились точно так же, как люди, бегло говорящие на иностранном языке.

"Позвольте мне рассказать вам немного о себе, Майкл - таким образом я могу предъявить свои полномочия!" Он рассмеялся и из оттопыренного внутреннего кармана куртки достал трубку, кисет с табаком и дорогую на вид золотую зажигалку. Ему потребовалась минута или около того, чтобы набить трубку, зажечь ее и убедиться, что он доволен результатом, прежде чем вернуть кисет в карман.

'Я из Германии.' Он остановился, чтобы сделать несколько затяжек из трубки, внимательно наблюдая за человеком напротив сквозь дым. "Я расскажу вам свою историю, но вкратце: нас здесь интересует Майкл Дойл, а не Мартин Мэйсон. Мартин Мейсон - это имя, которое я носил с тех пор, как поселился в этой стране. Я выбрал тот, который звучал максимально по-англосаксонски и нееврейски. Лучше вам не знать моего настоящего имени - на случай, если вас когда-нибудь спросят обо мне, - но я еврей, мне пятьдесят девять лет, и я журналист. Я был журналистом в Берлине в течение многих лет, и я был достаточно успешным и наслаждался своей работой. Но все изменилось в 1933 году, в октябре. Одной из первых вещей, которые сделали нацисты, когда пришли к власти, было принятие закона, запрещающего евреям быть журналистами. Я решил уйти, тут же. У меня было мало связей в Германии. Я был в разводе много лет, у нас не было детей, и мои родители умерли. Во многих смыслах журналистика была и остается моей жизнью, и не было смысла оставаться, если я не мог быть журналистом. Сначала я поехал в Нидерланды, где у меня было много друзей, но я не мог справиться с языком. Оттуда я отправился в Париж, где говорил на этом языке, но изо всех сил пытался найти работу, а затем в Брюссель, где работы было больше. Однако, когда Германия вторглась в Чехословакию в марте 1939 года, я решил, что все, и приехал в Англию. Это было нелегко. К тому времени мне было сколько - пятьдесят пять лет - это то, что вы называете поступлением, а?

"К счастью, мой английский был достаточно хорош для того, чтобы работать над выпуском газет. Когда началась война, я сначала был интернирован как вражеский иностранец, но затем был завербован в помощь британской разведке - мой очень хороший друг из Берлина работал в этой области и мог порекомендовать меня и поручиться за меня. Это заставляет меня чувствовать, что я делаю свое дело. Когда мистер Гилби попросил меня помочь с вашим делом, я, конечно, обрадовался.

Мартин Мейсон откинулся на спинку стула и снова набил трубку.

- Что вы знаете о журналистике, Майкл Дойл? В его глазах мелькнула улыбка, как будто это был вопрос с подвохом.

- Не так уж и много, если не считать очевидного, я полагаю.

- Ты хорошо говорил по-английски в школе?

- Да, это был, пожалуй, мой любимый предмет после истории. Я всегда получал хорошие оценки по композиции".

- Ну, это начало, а? В журналистике важно, чтобы вы не были ею перегружены, если вы понимаете, о чем я. В этом нет никаких загадок. Если вы можете понять это как простой процесс, то у вас все получится. Вы должны воспринимать журналистику как... - Он сделал паузу, вытащил ручку из верхнего кармана и использовал ее, чтобы высыпать табак из трубки, прежде чем высыпать содержимое в пепельницу. "Вы должны рассматривать журналистику как простой способ рассказать интересную историю в ясной форме, таким образом, чтобы захватить и удержать интерес читателя, информируя и развлекая его в процессе. Вот уж действительно, все так просто!

Он снова набил трубку и некоторое время раскуривал ее, что дало ему время подумать о том, что он говорит. "Однако... тот факт, что журналистика - это, как я уже говорил, простой бизнес, маскирует ее сложности. Вы обнаружите, что рассказать сложную историю, скажем, всего в паре сотен слов, значительно сложнее, чем в паре тысяч слов. Это сложно, потому что это просто, если это не звучит слишком парадоксально. Но это жизнь, не так ли? Эксперты, выполняющие сложные задачи, кажутся простыми. Об этом мы и поговорим в ближайшие дни. Как только вы освоите их, я надеюсь, вы будете готовы.

Оставшуюся часть понедельника, весь вторник и всю среду Мартин Мейсон учил Майкла Дойла всему, что мог, о журналистике. Он объяснил центральное место истории в процессе, как важно найти правильную историю, что означает развитие высокой степени любопытства и не бояться задавать вопросы, иногда довольно сложные, часто очень простые. Они сделали бесчисленное количество письменных упражнений: Мейсон рассказывал ему историю, а Принц подходил к обеденному столу и стучал по пишущей машинке.

Они разыграли роли: пожилой мужчина принимал разные образы, когда Принц брал у него интервью. Или они просматривали дневные газеты и выбирали оттуда истории, а Принц писал свои собственные версии их, чтобы включить некоторые новые факты и детали, предложенные Мейсоном.

Мартин Мейсон подбодрил его, сказав, что наряду с природным инстинктом он заметил очевидные способности.

- Тебе любопытно, Майкл, ты задаешь мне наводящие вопросы и можешь писать. Помните, задавайте вопросы, на которые люди не обязательно хотят отвечать. Я подозреваю, что в другой жизни вы могли использовать некоторые из этих навыков.

Он избегал искушения сказать ему, что был офицером полиции, и были некоторые очевидные сходства: задавать неудобные вопросы людям, которые могут неохотно отвечать на них, развивать дело против них в манере, мало чем отличающейся от составления истории.

Мартин Мейсон довольно жестко относился к рассказам, которые он называл копиями, которые писал Майкл Дойл. Он прочел их, сильно затянув трубку, высоко надвинув очки на голову и изредка издавая "тык", когда что-то нацарапал на копии.

"Крючок, Майкл - крючок! Помните, я говорил вам, что в первый абзац нужно добавить что-нибудь, чтобы привлечь внимание читателя? Не забывайте об этом. Этот кусок здесь довольно мягкий. Вы пишете "лодочник беспокоился о том, что может быть шторм"... не так хорошо, как сказать... "лодочник беспокоился о нем - мы скоро узнаем, почему". Таким образом, читатель заинтригован, чтобы узнать, почему лодочник волновался, а?

- Прилагательные, Майкл, прилагательные! Ты используешь слишком много прилагательных, я тебе постоянно говорю. Вы всегда можете определить не-журналиста по чрезмерному использованию им прилагательных. Вот эта история, та, что об убийстве ребенка в Шотландии, вы пишете "...трагическое убийство шестилетнего..." Майкл, это аксиома, что убийство ребенка трагично, так зачем рассказывать читателю, как думать, а не позволять им делать это самим? Что это здесь, Майкл? "...это было буквально как восхождение на Альпы..."? Это ерунда, Майкл, на самом деле это буквально не так. Вы описываете подъем по крутой дороге в Париже. Давай, тщательно подбирай слова, я тебе постоянно говорю.

Он был требователен и временами очень критичен, но делал это не в неприятной манере и всегда с блеском в глазах, за которым следовала улыбка. Было очевидно, что у Мартина Мейсона была настоящая страсть к журналистике и желание передать ее кому-то, кого он производил впечатление талантливого студента.

"Что это за Майкл? "...как сложить все яйца в одну корзину..."? Я же говорил вам, избегайте жаргона и клише. Хотя я инстинктивно против идеи вмешательства правительств в журналистику - меньшего и не ожидаешь с моим прошлым - я готов сделать исключение в случае их запрета жаргона и клише. Избегайте их, как чумы.

Он также объяснил различные типы журналистов. - Вообще говоря, Майкл, есть два типа журналистов, хотя и несколько подвидов. Есть журналисты новостей и репортеры. Ты собираешься стать журналистом. Новостная журналистика имеет более высокий статус, поэтому привлечет к себе больше внимания.

"Это одна из причин, по которой вы работаете журналистом. На самом деле, многие такие журналисты предпочли бы называть себя писателями. Это более длинная журналистика, более взвешенная".

К среде стало ясно, что его ученик значительно улучшился. Теперь они перешли к более длинным статьям, очеркам, а не к новостям, больше похожим на статьи, которые он будет отправлять в Traveling and Travelers . Мейсон привез с собой стопку книг и журналов.

- Я так понимаю, вы говорите по-немецки, Майкл? Тогда возьми эту книгу, прочитай ее и используй новый блокнот, который я тебе дал, чтобы делать в нем записи. Вот... это путеводитель Бедекера по Турции, ну, по Константинополю, как его тогда называли, и по окрестностям - Стамбулу для нас с вами. Это очень хорошо, конечно. Он был опубликован, когда... вот и мы, 1914 год. Он даст вам прекрасную справочную информацию о знаменитых старых достопримечательностях Стамбула. Вот еще несколько путеводителей по Турции и вот эти журналы... экземпляры Traveling and Travelers . Он выходит каждый месяц - здесь вы найдете выпуски за три года. Читайте столько, сколько сможете. Я вернусь в понедельник.

В тот вечер появилась Кристина с папкой на кольцах, содержащей биографию Майкла Дойла.

- Это займет вас. Предлагаю оставить вас в покое до понедельника, чтобы у вас было достаточно времени, чтобы переварить его содержание. Насколько я понимаю, мистер Мейсон тоже задал вам домашнюю работу?

Он указал на обеденный стол, заваленный бумагами, книгами и журналами вместе с пишущей машинкой.

- Он говорит, что ты хороший ученик - он думает, что ты даже можешь сойти за журналиста.


## Глава 10


Лондон


июль 1943 г.

К утру понедельника Ричард Принс начал считать себя Майклом Юджином Дойлом, а не Майком, и Джином для своей покойной матери. В субботу ночью ему приснился сложный сон, в котором он бежал по нескончаемой железнодорожной платформе, а пар от поездов заслонял землю под ним. Во сне Генри крикнул ему из окна заднего вагона, когда поезд исчез, и он обернулся и обнаружил, что за ним следуют два полицейских. Когда его арестовали, они назвали его Майклом Юджином Дойлом и сказали, что знают его тип, а один из них назвал его "гребаным фениевцем".

В воскресенье он с новым энтузиазмом прочел свою биографию. Ему очень нравилась идея быть Майклом Дойлом, одиночкой, человеком с небольшой фишкой на плече, человеком, который не очень любит англичан и не ценит, когда люди подходят к нему слишком близко. В то время как Ричард Принс был представительным и даже харизматичным типом, Майкл Дойл был полной противоположностью. Он начал понимать, что, погрузившись в своего нового персонажа, он может даже уйти от реальности своей нынешней ситуации.

В то воскресное утро он отправился на долгую прогулку в близлежащий Холланд-парк, Энтони плелся за ним. Он сочувствовал чувству бездомности Майкла Дойла, когда тот переезжал из Дублина в Бирмингем, затем в Лондон, обратно в Ирландию, затем в Соединенные Штаты и с работы на работу, из города в город, краткий брак, без сомнения, был каким-то источником долговечности. горечь.

Он нашел прогулку настолько продуктивной, что настоял на том, чтобы вернуться в парк во второй половине дня; измученный Энтони плетется еще дальше за ним. Он понял, что Майкл Дойл был для него более легкой личностью, чем те, что были у него в Дании и Германии. Там он проделал достаточно приличную работу, зная их предысторию и соответствующие факты, но теперь он чувствовал себя более способным принять образ своей новой личности.

Том Гилби появился рано утром в понедельник вместе с Кристин и Мартином Мейсонами. Гилби объяснил, что они планировали его поездку в Стамбул. Он рассказал об этом довольно подробно.

"Это надежный маршрут в Стамбул для автора чего-то вроде "Путешествия и путешественники" , но нам нужно двигаться дальше. Нам нужно, чтобы вы закончили к этой пятнице, чтобы начать свое путешествие на следующий день. Кристин работала с Мартином над тем, как вы с нами общаетесь. Позвольте мне сразу сказать, что вы должны свести общение к минимуму. Все коммуникации между агентами на местах и Лондоном сопряжены с определенным риском - вы, так сказать, рекламируете свое присутствие. Из соображений безопасности вы будете, как мы это называем, летать в одиночку. Никто из наших парней в Стамбуле или Анкаре не узнает, что вы там, и очень немногие узнают на этом конце. Мы хотим, чтобы вы вошли, собрали улики и вышли как можно скорее. Это не должно занять больше месяца, не считая ваших поездок туда и обратно.

- Вы упомянули "соображения безопасности", сэр, - что вы имеете в виду?

- Еще один парень был послан несколько месяцев назад с очень похожей миссией. Он исчез через пару недель, и мы считаем, что его убили. Я должен подчеркнуть, однако, что он был далеко не так хорошо подготовлен, как вы. Углы были срезаны, и я думаю, что он вполне мог вести себя опрометчиво в Стамбуле. Достаточно сказать, что он не находился в ведении Службы, он работал на другой отдел разведки. Кристин, может быть, ты начнешь со связи?

"Точка зрения мистера Гилби о том, что любая форма связи между агентом и его базой обязательно должна иметь элемент риска, очень хорошо сделана. Мы стремимся свести к минимуму этот риск, но можно придумать очень мало миссий, когда связь не является существенной. В вашем случае мы придумали довольно умный план, в разработке которого участвовал Мартин.

Мартин Мейсон пододвинул стул вперед и начал увлеченно говорить. "Что мы сделали, Майкл, так это воспользовались тем фактом, что в качестве журналиста, выполняющего задание, вы должны общаться с офисом за пределами Турции - на самом деле, было бы подозрительно, если бы вы не общались. Ты знаешь что-нибудь о секретных кодах, Майкл?

- Не совсем, за исключением очень очевидного.

- Это может быть сложно, поэтому позвольте мне объяснить. Для начала, есть разница между кодом и шифром. Шифр - это процесс, который заменяет один символ другим для шифрования сообщения. Вам нужен общий ключ - или настройка - и такая же машина, как у Хагелина. Эти машины могут быть переведены в режим шифрования или дешифрования, в зависимости от того, отправляете вы или получаете. Кодирование - это замена слов или фраз произвольными символами, которые используются как способ передачи секретной информации. Для общения с помощью шифра и кода требуется специальное оборудование - мы часто используем азбуку Морзе, и... ты выглядишь обеспокоенным, Майкл?

- Ну, полагаю, да - это звучит сложно. Когда Мартин спросил меня на прошлой неделе, хорошо ли я владею английским в школе, я должен был добавить, что математика - мой худший предмет. Это звучит довольно математически.

- Но вот к чему я и подхожу, Майкл. Вы не будете использовать шифр, хотя система, которую мы с Мартином разработали, представляет собой форму кода. Вы не возьмете с собой никакого оборудования. Вы будете общаться так, как должен общаться журналист. Мартин, возможно, ты сможешь объяснить.

- Вы отправите свой экземпляр - статьи, которые вы пишете, - в Бюро путешествий и путешественников в Цюрихе. Для этого вы отнесете копию в почтовое отделение Главпочтамта в Эминеню, где есть международная телеграфная служба. Именно так рассылают свои репортажи большинство журналистов, базирующихся в Стамбуле. Надо полагать, что все эти сообщения прочитаны. Поэтому мы придумали что-то, что, как мы надеемся, безобидно и соответствует тому, что они ожидают прочитать от журналиста".

- Должна добавить, - сказала Кристина, - что мы обсуждали это с некоторыми ребятами из GC&CS - это Правительственная школа кодов и шифров в Блетчли. Они эксперты по секретным коммуникациям. Они считают, что система, которую мы придумали, имеет некоторые достоинства, но было бы неправильно не признать, что у них есть и некоторые оговорки. Их особенно беспокоит то, что они называют FAR, что означает частоту и регулярность. Очевидно, контрразведчики обращают внимание на то, как часто используются определенные слова и буквы - как часто они появляются. Мне сказали, что это известно как частотный анализ. Они обеспокоены тем, что если мы будем использовать эту систему слишком часто, турки могут что-то подхватить".

- Зависит, конечно, от того, подозревают ли они вас вообще, - сказал Том Гилби. "Если они решат, что вы просто очередной заурядный журналист, то самое большее, что они сделают, - это прочитают вашу копию, и не будет необходимости, чтобы кто-то ссылался на нее. Так что не упускайте из виду, как важно убедиться, что вы чисты, под чем я имею в виду, что за вами не следят. Вы принимаете все необходимые меры предосторожности, вы придерживаетесь своего прикрытия. Потому что, если они вас заподозрят и рассмотрят ваши сообщения более подробно, то более опытный глаз вполне может что-то заметить. Но тогда, если у них есть причина подозревать вас, в любом случае есть проблема. Мартин...'

Мартин Мейсон вынул из папки несколько листов бумаги и раздал по одному каждому из присутствующих в комнате. "Это формат, который вы будете использовать для вашего общения. В этом примере мы предполагаем, что вы отправляете статью в среду, 11 августа. Итак, первые две строки гласят:

ДОЙЛ/СТАМБУЛ/11 августа

ТОПКАПИ

В этих двух строчках для нас уже достаточно информации. Начиная со второй строки - слаг или однословный заголовок статьи. Топкапы относится к знаменитому дворцу в Стамбуле, как раз о том месте, о котором вы написали бы для Traveling and Travelers . В этом Бедекере довольно много об этом. Но тот факт, что вы выбрали слаг, начинающийся с согласного, является для нас сигналом о том, что в вашей статье есть секретное сообщение. Если у вас есть слаг, начинающийся с гласной, то мы знаем, что там нет сообщения. Старайтесь отправлять как минимум столько же статей, не содержащих секретного сообщения, сколько и статей, в которых оно есть. Ты со мной?'

'Я надеюсь, что это так.'

'Хороший. Потерпите, Майкл... следующая подсказка - в дате, 11 августа - среда. Что мы сделали, так это создали нашу собственную систему случайной нумерации дней недели, вторник - первый день, среда - второй день и так далее. Если вы отправляете статью в среду, это говорит нам о том, что нужно обращать внимание на вторые слова в определенных предложениях - я перейду к ним через минуту. Если бы вы отправили статью в понедельник, это было бы седьмое слово".

"Вы начинаете с третьего предложения в своей статье и вставляете слова своего сообщения в качестве второго слова в каждое третье предложение - так вы строите сообщение". Кристина наклонилась вперед, пытаясь привлечь его внимание, но он смотрел на лист бумаги в своих руках. - Ты следишь за мной, Майкл? Не волнуйтесь, через два-три дня это станет для вас второй натурой.

"Есть ряд правил и ярлыков. Делайте свое сообщение как можно короче, может быть сложно поддерживать этот метод, используя более, скажем, дюжины слов. Для хрома используйте слово рыба в качестве ярлыка, для доказательства или доказательства используйте такси, начало будет означать конец, указывая на то, что сообщение завершено. Мы придумаем больше в течение следующих нескольких дней. Но вам нужно хорошенько подумать о том, как вы составите свое сообщение - оно не будет простым".

- Это будет похоже на разгадывание кроссворда в "Таймс" , - сказал Том Гилби, - наверное, немного забавно.

Кристина бросила на него взгляд. Его вмешательство не помогло. - Вот еще одна статья, Майкл. Посмотрите, сможете ли вы понять его сообщение - возьмите этот карандаш и несколько минут. Я попрошу Мэри принести нам всем чаю.

К тому времени, когда он допил вторую чашку чая, он сказал, что закончил с сообщением. Ему казалось, что он сдает школьный экзамен.

- Ну... оно отправлено в пятницу, поэтому я ищу четвертое слово в каждом третьем предложении. Третье предложение гласит: "...когда верующие приходят, они сначала снимают свою обувь...", поэтому первое слово будет " приходить ". Шестое предложение гласит: "...город чувствует себя в безопасности днем, когда...", поэтому второе слово в сообщении - " безопасно " . '

"Майкл, нет необходимости читать каждое предложение, просто выделите слова, составляющие сообщение, пожалуйста".

"Очень хорошо, тогда, когда мы продолжим дальше, у меня нет " ничего ", затем " отчет ", за которым следует " рыба ", " план ", " посещение ", затем " порт ", " суббота ", " ночь ", а затем в третьем предложение после этого есть слово " старт ", которое указывает, что это конец сообщения.'

- Итак, полное сообщение, Майкл?

"... прибыть в целости и сохранности, ничего не сообщать, хром, план посетить порт в субботу вечером ".

- И мы узнаем из того, что вы прибыли благополучно и вам нечего сообщить о хроме, но вы планируете посетить порт в субботу вечером. Мы, очевидно, должны научиться интерпретировать ваши сообщения. У нас будет много возможностей потренироваться. Вам нужно почувствовать, как вставлять слова в предложения, чтобы они выглядели естественно и не выделялись, что будет непросто. И нам нужно получить представление о том, как вы формулируете свои сообщения, чтобы мы знали, на что обращать внимание и как их интерпретировать - нюансы здесь будут очень важны".

"Это кажется довольно сложным".

"Только до некоторой степени". Кристина взяла на себя роль школьной учительницы, слегка раздраженной трудным учеником. "Ваша легенда для прикрытия дает вам прекрасный повод для подробного общения. Очень немногие из наших агентов имеют такую возможность, поэтому им приходится использовать другие методы, многие из которых гораздо сложнее, уверяю вас. Вы должны быть очень благодарны, что от вас не ожидают использования шифра. Кроме того, это более надежный способ связи, чем, например, отправка открытки, когда мало возможностей для содержания важных сообщений".

- А что будет, когда придут статьи?

- Вам не нужно слишком утруждать себя этим, но бюро в Цюрихе перешлет их нам. Мы с Мартином сможем расшифровать ваше сообщение. Если все пойдет хорошо, мы должны получить ваше сообщение в течение двадцати четырех часов после того, как вы его отправите.

"И как только мы это сделаем, - сказал Мартин, - я отредактирую статью и перепишу ее, чтобы она соответствовала правильному стилю, убедился, что она согласуется с другими вашими статьями для Traveling and Travelers , а затем отошлю ее в Нью-Йорк".

"Я не знал, что писал какие-либо другие статьи".

- У вас действительно есть - возьмите это. Он передал несколько листов бумаги. - Полдюжины статей, которые я написал от вашего имени. Судя по дате, первые два мы уже подали на ваше имя в рамках вашего путешествия по Ближнему Востоку - одно из Каира, другое из Иерусалима. Они появятся в августовском выпуске Traveling and Travellers , что весьма полезно для вашей обложки, поскольку, как я понимаю, оно доступно в лучших отелях Стамбула и Анкары.

"Следующие две статьи вы должны подать, когда будете в последнем городе перед поездкой в Стамбул. Эта статья об этом путешествии, последнем в Стамбул. Вы выбираете слаг - если оно начинается с гласной, мы будем знать, что вы прибыли благополучно и все в порядке, под чем я подразумеваю отсутствие сложных допросов со стороны полиции, не слишком навязчивые обыски, ничего подозрительного и тому подобное. вещи. Если вы решите начать его с согласного, это сообщит нам, что вы прибыли, но у вас есть причины для беспокойства. В день приезда перепечатайте статью на пишущей машинке отеля с соответствующим слогом и отправьте ее на следующий день, который должен быть в понедельник. Уничтожьте оригинал статьи. Затем попробуйте подать еще одну статью с обновлением ближе к концу недели, в идеале в четверг. И еще, Михаил, блокнот, который у тебя есть, - он для того, чтобы писать. Используйте его только для заметок о том, о чем вы пишете, и больше ничего. Вы должны написать статьи или черновики к ним от руки в этой книге. В отеле, в котором вы остановитесь, есть пишущие машинки. Когда вы будете готовы написать окончательный вариант статьи, напечатайте ее в отеле, а затем отнесите на Главпочтамт, чтобы телеграфировать в Цюрих.

"Мы сведем наше общение с вами к абсолютному минимуму, Майкл, мы не хотим привлекать к вам внимание". Кристина улыбалась, когда говорила. "По этой причине мы не будем связываться с вами в вашем отеле. Мы свяжемся с вами телеграммой, которая придет из Бюро путешествий и путешественников в Цюрихе и будет отправлена до востребования в Главпочтамт в Стамбуле. Телеграмма будет исходить от Traveler Zurich, и мы ограничим сообщения подтверждением получения ваших статей. Однако, если мы хотим, чтобы вы уехали из Стамбула и вернулись домой, мы предложим посетить Анкару, понимаете? Если вы получили такое сообщение, вы должны бросить то, что вы делаете, и вернуться обратно. Мы считаем, что любые наши телеграммы, содержащие более подробные сведения, могут вызвать подозрения, а мы этого не хотим, не так ли?

Принц согласно кивнул.

- Ну, это все великолепно. Том Гилби быстро встал и разгладил свою куртку. Он выглядел готовым уйти. "Я думаю, что Кристин и Мартин придумали для вас первоклассную легенду, и я верю, что к пятнице вы все освоите, принц... Майкл. Я оставлю вас троих - много работы, а? О, последний вопрос от меня - ты хорошо фотографируешь?"


Оператор, так думал о нем Принц - ему так и не дали имени; все, что Принц знал, это то, что он работал на Службу и был одержим камерами до такой степени, что выглядел лично обиженным, когда Принц сказал ему, что не особенно интересуется фотографией, и, насколько ему известно, одна камера была почти такой же, как другая.

"Но каждая камера уникальна!" Оператор выглядел обиженным. "Каждая марка так же индивидуальна, как и разные породы животных!"

Оператора также, казалось, раздражала камера, которую Принц должен был брать с собой в свои путешествия.

"Это дальномер Kodak 35, и он мне не нравится. Конечно, это улучшение по сравнению с оригинальным Kodak 35, но мне кажется, что оно слишком упрощенное, слишком... легкое, совсем не похожее на изощренность, которую вы найдете в европейских камерах. Если бы это была, например, немецкая камера, я был бы намного счастливее, тогда я бы...

"...но это не немецкий фотоаппарат, не так ли?" Кристина тихо сидела на другом конце обеденного стола. "Идея очень проста - наш коллега живет в Соединенных Штатах, поэтому у него должна быть американская камера".

- Что у него и есть - настолько, что если кто-нибудь потрудится проверить, то обнаружит, что серийный номер относится к партии, изготовленной в 1941 году и проданной в том же году в Нью-Йорке. Kodak 35 был первоначально произведен в 1938 году, эта версия, предположительно улучшенная, вышла в 1940 году. Она поставляется с этим кожаным футляром, который, я полагаю, удобен. Это не очень сложно использовать. Мы можем выйти наружу?

- Рядом парк.

"Я думал, что пару часов там, и мы должны были освоить это. Мы можем сделать несколько фотографий здесь, чтобы попробовать вспышку. Вы же не будете проявлять свою собственную пленку, не так ли?

- Насколько мне известно, нет.

"Очень хорошо, сегодня вечером я проявлю пленку и завтра принесу снимки, чтобы вы могли их посмотреть".

"Но позвольте мне прояснить, - сказала Кристина, - что эта камера, во всех смыслах и целях, является прикрытием. Это для шоу, приманка, если хотите. Вы не должны делать никаких компрометирующих фотографий, если вы меня понимаете. Все фотографии должны представлять собой общие сцены, здания и достопримечательности города, о котором вы пишете. Идея состоит в том, что если кто-то заподозрит вас или просто захочет вас проверить, он внимательно рассмотрит камеру. Они увидят, что это стандартная американская камера, не модифицированная, и если они решат дойти до проявления пленки, то там не будет ничего, что могло бы привлечь их внимание".

- В то время как это... это совсем другое предложение - одно из моих самых любимых. На самом деле, я бы даже сказал, что это моя любимая камера. Это абсолютный шедевр".

Оператор достал из кармана пиджака небольшой предмет и баюкал его в одной руке, осторожно поворачивая, с любящей улыбкой на лице. Он протянул руку к Принцу ладонью вверх. На нем была небольшая прямоугольная коробка из нержавеющей стали с двумя циферблатами и маленькой кнопкой на одной поверхности и чем-то вроде линзы на одной стороне.

"Это Minox Riga, названный так потому, что он сделан в Латвии. Это, безусловно, самая маленькая камера в мире. Он идеально подходит для целей шпионажа - берите, внимательно смотрите.

Принц осторожно взял камеру.

- Не волнуйся, он не укусит, он на самом деле очень крепкий. Впервые они были изготовлены в 1936 году. Этот весит чуть менее пяти унций, что более или менее эквивалентно весу пары яиц. Как видите, он немного меньше сигаретной пачки - три дюйма в длину и дюйм в ширину, а глубина - около полдюйма. Однако не поддавайтесь искушению хранить его в пачке сигарет. Люди делают. Это заманчиво, но также и очевидно".

- На этот счет не беспокойтесь - мы придумали для него довольно умное место для хранения.

- Спасибо, Кристина.

"Преимущество Minox Riga в том, что он делает фотографии очень хорошего качества, в том числе и документы. Для последнего у камеры есть четыре ножки, которые ввинчиваются, поэтому их можно хранить отдельно - вот в этой маленькой коробочке. Он также поставляется с этой измерительной цепочкой... вот она... чтобы обеспечить правильное расстояние при фотографировании документов.

"Пленка помещается здесь, внутри камеры камеры, которая может снять пятьдесят кадров. Пленка вчетверо меньше, чем в 35-мм фотоаппарате. Если бы вы попросили меня порекомендовать улучшения для этой камеры, мне было бы трудно что-то предложить".

"Что является похвалой на самом деле". Кристин встала, чтобы обойти стол и посмотреть в камеру. "Теперь у вас будет возможность потренироваться с обеими камерами, а к тому времени, когда вы будете уходить, мы покажем вам, где спрятать эту камеру, а также где спрятать пленку".

- Значит, я не должен пытаться отправить фотографии обратно?

- Абсолютно нет, нет - это слишком рискованно. Фотографии вполне могут быть неопровержимыми доказательствами, которые нам нужны. Ты должен отнести пленку на руках.


Рано утром в пятницу Кристина объявила, что он готов. Она сказала, что он очень хорошо усвоил свое задание. Его способность скрывать сообщения в статьях была более впечатляющей, чем она надеялась, и оператор был очень доволен тем, как он использовал две камеры. Он освоил свою предысторию и свободно владел всеми аспектами своей новой личности.

- Я буду здесь рано утром, когда вы отправитесь на аэродром. Но перед этим нам нужно собраться.

На обеденном столе было разложено все, что он возьмет с собой; все принадлежало Майклу Юджину Дойлу, журналисту, живущему в Нью-Йорке, родом из Ирландии. Одежда была из США, как и туалетные принадлежности. Ничто не связывало его с Ричардом Принсом, не говоря уже о Соединенном Королевстве.

На одном из стульев лежала одежда, которую он наденет на следующий день, а рядом с ним приличный на вид чемодан, явно добротно сделанный, но слегка потертый за годы использования, о чем свидетельствует множество приклеенных к нему этикеток. . Кристина подняла чемодан на стол.

- Посмотри внимательно, Майкл, не торопись. Скажи мне, если заметишь что-нибудь необычное, любое место, где можно что-то спрятать.

Он внимательно осмотрел футляр, постукивая по нему руками и линейкой, встряхивая, поднося к свету, переворачивая вверх дном.

- Я ничего не вижу.

'Хороший. Теперь посмотрим на ручку - под ней два небольших углубления в кожаной подкладке. Тебе понадобится что-нибудь острое, вроде этой ручки, чтобы надавить на них, вот так... видишь, это требует усилий, вот и все.

Ручка открывалась на две секции, все еще соединенные вверху. Кристина взяла минокс со стола и швырнула его в пустоту вместе с цепью и ножками подставки. Затем она плотно прижала две части друг к другу, и они закрылись со щелчком.

- Впечатляет, а? А вот, загляните в свою сумку для туалетных принадлежностей - может быть, вы найдете там потайные отделения в каких-нибудь предметах".

Через десять минут он признал, что не может. Не говоря ни слова, Кристина взяла тюбик с мазью для ног и скрутила его верхушку; трубка отделилась примерно на треть пути вниз. В верхней части находилась мазь, в нижней - запасная пленка для фотоаппарата.

- Вам лучше собраться, Майкл Дойл. Увидимся завтра в пять тридцать утра. Вы довольны всеми приготовлениями к поездке в Стамбул?

"Счастье, возможно, не совсем подходящее слово, но они достаточно ясны, если вы это имеете в виду".

- Я признаю, что это не самый простой и не самый короткий путь, но он вряд ли привлечет к вам нежелательное внимание.


В тот вечер к нему пришел Том Гилби. - Мне сказали, что вы сдали экзамен с честью. Молодец, я полностью доверял тебе.

- Это ваша речь перед миссией, сэр?

- Я полагаю, что да. Я просто хотел дать вам возможность задать мне последние вопросы.

- Я думаю, все совершенно ясно, сэр. Я еду в Стамбул и пытаюсь получить конкретные доказательства того, что хром вывозится оттуда на территорию Германии. Затем я вернусь как можно скорее с этими доказательствами.

'Точно. И еще раз повторюсь, на этом вы летите в одиночку. Нет резервной копии, нет поддержки в Стамбуле, нет аварийной кнопки, которую можно было бы нажать в маловероятном случае, если что-то пойдет не так. Если они это сделают, вы просто убираетесь оттуда".

'Я знаю...'

- В каком-то смысле так было бы безопаснее. Там нет никого, кто знает о вас и может вас предать или даже просто оступиться и выпустить кошку из мешка. Хотя в каком-то смысле иметь резервную копию и поддержку обнадеживает, я знаю многих агентов, которые предпочитают действовать самостоятельно. Есть кое-что еще, Ричард. Вчера я специально встретился с главным суперинтендантом Ньютоном и внушил ему, насколько важны поиски Генри. У меня сложилось впечатление, что он весьма доволен тем, что вышел из отставки, и я думаю, что он приступает к поискам с некоторым энтузиазмом. Он кажется очень организованным, и я сказал ему, что если ему что-то понадобится, с чем я могу помочь, он должен без колебаний связаться со мной.

- Я даже представить себе не могу, насколько ужасны для вас эти дела с Генри, принц, и если вас это утешит, пока вы в отъезде, я просто хочу, чтобы вы знали, что мы делаем все, что в наших силах.

'Спасибо, сэр.'

- В любом случае, я не могу представить, чтобы мы уговаривали вас отправиться на другую миссию, если мы вас подведем, а?


## Глава 11


Стамбул, Турция


август 1943 г.

" Я признаю, что это не самый легкий и не самый короткий путь в ..."

Замечания Кристины в тот пятничный день на конспиративной квартире в Лондоне приобретали все более ироничный и приводящий в бешенство смысл на протяжении его очень долгого путешествия в Стамбул. Это был великолепный пример преуменьшения, эхом разносившегося по шумному салону на протяжении каждой из тысяч миль. В странный момент, когда ему удавалось немного отдохнуть - сон был бы неточным определением, - он просыпался и представлял себе, как она сидит рядом с ним, признавая, что он ехал не самым легким и не самым коротким путем. Откровенно говоря, он не раз думал, что пройти через оккупированную Европу в Турцию было бы проще.

Путешествие началось в пять тридцать субботним утром. Кристина приехала забрать его на служебной машине и с водителем. Энтони и Мэри встали в четыре, готовя завтрак, к которому у него не было никакого аппетита, и когда он ушел, они стояли плечом к плечу в холле и, казалось, искренне сожалели, что он уходит.

Он понятия не имел, куда направляется, и приготовился к долгому путешествию, но через несколько минут они въехали в Королевские ВВС Хендон на севере Лондона, знак 512-й эскадрильи над воротами. Машина высадила их возле невысокого кирпичного здания, покрытого камуфляжной сеткой, где Кристина еще раз проверила все в его чемодане и рюкзаке, который он нес. Она также проверила его одежду, когда он стоял за ширмой, передавая ей каждую вещь.

Затем они прошли в другую комнату, где за столом сидели трое мужчин в летном снаряжении, всем чуть за двадцать. На стене позади них висела большая карта. На столе стоял чайник с чаем и множество чашек, а команда уже поглощала груды тостов. Прежде чем они успели представиться, вошел пожилой офицер, формально кивнув своим посетителям и промаршируя к карте после того, как он угостил себя тостом.

- Я командир звена Лич, это лейтенант Рейд, который отвечает за ваш полет. Пилот-офицер Мердок - его второй пилот, а летный офицер Логан - штурман. Я так понимаю, вас следует называть мистером Блэком?

Принц кивнул.

'Великолепный. Лейтенант, не могли бы вы рассказать нам о путешествии?

Лейтенант Рид казался еще моложе, чем выглядел. - Это долгое старое путешествие, а? Хотя должно быть весело. Первый этап отсюда до Гиба. Он стоял рядом с картой, указывая на Гибралтар. - Единственное, конечно, что мы не можем идти прямым путем по понятным причинам, испанский язык не очень силен и так далее. Итак, как только мы взлетим, мы направимся прямо на запад, а затем повернем на юг, чтобы перелететь через Атлантику. Мы будем держаться примерно в пятидесяти милях от португальского побережья, затем, когда мы очистим их береговую линию, повернём на восток, чтобы пролететь над Кадисским заливом, а затем через Гибралтарский пролив. Погодные условия благоприятны, поэтому я оцениваю время полета в восемь часов, возможно, на несколько минут меньше, если ветер над Атлантикой не станет противным.

- Вы летите на "Дакоте", комфортабельном самолете. Командир звена не сводил глаз с Принца. "Необычно для нас лететь только с одним пассажиром, но вчера мне сказали, что так и будет. Это надежный самолет с дальностью полета около 2100 миль, так что с вами все будет в порядке".

- А как насчет вражеских самолетов?

- Что-то вроде неписаного правила - они склонны оставлять одиночные транспортные самолеты в покое, как и мы. В любом случае вряд ли стоит им выставлять себя напоказ, чтобы втягивать нас. Не то чтобы полет был абсолютно безопасным, но я позаботился о том, чтобы у вас был первоклассный экипаж.

- Когда мы уезжаем?

- Десять минут, - сказал лейтенант, вставая и собирая карты со стола перед собой. - Не хочу пытаться приземлиться в Гибе в темноте.

Он остался в комнате для совещаний наедине с Кристиной, но всего на минуту или около того. Она сказала ему, что ему лучше двигаться дальше, потому что это не сработает, если рейс взлетит без него, и они оба рассмеялись, напряжение в комнате стало очевидным.

- Помни, Майкл, эта команда довезет тебя до самой Палестины. Там будет еще один рейс, чтобы забрать вас оттуда. Само собой разумеется, что вы ни словом не обмолвились о своей миссии.

'Конечно.'

- Они знают, что лучше не спрашивать, но пусть думают, что ваше путешествие заканчивается в Палестине. Есть вопросы, Майкл?

Он сделал паузу, пытаясь придумать одну или две, скорее для того, чтобы показать готовность, чем что-либо еще, но покачал головой.

- Мне лучше остаться здесь. Счастливого пути, Майкл, я с нетерпением жду встречи с вами через несколько недель.

Он уже открыл дверь, рев двигателей с перрона заглушил ее голос.

Они взлетели вовремя, "Дакота" сделала резкий крен над Лондоном, прежде чем взять курс на запад. Через несколько минут в салон вошел второй пилот и сказал ему, что они будут лететь на высоте от восьми до девяти тысяч футов так долго, как только смогут поддерживать максимальную скорость.

Все это время он смотрел на проносившуюся внизу Англию, зеленые и коричневые поля, разделенные извилистыми дорогами и глубокими переулками, лесами, деревней вдалеке, а затем городом внизу. И все, о чем он мог думать, это то, что Генри мог быть где-то здесь, где-то под ним.

Будет ли его сын вообще помнить его?

Они прошли над другим городом, немного набирая высоту. Вид церковного шпиля и игрового поля вызвал у него слезы. "Дакота" начала набирать высоту, и вскоре Англия начала исчезать в слоях грязных облаков. Он понял, что вопрос о том, вспомнит ли его Генри, возникнет только в том случае, если они действительно найдут его, и с каждой минутой уносило его все дальше от сына.


Солнце приобретало оттенок красного и опускалось за средиземноморский горизонт, когда "Дакота" опустилась на пять тысяч футов над Кадисским заливом, прежде чем пройти через Гибралтарский пролив и резко вильнуть, прежде чем приземлиться на северном фронте Королевских ВВС. Майкл Дойл шел с экипажем к офицерской столовой, радуясь возможности размять ноги и осознавая, что они завершили только первый этап долгого путешествия.

- Сейчас мы посмотрим на завтрашние карты, сэр, - сказал лейтенант Рид, - и побеседуем с командиром базы. Если нет проблем с погодой или он не советует иначе, я хотел бы оказаться в воздухе завтра утром с первыми лучами солнца. Вам лучше пойти и немного отдохнуть.


Они вылетели из Гибралтара, как и планировалось, море было скорее серым, чем голубым, и обманчиво спокойным, когда самолет, казалось, скользил по его поверхности. Они были в воздухе всего несколько минут, когда его позвали в кабину.

- Условия очень благоприятны для нас, сэр. Лейтенант кричал, чтобы его услышали; "Дакота" все еще карабкалась. "У нас впереди долгий старый день, и если возникнут какие-либо проблемы, нам придется построить дополнительную ночь, но мы сделаем все возможное. Вот, сэр, взгляните на этот график. Хорошо, что теперь мы контролируем Северную Африку, и полет должен быть простым, и нам не нужно будет делать какие-то крюки. От Гиба до Туниса около восьмисот миль, вполне в пределах нашего досягаемости. Сейчас сколько... шесть часов, так что мы должны приземлиться к полудню, сделать перерыв, чтобы заправить себя и самолет, а затем снова отправиться в путь. Если все будет хорошо, мы приземлимся в Ливии сегодня к шести вечера. На самом деле, вполне возможно, что мы могли бы сделать все это на одной ноге, но нам сказали, что это путешествие требует большей спешки и меньшей скорости. На твоем месте я бы остепенился, попытался получить немного кипа. У алжирского побережья, вероятно, будет некоторая турбулентность.

Конечно, он не мог успокоиться. Он был истощен, почти не спал прошлой ночью, и каждый раз, когда он закрывал глаза, начиналась битва за контроль над его разумом, он снова и снова повторял свою легенду - даты, имена - и затем думал о Генри, который появился перед ним. его умоляющими глазами, прежде чем исчезнуть, теперь быстрее, чем раньше.

" Я признаю, что это не самый легкий и не самый короткий путь в ..."


Они приземлились на аэродроме RAF в Сук-эль-Арба на северо-западе Туниса за несколько минут до полудня. Дойл был рад, что они не собирались оставаться там слишком долго. Взлетно-посадочные полосы и здания были разбросаны по обширному пространству пустыни и казались серыми на фоне вездесущего грязно-желтого.

Он покинул "Дакоту", чтобы размять ноги, но вскоре был засыпан песком. За то короткое время, что он был вне самолета, песок, похоже, попал повсюду. Лейтенант Рейд подошел к нему с того места, где он следил за дозаправкой.

- Не уверен, что мне это ужасно нравится, сэр, - вот на что похожа эта чертова пустыня. Там, наверху, неподвижно, как камень, ни о встречном, ни о попутном ветре. Но здесь, на уровне земли, кажется, что назревает буря. Не любит брать на борт слишком много песка. Мы отправимся как можно скорее.

Они взлетели, как только "Дакота" заправилась. Не в силах заснуть, он подошел к входу в кабину и вежливо подождал, пока команда обсуждала девушек, живущих рядом с RAF Hendon, которые в настоящее время занимают то немногое свободное время, которое у них было. Спор о том, привлекают ли самые красивые девушки рангом, стал довольно бурным, прежде чем они извинились перед ним, и он сказал, что в этом нет необходимости, он прекрасно понимал. Они нашли ему откидное сиденье, и он оставался там в течение нескольких часов, море бежало под ними по левому борту, а пустыня - бесконечная пустыня - по правому борту.

Он вернулся в пассажирский салон, когда "Дакота" упала над пустыней и приземлилась в Королевских ВВС Эль-Адем, к югу от Тобрука, за несколько минут до шести вечера. В ту ночь он делил комнату с остальными членами экипажа, каждый из них на раскладушках в комнате, которая была удушающе жаркой, когда они вошли в нее, но с наступлением ночи в пустыне стало невыносимо холодно.

В то понедельник утром они встали с солнцем, готовясь к последнему этапу его путешествия с экипажем "Дакоты". Он полюбил их - их шутки, постоянное поддразнивание друг друга и их оптимизм. Он знал, что ожидаемая продолжительность жизни летного экипажа в транспортном командовании была больше, чем у экипажа истребителя или бомбардировщика, но они все равно играли в кости со смертью каждый раз, когда взлетали. Для них будущее было их следующим полетом, и он стал очень задумчивым, пока не понял, что его судьба, вероятно, еще менее определена, чем их судьба.

Еще одна комната для совещаний, еще один деревянный стол, усыпанный картами, еще стены, покрытые картами, лейтенант Рид изо всех сил старается, чтобы все выглядело как нечто серьезное.

Шестьсот тридцать миль до следующей базы.

Около трех с половиной часов полета.

Погода хорошая, но сообщения о песчаных бурях на Синае, которые могут направляться на север ... и некоторые сведения о вражеских самолетах, замеченных к югу от Кипра.

На самом деле песчаных бурь не было, и любые вражеские самолеты, которые могли болтаться вокруг юга Кипра, исчезли к тому времени, когда они пролетели. Было около одиннадцати утра, когда они приземлились в Королевских ВВС Лидда, к югу от Тель-Авива.

- Конец пути для вас, сэр? Они были в офицерской столовой, и экипажу "Дакоты" только что сказали, что им нужно как можно скорее добраться до Каира.

Майкл Дойл сказал, что догадался об этом, и очень их поблагодарил. Через полчаса он был в кабинете начальника станции, раздражённого вида лет под пятьдесят, в фуражке, пиджаке и галстуке, несмотря на знойную погоду.

Он не удосужился предложить гостю место или спросить, как прошла его поездка. На его столе стояла бутылка виски со снятой крышкой, в которой осталось меньше половины содержимого. Пустая бутылка того же виски торчала из мусорного бака у стола. Он стоял лицом к окну, глядя на аэродром, спиной к Принцу.

- Мне приказано доставить вас в Хаббанию. Он не мог звучать более обиженно.

- Хаббания, сэр?

"Главная база британских ВВС в Ираке, к западу от Багдада. Всякий раз, когда я чувствую себя несчастным из-за того, что нахожусь в этом богом забытом месте, я напоминаю себе, что по крайней мере я не в Ираке... Господи Иисусе... Я полагаю, вы из тех, кто не пьет до обеда?

Очевидно, это был риторический вопрос, но Принц все же пробормотал "нет, спасибо".

- Вы не будете возражать, если я это сделаю, а? А теперь послушай, до Хаббании примерно шестьсот миль, и я осмелюсь сказать, что если бы меня подтолкнули, я мог бы подвезти тебя туда сегодня, но... - Он сделал паузу, чтобы налить себе то, что Принц счел чрезмерным. - Но это значит, что вам, вероятно, придется провести ночь в Хаббании, когда вы там приземлитесь. Если вы готовы продержаться до утра, тогда 162-я эскадрилья должна лететь туда на Бристоле Бленхейме, и вы можете поймать попутку. Вы когда-нибудь были в одном из них?

Он ответил, что нет.

- Тогда вам понравится. Бленхейм - чертовски быстрый бомбардировщик - может развивать скорость около 270 миль в час. Экипаж из трех человек, но они найдут, куда вас втиснуть.

Они покинули RAF Lydda до девяти утра во вторник, и Майкл Дойл провел все три часа полета, зажатый между задней частью кабины и бомбовым отсеком. Его чемодан был забит под его ногами, и он сжимал свой рюкзак.

Это была ухабистая посадка в Королевских ВВС Хаббания. Он постоял на фартуке с минуту или около того, чтобы сориентироваться и позволить шуму в голове утихнуть. Черная фигура приблизилась со стороны здания аэропорта, солнце заставило фигуру появиться, а затем исчезнуть. Когда машина приблизилась и, в конце концов, остановилась перед ним, он увидел, что это был черный "Остин 18" с развевающимся на капоте флагом "Юнион Джек". Невысокий мужчина в белом костюме и широкополой шляпе вышел и направился к нему.

"Извините, что нет красной ковровой дорожки и всего такого. Ты Блэк, не так ли?

Он сказал, что был, и другой мужчина просто сказал "Мартиндейл", прежде чем отвести его к задней части машины. Он отдал несколько приказов по-арабски, и чемодан и рюкзак Дойла были помещены в багажник.

- Боюсь, через пару часов в Багдаде. Дороги здесь ужасны - хуже, чем в Корнуолле. Вы хорошо знаете Корнуолл?

Майкл Дойл ответил, что никогда там не был, и Мартиндейл недоверчиво посмотрел на него.

- Между прочим, я четвертый или пятый на нашем участке в Багдаде - немного мастер на все руки. Моя работа заключается в том, чтобы доставить вас в Багдад, привести вас в порядок, а затем отправить в Стамбул, не пугая местных жителей. Любые вопросы?'

"Когда я поеду в Стамбул?"

"Четверг кажется лучшим вариантом. Гилби говорит, согласно твоей предыстории, насколько я понимаю, ты пробыл в этом чертовом городе неделю или две, так что, по крайней мере, у тебя должно быть какое-то представление о том, как выглядит это чертово место. Что-нибудь еще?'

- Есть какие-нибудь сообщения из Лондона? Я просто хотел спросить, может, у мистера Гилби есть какие-нибудь новости для меня?

Мартиндейл покачал головой; он все еще недоверчиво смотрел на него, узнав, что этот мистер Блэк никогда не был в Корнуолле. - Вы ожидали чего-нибудь?


Способ Мартиндейла дать Майклу Дойлу " мимолетное представление " о том, на что был похож Багдад, заключался в том, чтобы забрать его из отеля в семь часов утра в среду ("думал, что ты заслужил поваляться") и проехать по городу, как будто он владел им.

Это был тот самый черный "Остин 18" с тем же водителем, который накануне забрал его из Королевских ВВС Хаббания. Мартиндейл бездельничал рядом с ним на заднем сиденье, скучно рассказывая о достопримечательностях города; он, казалось, специализировался на мечетях и вдавался в чрезмерные подробности о том, какая из них принадлежала к какой секте. Им часто приходилось останавливаться из-за того или иного ограбления, Мартиндейл нетерпеливо опускал стекло и кричал по-арабски почти таким же властным тоном, как и со своим водителем.

Они зашли к Мартиндейлу в парикмахерскую, чтобы побриться, а потом отправились выпить кофе в маленькое кафе, где стены, потолок и пол, казалось, были сделаны из мозаичной плитки. Мартиндейл ненадолго оставил его там одного.

"Мне нужно связаться с так называемым контактным лицом, пока я нахожусь в этом районе".

Когда он в конце концов вернулся ("чертова человека там не было, никогда не было"), они поехали на почту, чтобы Принц переслал две статьи, которые Мейсон написал для него, чтобы отправить из Багдада. - Мы припаркуемся здесь. Вы увидите почтовое отделение через площадь, когда повернете за угол. Не лучше ли, если ты явишься, чтобы протянуть свои вещи со мной на буксире, а? Не могу представить, чтобы Гилби это одобрял.

А потом был обед в том, что Мартиндейл назвал своим "клубом" на берегу Тигра. Они сидели за столом на веранде, расшатанный вентилятор прямо над ними почти не действовал ни на жару, ни на мух, разве что двигал и то, и другое в их направлении. Большая часть обеда прошла в молчании, прерываемом ворчанием и жалобами Мартиндейла на свою судьбу.

- Лондон пообещал, что вытащит меня отсюда к прошлому Рождеству, ради всего святого. Нет никаких признаков того, что я уйду до следующего. Они что-нибудь говорили обо мне?

Майкл Дойл покачал головой. Насколько он помнил, Том Гилби описал Мартиндейла скорее как клерка, чем как шпиона, и сказал, что его главным преимуществом было умение говорить по-арабски.

- Ну, упоминай меня в депешах, а? Скажите, насколько я был вам полезен и все такое... буду очень признателен. Выпей еще вина, Дойл, держится на удивление хорошо, учитывая зловонную атмосферу. Итак, я сообщу вам счет, пока мы будем пить здесь кофе, а затем отвезу вас обратно в отель. Поезд отправляется в восемь часов утра. Мы договорились о том, чтобы вас забрала другая машина и отвезла на станцию. Не годится, если я буду махать вам рукой, не так ли? Давай закончим эту бутылку. Я до сих пор не могу поверить, что ты никогда не был в Корнуолле.


Майкл Юджин Дойл почувствовал себя странно спокойным с того момента, как в четверг утром сел в экспресс "Таурус" на багдадском вокзале. Его провели в вагон первого класса, и он почувствовал облегчение, что он был устроен таким образом, чтобы пассажиры могли чувствовать себя в безопасности.

У него также было небольшое спальное место, и он был уверен, что сможет провести следующие три дня более или менее в уединении. Он прочел статьи, которые Мартин Мейсон написал в пути и которые должен был заполнить по прибытии в Стамбул. Он также прочитал обширные записи, которые он сделал в своей записной книжке на основе Бедекера. Он с нетерпением ждал поездки и возможности осмотреть достопримечательности.

"Я полагаю, вы можете смотреть на путешествие на "Таурус-Экспрессе" одним из двух способов, - размышлял Мартиндейл на веранде клуба у "Тигра". - Вы когда-нибудь читали "Убийство в Восточном экспрессе" той женщины Кристи... нет? Что ж, этот бельгийский детектив по имени Пуаро на самом деле едет в Стамбул на таурус-экспрессе, хотя его отправной точкой является Алеппо. Оказавшись в Стамбуле, он садится на Восточный экспресс в Лондон, и, естественно, поезд становится местом убийств и интриг. Вы можете провести свое путешествие, решая, кто из ваших экзотических попутчиков может оказаться убийцей... или шпионом!

- А как я мог смотреть на путешествие с другой стороны?

- Зависит от того, являетесь ли вы любителем древней истории, я полагаю, но вы будете путешествовать по колыбели цивилизации, как ее называют, ну знаете, Вавилону, Месопотамии. Хотя не уверен, что ты увидишь из поезда".

Правда в том, что он почти ничего не видел. Он путешествовал с раннего утра предыдущей субботы, почти не спал ночь перед вылетом в Гибралтар. С тех пор ему удавалось ловить час здесь и час там, даже когда они были на земле.

Поезд двинулся на север мимо Киркука, остановившись в Мосуле, где он оказался в зоне ожидания станции с канадским священником, который сказал ему, что они находятся в стране Ветхого Завета. - На другом берегу реки - там была Ниневия.

Оттуда путешествие продолжалось как в тумане, как будто он видел сон. Пересечение границы из Ирака в Турцию было на удивление простым. Стюард сообщил ему, что принято давать чаевые пограничникам в знак признательности за их тяжелую работу.

- Это когда они поднимаются на борт или когда уходят?

'Оба.'

Как только они пересекли границу Турции, он начал думать о Мартиндейле. Он мог понять окольный путь въезда в страну, это помогало его легенде прикрытия. Но если и был изъян, то именно в Багдаде: Мартиндейл возится вокруг него, машина с Юнион Джеком на капоте, ради всего святого. Это заставило его чувствовать себя неловко.

Их первой остановкой после границы был Нусайбин, а оттуда они прошли через Газиантеп, Адану и Анкару. Экспресс "Таурус" выехал из Анкары с первыми лучами солнца, и триста миль оттуда, через Анатолийское плато, были самой драматичной частью всего путешествия. Каждые несколько миль казалось, что они входят в другую местность: через минуту пустыня, а через несколько миль - зеленые сельскохозяйственные угодья.

Поезд немного замедлил ход, поскольку бескрайняя сельская местность уступила место более застроенным районам. Именно тогда он испытал странное ощущение: теперь он полностью проснулся, хорошо отдохнул и больше не находился в состоянии, похожем на сон. Но он очень хорошо чувствовал свет: все вокруг поезда казалось намного ярче, и это нельзя было списать только на приближение полудня. За все то время, что они путешествовали по Турции, небо было безоблачным, но теперь они как будто были наверху, хотя и невидимыми, а теперь поднялись. Во время движения поезда по берегу Мраморного моря его поверхность блестела, как зеркало, что, возможно, и было причиной яркого света. Он никогда не видел такого разнообразия цветов, и его чувства продолжали испытываться, пока они путешествовали вдоль северного берега моря, в предместьях азиатской части Стамбула.

Некоторые районы, через которые они путешествовали, были похожи на трущобы, дома которых выходили на железнодорожную линию. Дальше по трассе дома превращались в виллы, во многих случаях весьма роскошные, возвышавшиеся над железнодорожной линией. А потом Taurus Express замедлился почти до пешеходной скорости, и он ощутил шум вокруг них, как будто все в городе кричали одновременно. Было еще далеко до полудня воскресенья, когда экспресс "Таурус" подъехал к станции Хайдарпаша, конечная остановка вдавалась в Босфор с азиатской стороны города.

Майкл Дойл был очарован тем, что стоял на краю Азии, глядя через реку в Европу. На пристани полдюжины лодок мягко покачивались на волнах, ожидая, чтобы перевезти людей по городу.

Будьте осторожны со Стамбулом - некоторые из этих восточных городов могут проникнуть прямо в ваше сердце и полностью обойти ваш мозг. Это волшебное место, в этом нет никаких сомнений, но помните, это бизнес - не идите и не влюбляйтесь в это чертово место ".

Предупреждение Тома Гилби ничего не значило для него, когда его вернули на конспиративную квартиру, но теперь он начал понимать, что имел в виду. Он осознавал, что прислушивается к звукам, не обращая внимания на все остальное, и только сейчас понял, что носильщик говорит ему, что его ждет паром.


## Глава 12


Стамбул, Турция


август, сентябрь 1943 г.

Офис тайной полиции возле дворца Долмабахче оставался открытым весь день и всю ночь именно для таких, как он: осведомителей и дельцов; случайные люди и бедняки; фантазеры и те, у кого есть информация - скорее полусырые сплетни - на продажу. Этот офис предназначался для тех, чья работа сводила их с иностранцами и политическими противниками режима: водителей такси, метрдотелей в лучших ресторанах, врачей и таких же консьержей, как он, особенно таких, как он.

Он ушел во время обеденного перерыва в понедельник, раздраженный тем, что провел большую часть времени в такси туда и обратно, и раздраженным тем, как долго ему придется ждать, прежде чем они увидят его. Но он ждал всего несколько минут, когда инспектор, которого он хорошо знал и который обычно хорошо платил, заметил его и поманил в маленькую комнату без окон, но с большим световым люком и картиной мечети, которую он не видел. узнать на стене. Инспектор Узун одобрительно кивнул, когда говорил, и изучал листок бумаги.

- Журналист, а?

'Да сэр.'

- Я вижу, ирландский журналист... где именно находится Ирландия?

- В Европе, сэр.

- Я знаю, что это в Европе, но где?

- Рядом с Британией, сэр. Однако он живет в Соединенных Штатах и работает в американском журнале о путешествиях".

Более благодарный кивок. - У вас не так много журналистов останавливается, не так ли?

- Больше нет, сэр, в последнее время они обычно собираются в "Парк-отеле". Я думаю, потому что это так близко к немецкому консульству. Вот почему я подумал, что вам будет интересно.

Инспектор Узун пожал плечами, стараясь не выглядеть слишком заинтересованным - за слишком большой интерес приходится платить. Но в то же время его интерес, безусловно, пробудился. Он отчаянно нуждался в перерыве, и это могло быть тем, на что он надеялся. Узун поднял лист бумаги, который ему дали. - И это все его данные?

Другой мужчина кивнул.

- А какой он?

- Довольно приятно. Не много знает о Стамбуле, кажется, очень рад быть здесь. Он очень благодарен за всю информацию, которую я смог ему предоставить".

- Что-нибудь, что вызовет у вас подозрения?

'Нет, не совсем. Я проверил его комнату, когда он уходил сегодня утром, и там нет ничего необычного, ничего подозрительного. Однако есть одна вещь, которая может вас заинтересовать.

'Что это такое?'

- Сегодня утром он собирался в Главпочтамт, чтобы телеграфировать статью.

- Он уже написал один?

- Да, сэр, он, должно быть, сделал это прошлой ночью. Он попросил пишущую машинку для своей комнаты.

Инспектор Узун выглядел впечатленным. - Трудолюбивый, а? Журналист пишет, а не пьет! Что ж, спасибо и держите меня в курсе.

Инспектор встал и указал на дверь. Консьержка тоже встала, но не решалась выйти из комнаты.

- Надеюсь, эта информация была... полезной, сэр?

- Да, но еще недостаточно полезно для какой-либо платы, Исмет.


Майкл Юджин Дойл был настолько заворожен видами и звуками на пути от вокзала до отеля, что совершил несколько ошибок, о которых его предупреждали.

- Вы шпион - наблюдатель , а не турист. Очень важно, чтобы вы это помнили. Никогда не смотрите на какое-то место свысока и не позволяйте себе соблазниться им. Сохраняйте некоторую отстраненность .

И затем, конечно, было наставление Гилби не влюбляться в кровавое место, что казалось совершенно ненужным говорить в то время, но даже в этом коротком путешествии он начал понимать, что он имеет в виду.

Он последовал за носильщиком от станции Хайдарпаша до паромного порта, а затем сел на паром, который должен был переправить его через Босфор из Азии в Европу. Во время короткого перехода он был очарован бурлящей черной водой, больше похожей на море, чем на реку, и оживленной беседой и запахом ароматного табака вокруг него. На пирсе Каракёй на европейской стороне он допустил две возможные ошибки: позволил сделать это первому носильщику, который предложил взять его чемодан, а затем последовал за ним к такси, которое, как он уверял, было лучшим в Стамбуле, если не во всей Турции. На первый взгляд европейская сторона казалась более обустроенной, здания больше, но шум был таким же интенсивным, как и раньше. Он был в задней части такси, прежде чем до него дошло, что он не удосужился проверить, не следят ли за ним, и не записал регистрационный номер машины, все такие элементарные процедуры. Он представил, как Кристин Райт просит его сейчас описать людей, сидевших вокруг него на пароме. Он изо всех сил пытался сделать это.

Он передал таксисту клочок бумаги, на котором написал название и адрес отеля, и водитель на сносном английском спросил его, откуда он родом. Он помедлил мгновение и заметил, как глубокие черные глаза водителя переместились, чтобы зафиксировать свой взгляд на нем в зеркале заднего вида.

Он заметил паузу?

Мог бы он что-нибудь заподозрить?

Майкл Дойл объяснил, что он ирландец, но живет в Соединенных Штатах, и он...

"...ах! Так ты американец! Мой двоюродный брат живет в Чикаго и...

Майкл Дойл вмешался, чтобы объяснить, что, хотя он и жил в Америке, но не был там очень часто, он много путешествовал и на самом деле он был ирландцем - из Дублина. Наступил период молчания, Майкл Дойл надеялся, что у таксиста нет двоюродных братьев в Дублине.

Он попытался мысленно запомнить их маршрут, но даже если бы он следовал ему по подробной карте улиц, то уже через пару минут сбился бы с пути. Водитель ехал по крутым узким мощеным улочкам, сворачивал с крутых поворотов в то, что представляло собой немногим больше, чем переулки, которые казались недостаточно широкими для машины, ударил по тормозам, когда перед ними остановился грузовик, и сердито закричал на водителя, прежде чем дать задний ход на волосы. - увеличивая скорость, спускайтесь по переулку и прямо на более широкую дорогу.

В какой-то момент Майкл Дойл забеспокоился, что они едут в другом направлении, но затем заметил знак Бейоглу, и вскоре после этого такси свернуло на дорогу под названием Мешрутиет, прежде чем с шумом остановилось возле красивого здания рубежа веков. с высокими колоннами в греческом стиле, обрамляющими вход.

Ричард Принс прибыл в отель "Бристоль".

За исключением, конечно, Ричарда Принса, который теперь был Майклом Дойлом.


Отель оказался несколько величественнее, чем он ожидал. С его великолепным декором и изысканным воздухом, тишиной в этом месте по сравнению с какофонией снаружи; ему пришло в голову, что это гостиница куда более шикарная, чем можно было бы ожидать от журналиста. Он вспомнил, как Гилби упоминал что-то об этом месте.

" Тебя забронировали в какое-нибудь вполне приличное место в Стамбуле, незачем слоняться по трущобам ".

И тут Кристин Райт прервала его. Это не было угощением, сказала она, и уж точно не праздником. Но отель такого класса предлагает степень конфиденциальности и безопасности, которые вы не найдете в гостиницах поменьше, и в любом случае " Путешествие и путешественники" - это богатое издание с приличным отчетом о расходах. Если вы остановитесь в гостинице типа "Парк", которую часто посещают журналисты, вы можете привлечь к себе внимание. Журналисты всегда с подозрением относятся к другим журналистам - я не могу сказать, что виню их ".

Ему показали его номер на пятом из шести этажей отеля, высокие, но узкие окна которого выходили на фасад отеля, на Мешрутиет. Гостиница находилась на возвышенности в городе, откуда открывался потрясающий вид на запад, а вдалеке сверкали воды Золотого Рога. Турецкие флаги - большие - реяли с крыш многих зданий, которые вместе с минаретами - их, кажется, сотни - украшали горизонт праздничным видом.

Сама комната была тесновата, но очень удобна, в ней была ванная комната, которая показалась ему верхом роскоши, и письменный стол с уже стоящей на нем пишущей машинкой - консьерж заверил его, что это самое лучшее. пишущая машинка в гостинице. Рядом с ним лежала аккуратная стопка канцелярской бумаги.

Майкл Дойл дал чаевые посыльному, который принес его чемодан в комнату, и отклонил его предложение помочь ему распаковать вещи. Ручка чемодана была цела, камера в безопасности. Он набрал ванну и оставался в ней до тех пор, пока вода не переставала быть горячей, а затем лег на кровать, чувствуя себя истощенным. Был полдень воскресенья, последнее воскресенье августа. Он уехал из Англии в прошлую субботу, и это было изнурительное путешествие, которое, по его мнению, было излишне долгим, хотя ему было трудно сказать, как оно могло быть короче. Он просто молился, чтобы не сделать ошибок на этом пути. Багдад все еще беспокоил его.

Должно быть, он задремал, потому что проснулся, все еще завернутый в банное полотенце, все еще слегка влажное. Его часы показывали, что было без тени четыре часа. Ему нужно было на работу.

Он положил на стол статью, написанную Мартином Мэйсоном, чтобы рассказать о своем путешествии на экспрессе "Таурус" из Багдада в Стамбул, и загрузил два листа бумаги в пишущую машинку.

ДОЙЛ/СТАМБУЛ/29АВГУСТА

ПРИБЫТИЕ

Слизняк начинался с гласной, чтобы они знали, что в статье нет сообщения, и, следовательно, он прибыл благополучно; не о чем было беспокоиться. Он старательно напечатал его в точности так, как написал Мейсон: подробный отчет о путешествии, некоторые исторические сведения о местах, через которые они проезжали и где останавливались, различные упоминания о поезде и множество того, что Мейсон называл "цветом". он описал как рисование картинок вокруг слов, чтобы оживить статью для читателя. Он отметил использование Мэйсоном цвета, решив приложить больше усилий, чтобы использовать его сам. Это было нелегко, прямо противоположно тому, как он написал бы заявление в полицию.

Закончив, он отнес оригинальную статью Мейсона в ванную, разорвал ее, прежде чем поджечь в раковине, затем собрал пепел и обгоревшую бумагу и смыл ее в унитаз.

Следующую статью он напишет сам.

Он думал о том, чтобы переодеться и пойти куда-нибудь поесть, но печатание заняло больше времени, чем он ожидал, и он отчаянно хотел спать. Сейчас он был не в настроении исследовать Стамбул.

Он спустился к стойке регистрации, где консьерж, высокий мужчина с густыми зачесанными назад волосами и сильным запахом одеколона, стремился помочь. Он представился как Исмет и подозвал Принса к своему столу. Он был рад, настаивал он, возможности приветствовать такого уважаемого и уважаемого гостя в своем отеле.

- Вы не должны медлить, мистер Дойл, обращаться ко мне всякий раз, когда вам потребуется помощь. Уверяю вас, - он наклонился к нему, показывая, что гость должен поступить так же, и понизил голос, - что никто не знает Стамбул лучше, чем я. Если вам что-нибудь понадобится - что угодно , мистер Дойл, - вы должны сначала спросить меня. Вы понимаете?' В обоих случаях, когда он использовал слово "что угодно", он подмигивал.

- В этой стране, и в Стамбуле в частности, существуют обычаи и обычаи, они совсем не похожи на те, к которым вы привыкли в Соединенных Штатах или в Европе, мистер Дойл. Я настоятельно призываю вас обратиться ко мне за советом и помощью. Вы можете быть уверены в моей полной осмотрительности. Консьержа отличает его способность быть осторожным и сохранять конфиденциальность. Я должен извиниться, мистер Дойл, за мой плохой английский. Я беспокоюсь, что как журналист ты будешь обо мне плохого мнения.

Принц заверил Исмета, что его английский действительно превосходен.

- Очень великодушно с вашей стороны, мистер Дойл. Я горжусь тем, что имею поверхностное представление - это правильное слово? - ряда языков".

Он сделал паузу, и Принц понял, что это сигнал для него задать вопрос.

- Сколько языков, Исмет?

Исмет скромно пожал плечами, тем не менее сумев передать впечатление, что именно этого вопроса он и ожидал. Левую руку он держал перед лицом Принца, а правой считал пальцы. - Французский - конечно - арабский, немного немецкий, английский, русский - я использовал это больше, когда начал здесь работать, но очень редко сейчас - итальянский... - он сменил руки, - и греческий. Он пренебрежительно пробормотал "греческий", как будто это не был язык как таковой. - Так с турецким это сколько... восемь?

Мартин Дойл сказал, как он был впечатлен, и Исмет достал из ящика стола ирландский паспорт Дойла: зеленый и несколько выцветший, золотая арфа на обложке лишена блеска. Его имя было написано густыми черными чернилами на панели под арфой, а паспорт выглядел хорошо использованным.

- Я вижу, вы много путешествовали, мистер Дойл, столько стран! И теперь вы живете в Соединенных Штатах. У меня много родственников в Соединенных Штатах, может быть, однажды мы поговорим об этой замечательной стране".

Принц кивнул, надеясь, что этот день не наступит слишком рано.

- Я так понимаю, вы журналист журнала Traveling and Travelers ? Если вы посетите нашу библиотеку, мистер Дойл, вы увидите, что у нас есть этот журнал. Он очень популярен среди наших гостей. Скажи мне, какие истории ты собираешься написать о Стамбуле?

- Ну, я скорее надеялся получить твой совет. Да, и кстати, не могли бы вы сказать мне, где я могу найти Главпочтамт? Мне нужно посетить его завтра.


" Прежде чем ты распаковаешь вещи, полупорядочная консьержка узнает о тебе все. Будьте дружелюбны во что бы то ни стало, принц, и обязательно используйте их как источник информации. Но консьержи в этих заграничных местах оплачиваются всеми. Не будьте нескромны и, конечно же, не доверяйте им, но используйте их как источник местных знаний ".

Поэтому Майкл Юджин Дойл был очень осмотрителен, когда на следующее утро встретился с Исметом за чашечкой кофе. Консьерж сказал, что посоветует своему новому другу-ирландцу, куда пойти в Стамбуле. Они сидели в нише бара за стойкой регистрации, и Исмет начал с того, что сказал Дойлу, что хорошо выглядит для тридцатипятилетнего мужчины.

- Ты выглядишь еще моложе - для человека, который так много путешествовал! И скажи мне, каким было Марокко?

Это был способ Исмета дать ему понять, что он изучил его паспорт. Принц задавался вопросом, кто еще сделал это. Но это была приятная беседа, и совет Исмета оказался полезным. Они пили кофе по-турецки, поданный в маленьких чашечках без молока; он был густым и зернистым, слегка сладким и значительно крепче любого кофе, который он пробовал раньше. Как только он допил свою первую чашку, Исмет щелкнул пальцами, и через мгновение появился официант с еще двумя чашками на медном подносе и двумя стаканами холодной воды.

- Я вижу, вам нравится наш кофе, мистер Дойл? Это важная часть нашей культуры, и хорошо, что вы ее уважаете. Знаете, мы изобрели кофе как напиток. Мы были первыми, кто начал обжаривать бобы, а затем мелко их измельчать. Мы добавляем сахар перед кипячением, также традиционно добавляют немного кардамона. Он такой крепкий, что мы советуем вам запивать его водой.

"Это замечательно - может быть, я мог бы написать статью о кофе по-турецки?"

'Хорошая идея! Ты идешь на Главпочтамт, верно? Что ж, у меня есть план для тебя. Дай мне твой блокнот.

В этот момент Принс был благодарен, что его проинструктировали, что его блокнот должен быть зарезервирован для его записей и ни для чего более подозрительного. Исмет взял его и пролистал, видимо, в поисках пустой страницы. Это вполне могло быть столь же невинно, и когда он нашел новую страницу, он набросал диаграмму.

- Ты пойдешь через Золотой Рог в Эминёню. Мой совет будет идти отсюда и пересечь мост в Галате. Главпочтамт находится здесь, в Фатихе. Неподалеку находится Египетский базар, который является прекрасным местом для посещения и написания статей, а также мечеть Йени, которую иногда называют Новой мечетью. А потом вы можете отправиться сюда - в Тахмис Сокаги, где вы найдете Курукахвечи Мехмета Эфенди, самых замечательных варщиков турецкого кофе".


Он последовал совету Исмета. Это был приятный получасовой блуждание через Бейоглу до понтонного моста через Золотой Рог в Галате, а оттуда еще двадцать минут ходьбы до Главпочтамта.

Процесс отправки его первой статьи в бюро его журнала в Цюрихе занял большую часть часа: от него требовалось заполнить различные формы, подойти к отдельной стойке, чтобы оплатить пошлину, вернуться с квитанцией, подтверждающей, что она была оплачена. , сдайте статью и бланки, покажите паспорт и подождите, пока статья будет отправлена телеграфом в Швейцарию.

Остаток дня он провел, следуя совету Исмета: посетил Египетский базар и Новую мечеть, а затем встал в длинную очередь возле кафе "Мехмет Эфенди" на Тахмис Сокаги. Он постоянно делал заметки, впитывал атмосферу и искал цвет, как умолял его Мартин Мейсон.

Он продолжал в том же духе следующие несколько дней, прислушиваясь к советам Исмета о том, что посетить, и погрузившись в город, гуляя, где и когда он мог. Он ездил на паромах вверх и вниз по Босфору, посетил Голубую мечеть и собор Святой Софии в Султанахмете и дворец Топкапы.

Он понял, что был больше туристом, чем кем-либо еще, и осознавал необходимость двигаться дальше со своей миссией и начать искать хромовый след. Но он был уверен, что сможет оправдать то, что он делает: он попал в другой мир, совершенно незнакомый ему, и был убежден, что ему нужно время, чтобы понять его и развить чувство города, его географии и того, как он работал.

Но потом, конечно, Гилби дал инструкции: он был там по делу; он не должен был влюбляться в это чертово место.

За исключением того, что именно это и происходило, и во многом объясняло, почему временами он отводил взгляд от мяча. Это случалось не слишком часто, а если и случалось, то ненадолго. Когда он понял, что произошло, то остановился, с тревогой огляделся и почувствовал облегчение, что никто не наблюдает за ним и не следует за ним.

Он поспешил бы дальше, теперь настороженный и помнящий о своем окружении и совершенно не подозревающий, что, когда он потерял бдительность и вел себя как турист, это было тогда, когда за ним наблюдали.


## Глава 13


Рединг, Англия


сентябрь 1943 г.

- Ты болтаешь, дорогой. Почему бы тебе не сделать глубокий вдох и не рассказать мне, что случилось?

Она захлопнула кухонную дверь и прислонилась к стене, крепко скрестив руки и уставившись на него, ее глаза были полны ярости, она все время тяжело дышала, сжимая носовой платок, которым она время от времени промокала глаза.

- Ты выглядишь так, будто плакала, дорогая.

- Конечно, я плакал, чертов дурак!

Колин Саммерс был потрясен и осторожно сел за кухонный стол. За девять лет, что он знал Джин, восемь из которых были женаты, он ни разу не слышал, чтобы она произносила ненормативную лексику, кроме одного случая, когда он услышал, как она ругалась из-за того, что уколола палец, штопая ему носок. Его воспитывали так, чтобы он понимал, что ругаться - это грех.

- Тебе нужно говорить потише, Джин, ты разбудишь мальчика.

- У мальчика есть имя, но тебя это не волнует.

"Конечно, мне не все равно, дорогой, но я почти не вижу Невилла в течение недели, если только он не просыпается и..."

- Ну, после того, что сегодня случилось, ты можешь больше никогда его не увидеть - и ты виновата!

Может быть, именно тон ее голоса и явный намек на страх в нем вызвали у него внезапное ощущение под ложечкой, безошибочное чувство, которое возникает, когда вы слышите плохие новости. Вот только в этом случае он не был уверен, что это за новости. Он предложил пойти в гостиную, чтобы обсудить дела, и, к его удивлению, она согласилась, но только после того, как напомнила ему сначала надеть тапочки.

Они сели в свои кресла, она старалась разгладить чехол на подлокотнике и делала видимые усилия, чтобы успокоиться.

- Агентство звонило сегодня днем.

Она уставилась на него, как будто дала достаточное объяснение. Единственным звуком были неисправные часы, которые они унаследовали от ее матери на каминной полке.

- Какое агентство, дорогая?

- Ради всего святого, Колин, сколько агентств мы знаем? Агентство по усыновлению, дурак! С ними связалась надзирательница из больницы Святого Кристофера, которая сообщила им, что полицейский интересовался усыновлением Невилла. Выясняется, что у него все-таки может быть семья, действительно отец. Это всплыло еще в мае, но матрона тогда не удосужилась ничего сказать агентству - она думала, что разобралась с этим вопросом, и он исчез. Однако недавно сотрудник полиции вернулся в больницу для дальнейшего расследования. В агентстве сказали, что хотят, чтобы мы знали об этом. Они уверяют меня, что очень маловероятно, что они свяжут усыновление с агентством и, следовательно, с нами, но они сказали, что в том маловероятном случае, если будут заданы вопросы, мы должны придерживаться нашей версии".

Он кивнул и понял, почему она беспокоится. "Я не понимаю, почему полиция до сих пор не связалась с агентством".

- Потому что они не знают об агентстве. Что касается больницы, то усыновление было организовано непосредственно матроной с мистером и миссис Браун с адресом в Кройдоне.

- Но вы уверяли меня, что это законно.

- Я чувствовал, что должен это сделать, потому что иначе вы бы не согласились на это, не так ли? В любом случае мы даем мальчику достойный дом, с двумя богобоязненными родителями. Мы не делаем ничего плохого.

- Я не уверен, что понимаю, почему надзирательница замешана?

- Не будь наивным, Колин, - несомненно, для прибавки к жалованью. И не то чтобы она причинила какой-то вред.

- Что ж, если мы будем сидеть смирно и полиция не установит связь между больницей и агентством, нам не о чем беспокоиться. Но я все еще не понимаю, почему ты сказал, что я виноват?

- Потому что, когда вы регистрировали Невилла здесь, в Рединге, вы настаивали на заполнении формы, в которой были указаны подробности его усыновления. Я говорил вам, что вы должны были заполнить обычное свидетельство о рождении и сказали, что мы потеряли оригинал.

- А я говорил тебе, Джин, что это было бы слишком сложно и повлекло бы за собой нарушение закона, к чему я был не готов.

Она сидела, барабаня пальцами по подлокотнику, думая о своей следующей линии атаки.

- Будем надеяться, что надзирательница права и полиция не связывается с агентством. Они могут тратить свое время на поиски Теренса и Маргарет Браун.


## Глава 14


Стамбул, Турция


сентябрь 1943 г.

Ричард Принс был бы первым, кто признал бы, что с особым энтузиазмом относится к аспектам турецкой жизни.

Он потерял счет чашкам турецкого кофе, которые выпивал ежедневно, а во время еды стал запивать его стаканами холодного турецкого пива, которое предпочитал теплому английскому биттеру. Он также пристрастился к турецким сигаретам; в тот первый понедельник он вскоре понял, что во многом своеобразный аромат города можно отнести к повсеместному распространению сладко пахнущего табака. Он купил маленькую пачку сигарет "Мурад" и выкурил все десять в течение дня. Ко вторнику он уже курил их непрерывно - они были менее резкими, чем их английские аналоги, с более приятным вкусом. Еда ему тоже нравилась, особенно то, что рис подавали к большинству блюд так же, как картофель в Британии. Его предыдущий опыт употребления риса ограничивался пудингом. Может быть, именно это имел в виду Гилби, когда влюбился в это место.

Но след хрома оказался неуловимым, и он понял, насколько британский агент в чужой стране полагался на местную помощь, как и в своей предыдущей миссии. Так что первые несколько дней в Стамбуле были до странности парадоксальны: с одной стороны, ему нравилась окружающая среда - он не думал, что когда-либо его так стимулировало место, так радовало пребывание в нем. Но, с другой стороны, он чувствовал себя потерянным, понятия не имел, с чего начать.

Был один совет, который Гилби дал ему однажды вечером, когда он пришел на конспиративную квартиру в Холланд-парке: " Найди друга, принц ...", что было типично для Гилби - загадочное замечание, которому он позволил остаться наедине с собой. на какое-то время, пока его кажущаяся мудрость усвоилась. Принц сказал, что не вполне уверен, что имеет в виду.

-- Я имею в виду, принц , -- сказал Гилби, слегка раздраженный и повернувшись к нему лицом в кресле, -- это то, что, когда вы одиноки, вы, конечно, никому не можете доверять, но это не значит, вам не следует искать людей, которые будут вам полезны, людей, которые в ходе своей обычной работы могут дать вам полезные советы - только до тех пор, пока вы будете в этом тонки, а? По крайней мере, он нашел своего рода друга: Исмета, услужливую консьержку. Принц решил, что это не слишком фантастично, помазать Исмета своим другом.

И вот это был вечер четверга, через пять дней после его приезда, и Принц сидел за письменным столом в своем номере в отеле "Бристоль". Перед ним стояла пишущая машинка с чистым листом бумаги, на котором можно было что-то писать, как это было последние полчаса. Рядом с пишущей машинкой стояла большая пепельница, в ней были остатки дюжины сигарет Мурада, одна тлела у него во рту. Окно было открыто, и, несмотря на то, что время приближалось к одиннадцати, звуки этого необычного города не собирались стихать: крики и смех с улицы, гудки автомобилей вдалеке, а за ними шум проносившихся кораблей. Босфор, река, особенно оживленная, когда на нее опустился низкий туман. За последние несколько минут температура упала, и теперь приятный ветерок заставлял сетчатую занавеску вздыматься в комнату.

Он еще раз сверился со своей записной книжкой, где перьевой ручкой был написан план статьи, которую он собирался написать. Ему понравилась идея: статья о египетском базаре и Новой мечети рядом с ним, но построенная вокруг дани уважения турецкому кофе и, в частности, кофейне Мехмета Эфенди. В этой статье было бы так много цвета, что даже Мартин Мэйсон был бы впечатлен - это было бы похоже на одну из этих абстрактных картин.

Но хорошая статья - это хорошо; то, что Лондон хотел бы видеть, было некоторыми разведданными, и он не мог ими поделиться. Они считали, что после пяти дней пребывания в Стамбуле он должен был добиться некоторого прогресса.

Тогда-то он и решил выиграть себе немного времени: написать статью, в которой слегка - возможно, даже больше, чем слегка - преувеличены достигнутые им успехи. Он летел в одиночку, как назвал это Гилби, так что они мало что могли с этим поделать, но было бы лучше, если бы они думали, что миссия идет хорошо.

Он напишет статью сегодня вечером, телеграфирует ее утром, а потом, решил он, будет двигаться дальше. Если они перевозили тонны хрома из Стамбула, найти его было несложно.

ДОЙЛ/СТАМБУЛ/3 СЕНТЯБРЯ

КОФЕ

Слаг начинался с согласного, чтобы они знали, что нужно искать сообщение, а статья была отправлена в пятницу, а это означало, что ключевые слова будут четвертыми в каждом третьем предложении.

Он записал сообщение на отдельном листе бумаги, что почти наверняка было бы категорически не одобрено Кристин Райт, но вряд ли она одобрит его отправку сообщения о прогрессе в миссии, когда никто не имело место. Он все равно уничтожит лист, как только статья будет написана.

Он докурил сигарету, закурил еще одну и расправил плечи. Он был готов.

Через десять минут он вырвал бумагу из машины, скомкал ее и швырнул в сторону корзины. Он написал что-то, что больше походило на полицейский отчет, чем на журнальную статью, проклятый Мейсон и его окровавленный цвет. Он вернулся к сообщению, которое, как он теперь понял, было, возможно, слишком многословным.

Это было намного труднее, чем он думал; было достаточно трудно спрятать сообщения в статьи, написанные на конспиративной квартире в Лондоне, но под давлением в гостиничном номере в Стамбуле было совсем другое дело. Вторая версия дошла только до двух абзацев, прежде чем присоединиться к своей предшественнице на полу у мусорного бака, а третья попытка была едва ли ровной, всего два с небольшим предложения, изобилующие ошибками.

Поэтому он сделал паузу, позвонил в обслугу и попросил пива - " точнее, двух бутылок, если вы не возражаете " - и встал у окна, пытаясь понять, откуда светят самые дальние огни. Он почувствовал, что готов попробовать еще раз, и сочинил еще одну версию сообщения, на этот раз еще более краткую, прежде чем вставить еще один лист в пишущую машинку и начал печатать с зажатой в уголке рта сигаретой, как, по его мнению, и подобало журналисту.

Через час он был закончен. К этому времени шум снаружи стих, и даже корабли на Босфоре замолчали. Он проверил статью: сообщение было там, четвертое слово каждого третьего предложения.

Не может быть никаких сомнений в Стамбуле... Единственная реальная проблема возникает, когда... Кажется, столько банок с кофе... Затем вдалеке... За ним я нашел чудесный... Владельцы магазинов умеют притворяться, что они... Единственный реальный контакт - с ... Морские птицы на причалах ... На том же пути, что и автомобили и ... Лучший кофе дня был ... За ним продавался рыбный киоск ... Я обнаружил, что начало прогулки было, возможно ...

Он прочитал статью и перепроверил сообщение. Это, безусловно, сработало: пока без проблем нашел хороший контакт на хромированных концах дорожек .

Лондон должен быть доволен, что, в конце концов, и было целью учений. Они не должны были знать, что его "хороший контакт" был не более чем услужливым консьержем в отеле, а быть "на пути к хрому" было то, что он расценил бы как поэтическую вольность, в ее самом великодушном проявлении. Это было скорее заявление о намерениях, чем что-либо еще, и он не собирался обманывать.

Утром он подаст статью в Главпочтамт, и после этого больше не будет возиться. Он перейдет к делу, и было более чем возможно, что к тому времени, когда Лондон действительно увидит сообщение - вероятно, в понедельник - он начнет добиваться реального прогресса.

Довольный собой, он допил остатки второй бутылки пива, выкурил еще одного "Мурада" и сжег той же спичкой черновики послания из одиннадцати слов.

Ричард Принс хорошо спал в ту ночь; впервые за многие месяцы это был сон без кошмаров с участием Генри или Ханны.


Он знал, что хорошо выспался, потому что ночью явно шел сильный дождь, и он ничего не слышал, несмотря на то, что его окно было открыто. Утром, когда он вышел из отеля, дождь прекратился, хотя поверхности были еще влажными, а из канализации исходил зловонный запах.

Стамбул потерял часть своего очарования в то пятничное утро, когда он шел по Бейоглу и пересекал Золотой Рог. Облака уже рассеялись, и солнце усердно работало, создавая неприятный запах и небольшие клубы пара, когда испарялась поверхностная вода. К тому времени, когда он прибыл в Главпочтамт в Фатихе, он был истощен, обильно вспотел и сожалел о том, что не послушал Исмета, когда тот выходил из отеля.

- Куда вы направляетесь, мистер Дойл, сэр, могу я спросить?

"Главпочтамт, Исмет".

- Подать еще одну статью?

Принц кивнул.

- Вы очень плодовиты, мистер Дойл, сэр, это правильное слово?

Принц снова кивнул.

- Я бы посоветовал взять такси, мистер Дойл, сэр. Сегодня неприятный день.

Но Принц сказал, что все в порядке, ему не помешает прогулка.


Лето у инспектора Узуна было плохим по многим причинам. Он отправил свою жену и детей на побережье, чтобы избежать худшего, что лето могло предложить городу. Если его жена была удивлена его щедростью, она не сомневалась в этом: он забронировал виллу в Бодруме, достаточно большую для нее, детей, двух ее сестер и их детей. Это меньшее, что он мог сделать, заверил он ее.

Это стоило ему небольшого состояния, но оно того стоило. Он снял квартиру с видом на Босфор недалеко от своего офиса, где поселил Хамиду, фигуристую ливанскую девушку, которая уверяла его, что ей двадцать четыре года, и что она никогда не встречала столь выдающегося мужчину, как он. Он был, как она сказала ему, прекрасным любовником, совершенно непохожим на всех французов, которых она знала. Весь август инспектор Узун хотел, чтобы Хамида была в полном одиночестве. Тот факт, что арендная плата за квартиру в Стамбуле вместе с арендной платой за виллу в Бодруме обходилась ему в целое состояние, был чем-то, с чем ему пришлось смириться. Он должен был пройти собеседование для повышения в начале сентября, и это, по его мнению, было формальностью.

Но лето было катастрофой. Хамида пробыла в квартире с видом на Босфор менее пяти дней, когда объявила, что ей нужно срочно вернуться в Бейрут: ее мать больна и требует ее возвращения. Инспектор Узун не только оплатил ее проезд первым классом до Бейрута, но и дал ей достаточно денег, чтобы она вернулась в Стамбул - первым классом, конечно, - когда ее мать выздоровеет. Он также одолжил ей денег на покупку лекарств в Бейруте, довольно много денег, как оказалось, достаточно денег, чтобы купить все лекарства в Бейруте, подумал он, но она пообещала, что вернет ему деньги. Каждая ночь вдали от него будет самой темной ночью в ее жизни, уверяла она его.

Он больше никогда не слышал о Хамиде.

И к тому времени, когда в начале сентября он прошел собеседование для продвижения по службе, его послужной список выглядел довольно плохим. Из-за исчезновения Хамиды он весь август провел в оцепенении, без энергии и мотивации, до смерти беспокоясь о деньгах. Июль был ненамного лучше, как и май или июнь. На допросе его спросили, сколько недель назад он не находил шпионов и не вербовал новых осведомителей - настоящих, заметьте, не попусту тратящих время. Он мог снова попытаться получить повышение через год... или два.

Все это объясняло особый интерес инспектора Узуна к ирландскому журналисту, остановившемуся в отеле "Бристоль". Этот человек по имени Дойл мало что сделал, чтобы возбудить подозрения, кроме того факта, что он был журналистом, только что приехавшим в город, но инспектор Узун впал в отчаяние и решил внимательно следить за ирландцем: он вполне мог дать ему передышку. нужный. В конце концов, Исмет был надежным источником, а не возбудимым типом. Поэтому, когда в пятницу утром Исмет позвонил ему, чтобы сообщить, что журналист едет подавать очередную статью, инспектор Узун решил сам нанести визит в Главпочтамт. Он уходил после обеда, а это означало, что он мог побаловать себя чашечкой кофе - или двумя - в соседнем "Мехмете Эфенди".

Лучший кофе в Стамбуле.


Инспектор столкнулся с обычной суетой на Главпочтамте по поводу получения копий статей. Прежде всего, они должны были их найти, а затем он должен был заполнить различные формы и ждать, пока менеджер менеджера одобрит выпуск статей, и когда инспектор Узун начал кричать о национальной безопасности, менеджер просто посмотрел на него, как будто он не мне на самом деле все равно, но, очевидно, не собирался говорить так много. Инспектор Узун задавался вопросом, не пускает ли он все на самотёк. Он мог бы провести отпуск на вилле в Бодруме, не говоря уже о жене и ее многочисленных сестрах. Как же он собирался платить по всем счетам...

На обратном пути в офис он остановился в баре в Галатасарах, где у него был очень выгодный договор с владельцем на пару лет. В обмен на регулярную оплату со стороны владельца инспектор Узун гарантировал, что бар - и, в частности, некоторые из его наиболее гнусных действий - не будут беспокоить его более назойливые коллеги. Он решил попросить владельца, добродушного и очень тучного мужчину по имени Осман, внести аванс в обмен на то, что он обещал, будет улучшенное обслуживание. Визит обернулся катастрофой: теперь заведением управлял двоюродный брат Османа, а владелец недавно перенес серьезный сердечный приступ. Кузен не только отказался платить аванс, но и сообщил Узуну, что вообще не собирается давать ему денег. Всегда. У него были свои связи в полиции, и теперь, возможно, он хотел бы уйти.

Обеспокоенный и униженный, Узун вернулся в офис тайной полиции возле дворца Долмабахче, где его настроение не улучшилось. Он читал статьи, которые казались разочаровывающе безобидными. Хотя его английский был хорош, он был первым, кто согласился бы с тем, что он не беглый, поэтому он передал две статьи одному из переводчиков. Он хотел, чтобы они были переведены в срочном порядке. И пока они этим занимаются, они должны послать их людям, которые проверяют документы на наличие кодов, что он никак не мог понять.

Ему пришлось ждать до вторника, пока не вернутся переводы и отчет группы кодирования. Последний вообще не мог обнаружить никаких проблем, хотя им нужно было просмотреть более двух статей, чтобы обнаружить какую-либо закономерность, а затем в отчете начали говорить о частоте, что было еще кое-чем, что он с трудом понял.

Но он не сдавался; он сказал своему начальнику - одному из тех, кто отказался от его повышения, - что у него есть хорошая зацепка, возможный шпион. Дела пошли вверх.

Теперь все, что ему нужно было сделать, это найти крупицу улик.

По крайней мере, у него была идея, с чего начать.


Подав свою вторую статью в Главпочтамт, Принс провел остаток той пятницы, выходные и начало следующей недели, гуляя по берегу в поисках доков, которые могли бы показаться вероятным местом, откуда мог бы быть отправлен хром. Он решил действовать систематически, брал такси по разным местам, гулял вдоль берега, исследовал различные набережные и порты, делал невинные фотографии реки на свой "Кодак" с "Миноксом", готовым на случай необходимости.

Он начал с Кумкапи, на южной оконечности европейской стороны, где город выходил на Мраморное море. Оттуда он пробрался к устью Босфора, мимо дворца Топкапы, а затем под мостом Галата, прежде чем пройти вдоль Золотого Рога, пока он не исчез в двух небольших реках, перейдя на его северный берег, где было несколько доков. , один или два из них даже выглядят как возможные места загрузки хрома. Он сделал фотографии и сделал пометку вернуться. В частности, многообещающим казался один док с современным краном, загружающим морскую баржу чем-то вроде угля. На другой стороне дороги от дока был бар, и он решил зайти, но там было полно докеров, которые замолчали, как только он вошел. Он сомневался, что кто-либо из гостей города, не говоря уже об иностранцах, бывал здесь раньше. Он развернулся и ушел.

В понедельник Принц продолжил свое путешествие, направляясь на север вверх по европейской стороне Босфора, где величественные здания вдоль реки и сады, спускающиеся к ней, означали, что там было мало места для портового сооружения, которое он искал. . Тем не менее он продолжал идти пешком час или два, а затем взял такси, когда дорога подошла достаточно близко к берегу, чтобы он мог найти подходящие места для стоянки. Когда город начал исчезать, в поле зрения появилось Черное море, и он понял, что его путешествие окончено. Это было во вторник днем, и он ничего не нашел. Большую часть дня берега Босфора были крутыми и непригодными для швартовки каких-либо кораблей, кроме небольших рыбацких лодок. Когда он достиг Румелифенери, где Босфор исчезал в Черном море, он не мог идти дальше.

В конце концов он нашел такси, чтобы отвезти его обратно в отель, проведя путь, наблюдая за могучим Босфором и парадом больших грузовых судов на нем. Хотя многие проплывали по пути из Средиземного моря в Черное, но он знал, что многие другие - те, что с турецким знаменем - должны были отправиться откуда-то из-за Босфора.

Последние пару дней он провел, делая заметки для статьи на тему Босфора за пределами древнего центра города. Он понимал, что, возможно, слишком много времени уделяет статье, но это давало ему хорошее оправдание для того, чтобы быть там, где он был, и для фотографий, которые он делал. В тот же вечер он напишет еще одну статью, код которой, вероятно, намекает на какой-то неопределенный прогресс. Он подаст его в среду.

И у него был план.

Ему предстояло посетить еще два места.


Прием проходил в шведском консульстве в Бейоглу, и ни Брайант, ни Стоун не могли точно сказать, что именно праздновали. Возможно, это был день рождения члена шведской королевской семьи, но не в этом дело. Дело в том, что это было мероприятие в консульстве нейтральной страны, и поэтому здание должно было быть заполнено коллегами-разведчиками со всех сторон: нейтральными, союзниками и державами Оси.

И это был один из тех нейтралов, которые устремились к Брайанту и Стоуну еще до того, как они переступили порог, еще до того, как они даже налили себе глоток из подноса, который дразняще близко держала пара рук в белых перчатках.

- Следуйте за мной, поговорим на террасе.

- Может, сначала выпьем, Джо? Брайант не хотел звучать слишком отчаянно.

- Они подают их здесь вместе с сырыми кусками животных. И это Джозеф, а не Джо. Ты знаешь это, Стоун.

"На самом деле Брайант".

'Точно.'

Джозеф О'Брайен - Джо для Брайанта, Стоуна и большинства других людей - был офицером разведывательного управления ирландского консульства в Турции. Он был, как намекали Брайант и Стоун слегка насмешливым тоном, шпионом Ирландии в Турции. Управление разведки было также известно как G2, и Брайант и Стоун сказали, что это означало, что у Ирландии было два шпиона.

У них не было хороших отношений.

Они нашли место на террасе, недалеко от генерального консула Германии, который делал вид, что не обращает на них внимания, разговаривая с кем-то из японского консульства. Рядом стоял человек, в котором они узнали болгарского шпиона, с нервным и потерянным видом, который каким-то образом подытожил его страну.

- Вы, ребята, пытаетесь нас облажать, а?

Стоун выглядел потрясенным, но Брайант был сделан из более твердого материала.

- Прошу прощения, О'Брайен?

- Этот офицер тайной полиции - Узун... вы его знаете?

'Очень хорошо.'

- Он думает, что у нас здесь шпион, работающий под прикрытием в качестве журналиста.

- И какое это имеет отношение к нам, О'Нил? Мы будем рады за вас, если вам удастся расширить свою шпионскую сеть за пределы себя".

"Его зовут Майкл Юджин Дойл, и он родился в Дублине в 1905 году. Узун сообщил мне все свои подробности - кажется, он некоторое время жил в Англии, вернулся в Ирландию, стал журналистом, а затем переехал в Соединенные Штаты, где он сейчас работает в журнале Traveling and Travelers, базирующемся в Нью-Йорке".

- А инспектор Узун считает его шпионом?

- Он интересуется, не шпион ли он, и я сказал ему, что он определенно не мой, но потом я начал задаваться вопросом, действительно ли он один из ваших шпионов, и вы пошли и дали ему ирландский паспорт, что поставило бы нас в неловкое положение. позиция. Просто для ясности, я связался с Дублином, и они его не знают. Они не уверены в паспорте.

Брайант посмотрел на Стоуна, и оба покачали головами. - Он точно не из наших, Джо, могу вас в этом уверить.

- А Лондон, а что, если они отправили его в полет в одиночку или какой там американизм вы, ребята, используете?

"Я очень сомневаюсь, - сказал Стоун, - что в Лондоне, а не в Стамбуле, такое сделали бы в Лондоне. В любом случае, Джо, какие у инспектора Узуна есть доказательства того, что этот мистер Бойль - шпион?

"Это Дойл, а не Бойл - Майкл Юджин Дойл. Я не уверен, какие улики, он должен быть честным - насколько я могу судить, он подозрительный, потому что этот персонаж остановился в отеле "Бристоль". Я не думаю, что это означает что-то большее, чем это. Я просто обсуждаю это с вами, потому что, если он один из ваших парней, и вы снабдили его фальшивыми ирландскими документами, это ставит меня в неловкое положение. Инспектор Узун, похоже, считает, что раз у нас один язык и судьба заставила нас разделить Британские острова, значит, мы каким-то образом союзники.

- Боже мой, Джо.

'Действительно. Выпьем?

- Я бы не стал слишком беспокоиться об инспекторе Узуне, Джо, - строго между нами говоря, мы понимаем, что у него тяжелые времена. Кто-то подкинул ему женщину, довольно пышногрудую египтянку, которую он принял за ливанку. Она уговорила его снять квартиру поблизости, и планировала, что она увидит, какую информацию она сможет получить от него, поскольку они делили постель, пока его семья была на побережье в августе. Все пошло не так, когда хороший инспектор стал, как бы это сказать, восторженным, что-то очень неприятное делать с бутылкой, боюсь. Мне сказали, что юная леди исчезла.

О'Брайен одобрительно кивнул, благодарный за то, что стал получателем таких хороших сплетен.

- А чья это была операция, Брайант?

Брайант и Стоун посмотрели друг на друга, а затем на О'Брайена, как будто понятия не имели.

Они подождали, пока ирландец ушел вслед за итальянским дипломатом в консульство. Стоун повернулся к Брайанту. - Знаешь, о чем я думаю?

'Скажи мне.'

- Это скорее подтверждает то, что сказал нам Бьюкен из "Таймс" , не так ли? Я думаю, нам обязательно нужно переговорить с Лондоном.


## Глава 15


Стамбул, Турция


сентябрь 1943 г.

В конце концов, в четверг, 9 сентября, он опубликовал свою третью статью для журнала Traveling and Travelers .

Сама статья была более цветной, чем что-либо еще, извилистый кусок, восхваляющий достоинства прогулки по берегам Босфора, с множеством ссылок - слишком много их, если подумать - на запахи и звуки, встречающиеся на пути, нет. ссылки на его безнадежные поиски намека на хром, конечно, хотя это сделало бы статью более интересной. Он ждал до четверга, чтобы подать статью, потому что в среду он был в одном из двух мест, которые он решил посетить.


Утро среды он провел в отеле, сочиняя первый черновик статьи, и если бы кто-нибудь подслушивал его номер в отеле "Бристоль", они бы подумали, что постоялец вел себя как сумасшедший. Принц провел утро, разговаривая сам с собой вслух. Он чувствовал необходимость убедиться, что у него есть намек на ирландский акцент.

Позже утром он побрился и умылся - его монолог почти не прерывался, - а затем отправился, идя на северо-восток от отеля, через Галатасары до Таксима и оттуда сворачивая в сторону реки, вверх и вниз на пару невероятно крутых и узких улиц Стамбула бросает в вас. Свернув за угол, он оказался напротив немецкого консульства, огромного здания с входом с колоннами и огромными знаменами со свастикой, задрапированными по обе стороны от него, спускающимися с крыши до земли.

Его пункт назначения был отделен от консульства узкой дорогой на крутом холме: отель "Парк". Кристин Райт сделала парк довольно привлекательным, место, которое должно быть высоко в маршруте любого шпиона, посещающего Стамбул.

" Вы должны знать о Парк-отеле, мистер Дойл, это важно. Решите ли вы на самом деле посетить его, зависит от вас. Вы должны принять это решение, мистер Дойл. Это может быть очень полезно, а может быть наоборот. Короче говоря, все, кто имеет отношение к миру шпионажа в Стамбуле, собираются в парке, а именно в баре на пятом этаже, с прекрасным видом на Босфор, как мне сказали. Теперь, конечно, как британского агента, самое последнее место, где вас должны видеть, это место, где собираются шпионы - ведь тогда кто-то может заподозрить вас в шпионе! '

В этот момент он хихикнул, но не очень долго, потому что сделал это только в ответ на то, что, как он решил, было ее шуткой. На самом деле она была серьезна и бросила на него предостерегающий взгляд, который школьные учителя привыкли использовать к буйным ученикам.

" Однако, мистер Дойл , - она развела перед собой руки, как будто сдавая карты, - журналисты тоже собираются в парке и в баре на пятом этаже. Так что вы можете поехать туда исключительно как журналист. Это может помочь вашей статье для прикрытия, если вас заметят как журналиста. Полагаю, я хочу сказать, что может показаться странным, если вы, как иностранный журналист в Стамбуле, на каком-то этапе не посещаете парк. В некотором смысле, вы прокляты, если делаете, и прокляты, если не делаете. Само собой разумеется, что вы должны быть осторожны, но кто знает, вы можете найти хорошее место для сбора вещей, особенно если вы наткнетесь на кирпичную стену .

Майкл Дойл определенно наткнулся на кирпичную стену.

Комната занимала ширину пятого этажа, и из больших окон по обеим сторонам бара открывался потрясающий вид на Босфор. Там были стены, обшитые деревянными панелями, и кожаные стулья, сгрудившиеся вокруг круглых столов, расставленных далеко друг от друга. Сам бар был огромен, с высокой мраморной столешницей и посеребренным зеркалом за ней. По комнате, на барной стойке и столах были разбросаны лампы в стиле модерн.

Когда Майкл Юджин Дойл вошел, он остановился в дверях, оценивая местность. Это было несложно: слева от него посетители были более элегантно одеты и гораздо спокойнее, они стояли или сидели близко друг к другу группами по два-три человека и оглядывались при виде любого, кто подходил к ним слишком близко. Справа от него было совсем другое дело. Там клиентура - все мужчины, как и на той стороне - были одеты менее нарядно; он даже видел кого-то без галстука - и это было гораздо шумнее.

Майкл Дойл прошел вправо и встал в конце бара, рядом с группой из четырех мужчин. Он стоял рядом с ними, заказывая пиво и виски. Они перестали разговаривать и посмотрели на него, хотя и не враждебно.

'Можно купить тебе выпить?'

- Вы предлагаете угостить четырех журналистов выпивкой? Надеюсь, вы богатый человек! Человек, который говорил, сделал это с американским акцентом. Он был высокого роста, галстук едва завязан, воротничок расстегнут.

- Не волнуйтесь, я сам журналист - со счетом на расходы, что, наверное, делает меня богатым человеком, а?

Остальные засмеялись, и Дойл протянул руку. "Майкл Дойл, журнал Traveling and Travelers, Нью-Йорк".

Высокий мужчина представился. "Майк Сильвер, Los Angeles Times ".

Остальные подошли и представились.

"Колин Александер, "Глоб энд мейл" , Торонто".

"Пьер Роша, Le Courrier , Женева".

"Бьюкен, "Таймс ".

Без подсказки бармен поставил напитки перед каждым мужчиной.

- Ты говоришь не по-американски, Майк?

- На самом деле это Майкл. Нет, я ирландец, но живу в вашей стране уже несколько лет.

- Откуда вы в Ирландии?

'Дублин.'

"Не очень сильный ирландский акцент..." Бьюкен, человек из "Таймс" , не назвавший своего имени.

Дойл представил, как он надеялся, удовлетворительную версию истории своей жизни: он родился в Ирландии, большую часть своего детства провел в Англии, а последние годы в США, что объясняет его акцент. Никто из остальных, казалось, не проявлял чрезмерных подозрений. Он был доволен тем, как небрежно рассказал свою историю - не слишком много подробностей, ровно столько, чтобы это выглядело правдоподобно. Он думал, что Гилби был бы доволен.

Что, подумал один из них, он затевает в Стамбуле?

Майкл Дойл рассказал о статьях, которые он уже подал: о путешествии в Стамбул на Таурус-Экспрессе, о кофейне и окрестностях, о своей прогулке по Босфору. Пьер Роша сказал, что последний вариант звучит интересно.

"Женева хочет получать новости каждый день, но я говорю им, что иногда бывают дни, когда новостей нет. Они, кажется, не заинтересованы в моих идеях для полнометражных фильмов. Может быть, я попробую пройти на них Босфор".

Затем последовала общая дискуссия, подпитываемая очередной порцией выпивки, о том, как сложно работать с отделами новостей - слишком требовательно, слишком нереалистично. С одной стороны, они хотели постоянного потока историй, но затем им стало трудно угодить, когда их предложил репортер на местах.

"Иногда я думаю, - писала Globe and Mail , - что жизнь была бы намного проще, если бы кто-то просто делал фичи. Есть ли у вас свобода выбора историй?

Принс сказал, что да, хотя, очевидно, ему нужно было проверить их у своих редакторов.

- А над чем вы сейчас работаете? Это был почти первый раз, когда Бьюкен из "Таймс" заговорил. Это была знакомая аристократическая растяжка, знакомый пренебрежительный взгляд из-под полуопущенных век, знакомый покровительственный тон, используемый при обращении к человеку не его социального положения, сопровождаемый запахом алкоголя в его дыхании.

Принц решил, что это была возможность, на которую он надеялся. Он сказал им, что "Путешественники и путешественники" хотят чего-то более актуального, о Турции во время войны, но не о самой войне, если они понимают, что он имеет в виду. Майк Сильвер сказал, что не понимает, что имеет в виду, поэтому Принс объяснил, что идея, которую упомянул Нью-Йорк, может быть связана с торговлей: Турция традиционно была великой торговой державой, а Стамбул идеально расположен между Средиземным и Черным морями. Может быть, он мог бы сделать что-нибудь о том, как продолжалась торговля во время войны? Он подумал, что это хорошая идея, и начал рассматривать ее, возможно, делая что-то с товарами, отправляемыми в разные стороны. Особенно его интересовали товары, перевозившиеся через Черное море.

- Почему Черное море, Дойл? Это снова был Бьюкен. Теперь у него в руке была сигара, и он собирался приложить некоторые усилия, чтобы зажечь ее.

- Это только кажется, я не знаю... романтично? Думаю, я мог бы сделать его довольно привлекательным для читателей моего журнала".

"Я читал "Путешествия и путешественники" , Майкл, ты уверен, что твоим читателям это интересно? Я думал, что сейчас его читают как противоядие от войны, - сказал Майк Сильвер.

"Из-за войны очень трудно писать о торговле, - сказал Пьер Роша. "Этого много, особенно с немцами, но турки очень чувствительны к этому. Это не то, что они хотели бы предать гласности".

- Что за торговля идет с Германией, Пьер?

Четверо мужчин оглянулись, и канадец придвинулся ближе к нему. - Говорите тише, Майкл. В этой комнате полно людей, которых вы бы не хотели слышать, что вы говорите. Видишь вон того мужчину с высоким воротником и в очках в проволочной оправе? Это Манфред Буш, заместитель начальника абвера - это немецкая разведка - здесь, в Стамбуле, - он разговаривает с итальянским генеральным консулом. Мужчина у стойки, чуть ближе к нам - тот, что в темных очках? Мы не знаем его имени, но Пьер думает, что он швейцарский немец. Он всегда наблюдает за людьми.

Майкл Дойл пообещал говорить тише и повторил свой вопрос Пьеру: - Так что же за торговля идет с Германией?

Швейцарец пожал плечами и посмотрел на остальных; американец и канадец тоже пожали плечами, Бьюкен оставался невозмутимым. 'Кто знает? Что угодно и все, вероятно, будет ответом. Почему ты спрашиваешь?'

"Ищу материал для своей статьи. Например, из каких доков на Босфоре могут отправляться грузы в Германию?

"Если вы узнаете, Майкл, пожалуйста, поделитесь с нами", - сказал Колин Александер. "Турки, как правило, не афишируют эти вещи, они не вывешивают над ними транспаранты. Но я предполагаю, что что-нибудь тяжелое и чувствительное будет отправлено из одного из доков на азиатской стороне Босфора. Ты согласен, Пьер? Вы проводите на этой стороне больше времени, чем мы.

'Вы можете быть правы. Ты имел в виду какой-то конкретный груз, Майкл?

Принц колебался; вопрос был слишком прямым, чтобы его можно было избежать, и возможность была слишком хорошей, чтобы ее упустить. Он допил свой стакан пива и поиграл с виски.

- Я не слишком уверен, но, наверное, сырье. Я слышал, что Германия импортирует их отсюда довольно много. Не знаю, правда, уголь... хром? Может быть, они звонят в колокол?

Принц заметил тишину и качание головами, трое из них, Бьюкен оставался совершенно неподвижным. В конце концов Майк Сильвер положил руку на плечо Принца, как будто останавливая его от питья. - Это опасная территория, Майкл, предупреждаю тебя. Я далек от того, чтобы остановить коллегу-журналиста, который гонится за историей, но если вы это сделаете, вам нужно быть очень осторожным, и вы, конечно же, не хотите, чтобы кто-то из этих парней знал, что вы делаете".


- Входите, Бьюкен, редкий из вас, кто удостоил нас своим присутствием в консульстве. Чем мы обязаны этому удовольствию?

Бьюкен налил себе односолодового виски из буфета в кабинете Брайанта и Стоуна и сел в самое удобное кресло, жестом приглашая двух мужчин, чей офис должен был сделать то же самое.

"Ирландец, в котором я не совсем уверен, что он ирландец".

'Вот и все? Не похоже на это для нас, не так ли, Стоун?

"Объявился в баре в парке в обеденное время. Работает в американском журнале Traveling and Travelers . Говорит, что он ирландец по имени Майкл Дойл, родился в Дублине, в детстве жил в Англии, а потом оказался в Штатах. Достаточно разумный парень, я полагаю, сказал, что он был здесь, чтобы сделать серию статей, но чем больше он говорил, тем менее ирландским он звучал, если это имеет какой-то смысл. Сначала он звучал по-ирландски, а потом по-английски. Долейте сюда, пожалуйста, Стоун, хороший парень.

- Само по себе это не похоже на то, что должно нас чрезмерно беспокоить, а, Бьюкен?

"Затем он перевел разговор на турецкую торговлю, сказал, что его журнал хочет, чтобы он что-то сделал с ней, что меня немного насторожило - это совсем не похоже на их дело. Затем он спросил, что мы знаем об турецком экспорте в Германию, и стал довольно конкретным: хотел узнать, что кто-либо из нас знает об угле и хроме, экспортируются ли они в Германию и откуда они могут быть отправлены".

Брайант и Стоун переглянулись.

- Вы что-нибудь знаете о нем?

- Ничего, Бьюкен. Кто были с вами другие журналисты?

- Серебро из "Лос-Анджелес Таймс" , глава из "Глоб энд мейл" в Торонто и Роша из Женевы.

- Все заслуживают доверия?

Бьюкен весело посмотрел на них. - Никто из них не немецкий шпион, если вы это имеете в виду. Что ж, - сказал Бьюкен, вылезая из кресла, - я оставлю это вам, ребята. Я полагаю, вы хотите поговорить с Лондоном, а?


Майкл Дойл вернулся в отель "Бристоль", проведя весь день в баре на пятом этаже отеля "Парк". Это было достаточно дружелюбно, возможно, слишком дружелюбно, учитывая, насколько легкомысленным и неуверенным он себя чувствовал. Но цель визита состояла в том, чтобы обнаружить какие-то следы хромового следа, и в этом отношении он потерпел неудачу. Оглядываясь назад, он понял, что его попытки поднять эту тему могли показаться несколько деспотичными. Присутствие там молчаливого Бьюкена из "Таймс" сбивало с толку. Ему не нравилось, как он смотрел на него сквозь сигарный дым, словно относился к нему с подозрением.

Он не был близок к выполнению своей миссии и начал задаваться вопросом, сколько еще он сможет продолжать. Он не был знаком с неудачей; он хорошо учился в школе, был популярен, умен и хорош в спорте. Как только он присоединился к полиции, он был отмечен как высокопоставленный человек, и его результаты превзошли все ожидания. Его первая миссия в качестве британского агента обошлась дорого, хотя и была расценена как большой успех. Теперь он обдумывал неудачу, и это имело отчетливо горький привкус.

Единственным, что у него было, был канадский журналист, который сказал, что такой груз, как хром, скорее всего, будет отправлен из дока на азиатской стороне реки. Но это было не так уж и много, и, по мере того, как пошли кусочки, это было довольно слабо, чтобы скормить Лондону, но он чувствовал себя обязанным сделать это в своей последней статье, которую он подаст завтра, в четверг.

Он потратил час на составление сообщения, а затем еще час переписывал свою статью о прогулке по Босфору, следя за тем, чтобы она работала как третье слово в каждом третьем предложении: обещание прогресса, охота за хромом, доказательства, которые вскоре последуют, заканчиваются .


- Я подумал, Исмет, не мог бы ты порекомендовать мне какой-нибудь приятный бар или место, где я мог бы побывать сегодня вечером?

Был ранний вечер четверга, и Майкл Дойл сидел за стойкой консьержа в вестибюле отеля "Бристоль". В то утро он отправил свою третью статью из Главпочтамта. Телеграмма ждала его до востребования от Traveller Zurich. К внушительному набору марок прилагалось простое сообщение:

БАЗАР СТОП ЖДУ БОЛЬШЕ СТАТЕЙ СКОРЕЕ СТОП


Из Главпочтамта он сел на паром от пристани Эминёню. Паром должен был направиться на север вверх по Босфору до крепости Румели, подплывая ближе к европейскому берегу, а затем возвращаясь на юг, держась ближе к азиатской стороне. Принц надеялся, что это даст ему хорошую возможность изучить азиатскую сторону в поисках возможных доков, прежде чем вернуться туда пешком на следующий день.

Но это не сработало. Преобладающее течение в Босфоре было с севера на юг, и из-за сильного ветра, дувшего с Черного моря, путешествие на юг было прерывистым и слишком быстрым. Начался шквал, и вскоре на реку опустился туман. Принц мог видеть очень мало, а то, что он мог видеть, казалось не очень многообещающим.

Вернувшись в отель, он принял ванну и принял решение о дальнейших действиях. Он посетит азиатскую сторону и посмотрит, что там можно найти; он отдаст себя на середину следующей недели, и если он не продвинется вперед, ему придется сообщить об этом в Лондон, предложив вернуться домой.

Но перед этим ему предстояло посетить еще одно место.


- В Стамбуле есть место, о котором было бы ... моей небрежностью не упомянуть вам, принц. Я не предлагаю вам посетить его, на самом деле вы, возможно, захотите держаться подальше от него, но, по крайней мере, вам нужно ... знать об этом .

Был один из теплых летних вечеров, когда Том Гилби заглянул в конспиративную квартиру в Холланд-парке, очевидно, для дружеской беседы и посмотреть, как поживает его агент. Прежде чем Принс понял это, Гилби проинформировал его о важном аспекте своей миссии.

что это бар в районе под названием Ункапани, к югу от Золотого Рога. По правде говоря, бар - "Кайсери" - служит прикрытием для публичного дома, весьма престижного, если это не звучит слишком парадоксально. Заведением управляет болгарин по имени Васил, и есть человек по имени Ульрих, который имеет с ним связи - мы думаем, что он может быть швейцарским немцем, хотя вполне возможно, что он немец. Ты следуешь за мной? '

Принц сказал, что готов, хотя и ждал, пока Гилби перейдет к делу.

Я не собираюсь вдаваться в подробности, Ричард, не в последнюю очередь потому, что мы сами не очень в этом разбираемся, но достаточно сказать, что у нас есть основания полагать, что это место может быть связано с хромовым следом. Я говорю тебе это, чтобы ты знал об этом - твои расследования могут завлечь тебя туда, Ричард. Если вы окажетесь в Кайсери, вам нужно быть очень осторожным - подходите с осторожностью. '

Теперь он просил Исмета порекомендовать бар, и дело шло не очень хорошо.

- У нас здесь отличный бар, мистер Дойл, сэр, и для нас будет честью видеть вас сегодня вечером в качестве нашего гостя...

- Это очень мило с твоей стороны, Исмет, правда, но я надеялся прогуляться по городу, если ты понимаешь, о чем я.

Консьерж вопросительно посмотрел на него. - Сегодня не тот вечер, чтобы гулять, мистер Дойл, сэр. Боюсь, наш Стамбульский дождь может быть очень непрекращающимся, это правильное слово?

- Это Исмет, но как хороший ирландец я привык к дождю. Я надеялся посетить какую-нибудь часть вашего замечательного города, в которой я еще не был. Как знать, может быть, я найду хорошую тему для статьи - менее известные районы Стамбула, возможно, более традиционные. А как насчет этой местности... - он указал на точку на карте, - ...Ункапани?

Исмет пожал плечами, не впечатленный. - Не могу представить, о чем вы там могли бы написать интересное.

- Может быть, там есть какие-нибудь бары или клубы?

Исмет снова пожал плечами. "Ничего, что приходит на ум".

"Коллега из США сказал мне, что был там в баре под названием "Кайсери". Ты слышал об этом?'

Исмет какое-то время молчал, словно ожидая, что гость скажет что-то еще. - Правда, мистер Дойл, сэр? Я думаю, что материал, который вы можете там найти, не годился бы для статьи в вашем уважаемом журнале. Это не то место, которое обычно посещают гости отеля Bristol. Однако, - он понизил голос и наклонился к Принцу, - если вы хотите сегодня вечером составить женскую компанию, я могу кое-что устроить...

"...если бы вы могли организовать такси, чтобы отвезти меня туда, я был бы очень признателен, Исмет".


Здания, расположенные непостижимо близко друг к другу на извилистых узких улочках; привычные подъемы, спуски и крутые повороты; лай собак; кабели, протянутые из окон и через дороги; непрекращающийся дождь; тротуары внезапно исчезают; вездесущий крик муэдзина; минареты и, конечно же, национальный флаг, заполняющий несколько промежутков между зданиями.

Первое впечатление Майкла Дойла об этом районе было не совсем благоприятным. Он понял, что имел в виду Исмет: на первый взгляд в Ункапани было мало того, что могло бы заинтересовать читателей "Путешественников и путешественников" . Он указал таксисту, что тот должен проехать мимо Кайсери и высадить его дальше по дороге. Водитель одарил его таким же недоумевающим взглядом, как и Исмет. Это был взгляд, который спрашивал, уверен ли ты - или, может быть, злишься.

Это не было похоже на место, где проезжало много такси, и он пожалел, что не попросил Исмета сказать водителю, что тот должен ждать его, как бы долго это ни длилось. Он бы заверил его, что будет должным образом вознагражден. Но ни у него, ни у водителя не было достаточно общего языка, чтобы договориться об этом. Принсу оставалось только надеяться, что такое заведение, как "Кайсери", сможет заказать ему такси, когда оно ему понадобится.

В квартале от бара водитель свернул на еще более узкую улицу. Он казался тупиком, в конце которого маячила темная тень высокого здания. Но в свете фар Принц мог различить впереди очертания двух или трех современных автомобилей. Они казались там неуместными, и когда он вышел, то заметил, что один из них был "Мерседес". Он не знал, успокоить его или нет.

Бар найти было несложно: побеленное здание с названием "Кайсери", вырезанным из кованого железа над открытым арочным входом, через который прошел Принц. В конце был силуэт швейцара, который оглядел его с ног до головы и кивнул, когда Принц сказал: "Добрый вечер". Швейцар отпер железную калитку, ведущую в маленький дворик, и указал через нее на открытую дверь, из которой лился лужица оранжевого света и слышался женский смех.

Принц привык к тому, что бары и пабы замолкают, когда он входит в них. Как офицер полиции, он был более или менее уверен, что сможет заставить бар замолчать, когда войдет, даже не будучи в форме. Он ожидал, что один или два человека выскользнут, когда он войдет. Так было, когда он вошел в Кайсери. Дверь вела в узкую, но явно довольно длинную комнату с бархатными обоями, которые были у его бабушки, и рядом банкеток вдоль стены. Уровень шума в комнате упал, когда он вошел, все взгляды были прикованы к нему. Перед ним возник человек с замысловатыми усами и в блестящем костюме, подняв брови: - Могу я вам помочь?

- А, добрый вечер... Я хотел узнать, можно ли мне выпить? Принца не впечатлил его собственный ответ. Он даже не был уверен, что использовал ирландский акцент.

- С удовольствием, сэр. Мужчина слегка поклонился и улыбнулся. - А откуда ты... что привело тебя в Ункапани?

У этого человека был скорее восточноевропейский акцент, чем турецкий. " Место управляется болгарским парнем по имени Васил ".

Он ответил, что он ирландский журналист, слышал, что это интересный бар, и решил попробовать его. Все шло не очень хорошо: ему не следовало говорить, что он журналист, и он сожалел, что употребил слово "интересный".

Человек, которого он принял за Василя, сказал, что это было для него удовольствием и честью, и он был очень желанным гостем. Он отошел в сторону, чтобы показать ему бар, и при этом наклонился к нему. "Если вы приехали сюда, сэр, за женщиной у нас есть очень красивая итальянка, которая будет ждать вас... и у нас также есть девушка из Африки, которая приехала только на этой неделе... очень молоденькая".

Принц кашлянул. - Вполне возможно, но, может быть, я сначала выпью?

В баре он заказал большую порцию виски, которую принесли в стакане со льдом, который он не просил и считал анафемой. Прислонившись к стойке, он оглядел комнату. Он думал, что посетители в баре на пятом этаже отеля "Парк" были интересными, как актеры из детективного романа. Но здесь все было так разнообразно, что парк-отель походил на собрание Ротари-клуба. Все гости были мужчинами, в основном сидящими в одиночестве, потягивающими напитки и бросающими подозрительные взгляды на комнату. На одной банкетке размещалась группа из четырех мужчин; они были похожи, и он мог поклясться, что уловил обрывки испанского, когда они говорили. Они ненадолго замолчали, когда он вошел, и один из них любезно ему улыбнулся. Двое мужчин на другом банкете выглядели отчетливо германцами. В комнате было немного, как назвал бы это Исмет, женщин, тщательно накрашенных, в платьях с глубоким декольте и с большим интересом к нервным мужчинам, с которыми они разговаривали.

Он двинулся вдоль барной стойки к концу комнаты, которая была хорошо освещена и тише. В задней стене была дверь, обитая мягким бархатистым материалом, перед ней стоял швейцар. Время от времени к нему подходил один из мужчин из бара, обычно в сопровождении спутницы. Рядом с дверью было большое зеркало.

Принс знал полдюжины языков: турецкий и арабский, конечно, испанский, который он слышал от четырех мужчин, возможно, немного немецкого и почти наверняка немного французского, и пару других, которые он не мог определить. Мимо него прошла женщина, ее плечо при этом коснулось его. Она сделала паузу, и он выдержал ее взгляд на мгновение или два. Она выглядела испуганной и едва достигшей подросткового возраста.

Бармен похлопал его по плечу и поднес бутылку виски к стакану. Принц покачал головой. Бармен не казался тем типом, с которым стоило бы поболтать. Он искал кого-то, сидящего в одиночестве, к которому он мог бы присоединиться и завязать разговор, но никто в комнате не выглядел так, будто искал мужской компании.

Прислонившись к барной стойке, играя со своим виски, он вспомнил предупреждение Гилби: " Если вы все же окажетесь в Кайсери, вам нужно быть очень осторожным ". Он не уходил слишком далеко, но, по крайней мере, место не казалось таким уж опасным.


В комнате без окон в конце бара раздался стук в дверь. Это был специфический стук: два стука, затем пауза, затем три быстрых стука, еще одна пауза и еще один стук. Была задержка, пока приглушенный голос из комнаты не сказал ждать. Когда дверь открылась, это сделал высокий мужчина лет сорока с небольшим, с бритой головой и раздраженным выражением на раскрасневшемся лице. Человек, который постучал в дверь, был Васил, болгарин, мужчина в блестящем костюме, приветствовавший Принца.

Мужчина, открывший дверь, все еще застегивал брюки, а позади него на диване растянулась девушка, ее обнаженное тело лишь частично прикрывалось наброшенным сверху платьем.

'Что это такое?'

"Извините, что беспокою вас, но есть новенькая, на которую вы, возможно, захотите взглянуть. Он в этом конце бара, сам по себе - зеленый галстук, за тридцать. Он сказал мне, что он ирландец.

Бритоголовый мужчина все еще застегивал ремень. - Хорошо, - сказал он и закрыл дверь с болгарином с другой стороны. Он повернулся к девушке, которая начала одеваться, и велел ей подождать; они еще не были закончены. Он выключил единственный свет в комнате и отдернул занавеску, открыв в баре большое двустороннее зеркало. Он посмотрел вверх и вниз по комнате, перед ним играла немая опера. Он остановил взгляд на человеке, о котором ему рассказывал Василь: высокий, подтянутый тип, возможно, слишком небрежно облокотившийся на стойку, спиной к ней и явно обмеряющий комнату. В нем было что-то такое, что привлекло его внимание. Он велел девушке принести ему сигарету и подождал, пока тот выкурит, прежде чем взять трубку, ни разу не отводя взгляда от ирландца в баре.

- Приведи мне Манфреда сейчас же.

Еще одна пауза, пока он докуривал сигарету, все время наблюдая за мужчиной в зеленом галстуке. - Я все еще в "Кайсери". Здесь есть мужчина, о котором я думаю. Помнишь, мы получили предупреждение из Багдада об англичанине, которого видели с их мартиндейлом - того самого, которого мы каким-то образом умудрились потерять, когда он добрался сюда? Вы можете вспомнить его описание?

Разговор с другого конца телефона.

- Угу... ты уверен? В таком случае это он. Нет, не беспокойтесь... Я сам разберусь с этим. И обязательно скажите Шольцу, что звонил Ульрих, я не хочу, чтобы вы приписывали себе это.


Когда телефонный звонок Ульриха закончился, Принц заметил, что группа из четырех человек на банкете у входа распадается. Это была группа, которая, казалось, говорила по-испански, и один из них любезно ему улыбнулся. Улыбающийся мужчина был теперь один, и он решил присоединиться к нему. Он скользнул на сиденье, подозвал официанта и попросил еще виски, но на этот раз без льда, и спросил улыбающегося мужчину, что бы он хотел.

После этого события развивались довольно быстро. Принц вспомнил, как мужчина пожимал ему руку и называл свое имя - Принц уже представился как Майкл, а не Майк, - но он не мог расслышать, что сказал этот человек. Он говорил с официантом по-турецки.

Затем за столом появился мужчина, высокий мужчина с бритой головой и сердитым выражением лица. Позади него шел болгарин, ломая руки, как будто не желая неприятностей.

'Кто ты?' Он говорил по-английски с отчетливым германским акцентом. Гилби предупредил его о швейцарском немце по имени Ульрих, который может быть немцем. Бритоголовый мужчина с сердитым выражением лица был похож на Ульриха.

Принц ответил по-немецки, пояснив, что он ирландский журналист, который зашел выпить и, может быть... пообщаться.

'Пойдем со мной!' Не похоже, чтобы он собирался найти для себя эту компанию. Позади Васила появились еще двое мужчин, один из них оттолкнул болгарина, чтобы быть ближе к князю. Во всяком случае, они были выше Ульриха.

Кайсери замолчал.

Принц поерзал на своем месте, задаваясь вопросом, как, черт возьми, он собирается выбраться из этого. Тогда его спутник встал; это был крупный мужчина, высокий и хорошо сложенный, со смуглым лицом и двух-трехдневной бородой. Он откинул назад свои густые волосы и обратился к Ульриху - больше похоже на рычание - на плохо беглом немецком языке.

"Это мой друг, и он идет со мной". Он жестом пригласил Принца встать и следовать за ним, пока он вставал, чтобы покинуть банкет. К изумлению Принца, Ульрих и двое мужчин, появившихся позади него, отступили на шаг или два.

- Вы делаете ошибку - я просто хочу поговорить с вашим другом. Ульрих больше не звучал так угрожающе.

- Ты прекрасно знаешь, что завтра я могу закрыть это место. А теперь двигайся!

Он вывел Принца из бара через двор и рявкнул на швейцара, который быстро открыл кованые ворота. На улице он свернул налево и поторопил Принца. Для такого крупного человека он двигался удивительно быстро. В конце квартала они свернули в тупик, где всего час назад такси высадило Принца. Крупный мужчина присвистнул и помахал рукой над головой. Впереди заработал двигатель автомобиля, и его фары зажглись, когда он медленно двигался по маленькой улочке к ним. Только когда они были в кузове "Мерседеса", мужчина заговорил с ним.

'Английский?'

- Ну, вообще-то ирландец.

'Действительно?' Мужчина недоверчиво поднял брови. Он давал указания водителю на языке, похожем на испанский.

- А где вы остановились? Его английский был не так плох, как его немецкий.

"Отель Бристоль".

Его спутник обернулся, глядя в заднее окно.

- Они не преследуют нас, но в конце концов найдут тебя, если ты не хочешь, чтобы тебя нашли. Хочешь, чтобы тебя нашли?

Принц ответил, что не хотел бы. Он понятия не имел, кто этот человек, и начинал опасаться, что это ловушка.

- Ты назвал им свое имя?

- Нет, я уверен, что не видел.

- Я полагаю, это что-то. Вы должны быть в порядке в течение дня или двух. Я поговорю с Исметом. Он прислонился спиной к двери, закурил сигарету и протянул одну Принцу. Он вздохнул и снова заговорил с водителем, по-видимому, указывая ему, по какому маршруту ехать. - Может быть, сначала нам стоит пойти куда-нибудь, где можно поболтать, а?

Это, решил Принц, ловушка. Он не мог поверить, что раскрыл, где остановился. Он делал так много основных ошибок. В том маловероятном случае, если это не будет ловушкой, он утром уедет из Стамбула. Он даже не был уверен, что удосужится сообщить об этом в Лондон до прибытия в Багдад. Он проверил, не заперта ли дверь, и решил выпрыгнуть, когда машина в следующий раз остановится на перекрестке. Он видел, как впереди маячит один.

Другой мужчина положил руку ему на плечо. 'Ты выглядишь беспокойным. Уверяю вас, я ваш друг - на самом деле, я лучший друг, который у вас может быть в этом городе, и если Ульрих ваш враг, то вы, безусловно, мой друг. Кстати, меня зовут Альвертос.


## Глава 16


Лондон


сентябрь 1943 г.

Сэр Роланд Пирсон разделял свое отвращение к жарким местам с такой же неприязнью к холоду, а Том Гилби находил жару в офисе Пирсона на Даунинг-стрит граничащей с невыносимой. Несмотря на то, что это был типичный поздний сентябрьский день - ни слишком жарко, ни слишком холодно - батарея была включена на полную мощность, а окна плотно закрыты. Небольшой кабинет с невероятно толстыми коврами и тяжелыми портьерами напоминал запертую каюту.

Несмотря на жару в комнате, советник премьер-министра по разведке выглядел значительно бледнее, чем двадцать минут назад, когда вошел Том Гилби. Его посетитель не был носителем хороших новостей. Он ничего не сказал, пока говорил Том Гилби, и почти не реагировал, если не считать частого поднятия бровей, случайных кивков и довольно сильного встряхивания головы. Он подождал некоторое время после того, как его бывший однокашник кончил, глядя в сторону окна, закрытого грязной сетчатой занавеской, а за ним был глубокий двор.

- Мне казалось, вы сказали, что он один из ваших лучших агентов, Гилби? Он был произнесен скорее в тоне предостережения, чем вопроса.

- Точно так же, Роли, как, по твоим словам, был твой человек Кук. Вы описали его как восходящую звезду до того, как организовали для него собственную миссию, не так ли? Поэтому вы должны понимать, что никто не может предсказать, что произойдет, когда агент находится в другой стране. Это природа зверя. По крайней мере, мой человек не кормит рыбу на дне Босфора.

Еще одна пауза. Пирсон перевел взгляд с окна на блокнот на столе, между делом бросив неодобрительный взгляд на Гилби.

"Не знаю, понятия не имею, почему я позволил себе втянуться в этот турецкий бизнес. Я верю, что солнце, возможно, оказало на меня пагубное влияние, когда я был в Каире, - мне следовало носить шляпу. Я должен был передать это вам, парни, сразу. Это был кровавый кошмар с самого начала, а? Вот что я вам скажу, когда я умру, что, как мне кажется, произойдет скорее раньше, чем позже благодаря всей этой чепухе, слово Турция будет эпитафией на моей могиле. Не то чтобы на похоронах было много народу - жадный двоюродный брат или два, осмелюсь сказать, моя экономка, символический человек из этого места и один или два врага, проверяющих, что я на глубине шести футов. Надеюсь, некролог в "Таймс" достойный".

- Боюсь, ты слишком пессимистичен, Роли. Мой парень первоклассник, может быть, он все-таки что-то задумал.

- Но ты же только что рассказывал мне, как он пропал, Гилби! Я ожидаю, что вы разберетесь с этим.

- Именно это я и собираюсь сделать.


На следующий день - последний день сентября - они собрались в офисе Тома Гилби в Сент-Джеймсском университете. Их было всего трое: Гилби вместе с Кристин Райт и Мартином Мэйсоном. Последний недавно прошел еще одну проверку, значительно более строгую, чем раньше, и вышел из нее с повышенным уровнем безопасности.

- Напомните мне, когда он прибыл в Стамбул, если хотите?

- Это было 29 августа, сэр, воскресенье.

Гилби взглянул на календарь на стене рядом со столом, за которым сидели все трое. - А это что - 30-е сегодня, 30-е сентября. Так он там уже месяц, целый месяц. Честно говоря, я ожидал, что он уже будет на обратном пути. Вместо этого он исчез. Мартин, возможно, было бы полезно, если бы мы просмотрели его сообщения?

Перед Мартином Мейсоном были разложены листы бумаги. Он осторожно надел очки для чтения. - Как вы сказали, сэр, Майкл Дойл прибыл в Стамбул 29 августа. На следующий день - в понедельник - он отправил заранее написанную статью с Главпочтамта. Он использовал правильный код, чтобы показать, что все в порядке. Он прислал свою вторую статью о... где мы, ах - здесь... пятница, 3 сентября. Это сообщение, встроенное в эту статью, гласит: пока проблем не было, обнаружен хороший контакт на хромированных концах дорожки . Сама статья была написана довольно хорошо, должен сказать - хороший цветной фрагмент, и идея построить ее вокруг известной кофейни была умной.

"Мы отправили телеграмму из Цюриха, подтверждающую получение статьи. Он подал свою следующую статью - эту, здесь - в следующий четверг, 9-го. Это была статья о прогулках по берегу Босфора. На мой взгляд, скорее перезаписанный, не такой умный, как первый. Сообщение в этой статье было несколько обнадеживающим: многообещающие доказательства прогресса в охоте за хромом скоро заканчиваются.

"Потом какое-то время мы ничего не слышали, фактически до вторника, 21 сентября..."

"...это была статья о Греции?"

- Да, сэр, ну, на самом деле статья - короче, чем хотелось бы, но неважно - о Босфоре, соединяющем Средиземное и Черное моря, и о разных странах, из которых приходят и куда идут корабли, и...

"...тему, от которой ему следовало бы держаться подальше. Ему велели заниматься вопросами, которые не вызовут подозрений, минареты и тому подобное... Кристин Райт покачала головой, на ее лице было разочарованное выражение.

- Напомните мне о сообщении, пожалуйста, Мартин - я знаю, что оно где-то здесь.

"... новый свинец, близкий к хрому, должен посетить Грецию с первой остановкой ..."

"Что, конечно, совершенно противоречит его указаниям оставаться в Стамбуле. Получив эту статью, мы отправили телеграмму до востребования с кодовым словом Анкара, которое, как он знал, было очень четким указанием прекратить миссию и немедленно вернуться домой. Но с тех пор - девять дней назад - ни слова.

"И, конечно же, до этого у нас был отчет Брайанта и Стоуна..."

"...кто ничего не знал о его присутствии в Стамбуле?"

- Верно, сэр. Тем не менее, они сообщили о двух сведениях о нем. Первой была встреча с резидентом Ирландского управления разведки в Стамбуле Джозефом О'Брайеном. Мне сказали, что о нем довольно много думают, и он не особенно антибританский. Офицер турецкой тайной полиции спросил его о журналисте по имени Майкл Юджин Дойл, который остановился в отеле "Бристоль" и использовал ирландский паспорт. Насколько мы можем судить, Принс не сделал ничего особенного, что вызвало бы подозрения, но тайная полиция, тем не менее, хотела его проверить. О'Брайен опасался, что он может быть нашим агентом, и злился на то, что использует ирландский паспорт. Они заверили его, что это не так.

Однако вскоре после этого - 8 сентября, если быть точным, - Дойл появился в баре "Парк-отеля", где собралась святая троица из дипломатов, шпионов и журналистов. Он присоединился к группе из четырех журналистов и был довольно щедр на выпивку. Очевидно, он перевел разговор на турецкую торговлю и, в частности, на экспорт угля и хрома в Германию - хотел знать, не знает ли кто-нибудь из них, откуда они могут быть отправлены".

'Ради Бога...'

"Одним из группы был Бьюкен из "Таймс" , и он фигурирует в книгах Брайанта и Стоуна, в том смысле, что ты почешешь мне спину, а я почешу твое . Он также сказал, что акцент Дойла не совсем убедителен".

- Возможно, скрытое благословение?

- В каком смысле, сэр?

- В том смысле, что это дало нам повод поручить Брайанту и Стоуну расследовать дела Дойла, и нам не нужно было показывать им, что он один из нас. Я думаю, вы можете не знать о том, что произошло, Мейсон, верно?

'Да я-'

"Как мы понимаем, к тому времени, когда мы получили отчет от Брайанта и Стоуна, а затем ответили им, сказав им, чтобы они посмотрели, что они могут узнать о Дойле, это было... что, в следующий четверг, 16-го. Они посетили отель "Бристоль", и им сказали, что Дойл выписался в прошлую пятницу, 10-го числа - на следующий день после того, как он опубликовал статью о прогулке по берегам Босфора и...

- ...и что, за одиннадцать дней до того, как он подал заявление о поездке в Грецию?

'Да сэр.'

- И просто для ясности - это сообщение о Греции - оно было отправлено из Главпочтамта, из того же места, что и другие?

'Да сэр.'

"Значит, с пятницы 10-го его никто не видел, но он, должно быть, был в Стамбуле, потому что подал заявление оттуда через одиннадцать дней. Знаем ли мы, имеет ли Греция какое-либо отношение к торговле хромом - они вообще его там добывают?

- Очень небольшие суммы, насколько я понимаю, сэр. Мартин Мейсон просматривал один из своих листов бумаги, его очки для чтения теперь сидели на кончике его носа.

- Значит, мы понятия не имеем, где Майкл Дойл, сэр, - сказала Кристин Райт. "Он все еще может быть в Стамбуле, он может быть в Греции... он может быть где угодно".

- Он мог быть мертв.

- Да, спасибо, Мейсон, вполне может быть.

- Есть еще кое-что, что только сегодня утром прибыло из Стамбула, сэр.

- Продолжай, Кристина.

- У Брайанта и Стоуна есть информатор - сантехник, который время от времени работает в немецком консульстве. Контакты Брайанта и Стоуна с ним несколько прерывисты - когда у него есть какая-то информация и он может быть обеспокоен, он связывается с ними. Судя по всему, его доступ в консульство довольно ограничен, поэтому информация, которой он владеет, довольно низкого уровня, но, тем не менее, полезная. Они догнали его вчера. Ему удалось раздобыть в консульстве внутренний телефонный справочник и потребовать за это вознаграждение. Потом он случайно упомянул, как в последний раз был там пару пятниц назад, что, как они установили, было 10-го числа, и сказал, что там был настоящий лоскут, люди снуют туда-сюда, много криков и тому подобное. Он не говорит по-немецки, но подслушал разговор двух турецких водителей консульства, и они сказали что-то о поисках английского агента, пропавшего накануне вечером.

- И он не подумал упомянуть об этом раньше?

- Очевидно, нет, сэр. Очевидно, он думал, что эта информация принесет меньше пользы, чем внутренний телефонный справочник.

- Я начинаю понимать, почему сэр Роланд считает, что Турция станет его смертью. Может быть, это будет и на моем надгробии".

- Прошу прощения, сэр?

'Неважно.'

- Итак, что нам теперь делать, сэр?

Гилби покачал головой; он скорее надеялся, что у Кристин Райт будет собственная рекомендация. "Я предлагаю сказать Брайанту и Стоуну, что мы заинтересованы в поиске этого Майкла Дойла - не уточняйте, почему - и что они должны продолжать его поиски. Кроме этого, нам просто нужно подождать, пока появится Принц - у него есть привычка это делать, знаете ли. В начале этого года он пропал без вести на добрых три месяца в самом сердце нацистской Германии и в конце концов разобрался. Он самый стойкий из агентов. Нам нужно верить в него.

- У нас не так уж много вариантов, не так ли, сэр?

Кристин Райт заговорила, когда все трое встали. Она подождала, пока Мартин Мейсон не вышел из комнаты, и последовала за Томом Гилби к его столу.

- Я понимаю, что это, возможно, не мое дело, сэр, но мне интересно, есть ли какие-нибудь новости о сыне Принса?

Том Гилби нахмурился и покачал головой. У него сложилось впечатление, что это была тема, которую, как он надеялся, ему не придется затрагивать.

- У старшего суперинтенданта Ньютона есть мой прямой номер, и он звонит мне, как само собой разумеющееся, каждый понедельник и четверг. Я настаиваю на этом. Его нельзя обвинить в настойчивости, и он методично пробивается через каждого Брауна в стране. Но пока ничего... Бог знает, что я скажу бедному Принцу, когда он вернется, а мы так и не нашли его сына. Эта мысль не дает мне спать по ночам, могу вам сказать.


## Глава 17


Стамбул


сентябрь 1943 г.

" Я лучший друг, который у тебя может быть в этом городе ".

Человек, представившийся Альвертосом, больше ничего не сказал, пока "мерседес" мчался по странно тихому Стамбулу. Луна была совершенно полной и невероятно низкой, отбрасывая на город серо-голубой свет, в особенности бросая необычный блеск на минареты. Большую часть пути Альвертос провел в своем кресле рядом с Принцем, скрючившись назад, так что он мог продолжать смотреть в заднее окно. Когда он говорил, то обращался к водителю на языке, похожем на испанский.

Насколько Принс мог судить, они направились на юг от Ункапани и объехали полуостров между Мраморным морем и Золотым Рогом, придерживаясь небольших дорог и переулков. Каждые несколько минут водитель выполнял явное указание Альвертоса, выезжал на полосу, выходящую из переулка, и парковал машину в тени. Они подождут какое-то время, единственными звуками будут их дыхание втроем и неизбежная собака или две, раздраженные нежелательным присутствием на их улице.

Минут через пять Альвертос выходил из машины, оставив пассажирскую дверь приоткрытой. При этом он доставал что-то из-под куртки и прижимал к боку, пока шел по переулку и в переулок, исчезая. Однажды, когда он вернулся в "Мерседес", Принц заметил, что это был пистолет, и, садясь, держал его перед собой, находя время, чтобы полюбоваться им. Он поднял его, чтобы его пассажир мог как следует его рассмотреть.

"Беретта".

Принц одобрительно кивнул. Перед своей первой миссией у него было несколько занятий по обращению с пистолетами. Они чувствовали, что важно, чтобы он был с ними знаком, важно знать, кто что несет. " Иногда пистолет будет лучшим ключом к пониманию того, кто его носит ". Он считал, что это был один из новейших полуавтоматических пистолетов с характерным коротким стволом и массивной рукояткой. Это был стандартный выпуск итальянской армии, и его инструктор сказал ему, что это один из лучших пистолетов в мире, прежде чем заметить, что итальянцы зря его использовали, поскольку они понятия не имели, как им пользоваться. Удовлетворенный тем, что его пассажир оценил качество его оружия, Альвертос покрутил его в руке, прежде чем убрать в наплечную кобуру.

Два или три раза Принц пытался завязать разговор, но каждый раз Альвертос затыкал его: "...позже".

Несмотря на события в Кайсери, драму их побега оттуда и тот факт, что теперь он сидел рядом с человеком с ружьем, Принц нервничал меньше, чем мог бы. Что-то было в Альвертосе - по-видимому, его лучшем друге в городе - что заставляло его доверять ему. Даже выставление напоказ пистолета не представляло угрозы: казалось, оно должно было произвести на него впечатление и успокоить.

Вскоре он заметил Мраморное море справа от них, прежде чем они вошли в Султанахмет, с великолепно освещенными Голубой мечетью и собором Святой Софии - зрелище, которое все еще заставало принца врасплох. Он привык к темным европейским ночам, когда любое нарушение светомаскировки влекло за собой воздушные налеты.

Они выехали на главную дорогу, пролегавшую вдоль Босфора, и водитель резко разогнался, проезжая мимо дворца Топкапы. Когда они подъехали к железнодорожной станции Сиркеджи, машина свернула с главной дороги и продолжила свой путь по более мелким улочкам в сторону от Золотого Рога. Сиркечи был главным вокзалом, откуда отправлялись поезда в Европу, и он собирался написать об этом статью. Он вообразил, что даже Мартин Мейсон был бы доволен количеством красок, которые он должен был найти на вокзале - путешественники в нацистскую Европу и из нее, может быть, даже один или два беженца, здание аэровокзала с его необычным сочетанием европейского и восточного стилей. архитектура. Теперь он начал задаваться вопросом, соберется ли он когда-нибудь написать это.

На какое-то время Принц узнал, где они были: мимо Главпочтамта и Египетского базара, рядом с ним освещалась Новая мечеть. К настоящему времени улицы были более оживленными и кишели людьми. Альвертос нервничал, и Принс заметил, как он вытащил из кобуры свою "беретту", держа ее взведенной под клапаном куртки. Когда он разговаривал с водителем, оба звучали напряженно. Очевидно, следуя инструкциям Альвертоса, который нетерпеливо указывал, куда ехать, водитель свернул на главную дорогу. Принц понял, что они едут через Ункапани, и на мгновение задумался, не было ли это все-таки ловушкой, не возвращались ли они по какой-то необъяснимой причине к Кайсери.

Затем они вошли в зону, которая почему-то казалась другой, и Альвертос, и водитель выглядели более расслабленными. Здания казались более тесными, на улицах было меньше людей.

Водитель снова вырулил "Мерседес" на небольшой переулок и подождал, пока Альвертос выйдет из машины, вернувшись всего через пару минут, но на этот раз в сопровождении молодого человека, который ничего не сказал, мельком взглянув на Принса, забравшегося на переднее пассажирское сиденье. .

Через пять минут машина остановилась перед высокой стеной, свежевыкрашенной в белый цвет, за которой в унисон покачивались верхушки пальм. Посередине стены была пара черных металлических ворот, высотой почти до самой стены, с шипами наверху.

Молодой человек, присоединившийся к ним несколькими минутами ранее, появился у двери Принса и открыл ее, и к тому времени, как он вышел из машины, железные ворота уже закрылись за ними. Альвертос сделал знак следовать за ним в здание, дом в стиле виллы, построенный вокруг внутреннего двора, с пальмами, кафельными фонтанами и двумя другими припаркованными автомобилями. В одном из дверных проемов он заметил человека, стоящего в тени, отчетливо виднелся силуэт дробовика, который он держал перед собой. Отворилась большая деревянная дверь, и теперь они с Альвертосом оказались в тускло освещенном коридоре.

'Добро пожаловать. Ты мой друг и мой гость. Дэвид сначала обыщет тебя, а потом мы поговорим. Уверен, нам есть о чем поговорить и выпить.


Молодой человек, который его обыскивал, был чрезвычайно вежлив и даже извинялся, но Принц не мог упрекнуть в тщательности обыска - это была работа профессионала. Затем его отвели в гостиную, где не было ничего, кроме дивана и тумбочки. Молодой человек принес ему большой виски - без льда - и графин с водой со стаканом.

- Пожалуйста, подождите здесь, Альвертос скоро будет готов.

Альвертос был готов не сразу. На самом деле прошло больше часа, прежде чем Альвертос был готов. В это время молодой человек часто заходил проверить, все ли с ним в порядке, и предложить еще выпить.

И пока он ждал, Принц начал задаваться вопросом. Нельзя было уйти от того факта, что его визит в Кайсери был ошибочным; не прошло много времени, как он попал под подозрение. Несмотря на предупреждение Гилби быть осторожным, он ухитрился показаться наивным и вскоре столкнулся с Ульрихом, человеком, о котором его предупреждали.

В данных обстоятельствах он был чрезвычайно благодарен Альвертосу за его спасение, и во время последовавшего за этим длительного автомобильного путешествия у него не было особых причин что-либо подозревать. Но это, решил он, может быть проблемой. С какой стати Альвертос спас его, когда они только что встретились? Он пригласил себя к столику, представился и заказал выпивку. Не то чтобы Альвертос был в глубоком долгу дружбы с ним на всю жизнь.

Что, если это была изощренная уловка, чтобы выяснить, кем на самом деле был этот ирландец, появившийся в Кайсери, и что он задумал? Возможно, решил он, они хотели, чтобы он был настолько благодарен таинственному Альвертосу, что без проблем открылся бы ему, был бы счастлив рассказать ему, кто он такой и почему он был в Кайсери.

И еще тот факт, что они оказались испанцами. Что испанцы делали в Турции? Была ли связь с фашистским режимом Франко, делали ли они грязную работу за немцев в другой нейтральной стране?

Он пытался узнать больше у молодого человека по имени Дэвид, который обыскивал его и время от времени заходил проверить, как дела. Он сказал ему, что его зовут Майкл, и Дэвид ответил, что знает.

Принц пришел к выводу, что он ничего не мог сделать со своим затруднительным положением, кроме как решить, что, если он каким-то образом выживет, что бы ни происходило сегодня вечером, он напишет статью, как только вернется в отель, с коротким сообщением, чтобы сказать: он был на пути домой. Он использовал кодовое слово, о котором они договорились, чтобы обозначить, что что-то пошло не так и ему нужно бежать из Стамбула: чайка. Он, вероятно, употребил бы это слово дважды - в идеале, стая жалких птиц.

Он телеграфирует его с Главпочтамта утром, а потом убирается к чертям из Стамбула. Как только он прибудет в Багдад, Мартиндейл сможет принести пользу и вернуть его домой. Он думал о Генри и мечтал о скором воссоединении с ним, когда понял, что Дэвид стоит в открытом дверном проеме и зовет его по имени.

- Мистер Майкл, сэр? Пойдем со мной, Альвертос уже готов.


Альвертос, похоже, воспользовался этим временем, чтобы принять душ и переодеться. Теперь он был чисто выбрит, его мокрые волосы были аккуратно зачесаны назад, и он был одет в чистую, аккуратно выглаженную белую рубашку. Он приветствовал человека, которого спас, как давно потерянного друга, обняв Принца за плечо, когда тот вошел в комнату, и подвел его к огромному кожаному дивану, усеянному вышитыми подушками. По другую сторону журнального столика стоял еще один кожаный диван, на котором сел сам Альвертос. Дэвид налил ему еще большую порцию виски и указал на множество мисок на кофейном столике: орехи, финики, оливки и маленькие пирожные. Альвертос уже угощался ими.

- У вас должны быть вопросы ко мне - у меня определенно есть вопросы к вам. Альвертос сделал паузу, извлек финиковую косточку изо рта и положил ее в пустую миску. 'Должен ли я начать?'

Принц кивнул.

- Разве у вас нет английской поговорки "выложить все карты на стол"? Мне нравится эта фраза, я всегда ловил себя на том, что использую ее всякий раз, когда разговариваю с людьми на английском языке. Вы обнаружите, что я очень честен, Майкл Дойл, я очень честен с вами, и я ожидаю, что вы будете очень честны со мной. Так что, может быть, мы начнем с того, что ты расскажешь мне, кто ты и почему ты был в Кайсери?

Принц колебался, не зная, что он может сказать. Он почувствовал, что позади него что-то движется, и обернулся. Это был Дэвид, пододвинул стул и сел, все время мило улыбаясь Принцу.

Альвертос экстравагантно махнул рукой в сторону молодого человека. - Не беспокойся о Дэвиде, пожалуйста. Он мой племянник. Он поможет вам. Ты рассказывал мне, кто ты и что привело тебя в Кайсери. Позвольте мне сначала сказать одну вещь, которая может помочь вам рассказать мне историю. Вы должны извинить меня - я говорю на шести языках, а английский - один из тех, на которых я не очень хорошо говорю. Сначала я скажу следующее - вы пришли и сели со мной, и почти сразу же подошел Ульрих и хотел вас забрать. Он сказал, что вы должны пойти с ним, и он привел с собой двух своих тяжеловесов. Ульрих - нацистский агент, Майкл Дойл, и он пришел прямо к вам, и я хочу знать почему.

- Я никогда раньше его не встречал. Я впервые увидел его, когда он появился за столом.

- Я не спрашивал, встречались ли вы с ним раньше, я спросил, кто вы и зачем приехали в Кайсери. Вы имели какое-нибудь представление о его связи с нацистами?

Теперь в Альвертосе было немного меньше дружелюбия. Вдоль дивана от Альвертоса, устроившегося между двумя подушками, Принц заметил "Беретту" в наплечной кобуре. Принц кашлянул, сделал глоток виски и заговорил тихо и медленно, чтобы его ирландский акцент не исчез.

"Меня зовут Майкл Дойл. Я ирландец, но уже несколько лет живу в Соединенных Штатах. Я журналист журнала Traveling and Travelers в Нью-Йорке. В основном я работал в офисе, но в последнее время я сам начал путешествовать по заданиям. В этой поездке я побывал в Северной Африке, в том числе в Египте, а затем в Ираке. Я прибыл сюда на Taurus Express десять или одиннадцать дней назад. Я написал несколько статей о поездке и отправил их в Бюро путешествий и путешественников в Цюрихе. Надеюсь, они понравятся моему редактору и скоро будут опубликованы".

Он усмехнулся, словно Альвертос понимал неуверенность журналиста в том, будет ли статья считаться достаточно хорошей. Неужели нужно было упоминать бюро в Цюрихе?

- А Кайсери - что привело вас сюда сегодня вечером?

"Я чувствовал, что все мои статьи из Стамбула были об известных местах, о тех, что есть в путеводителях, если вы понимаете, о чем я. Я чувствовал, что мне нужно найти места, которые покажут другую сторону Стамбула. Перед отъездом из Нью-Йорка я разговаривал с другом моего друга, который был здесь до войны, и он упомянул несколько мест - Кайсери был одним из них. Итак, сегодня вечером я решил попробовать. Это было не так, как я себе представлял, я надеялся на что-то более... не знаю, традиционно турецкое?

Альвертос расхохотался, откидываясь на диван и хлопая себя по бедрам. Он вздохнул, вытер лоб салфеткой со стола и высыпал несколько оливок на ладонь, прежде чем подтолкнуть к гостю несколько оставшихся в миске.

'Понимаете? Теперь я подозреваю тебя, мой друг. Любой, кто думает, что Кайсери будет традиционным турецким местом проведения, должен быть... сумасшедшим! Кайсери - это бордель, довольно хороший бордель, но тем не менее бордель. И Кайсери также является одним из многих мест в Стамбуле, которые служат прикрытием для немцев. Им управляет немец по имени Ульрих, который говорит, что он швейцарец. Им нравится иметь такие места, куда они могут заманить людей, где они могут получить от них разведданные или шантажировать их. У них есть пара магазинов в центре Стамбула, которые они используют как прикрытие, а также как минимум один ресторан и даже парикмахерская. Кайсери - это место, куда приглашают видных людей, а затем предоставляют им проституток. Они обнаруживают, что это часто приводит к тому, что они получают информацию, которую в противном случае эти люди не хотели бы разглашать. Так что, может быть, вы можете быть более честным со мной?

- Но почему ты оказался там, Альвертос, и почему ты угрожал закрыть это место? Я думаю, это то, что вы сказали. Вы связаны с немцами?

Альвертос какое-то время молчал, зачерпнул горсть орехов и сосредоточился, бросая их в рот один за другим. Он заговорил с Дэвидом по-испански, и после короткого разговора племянник присоединился к дяде на диване.

- Вы умны, мистер Дойл, если вас так зовут. Это был хороший вопрос. Вы поставили меня в такое положение, что я показываю свои карты раньше, чем собирался, до того, как вы мне все рассказали. Итак, я скажу вам сейчас, при условии, что вы тогда будете со мной честнее, а?

Принц кивнул и отхлебнул еще виски.

"Меня зовут Альвертос Камхи. Я из Салоников в Греции. Вы слышали об этом?

'Греция?'

- Салоники - не умничайте со мной, мистер Дойл. Салоники - крупный порт, и мой бизнес там нельзя было назвать полностью законным. На самом деле, наоборот. - Я руководил крупнейшим черным рынком в Салониках, а еще до войны у меня был небольшой бизнес здесь, в Стамбуле, хотя сейчас он намного больше. Мне пришлось срочно покинуть Салоники в 1941 году, и я приехал сюда. По многим причинам мне безопаснее работать в нейтральной стране. Моя сестра - мать Дэвида - вышла замуж за турка, и мы построили здесь мою операцию. У меня хорошие связи в порту, и у меня все еще есть операции на черном рынке. Но мой бизнес также расширился. Я контролирую проституток в этой части города - большая часть территории на южной стороне Золотого Рога контролируется мной. Это может вас удивить, но проституция в Стамбуле до некоторой степени терпима, хотя нам приходится тратить много денег на подкуп полиции, чтобы обеспечить ее терпимость. Единственный способ, которым Кайсери может работать как бордель, - это сотрудничать со мной. Вот почему я сказал, что могу закрыть это место. Вы понимаете? Это бизнес, не более того. Я ненавижу немцев больше, чем вы можете себе представить, друг мой, но моя логика такова, что если бы у них не было своего публичного дома там, где он есть, они бы открыли его где-нибудь в другом месте города, где я, возможно, не имею никакого влияния. Мне нравится думать, что таким образом я смогу каким-то образом следить за тем, что затевают немцы.

"Я не уверен, что слежу за всем этим". Принц отодвинул от себя стакан с виски - он уже слишком много выпил. - Так вы грек?

'Правильный.'

- С семьей здесь, в Турции?

Альвертос кивнул.

- И все же, насколько я понимаю, вы говорите по-испански. Это верно?'

Еще один быстрый разговор между дядей и племянником.

"Теперь я действительно собираюсь выложить все свои карты на стол. На самом деле мы говорим на языке под названием ладино - по сути, это средневековый испанский. Ты слышал об этом?'

Принц покачал головой.

"Ладино - это язык, на котором говорят евреи, изгнанные из Испании более четырехсот лет назад. Они поселились в основном вокруг Средиземноморья, включая общины в Греции и Турции. Есть очень большая община в Салониках и еще одна здесь, в Стамбуле. Ладино - наш общий язык".

Принц выглядел еще более растерянным. - Так вы евреи?

Альвертос и Дэвид кивнули.

- И вы работаете с немцами?

Альвертос пожал плечами, словно мог оценить явное замешательство Принса. - Это способ иметь на них влияние. Мы внимательно следим за тем, что там происходит, однажды мы намерены использовать эту информацию, чтобы помочь англичанам. Не сомневайся, друг мой, мы на стороне британцев. Вот почему я помогал тебе в Кайсери - я думал, что ты британец, и поверь мне, если бы ты ушел с Ульрихом и его дорогими друзьями, я не знаю, что бы с тобой случилось, но это было бы нехорошо. . Люди исчезли из Кайсери.

- Вы говорите, что у вас есть черный рынок, базирующийся вокруг портов?

- Вы задаете много вопросов.

- Возможно, вы могли бы мне помочь. Я ищу информацию о порте. Мне интересно написать статью о том, что от них отгружается, особенно... скажем... немцам".

- Вы пишете об этом статью?

'Почему нет?'

- Потому что я не верю вам - тому, кто пишет статью на подобную тему для журнала о путешествиях. Он сделал паузу. "Однако я не знаю, что приходит и выходит из портов на Босфоре, поэтому я уверен, что смогу вам помочь".

Принц колебался. Это не звучало так, как будто Альвертос закончил. Он что-то сказал своему племяннику, который подошел к двери и позвал из коридора. Альвертос показал, что им следует подождать, и через несколько минут кто-то постучал в дверь. Дэвид принес поднос с кофе и поставил его на стол.

- Я был с вами более чем честен. Я сказал вам, что я еврей - это не то, о чем хочется говорить слишком многим людям, когда идет война. Я также сказал вам, что сбежал сюда из Греции и что я вовлечен в незаконную деятельность. Я сказал вам это, потому что доверяю вам, не в последнюю очередь потому, что Ульрих явно видел в вас своего рода врага. Вы должны рассказать мне больше о себе.

- По правде говоря, Альвертос, у меня есть коллеги, которым интересно узнать об определенных материалах, которые, по-видимому, экспортируются из Турции к немцам. Если бы я мог передать конкретную информацию об этом, это помогло бы победить немцев".

- Так вы шпион?

- Я журналист, Альвертос, пишу статьи для журнала о путешествиях. Я ирландец, а Ирландия - нейтральная страна в этой войне, как и Турция. Но война означает - как бы это сказать - что есть много серых зон - не всегда все так, как кажется, как ваша ассоциация с немцами. В рамках своей работы я встречал людей, которые хотели, чтобы я предоставил им информацию".

"Каким экспортом интересуются эти люди, которых вы встретили?"

"Хром".

Быстрый разговор между Альвертосом и Дэвидом, последний больше говорил, в то время как Альвертос поднял брови.

- Возможно, мы сможем вам помочь, но мне нужно время. И мне не нравится, что тебя будет искать Ульрих. У немцев в этом городе много агентов, у них много полицейских. Они перевернут город наизнанку, чтобы найти тебя. Вы сказали, что остановились в "Бристоле"?

Принц кивнул.

- Вам лучше выписаться и остаться здесь.

- Но если я оставлю Кайсери с тобой, разве они не будут знать, где меня найти?

- Они ничего не знают об этом месте. Но это будет выглядеть слишком подозрительно, если ты не вернешься туда сегодня вечером. Давид все уладит. В отель есть задний вход, и Дэвид и пара моих людей будут присматривать за этим местом. Утром первым делом выезжаете из отеля. Не верьте Исмету - лучше выехать пораньше, до того, как он придёт на дежурство. Просто скажите им, что вам нужно двигаться дальше, больше ничего говорить не нужно. Мы позаботимся о том, чтобы одно из наших такси было рядом с вами и отвезло вас сюда. Тогда мы сможем поговорить.


## Глава 18


Стамбул


сентябрь 1943 г.

В пятницу - на следующее утро после побега Майкла Дойла из "Кайсери" - в офисе абвера и в окружающих его коридорах германского консульства рядом с "Парк-отелем" начался настоящий ад.

Манфред Буш, заместитель начальника резидентуры абвера, руководил работой, пока его начальник находился в командировке в Берлине. Короткий рабочий визит каким-то образом вылился в продолжительный отпуск в Баварских Альпах. На столе у Буша лежала открытка с фотографией гор на обложке и посланием с надеждой, что он справляется. В обычных обстоятельствах Манфред был бы рад, если бы его босса не было поблизости. Генрих Шольц был главой резидентуры только потому, что он был верным нацистом, членом партии с первых дней, которому Берлин доверял, а не профессиональным офицерам разведки, таким как Буш. В Берлине постоянным источником напряженности было то, что многие старшие офицеры абвера даже не были членами нацистской партии.

Подход Шольца к работе заключался в том, чтобы вмешиваться, использовать свой значительный вес и потакать своему вкусу к еде, напиткам и девушкам. Он был не в состоянии сам руководить операциями, и за несколько часов, проведенных в офисе - он приходил поздно и уходил рано - посвящал свои усилия тому, чтобы претендовать на похвалу за все, что шло хорошо, и разглагольствовать о людях, когда возникала проблема. Время от времени у него возникала какая-нибудь безумная идея, на которую его коллегам приходилось тратить свое время.

Кайсери был одной из таких безумных идей, и он превратился в беспорядок. Бушу никогда не нравилась мысль о том, что бордель в Ункапани будет управляться абвером. Все в нем казалось неправильным. Ему не нравился Ульрих, человек, которого Шольц нанял для управления им, которого он считал ненадежным и некомпетентным. Он чувствовал, что у них недостаточно контроля над тем, что там происходит, и был потрясен тем, что Ульрих позволил этому месту быть заложником различных преступных элементов, таких как еврей, который контролировал там проституток, и курды, поставляющие алкоголь. По мнению Буша, Кайсери был любительской операцией, предназначенной для того, чтобы предоставить Шольцу легкий доступ к проституткам, а не для надлежащей разведывательной операции - от этого места исходило мало важной информации.

А что касается Ульриха, то он был просто еще одним нацистом Шольца; из того, что удалось выяснить Бушу, Ульрих был австрийцем, который некоторое время жил в Швейцарии и бежал оттуда, убив человека. В нем, несомненно, была доля хитрости, но он не был агентом разведки абвера, и то, что произошло прошлой ночью в Кайсери, было прекрасным тому примером.

В конце августа всем оперативникам абвера в Стамбуле - агентам, осведомителям, курьерам, водителям - было приказано не спускать глаз с человека, которого заметили в Багдаде вместе с Мартиндейлом, британским агентом в город с репутацией некомпетентности. Агенты абвера, видевшие его в Багдаде, не придумали для него имени - Буш полагал, что там должно быть что-то в воздухе, что вызвало такую общую некомпетентность, - но они сказали, что он внезапно появился в городе, за ним присматривали. Мартиндейлом на день или два, а затем уехал. Они думали, что он ехал в Стамбул на Таурус-Экспрессе, возможно, вылетев из Багдада в четверг, 26 августа. Естественно, они не удосужились сообщить об этом своим коллегам в Стамбуле до вторника, через два дня после его прибытия в Стамбул. Ни у кого из их знакомых в разных отелях не было англичанина, приехавшего туда в воскресенье.

Однако у Багдада было описание: высокий, лет тридцати пяти - что-то в этом роде. Поэтому, когда Ульрих позвонил из "Кайсери" в четверг вечером, описание, которое он дал новому посетителю клуба, совпало с тем, которое они получили из Багдада.

Именно тогда Манфред Буш подвел себя. Он велел Ульриху убедиться, что этот человек не покидает клуб, и пришел вместе с парой своих агентов. Они будут там примерно через полчаса, может чуть дольше. "Нет, не беспокойтесь... Я могу сам с этим разобраться", - таков был ответ Ульриха на это, и большая ошибка Буша состояла в том, что он позволил ему это сделать. Он все еще был в ярости из-за того, что Ульриху сошло с рук убийство еще одного британского агента в феврале, перерезав ему горло до того, как Бушу дали возможность допросить его. На этот раз он должен был знать лучше.

Но каким-то образом Ульриху удалось позволить этому человеку покинуть Кайсери. Буш не совсем понял, как это произошло, но, насколько он мог понять, еврей, контролировавший местных проституток, вмешался и выпроводил мужчину, и теперь они оба исчезли.

- По крайней мере, это показывает, что мое чутье, вероятно, было правильным, герр Буш.

- Каким образом, Ульрих?

"Если бы ему нечего было скрывать, он бы не покинул клуб в таком виде, а потом исчез". Ульрих звучал так близко к раскаянию, каким Буш его когда-либо видел.

- Это ничего не доказывает, Ульрих, вообще ничего. Также возможно, что он почувствовал, что вы ему близки, и еврей решил помочь ему уйти. Сколько раз я говорил тебе, как неразумно вести дела с этим евреем?

- Герр Шольц говорит...

"...Герр Шольц в настоящее время находится в Альпах, без сомнения, придумывая истории о своем восхождении на гору, чтобы порадовать нас по возвращении. Тем не менее, нам все еще нужно найти этого человека. Вы говорите, что считаете его англичанином?

- Василь так думает, хотя и не уверен - он сказал, что он ирландец, а Василь сказал, что англичане и ирландцы - одно и то же. Однако он сказал Василю, что он журналист, он в этом уверен.

- Что ж, Ульрих, тебе лучше найти его, не так ли? Просто будь осторожен в этом, и, если ты найдешь его, сделай мне одолжение и постарайся не убить его, прежде чем мне будет предоставлена возможность поговорить с ним, а?

"С чего начать?"

Манфред Буш долго и пристально смотрел на Ульриха, покачивая при этом головой. - Хочешь, я тебе тоже покажу, как мочиться? Ради бога, Ульрих, позови на помощь наших водителей-турок... Кажется, у них больше ума, чем у тебя!


Принца отвезли обратно в отель "Бристоль" Дэвид и еще двое мужчин, в которых он узнал охранников комплекса. Насколько Принц мог понять, оба были турками, и на этом языке они говорили друг с другом. Они проехали мимо главного входа в отель на Мешрутиет, притормозив при этом. Машина продолжила движение, прежде чем повернуть налево, а затем направо на узкую улочку. Принц догадался, что должен бежать за отелем. Дэвид сказал ему остаться там с водителем Салманом, пока он и один из мужчин пошли проверять отель. Через десять минут Дэвид вернулся.

"Кажется, все в порядке. Следуйте за мной к черному входу, а затем в бар, прежде чем идти на стойку регистрации. Сделайте вид, что вы были в баре какое-то время. Попросите ключ и поднимитесь в свою комнату. У меня уже есть человек в вашем коридоре, он будет присматривать за вашей комнатой всю ночь - не волнуйтесь, никто не догадается, что он там. Я тоже подожду возле отеля. В твоей комнате есть телефон, не так ли?

Принц сказал, что есть.

'Хороший. Я прослежу, чтобы мы позвонили в отель в пять и попросили соединить вас с вами. Убедитесь, что вы внизу к шести. Скажите им, что вам позвонили по телефону и вам нужно вернуться домой. Не говорите больше, чем это. Возможно, попросите их передать вашу благодарность Исмету и сказать, что вы сожалеете, что пропустили его. Мы позаботимся о том, чтобы вас ждало такси, одно из наших. За рулем будет Салман".

Князь почти не спал в эту ночь. Добравшись до комнаты, он запер дверь изнутри и засунул стул под ручку. Он тщательно все проверил и снял камеру Minox с ручки чемодана, завернув ее в носовой платок и сунув в карман пиджака. Он держал куртку на кровати с собой, как будто это было комфортное одеяло.

Он лежал, опершись на кровать, две пухлые подушки означали, что он более или менее сидел, задернутые шторы позволяли комнате наполниться серо-голубым светом, а открытое окно привлекало каждый звук с миль вокруг и фильтровалось. их в комнату: случайный крик, автомобильный гудок, далекий звук корабля, лай собак, конечно, и свист ветра.

Сразу после пяти часов зазвонил телефон. Оператор отеля сказал ему, что у него международный звонок. Человек на другом конце линии коротко заговорил по-английски. "Боюсь, плохие новости, вам нужно вернуться домой". Принц ответил, что понял и немедленно уйдет.

Выселение было простым: он оплатил счет, попросил передать свои добрые пожелания Исмету и сказал, что надеется вскоре вернуться в Стамбул и обязательно остановится снова в отеле "Бристоль".

Салман ждал в такси снаружи, и через двадцать минут они вернулись на территорию Альвертоса. Его отвели в большую спальню на первом этаже, любой вид через зарешеченное окно более или менее закрывала большая пальма. В комнате было удобное кресло и ванная, ведущая от него. Дэвид сказал ему, что будет безопаснее, если он останется в комнате. Вся его еда будет доставлена ему. Если ему что-то было нужно, он просто постучал в дверь. Все это было сделано для его собственной защиты. Альвертос отсутствовал около дня; по возвращении он заходил к нему.


Абвер перевернул Стамбул вверх дном в поисках Альвертоса и англичанина, сбежавшего вместе с ним с Кайсери. Буш был убежден, что в этом что-то есть, и тот факт, что Альвертос исчез из его обычных мест, только помог ему в этом убедиться.

Он отчаянно хотел, чтобы этот вопрос был решен к тому времени, когда Шольц вернется из отпуска в Баварии, поэтому он отправил всех своих агентов в городе на охоту за двумя мужчинами. Но без имени и с не более чем расплывчатым описанием это было неблагодарным занятием.

К среде следующей недели - почти через неделю после инцидента в Кайсери - страдания Буша усугубились телеграммой из Мюнхена. Шольц уже возвращался - он рассчитывал быть в Стамбуле к выходным. Он надеялся, что у него не возникнет проблем, с которыми он мог бы разобраться!

Манфред Буш не знал, означало ли это, что Шольц пронюхал о том, что происходит, или это было просто деспотичным поведением его босса. Но Буш пришел к выводу, что это конец его пребывания в Стамбуле. Это была такая многообещающая должность, высокопоставленная резидентура - такими были все нейтральные страны - и у него были все основания ожидать, что через год он получит должность начальника резидентуры. Ему скорее нравился Париж, и он даже решил зажать себе нос и вступить в нацистскую партию, чтобы добиться этого. Теперь ему повезет, если его понизят в должности до офисной работы в Берлине, где атмосфера в Тирпитцуфере, по-видимому, представляла собой ядовитую смесь заговора и страха. Ему даже придется жить со своими родственниками, мысль, которая заставила его содрогнуться.


День Альвертоса или около того оказался лучшей частью недели. В то время к Принцу относились так хорошо, что он не чувствовал себя заключенным, а скорее почетным гостем, для которого не было особых проблем. Запертые двери заставляли его чувствовать себя в безопасности, и Дэвид следил за тем, чтобы он приходил к нему два или три раза в день. Если он хотел выйти из комнаты, он просто стучал в дверь, и ему разрешалось ходить по дому и проводить время в обнесенном стеной саду. Дом наполнялся звуками ладино и турецкого, женщинами и детьми, и все они относились к нему как к другу и некоему любопытству.

Альвертос вернулся в четверг, ровно через неделю после визита Принса в Кайсери. Было уже далеко за полдень, когда его вызвали в кабинет в подвале, когда он впервые оказался в комнате. Там было одно маленькое окно с тяжелыми ставнями, высоко - вероятно, на уровне земли - и дверь была металлической, такой Принц вспомнил, что видел ее в банковском хранилище.

Альвертос выглядел серьезным, его "беретта" была в наплечной кобуре, когда он жестом пригласил его присоединиться к нему за маленьким столиком. Дэвид привел Принца в комнату, но ушел, как только двое других мужчин сели. Теперь не было дружеской беседы с Альвертосом, не было ни еды на столе, ни даже выпивки. Он взял сигарету из пачки на столе и закурил, пододвигая пачку к Принцу.

- Вы хотите узнать о поставках хрома немцам. Это было скорее утверждение, чем вопрос, произнесенный за облаком дыма.

- Да, пожалуйста, я...

'...Я могу помочь вам. Я могу предоставить вам всю необходимую информацию. Яростные глаза Альвертоса смотрели на Принца сквозь дым. Не угрожающий, не враждебный, а смертельно серьезный - целеустремленный.

- Что ж, спасибо... когда...

- ...но сначала сделай кое-что для меня, мой друг. Видите ли, я знаю, что вы, должно быть, британский шпион - иначе зачем вам эта информация и почему еще нацисты отреагировали так, как в Кайсери? Вам не нужно мне отвечать, но мне достаточно знать, что вы умный человек и сможете сделать то, что я прошу. И, конечно же, я буду помогать англичанам. Ты сделаешь эту работу для меня, а когда ты вернешься в Стамбул, я помогу тебе - на самом деле, это будет мое удовольствие!

Альвертос закурил еще одну сигарету и закашлялся.

"Подождите, вы говорите, когда я вернусь в Стамбул - куда я иду?"

Альвертос положил руку с сигаретой на руку Принца, и тонкая струйка дыма метнулась к лицу англичанина. Хватка Альвертоса была довольно крепкой.

- Я говорил вам, что мне пришлось в спешке покинуть Салоники два года назад. К сожалению, мне пришлось оставить свою семью - жену, двоих детей, мать... - Альвертос сделал паузу, собираясь с мыслями. "Салоники были захвачены нацистами в апреле 1941 года, за два-три месяца до того, как я покинул город. Я собирался перевезти сюда, в Стамбул, свою семью, но нацистская оккупация усугубилась, и это стало невозможным. Затем шесть месяцев назад нацисты согнали всех евреев в городе в гетто, а в середине марта всех депортировали в эти ужасные лагеря, которые они устроили в Польше. Около пятидесяти тысяч человек, включая мою семью.

Альвертос ослабил хватку на руке Принца и закурил еще одну сигарету, его руки при этом дрожали. "Я думал, что потерял всю свою семью, и я был вне отчаяния. На самом деле я решил убить себя. Я не только потерял свою семью, но и чувствовал себя виноватым - если бы я остался в Салониках, я мог бы спасти их и, конечно, должен был спасти, но я слишком поздно ушел. Но через несколько месяцев из Греции прибыл гонец с письмом от моей дорогой жены Перлы. Получение его было похоже на получение послания с небес. В том, что письмо было подлинным, сомнений нет. Это было в ее письме, и она также сделала ссылки, которые только я мог понять. Она сказала мне, что, хотя она, ее мать, моя мать и наша дочь могут быть депортированы в любое время, нашего сына Мориса спасает полицейский в Салониках, который задолжал мне огромный долг. В обмен на то, что он и его жена спасли Мориса, он хотел, чтобы я заверил его, что он свободен от этого долга. Посыльный также принес письмо от полицейского, в котором он уверял меня, что Морис хорошо и надежно спрятан.

Альвертос склонил голову, его плечи медленно вздымались, и тыльной стороной ладони он вытер слезы.

- Вы не возражаете, если я спрошу, сколько лет Морису?

'Ему шесть лет. Еврейская община в Стамбуле большая, друг мой, она хорошо информирована. Было так много сообщений о том, что происходит с евреями, попадающими в эти лагеря... что их там убивают, тысячами за раз..."

Он закурил еще одну сигарету и посмотрел прямо на Принца своими блестящими глазами. "Я был совершенно убежден, что я один в этом мире - кроме моей семьи здесь - и это сообщение спасло мне жизнь. Некоторое время я думал, что будет лучше оставить Мориса там, где он был, что было бы слишком опасно делать что-то еще. Но затем, несколько недель назад, я получил еще одно сообщение от полицейского, в котором он уверял меня, что Морис в порядке и за ним присматривают на ферме недалеко от Салоников. Но он также попросил денег. Я очень обеспокоен.

- Я не знаю, чего ты от меня хочешь, Альвертос.

Альвертос потушил сигарету в пепельнице и посмотрел на Принца так, будто не понял его.

- Я хочу, чтобы ты пошел и привел сюда Мориса. Как только ты это сделаешь, я помогу тебе.


## Глава 19


Стамбул и Салоники, Греция


сентябрь 1943 г.

Мог бы, конечно, и отказаться. Гилби ясно дал понять, что не покидает Стамбул. О поездке в Грецию не может быть и речи. Он мог бы сказать, что это совершенно нелепо, что поездка в оккупированную нацистами Грецию под видом ирландского журналиста обязательно привлечет внимание. Он мог бы спросить Альвертоса, почему он - всесильный фарцовщик - не смог найти кого-то более подходящего, чтобы спасти своего сына.

Все это упоминалось, конечно, косвенно, в разговоре, последовавшем в тот день в кабинете. У Принса осталось очень ясное впечатление, что он может отказаться и покинуть комплекс, и если он это сделает, то Альвертос не сможет помочь ему раскрыть след хрома.

Но Альвертос был более чем разумен. Он сказал Принсу, которого знал как Майкла Дойла, что вполне понимает, что это слишком много. - Подумай об этом.

Принц спросил, когда ему нужно знать.

- Может быть, завтра в это же время.

Принц ужинал с Альвертосом, Дэвидом и другими членами семьи. На середину стола было поставлено огромное овальное блюдо, и люди угощались курицей и рисом, наваленными на него горой. Это было шумное и дружеское мероприятие, настроение было довольно расслабленным, а потом Принц сидел в маленьком саду с Альвертосом, попивая греческое бренди и делясь тарелкой фиников. Альвертос не упомянул о предложении, сделанном всего несколькими часами ранее, но если бы он удосужился надавить на Принса, вынудив его дать ответ тут же, Принц отказался бы.

Он бы извинился и посочувствовал, но его инстинкт подсказывал, что путешествие в Грецию будет слишком опасным, и он предпочел бы провести еще пару недель в одиночестве в Стамбуле, чтобы найти след хрома.

Но Альвертос ничего не сказал. Позже Принц лег в постель, широко распахнул окно и заснул маловероятно. Он вспомнил, как размышлял о странных формах теней на стене перед кроватью, создающих впечатление беспорядочно летящих птиц. Это было его последнее сознательное воспоминание, пока через несколько часов его не разбудил зов муэдзина.

Он проснулся вздрогнув, и яркий сон той ночи заполнил комнату. Он был в Голубой мечети, месте, которое посетил в первую неделю пребывания в Стамбуле. Принц не был религиозным человеком; он всегда придерживался мнения, что прекрасно обходился без духовного измерения своей жизни. Религия была, по его мнению, индульгенцией - отвлечением. И он не верил в сказки, что, по его мнению, было требованием для веры в религию.

Но во сне он был ошеломлен великолепной Голубой мечетью, тронут силой, которой она, казалось, обладала над ним, когда он медленно шел по ее огромному внутреннему пространству, отражению от голубых изникских плиток, давших мечети свое название, создавая неземную атмосферу. атмосфера, которая, казалось, окутывала его.

Во сне он следовал тем же путем, что и в мечети. Но во сне он, казалось, плыл по мечети, пока не оказался рядом с михрабом у кафедры. Впереди на неровном каменном полу сидели два мальчика спиной к нему. Они сидели совершенно неподвижно, соприкасаясь плечами, один ниже другого.

Подойдя к ним, Принц остановился, как будто его удерживала невидимая преграда, и в этот момент оба мальчика повернулись к нему лицом. Низкорослым был его собственный сын Генри, который улыбнулся и обнял старшего за плечи.

" Это Морис - он помогает мне, а я помогаю ему ".

После этого сон стал расплывчатым: было какое-то воспоминание о том, как он двинулся вперед, чтобы обнять Генри, но он не мог припомнить, чтобы на самом деле прикасался к нему. Насколько он мог вспомнить, два мальчика повернулись и исчезли. Но воспоминание о том, как Генри повернулся и заговорил, было так ясно, как будто это происходило прямо перед ним.

" Это Морис - он помогает мне, а я помогаю ему ".

Сообщение не может быть яснее. Он решился.

Он вскочил с кровати, быстро оделся и постучал в дверь, попросив охранника немедленно отвести его к Альвертосу. Грек был в своем кабинете, перед ним на столе стоял серебряный кофейник с турецким кофе, из его изогнутого носика вырывалась струйка пара, рядом стояла большая пепельница.

- Хорошо, Альвертос, я сделаю это. Я пойду и спасу Мориса, а ты сдержишь данное мне обещание.

Альвертос кивнул, явно удивленный тем, что Принц так быстро принял решение.

- Ты быстро принял решение.

"Это было сделано для меня".


Ричард Принс ожидал, что после этого дела пойдут намного быстрее, чем они. К темпу жизни в Турции и особенно в мире Альвертоса нужно было привыкнуть. Он полагал, что Альвертос рассматривает спасение своего сына как срочную задачу и, завербовав своего спасителя, будет стремиться отправить его в Грецию как можно скорее.

Но Альвертос исчез не в первый раз. Он был рядом в пятницу и позвал его в свой кабинет в обеденное время. Он тепло обнял Принса, прижав его к себе дольше, чем Принсу было комфортно, и сказал ему, что теперь они братья. Затем Альвертос объявил, что ему нужно несколько дней, чтобы организовать поездку. В выходные его не будет. Было ли что-нибудь нужно его брату?

"Мне нужно послать статью в мой журнал. Они будут волноваться, потому что не получали известий от меня больше недели. Могу я одолжить пишущую машинку и бумагу, пожалуйста?

Альвертос сказал ему, что они привезут ему лучшую пишущую машинку, которую можно купить за деньги в Стамбуле, и Принс ответил, что в этом нет необходимости, главное, чтобы она работала и имела все двадцать шесть букв английского алфавита и большую часть знаков препинания.

Он потратил большую часть выходных на написание статьи. Он чувствовал, что должен быть откровенен с Лондоном. Он мог послать статью, содержащую положительное сообщение о том, что охота за хромовым следом приняла положительный оборот, и он ожидал скорого получения хороших новостей - ну, рано или поздно, - но нужно было набраться терпения и так далее. Но он беспокоился, что Лондон может не купить еще один такой же, и решил, что будет лучше дать им знать, что он собирается в Грецию. Таким образом, если с ним там случится что-то плохое, по крайней мере, они будут знать, где он находится.

Поэтому он написал относительно короткую статью о торговле на Босфоре, о том, как она процветала, несмотря на войну или, возможно, благодаря ей, и о замечательном способе, которым река связала два мира Черного и Средиземного морей. Это была не совсем та тема, которую они имели в виду, но он чувствовал, что это лучший способ передать сообщение о том, что он едет в Грецию. Он договорился с Дэвидом, что статья будет отправлена из Главпочтамта во вторник, поэтому его сообщение было встроено в первые слова каждого третьего предложения: " Новый лид, близкий к хрому, должен посетить Грецию с первой остановкой ".

Он надеялся, что они обрадуются известию о том, что у него появилась новая зацепка по хрому, но предполагал, что они будут немного раздражены известием о том, что он посещает Грецию.


Альвертос вернулся в комплекс в ночь на понедельник посреди бури, которая, казалось, была полна решимости проникнуть в каждый уголок Стамбула. Несмотря на непрекращающийся шум бьющего вокруг них дождя, Принса насторожили крики во дворе и хлопанье дверей. Он ждал ужина в гостиной и вышел в коридор как раз в тот момент, когда туда вошел Альвертос, явно рассерженный тем, что промок насквозь за короткую прогулку от машины до входной двери.

Он сделал паузу и посмотрел на Принса, как будто удивленный тем, что он все еще здесь. Он объявил, что ему нужно переодеться, и они поговорят после ужина. Они сделали это еще в кабинете, звук бури теперь стал намного приглушеннее, но его присутствие все еще было очевидным.

- Хорошо, что ты сегодня не поедешь. Альвертос отодвинул свою "беретту" к краю стола и достал из деревянной коробки две большие сигары. Он отрезал конец обоих, прежде чем передать один Принцу. - Дэвид сказал мне, что ты хочешь послать статью в свой журнал.

"Правильно, Альвертос - мне нужно отправить его завтра".

"Я хотел бы увидеть статью, пожалуйста. Может быть, вы могли бы принести его? Альвертос хмурился сквозь густой сигарный дым. Он звучал подозрительно и внимательно прочитал статью, его рот молча шевелился, но не было никаких признаков какой-либо реакции. Принц опасался, что Альвертос задастся вопросом, не скрывается ли в статье сообщение, или поинтересуется ссылкой на Грецию, но, похоже, его это удовлетворило. Он сказал Принсу, что для него слишком рискованно подавать статью лично. На следующий день Дэвид пойдет на почту, чтобы сделать это.

- Нам нужно держать вас вне поля зрения, пока вы не будете готовы уйти.

- Меня ищут?

- Немцы все еще ищут тебя, мой друг, но они не знают, кого ищут, если ты понимаешь, о чем я. Они знают только, как ты выглядишь. Прежде чем вы уедете, я должен убедиться, что турецкие власти ничего о вас не знают. По нашей информации, они этого не делают, но это может измениться. Поезд отправляется из Стамбула в шесть утра в четверг. Он должен прибыть в Салоники между восемью и девятью вечера. Это поезд, на котором ты поедешь.

- А ты уверен, Альвертос... ты уверен, что я не вызову подозрений?

- Мы настолько уверены, насколько это возможно, что в данный момент никто не подозревает о вашей личности - я только что сказал вам это. В любом случае мы проверим снова поздно вечером в среду. Но вы должны помнить, что между греками и турками существует глубокая подозрительность и недоверие - если я заставлю грека привести сюда Мориса, то они попадут под подозрение, как только войдут с ним в Турцию. Если я пошлю отсюда турка, чтобы забрать его, им придется нелегко в Греции. А если я пошлю еврея... ну какой еврей поедет в оккупированную нацистами страну, а? Вот почему я посылаю тебя.


Пять тридцать утра в четверг в Стамбуле. В городе царил почти осенний холод, так как солнце только-только поднималось над Мраморным морем. Это не помешало городу ожить: торговцы толкали свои телеги, грузовики проталкивались через поток машин, рыбацкие лодки качались вверх и вниз по Босфору, казалось, со всем временем в мире.

Это было 23 сентября, и Альвертос не хотел, чтобы Майкл Юджин Дойл прибыл на станцию Сиркеджи слишком рано. Он был убежден, что немцы будут следить за станцией.

- Вот что они делают.

Разговор произошел накануне вечером в кабинете, где Дэвид и еще один мужчина сидели рядом с Принцем. Другой мужчина был старше, его национальность неизвестна. Они не были представлены. Альвертос провел некоторое время, давая Принцу последний инструктаж: что делать на вокзале, как вести себя в дороге, куда идти в Салониках, как связаться с полицейским... как вернуться.

"Вы приедете в четверг вечером... свяжитесь с ним в пятницу, дайте им день, может быть, два, чтобы доставить Мориса в город, а затем вы должны быть готовы сесть на вечерний поезд понедельника из Стамбула в Салоники. Он отправляется в семь тридцать и прибывает сюда во вторник около десяти утра.

'Если все пойдет хорошо...'

Альвертос бросил раздраженный взгляд на Принса, человека, которого он выбрал, чтобы спасти своего сына. Он ожидал менее негативного отношения.

- Как я уже сказал, мы должны предположить, что у немцев будут люди в Сиркеджи, но они, скорее всего, поставят своих лучших наблюдателей на станцию Хайдарпаша. Они предположат, что если вы собираетесь покинуть город на поезде, вы, скорее всего, отправитесь на восток, на британскую территорию, а не на запад, к немцам. Тем не менее, мы собираемся принять меры предосторожности.

Первой мерой предосторожности Альвертоса было отвезти Майкла Дойла на вокзал как можно позже и, благодаря связям, которые у него были на вокзале, сесть на поезд подальше от главного билетного барьера.

Второй мерой предосторожности был пожилой мужчина, который присутствовал на собрании в кабинете. Альвертос, наконец, созрел для того, чтобы представить его как Джорджи, "...одного из моих самых доверенных людей..." Георгий был высоким мужчиной, значительно выше шести футов, с темными, непослушными волосами и густыми, непослушными бровями, из-за чего его глаза казались полуприкрытыми. Он был слегка сутулым и не был похож на человека, с которым хотелось бы поссориться. Принц определенно что-то в нем узнал - фамильярный вид профессионального преступника.

"Георгий болгарин, поэтому он не грек и не турок. Немцы не знают, что делать с болгарами - никто не знает, что делать с болгарами, они как хамелеоны. Георгий работает на меня за пределами Стамбула, иногда в Болгарии, иногда на Черном море, иногда в Греции. Он будет наблюдать за вами в поезде и в Салониках. Как только вы свяжетесь с полицейским, ему придется уйти. Но он будет твоей тенью, прикрывая твою спину. Не приближайтесь к нему и даже не признавайте его, за исключением крайней необходимости.

Салман отвез его на станцию Сиркеджи на такси, который проводил его до поезда, настаивая на том, чтобы нести его чемодан. Салман провел его в участок через боковую дверь, многозначительно кивнув человеку, который открыл ее и запер за ними. Тот же человек повел их по проходу, а затем по туннелю. Поднявшись в конце, они оказались на одной из платформ, рядом с которой в поезд грузили груз. Мужчина жестом приказал им остановиться. Он и Салман стояли в тени, высокий навес станции над ними, пар поднимался к ее крыше, перила по бокам платформ с солдатами - их было больше, чем ожидал Принц - прислонились к ним.

К ним подошел еще один мужчина. Он был одет в элегантную форму кондуктора поезда. Произошла короткая беседа с Салманом, в конце которой охранник взял у водителя конверт и сунул его во внутренний карман.

Салман пожал ему руку и исчез в туннеле. Охранник провел Принса в поезд и отвел его на свое место в купе первого класса. В вагоне перед тем, как они проехали мимо Георгия, глаза болгарина, по-видимому, были закрыты.

Поезд отошел от Сиркеджи всего через десять минут после назначенного времени отправления, и Принс был гораздо более расслаблен, чем ожидал. Присутствие Георгия успокоило его настолько, что он дремал почти все семь часов, пока поезд шел к границе. Они остановились на Узункёпрю, последней станции на турецкой стороне, и должны были выйти из поезда, по дюжине человек за раз, спуститься на рельсы - платформы, должно быть, считались здесь ненужной роскошью - и пройти к пыльное здание, где скучающий чиновник и его не менее скучающий помощник проверяли документы пассажиров.

Бумаги Майкла Юджина Дойла, казалось, были в порядке, и присутствие ирландского журналиста, похоже, не избавило пограничников от их беззаботности. Прежде чем они вернули ему бумаги, один из них сказал ему на ломаном английском, что требуется плата. "За границу".

Через несколько минут поезд пересек границу и въехал в приграничный греческий город Пифион. На этот раз формальности в поезде урегулировали гораздо более шумные и назойливые греческие пограничники. Снова документы Майкла Юджина Дойла были в порядке, и снова он был обязан заплатить пошлину. За ними двое немцев - один в штатском, другой в форме вермахта. По какой-то причине гражданский казался отвлеченным и лишь просмотрел бумаги Дойла, прежде чем вернуть их. Ни слова о другой плате.

Было два часа, прежде чем поезд возобновил свое движение, следуя по линии границы на юг к Эгейскому морю, присутствие воды заявляло о себе изменением формы и свечением неба задолго до того, как оно появилось в поле зрения. Они остановились в Александруполисе, гораздо более крупном городе, и здесь была проведена более тщательная проверка: офицеры гестапо работали парами и проверяли у всех документы. Они выглядели заинтересованными, когда им вручили паспорт Майкла Дойла, возможно, первый ирландский паспорт, который они когда-либо видели. Они передали его между собой, не зная, как его расспросить.

Князь обратился к ним по-немецки, пояснив, что выучил его, когда перед войной посетил их замечательную страну.

- Да, но сколько времени до войны?

Он ответил в 1936, 1937 и 1938 годах, и они одобрительно кивали и спрашивали его, почему он посещает Салоники и как долго. Они казались достаточно довольными, когда он сказал, что это будет хорошая возможность посетить страну, в которой он раньше не был. Они выглядели слегка ошеломленными, но пожелали ему приятного пребывания.

Поезд подъехал к Салоникам как раз в тот момент, когда гигантские станционные часы показывали девять часов. Выходя из поезда, он увидел Георгия уже на платформе, он, очевидно, проверял свой билет, явно ожидая, пока он пройдет мимо.

' Не беспокойтесь о Георгии, просто убедитесь, что вы его опередили. Он последует за вами и найдет, где вы остановились. Попросите таксиста отвезти вас в приличный отель на площади Аристотеля. Пока это выглядит хорошо, проверьте там. У вас должно быть время, чтобы установить первый контакт этой ночью .


Это был приятный отель, принц с радостью заплатил немного больше за номер на верхнем этаже с собственной ванной комнатой и обещанным видом на залив Термаикос. Он распаковал вещи, быстро умылся и к девяти тридцати был снова на стойке регистрации, спрашивая, как пройти к набережной, так как хотел подышать свежим воздухом.

Он прошел по площади Аристотеля к набережной, повернул направо и направился к порту, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть на море, и, пользуясь случаем, оглядеться. Он ни разу не видел Георгия; он был уверен, что за ним никто не следит. Он остановился в кафе с террасой, выходящей на набережную, и заказал пиво. Это дало ему прекрасную возможность наблюдать за всем вокруг, и он был уверен, что никто не обращает на него никакого внимания. Что бы ни задумал болгарин, он не преследовал его.

Он продолжал идти вдоль набережной, раз или два сворачивая с нее, чтобы пройти квартал. К этому времени он уже был в районе доков, улицы стали тише, темнее и в целом менее веселыми. Один или два бара, мимо которых он проходил, были тускло освещены, их посетители неподвижно стояли в дверях, внимательно наблюдая за ним, когда он проходил мимо.

У Каратасу он заметил Бар Парнас. Он почувствовал, как его сердце забилось быстрее, грудь сжалась, а дыхание стало тяжелым. Ему пришлось сконцентрироваться, чтобы убедиться, что он идет в ровном темпе. Он прошел мимо бара и в конце квартала повернул направо и остановился в темном дверном проеме, чтобы зажечь сигарету и убедиться, что он один. Он подождал, пока сигарета не догорит наполовину, бросил ее на землю и пошел дальше, вскоре дойдя до маленького переулка, который так тщательно описал Альвертос. Принц мог представить аккуратный рисунок, который набросал Альвертос, подталкивая его к нему, умоляя запомнить.

На полпути по аллее - с правой стороны - вы подойдете к черному входу в бар "Парнас". Вы сможете заглянуть за забор и там увидите ящики с пустыми бутылками и открытую дверь на кухню. Подойдите к двери и попросите поговорить с Апостолосом - он хозяин и мне как брат. Теперь он заботится о моих интересах в Салониках. Отдайте ему это письмо. Он немного говорит по-английски, вам не о чем беспокоиться ".

Апостолос очень быстро подошел к двери, и как только он увидел конверт, он посмотрел мимо Принса и поспешил на кухню. Оттуда он провел его наверх, в маленькую комнату без окон на лестничной площадке первого этажа, где шум бара просачивался сквозь пол. Это был крупный мужчина в фартуке бармена поверх грязной белой рубашки, усы как у моржа торчали на безволосой голове. Его крошечные темные глазки подозрительно смотрели на Принца. Он указал на стул и еще раз прочитал письмо от Альвертоса. Когда он закончил, у него на глазах выступили слезы, и он немного подождал, прежде чем использовать фартук, чтобы вытереть их.

- Альвертос уверяет меня, что я вам доверяю. Маленькие глаза смотрели на него сверху вниз, как будто он не был так уверен.

- Он сказал, что ты поможешь.

- Конечно, я помогу. Я всем обязан Альвертосу. Здесь так много людей, кроме мертвых. Слезы снова начались. - Мы ничего не могли сделать, понимаете, ничего. Это произошло так быстро, депортации - десятки тысяч человек всего за несколько недель. Я понятия не имел, что Мориса спасли. Если бы у меня была возможность, я бы защитил его, как собственного сына... и милую маленькую Элеонору, и бедную Перлу... У меня было так много друзей... теперь они будут мертвы.

Он покачал головой, а затем повернулся боком к Принцу, жуя костяшки пальцев и глубоко задумавшись.

- Лейтенант Теодоропулос, а... кто бы мог подумать?

'Ты его знаешь?'

"Конечно, я его знаю... очень умный - единственный полицейский в этом городе, которому удалось взять верх над Альвертосом. Но я бы никогда не подумал, что так спасу Мориса.

- Альвертос сказал, что вы сможете с ним связаться?

Апостолос кивнул, чувствуя себя теперь заметно более комфортно со своим посетителем.

- Приходи сюда завтра, в пять часов дня. Возможно, вам придется подождать. Пройдите снова через заднюю дверь, просто идите прямо на кухню. Альвертос говорит, что вы в Салониках как ирландский журналист?

- Я, я...

"...завтра особо ничего не делайте - может быть, несколько очевидных достопримечательностей, таких как Белая башня, но в остальном оставайтесь в центре. Не приближайся сюда, пока не понадобится. Пойдем, тебе лучше уйти, я провожу тебя до дороги.

Приближалась полночь, когда Принц наконец упал в постель. В Салониках было гораздо тише, чем в Стамбуле, вероятно, разница между городом, находящимся в состоянии войны и комендантского часа, и городом, живущим в мире и живым ночью. На несколько минут тишина сбила его с толку, прежде чем он заснул.

В это время Георгий находился в коридоре возле комнаты Принца, проверяя, все ли в порядке. Иностранец хорош, подумал он. Несмотря на то, что он, похоже, не заметил его, он, тем не менее, очень профессионально выбрал маршрут от отеля до бара Апостолоса. Его проверки того, что за ним не следят, были очень осторожными и совсем не очевидными.

Как будто его дрессировали.


Ричард Принс проснулся поздно утром в пятницу и прогулялся до набережной, где провел больше часа в красивом кафе, выпив три чашки сладкого греческого кофе. Он не торопился, чтобы пройти вдоль фасада к Белой башне, а оттуда осмотреть собор Святой Софии, городской греческий православный собор. Это было не так впечатляюще, как его турецкий тезка, но он понял, что, возможно, пресытился, и в любом случае это было место, где можно скоротать время.

Он медленно пошел обратно к площади Аристотеля, остановившись по пути в другом кафе, чтобы пообедать свежими сардинами, огромным салатом и бутылкой холодного пива. Он был почти расслаблен. Он не видел Георгия, хотя в какой-то момент в соборе Святой Софии он почувствовал, что кто-то невидимый движется сзади, а затем, возможно, рядом с ним, но затем он вспомнил свой сон о Голубой мечети и подумал, не произошло ли неожиданное появление этих великолепных османских храмов. воздействие на него.

Он вернулся в гостиницу, принял прохладную ванну и пошел в бар "Парнас", но на этот раз другим путем, через центр, подальше от набережной и по мертвенно-тихим улочкам бывшего еврейского гетто.

Он пришел на пять минут раньше, когда вошел на кухню в задней части бара. Апостолос ждал его, расхаживая взад-вперед с тревожным выражением лица.

- Он здесь уже полчаса. Он хотел прийти, как только я передам ему сообщение. Пойдем со мной.'

Он провел его наверх, в маленькую комнату на лестничной площадке первого этажа. Было гораздо тише, чем накануне. Когда он вошел в комнату, мужчина чуть старше его и такого же роста стоял спиной к стене, лицом к двери. Первой мыслью, поразившей Принса, было то, насколько узнаваем этот человек как коллега-полицейский. Ему было бы трудно объяснить, почему: может быть, по тому, как его глаза быстро оценивали его, глядя вверх и вниз, а затем за его пределы, чтобы увидеть, есть ли там кто-нибудь еще; возможно, то, как его руки были прижаты к бокам, готовый к любой реакции; или просто его общее поведение, поведение человека, постоянно подвергающегося воздействию более неприятных сторон человеческой жизни.

Лейтенант Теодоропулос говорил по-гречески с Апостолосом, который переводил.

- Он хочет увидеть письмо, которое вы принесли от Альвертоса, и ваш паспорт.

Он внимательно прочитал письмо и проверил паспорт, поглядывая на Принца сверху вниз. Он снова обратился к Апостолосу.

- Он говорит, что не говорит по-ирландски.

- Я не ожидал, что он это сделает. Я тоже не... Он говорит по-английски?

Последовал еще один короткий разговор, и качание головы сделало ответ очевидным.

- Он немного говорит по-немецки. В противном случае мне придется переводить.

- Я поговорю с ним по-немецки. Может быть, было бы лучше, если бы ты оставил нас на время, Апостолос.

Двое полицейских сидели друг напротив друга, пожимая при этом руки.

- Как Альвертос?

- Он здоров, но, конечно, очень беспокоится о Морисе и явно опечален остальными членами своей семьи.

- Немцы... - он сделал паузу, вынул пачку сигарет и отдал одну Принцу, прежде чем зажечь обе. "Немцы - животные, ублюдки. Женщин, детей, стариков... отправляют на смерть, это не секрет. Я горько сожалею о том, что нас втянули в это. Нет никаких сомнений в том, что я соучастник - мы все. Это одна из причин, по которой я спасла Мориса, чтобы, когда война закончится, показать, что я помог правой стороне. Я действительно не знаю, кто вы, но я думаю, что вы можете быть тем, кто мог бы мне помочь. Кроме того, это освобождает меня от долга перед Альвертосом, и, возможно, самое главное, моя жена настояла на том, чтобы мы спасли еврейского ребенка".

- Морис в безопасности?

"Он в полной безопасности. Он живет на ферме с двоюродными братьями моей жены на Кассандре, полуострове на Халкидиках, примерно в часе езды к югу от города. У него хорошие документы, но они не пускают его в школу, просто на всякий случай. Он никогда не покидает ферму и ничего не говорит о своей семье или гетто. На самом деле он вообще мало говорит - он проводит время, играя с собаками, он их любит. А теперь Альвертос хочет, чтобы его привезли в Турцию?

'Да, он-'

"...он, должно быть, сошел с ума. Типичный Альвертос, он импульсивен и совершенно безответственен. Отправить его в такое путешествие с кем-то, кто не говорит на его языке... это разоблачение".

- У меня есть документы для него и...

'Это безумие. Когда вы собираетесь отправиться в путь?

"Понедельник, поезд в понедельник вечером. Я думаю, Альвертос думал, что ночной поезд будет безопаснее, так как Морис будет спать в пути".

- Тринадцать или четырнадцать часов? Пошли... Лейтенант Теодоропулос какое-то время молчал, прижимая пальцы обеих рук к лицу, пытаясь придумать выход из сложившейся ситуации.

- Может быть, накачать его в дороге, притвориться, что он нездоров, или что-то в этом роде? К счастью, я не работаю в эти выходные. Завтра мы с женой поедем в Кассандру, чтобы забрать Мориса, и в воскресенье мы привезем его обратно в Салоники. Тогда вы встретитесь с ним, и вы вместе сядете в поезд в понедельник вечером.

- Ваша жена не возражает против этого?

'Моя жена? Конечно, она все-таки спасает душу!


В ту пятницу - в тот самый день, когда Принс встретился с лейтенантом Теодоропулосом в Салониках - консьерж отеля "Бристоль" в Стамбуле принял решение.

Исмет был озабоченным и озлобленным человеком. По его взвешенному мнению, с ним обращались нехорошо: не администрация гостиницы, которая уже должна была бы повысить его, как обещала; не инспектором Узуном или кем-то еще из секретной полиции, которые просто принимали его как должное и явно подло платили ему за его информацию; и уж точно не его несчастной и требовательной женой, которая, по крайней мере, дала ему повод выбраться из дома и пойти на работу.

За неделю до этого нас посетили двое мужчин из британского консульства, мистер Стоун и мистер Брайант. Было хорошо известно, что они были британскими агентами, и было хорошо известно, что разведывательное сообщество в Стамбуле хорошо платило за информацию. Он заметил их по пути к стойке регистрации, но успел остановить их до того, как они добрались туда.

Чем он мог им помочь? Может быть, они хотели бы выпить кофе или присоединиться к нему, чтобы выпить в баре?

Они объяснили, что наводили справки - от имени консульства - о Майкле Юджине Дойле и интересовались, был ли он гостем в отеле. Исмет сделал вид, что не уверен, но сказал, что проверит регистрацию и вернулся, чтобы сказать им, что у них действительно был гость с таким именем, но он выехал неожиданно рано.

- Когда это могло быть?

- Дай-ка посмотреть... Мистер Дойл прибыл в отель 29 августа и выписался в прошлую пятницу, то есть 10-го. Он уехал рано, что было позором, так как это было до того, как я пришел на дежурство, и у меня не было возможности попрощаться с ним".

Последовали новые вопросы.

- Нет, он не сказал, куда идет, не оставил адреса для пересылки, не оставил никаких сообщений - ничего в своей комнате. Он был ничем не примечательным гостем, вежливым и дружелюбным, интересовался моим советом, что посмотреть и куда пойти в Стамбуле".

Исмет спросил, почему двое мужчин из британского консульства заинтересовались гражданином другой страны, и мистер Стоун и мистер Брайант выглядели несколько взволнованными. Один из них сказал что-то о соединении двух стран, о том, какие это сложные отношения, но вскоре после этого они ушли.

Исмет должен был пойти с этой информацией прямо к инспектору Узуну; если Стоун и Брайант были британскими агентами и интересовались Майклом Юджином Дойлом, то инспектор Узун тоже должен был больше им интересоваться. Но он все еще был зол на то, как с ним обращались, поэтому решил несколько дней все обдумать.

В конце концов он решил навестить его в пятницу, на следующий день после приезда Майкла Юджина Дойла в Салоники. В тот же день он закончил работу рано, взял такси до офиса тайной полиции возле дворца Долмабахче и настоял на встрече с инспектором Узуном.

Инспектор остался доволен информацией. Как и подозревал Исмет, если два британских агента интересовались ирландским журналистом, то и он тоже.

- Вы говорите, что они были в отеле сегодня утром?

- Нет, инспектор, вы не могли внимательно слушать. Говорю вам, они приехали в отель в прошлый четверг, 16-го, а ирландец выписался две недели назад, 10-го.

Инспектор Узун выглядел разъяренным. - Ты ждал целую неделю, прежде чем сказать мне?

- Я был занят, инспектор. Я должен зарабатывать на жизнь. Возможно, если бы вы были более готовы платить за информацию, я бы смог прийти к вам раньше.

Инспектор Узун действовал быстро, как только выгнал Исмета из своего кабинета. Он вызвал четверых своих людей и рассказал им подробности об ирландце. Должны быть какие-то следы его присутствия за последние две недели, даже запись о том, что он покидал город. Они должны были все проверить, даже если это означало работать всю ночь. Они снова соберутся утром - ну, в десять часов.

Ночная работа дала результаты. Майкл Юджин Дойл ехал по ирландскому паспорту поездом со станции Сиркечи в Салоники всего два дня назад, в четверг, 23-го числа. Поезд отправился из Сиркеджи сразу после шести утра, и, по словам охранника поезда, ирландец был в поезде, когда он прибыл в Салоники поздно вечером.

Узун отпустил своих сбитых с толку офицеров, заверив их, что дело теперь закрыто, поскольку этого Дойла, если так оно было произнесено, больше нет в Турции. Один из его офицеров сказал, что этот человек может вернуться в Стамбул, но Узун велел ему забыть об этом. "У нас и так достаточно дел".

Едва дверь закрылась, как он уже говорил по телефону с герром Бушем из немецкого консульства, человеком, особенно щедро платившим за информацию.


Ричард Принс вышел из отеля недалеко от площади Аристотеля сразу после десяти часов утра в понедельник, надеясь на еще одну приятную прогулку по набережной, неторопливый ранний обед в кафе, которое он очень полюбил за выходные, а затем вернуться в отель, чтобы выписаться, прежде чем отправиться в Бар Парнас, откуда Апостолос собирался отвезти его на встречу с Морисом, а оттуда на вокзал.

Едва он вышел из отеля, как подъехала машина, Георгий Болгарин открыл дверь и сказал ему войти. Через пять минут они уже были с Апостолосом и Михалисом Теодоропулосом в баре "Парнас". Оба мужчины выглядели обеспокоенными.

'У нас есть проблемы. Немцы знают о вас, - сказал лейтенант Теодоропулос.

'Почему?'

- Когда я сегодня утром пришел на работу, я увидел, что для вас поступило предупреждение. Оно поступило из офиса гестапо в городе, и, насколько я понимаю, они действуют на основании информации, полученной от абвера в Стамбуле. К счастью, никто еще не удосужился проверить гостиничные реестры. Георгий вернулся в ваш отель, чтобы собрать ваши вещи и оплатить счет. Он позаботится о том, чтобы вы не фигурировали там ни в каких записях.

- Страшно подумать, во сколько это нам обойдется, - сказал Апостолос.

- Это наименьшая из наших проблем. Обратно на поезде не может быть и речи, немцы будут ждать вас на вокзале. Мне надо подумать...'

- Что с мальчиком?

"Морис в безопасности. Вчера мы привезли его с Кассандры. Нам пришлось сказать ему, что друг его отца приехал, чтобы отвезти его к отцу. Иначе он не бросил бы собак. Моя жена присматривает за ним в нашем доме.

Апостолос и Феодоропулос какое-то время говорили по-гречески. Принц не мог понять, спорили ли они или просто так разговаривали. Оба мужчины выглядели обеспокоенными, и вскоре комната наполнилась сигаретным дымом.

- Апостолос придумал идею, - сказал Теодоропулос. "Вы не можете уехать из Салоников на поезде, и мы не можем вас отвезти, так как они будут следить за границей. Ни вы, ни Морис не можете оставаться в городе, это слишком рискованно. Но его идея хороша, хотя ему потребуется несколько дней, чтобы все уладить.

"Что это за идея?"

Еще один разговор на греческом, много пожиманий плечами.

- Надеюсь, тебя не укачает, друг мой.


## Глава 20


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина


Октябрь 1943 г.

Черный кот.

Из всех людей Ханне Якобсен действительно следовало знать лучше. Когда она присоединилась к отряду убийц в Копенгагене, ей поручили особенно неприятное дело. Это было своего рода неблагодарное дело, которое они поручили новичкам в заведомо сплоченной команде убийц, немногие из которых благосклонно относились к женщине, вступавшей в их ряды.

Ювелир был найден убитым в задней части своего магазина в Люнгбю, к северу от Копенгагена. Его задушили, а тело завернули в брезент. Сначала не было похоже, что мотивом было ограбление. Не было никаких признаков взлома, и драгоценности не были украдены, хотя позже выяснилось, что небольшое количество наиболее ценных предметов в магазине пропало. Подозрение пало на делового партнера мужчины: недавно они поссорились из-за того, сколько денег они заплатили сами, а подозреваемый накопил значительную сумму личного долга.

Но хотя все указывало на напарника - сильно тучного мужчину по имени Ларс, если она правильно помнила, - против него мало что было, кроме нескольких слабых косвенных улик. К тому времени, когда Ханна присоединилась к отряду убийц, Ларс был арестован за то, что проник в дом своей бывшей жены, но все знали, что их главный подозреваемый вот-вот скроется.

Ханне допросила Ларса и была убеждена, что он убил своего напарника. Она не могла понять, был ли он очень умен или просто удачлив, поэтому она придумала план. Она устроила его перевод в тюрьму Вестре, самую большую в Дании и зловещее место. Он провел две напряженные ночи в камере с особо жестоким преступником, поэтому, когда его перевели в другую камеру, он благосклонно относился к своему новому сокамернику - тихому нервному типу, арестованному за кражу у своего работодателя. Этот человек признался Ларсу: он взял гораздо больше денег, чем подозревали, но понятия не имел, что с ними делать. Ларс пообещал ему помочь и через несколько дней стал доверять своему новому другу. Он признал, что убил своего делового партнера - скорее несчастный случай, чем что-либо еще, аргумент, который потерпел неудачу, - но он ожидал, что вскоре его отпустят, так как у них нет доказательств. Он был слишком умен для полиции, особенно теперь, когда к делу приставили женщину-детектива!

" Скажи мне, где спрятаны твои деньги, и я найду тебе лучшего адвоката в Копенгагене ".

Но другой человек в камере был тем, кого полиция назвала черным котом: его незаметное присутствие не всегда заметно, его понимающие глаза все видят, его преданность неуверенна. Черный кот был полицейским шпионом, и его показания помогли осудить Ларса.

И тут Ханне поняла, что в ее жалкое существование в Равенсбрюке вошла черная кошка, причем, разумеется, без ее ведома. Измученная нехваткой еды, плохими санитарными условиями, отсутствием уединения, страхом и унижением, она была слишком счастлива, когда подружилась с француженкой того же возраста, что и она. Мари переехала в свою хижину, а потом они оказались в одной мастерской. Она хорошо говорила по-немецки и, казалось, у нее всегда был лишний кусок хлеба, которым она хотела поделиться со своим новым другом-датчанином.

Это было постепенно, настолько постепенно Ханне никогда не видела этого. Мари никогда не задавала неудобных вопросов, не подглядывала, ничего не толкала; она была как раз тем, в чем Ханне больше всего нуждалась - другом. У нее было хорошее чувство юмора и интригующая личная жизнь, которой она была только рада поделиться с Ханной. Естественно, она никогда не спрашивала Ханне о своей личной жизни, но Ханна добровольно сообщала ей небольшие сведения, хотя и не настолько безрассудно, чтобы упоминать об англичанине.

Но однажды днем она упомянула, что в ее жизни есть кто-то особенный, и Мари попросила ее рассказать ей больше; Ханна сказала, что, возможно, завтра. В ту ночь она была так беспокойна, что рано утром пошла в заднюю часть хижины подышать свежим воздухом.

Ставни там всегда были приоткрыты, и сквозь них она видела Мари снаружи, ее лицо было освещено лунным светом, она разговаривала с человеком, который, как все знали, был из лагерного отделения гестапо, а рядом с ними находился один из старших офицеров СС. Она не могла слышать, что было сказано, но, похоже, это была дружеская беседа, прерываемая смехом и рукопожатием, когда они расставались. Возвращаясь к хижине, Мари подошла ближе к ставням, и Ханна увидела, что она жует колбасу.

На следующий день Мари была как всегда дружелюбна, сунув Ханне довольно большой кусок хлеба вместе с половинкой яблока, которое, по ее словам, она нашла в мусорном ведре.

" Кто-то особенный в твоей жизни, Ханне - ты упомянула о нем вчера? '

Ханна сказала, что разговор об этом ее огорчает, и Мари оставила этот вопрос на некоторое время, но позже сказала ей, что она явно расстроена, но сердечные дела - так она говорила - всегда лучше, когда их обсуждают с кем-то другим, что Ханна не думал, что они были. Но она сказала Мари, что, возможно, была права, прежде чем дать длинный и запутанный рассказ о любовной связи, которой никогда не было: красивый капитан корабля - старше ее - отплыл из Копенгагена. Он был любовью всей ее жизни, но слишком долго провел в море, и она никогда не могла ему полностью доверять.

- А когда это было, Ханне? '

Перед войной.

- И больше никого с тех пор? '

Ханна покачала головой: никого. Она сказала, что больше не доверяет мужчинам. " На самом деле , - сказала она Мари, стараясь, чтобы это не звучало слишком резко, - я не уверена, что кому-то доверяю ".


## Глава 21


Салоники и Стамбул


Октябрь 1943 г.

Это, конечно, была катастрофа - неуклюжая операция, о которой узнал Берлин, последствия которой были слишком ужасны, чтобы их можно было даже представить.

В то утро понедельника все началось достаточно хорошо: наводка от клерка в отеле недалеко от площади Аристотеля. Служащий счел своим долгом - не менее патриотическим долгом - сообщить, что он слышал, как управляющий брал крупную взятку, чтобы удалить все записи о том, что какой-то гость когда-либо останавливался здесь. Не заинтересовало ли это гестапо, подумал патриотически настроенный клерк?

Гестапо спросило, может ли он назвать имя гостя?

" Майкл Юджин Дойл, ирландский паспорт, зарегистрировался в четверг, выехал сегодня ".

И кто дал взятку?

" Высокий болгарин ... Нет, его нет в гостинице, но я только что видел, как он зашел в кафе через улицу ".

Они тут же подобрали болгарина и после предварительной драки в кузове машины - ничего серьезного, скорее рутина, чем что-либо еще, просто чтобы он знал, с кем имеет дело, - отправились в штаб-квартиру гестапо в Агиа Триаде. .

Но как только они прибыли на внушительную виллу начала века, где они базировались, они заметили, что их пленник сгорбился в кресле, его голова болталась, а лицо посинело. Сомнений, конечно, не было: он был мертв, и ничто на нем не указывало на то, кто он такой.

Вот когда они запаниковали. Кто-то решил, что нужно избавиться от тела и забыть обо всем этом, и другие согласились. Они подождут до ночи, чтобы сбросить его, и эта задача была возложена на двух самых младших офицеров. Они отвезли тело на пустырь возле еврейского кладбища на севере города и оставили его там, но только после того, как один из офицеров решил перерезать мужчине горло, чтобы это больше походило на обычное преступление.

Что, естественно, было катастрофой. Даже греческий дорожный полицейский, не говоря уже о младшем офицере гестапо, должен был знать, что перерезание горла тому, кто был мертв большую часть двенадцати часов, приведет к минимальной кровопотере, а это означало, что тот, кто найдет тело, будет убит. еще более подозрительно.

Катастрофа.


Было четверть седьмого вечера в пятницу первого дня октября, когда корабельный гудок ожил с такой внезапностью, что Ричард Принс подпрыгнул, хотя и знал, что их отплытие неизбежно. Спустя несколько мгновений гудок все еще раздавался эхом у причала в Салониках, когда " Аделина" снялась с якоря и начала свое путешествие по Термаикосскому заливу к Эгейскому морю.

Он и Морис находились в каюте глубоко под палубой, иллюминатор плотно закрыт ставнями. Каюта была достаточно удобной, с двухъярусной кроватью, двумя стульями и столом, прикрепленными к полу, раковиной в углу и небольшим туалетом за металлической дверью.

Хотя между ними не было общего языка, мальчик казался на удивление расслабленным в его компании. Принц поднял взгляд с нижней койки: Морис сидел за столом, раскрашивал картинку в одной из принесенных с собой книг, сосредоточенно высунув язык. Морис выстрелил в него широкой улыбкой, к которой Принц привык за то короткое время, что знал мальчика. Это была такая улыбка, которая обнажала все его зубы, включая задние. Это была такая же улыбка, как у его собственного сына Генри.


Он не выходил из комнаты в баре "Парнас" с тех пор, как его привезли туда в понедельник утром. Георгий вернулся через час со своим чемоданом и исчез. Он собирался "... расставить вещи ...", - сказал он. Это был последний раз, когда Принц видел его.

Апостолос появился ближе к вечеру, волоча по лестнице раскладушку и сообщив Принцу, что он остановился здесь.

- Мне нужно найти корабль, чтобы доставить вас и Мориса в Стамбул.

- Много кораблей ходит по этому маршруту?

- По этому маршруту курсирует множество кораблей, но нам нужно найти тот, которому мы можем доверять. С этой войной все меняется каждый день - под какими флагами можно путешествовать, а под какими нет - и затем, когда я нахожу нужный корабль, я должен быть уверен в капитане и команде - мне нужно знать, что они будут тарифом доволен. Альвертос будет волноваться - вы с Морисом не будете сегодня в поезде, а получать ему сообщение слишком рискованно.

Апостолос вернулся на следующий день с бледным лицом и почти сморщенным телом. У него плохие новости, сказал он Принсу. Он дрожал, опускаясь на стул.

"Георгий мертв".

'Что! Как это произошло?'

- Его тело было найдено на пустыре к северу от города сегодня рано утром. Теодоропулос слышал об этом. После того, как Георгий вернулся сюда с твоими вещами, он ушел - он сказал, чтобы разобраться, не так ли? Мы знаем, что он разобрался со всем в отеле, так что я понятия не имею, что произошло. Я не знаю, куда он делся и кто его убил. Теодоропулос говорит, что ему перерезали горло подозрительным образом - это вам полиция, а... когда перерезанное горло не вызывает подозрений? Если вы хотите, чтобы я предположил, это было гестапо. Возможно, они каким-то образом установили связь между ним и вами и хотели предупредить, но я не знаю... это предположение. Могу вам сказать, что Теодоропулос ужасно обеспокоен. Он думает, что рано или поздно о нем узнают. Почему он должен так думать, я не знаю, но чем скорее мы сможем увести вас с Морисом, тем лучше.

В среду Апостолос вернулся с лучшими новостями. Он нашел корабль.

"Я думал, что у меня был один прошлой ночью. Турецкий шкипер был в баре внизу и сказал, что сегодня вечером отплывает обратно в Стамбул, но что-то в нем мне не нравилось, я просто не доверял ему - турецкие суда всегда так тщательно обыскивают, когда они покидают греческие порты. А сегодня утром я услышал об итальянском грузовом судне, которое пришвартовалось во время прилива. Это пароход водоизмещением в пять тысяч тонн, прибывший из порта приписки, Неаполя, с грузом древесины. Он должен отплыть в Стамбул в пятницу во время прилива ранним вечером со смешанным грузом. По счастливой случайности мы знаем капитана.

'Почему?'

- Его зовут Стефано Конти, и до войны Альвертос часто использовал его для контрабанды - и он очень хорошо ему платил. Они стали довольно дружелюбны. Этим утром я пошел в офис порта и, когда увидел, что " Аделина" плывет в Стамбул, и имя капитана, я не мог в это поверить. Он рад помочь. Ему даже не нужны деньги - он говорит, что всю войну помогал евреям бежать от нацистов, а теперь, когда итальянцы вышли из войны, он не видит причин останавливаться. Я думаю, он, вероятно, захочет пару-тройку услуг от Альвертоса, когда ты приземлишься в Стамбуле.

- Итальянский корабль в безопасности?

Апостолос пожал плечами. 'Кто знает? Как я уже сказал, они вышли из войны, так что это может сделать их более безопасными или сделать их менее безопасными, я понятия не имею. Даже во время войны Италия всегда была безопасным флагом, никто никогда не знал, на чьей они стороне. Почему-то итальянцы, кажется, не беспокоят людей. Немцы воюют с англичанами, турки ненавидят греков и наоборот, а вот итальянцы... кого они обижают? Это тоже хороший корабль - судя по всему, он был построен в Англии.

Апостолос объяснил план: Теодоропулос приведет Мориса в бар на следующий день, в четверг. Той ночью, как только стемнеет, Апостолос переправит Принца и Мориса на " Аделину" . Они оставались в каюте, пока лодка не отплыла следующим вечером.

Морис прибыл рано утром, Теодоропулос провожал его по пути на работу, и по его поведению создавалось впечатление, что он освобождается от бремени. У мальчика был маленький рюкзак и выражение лица, обычное для маленьких детей, когда они то напуганы, то взволнованы. Теодоропулос твердо говорил с Морисом, видимо, давая ему указания, а Морис молча стоял, понимающе кивая головой. Полицейский потрепал мальчика по плечу, взъерошил ему волосы и ушел, объяснив Принцу, что нельзя опаздывать на работу.

Апостолос сказал ему, что Теодоропулос заверил Мориса, что этот человек очень хороший человек, он хороший друг своего отца и собирается отправиться с ним на лодке, чтобы увидеть его отца. Он сказал, что этот человек не говорит по-гречески или по-ладино, но с Морисом все будет в порядке, если он будет оставаться с этим человеком, не убегать и не шуметь.

Позже той же ночью Апостолос вывел их из бара. Он припарковал фургон у заднего входа, и Принц и Морис забрались в него сзади. Это было короткое путешествие к набережной. Когда они вышли из машины, Принц увидел, что Апостолос припарковался у корабля, название которого высветилось в свете иллюминаторов: " Аделина, Неаполь".

Вокруг фургона собрались трое мужчин в офицерской форме. Один из них поднял Мориса, завернул его в одеяло и поспешил к сходням. Принс забрался обратно в фургон, чтобы вытащить свой чемодан и два рюкзака, когда услышал, как рядом с ними с визгом остановилась машина. Апостолос прошипел: "Вернись, прячься", - и толкнул его глубоко в фургон.

Согнувшись, князь слушал напряженный разговор по-гречески. Он мог видеть торс человека в униформе, стоящего перед Апостолосом и приближавшегося к нему. Апостолос вынул из кармана большую пачку банкнот и начал снимать их по три-четыре за раз. Он надеялся, что это обычное полицейское патрулирование, может быть, какая-то операция на черном рынке, когда полиция с радостью берет свою долю - такое случается в каждом средиземноморском порту каждый день.

Но затем другой голос, не говорящий по-гречески, сначала отдалённый, но приближающийся к ним. При этом полицейский резко отошел от Апостолоса, который так же быстро сунул деньги обратно в карман. Мужчина говорил по-немецки, медленно, чтобы полицейский понял. Когда его торс появился в поле зрения, это был кто-то в штатском, почти наверняка из гестаповцев.

'Что происходит'?

- Обычное дело, сэр, я просто проверяю бумаги.

'Вы уверены? Мне показалось, что я видел, как один из этих офицеров что-то нес на борту?

- Мы берем на борт провизию, сэр, - мы вполне прилично купили ее у моего друга. Это говорил один из итальянских офицеров.

"Интересно, что заставляет меня не верить вам? Позвольте мне заглянуть внутрь фургона.

Принц заметил, как Апостолос двигается между задней частью фургона и немцем.

- Скажи ему двигаться.

Принс хотел выскочить из фургона, столкнув при этом немца, но понял, что это безнадежно. Он повернулся к открытой кабине фургона, гадая, сможет ли он залезть в нее и выскользнуть через водительскую дверь. Именно тогда он заметил щель между передними сиденьями, примерно в пару футов шириной и как раз достаточно глубокую для него. Он вкатился в него как раз перед тем, как луч фонарика направился на фургон. Он знал, что его обнаружат, если немец удосужится посмотреть дальше, но свет отразился прочь, и немец снова заговорил с итальянским офицером.

- Очень хорошо, а кто-нибудь обращался к вам, чтобы отвезти их в качестве пассажира в Стамбул?

"Как пассажир? Мы грузовое судно, сэр. Мы не берем пассажиров.

- Вот что я тебе скажу, если к тебе кто-нибудь обратится с просьбой отвезти их в Стамбул, ты скажешь нам, понимаешь? Свяжитесь со стойкой гестапо в отделении портовой полиции. И нас особенно интересует ирландец, человек по имени Майкл Юджин Дойл. Понимать?'

'Конечно, сэр.'

В течение неудобных пяти минут Принс услышал, как машина отъехала, и итальянцы тревожно переговаривались между собой - это звучало так, будто шел спор, и он беспокоился, что они, возможно, передумали, не желая пускать на борт кого-то, кого разыскивает гестапо. . Они могли бы легко увезти Мориса в Стамбул и бросить его. На пару иррациональных мгновений Принц обдумывал, как объяснить все это Гилби.

Задняя часть фургона открылась, и кто-то бросил внутрь какую-то одежду.

- Вот, надень это. Это офицерская форма. Сейчас никто не смотрит, но лучше перестраховаться. Оставьте сумки там. Доменико принесет их, как только вы окажетесь на борту.

Офицер привел Принса на корабль. Трое офицеров собрались в каюте вместе с Принцем, Морисом и Апостолосом. Самый низкий из трех мужчин представился принцу: Стефано Конти, капитан Стефано Конти. Он представил двух других, Доменико и Джакомо, двух своих старших офицеров. Они будут единственными, кто контактировал с ними во время путешествия. Доменико был младшим из двоих и выглядел более взволнованным, менее дружелюбным.

- Оставайся здесь, и мы все тебе принесем. Эта каюта очень безопасна. Дверь будет заперта на протяжении всего путешествия. Есть вопросы?' Капитан говорил по-английски хорошо.

- Сколько времени займет путешествие?

- Ах, это полностью зависит от морских условий и от того, решат ли какие-нибудь военные корабли, что мы им не нравимся. " Аделина" может развивать постоянную скорость в двенадцать узлов, но мы, скорее всего, будем поддерживать среднюю скорость в девять узлов. Я предполагаю, что если мы отправимся в плавание завтра около шести, мы сможем добраться до Стамбула примерно в то же время в воскресенье вечером, но я бы предпочел снизить скорость, когда мы будем в Мраморном море, чтобы мы могли пришвартоваться во время прилива в понедельник. утро - где-то около девяти часов. Будет безопаснее, когда порт занят.

После этого они оставили их в покое. Апостолос попрощался с ними, передав Принцу письмо для передачи Альвертосу. Время от времени в каюту приходил либо капитан, либо один из двух других офицеров, обычно с едой или просто чтобы проверить их.

Морису было легко угодить, он с удовольствием проводил время с книжкой-раскраской или играл в пазлы. Всякий раз, когда они с Принсом встречались взглядами, Морис расплывался в лучезарной улыбке. Он редко даже пытался говорить.


Незадолго до полуночи в пятницу капитан вошел в их каюту. Морис крепко спал на нижней койке, и Стефано Конти жестом пригласил Принца присоединиться к нему за столом. Он разложил схему на столе.

- Вы спросили, сколько времени займет путешествие. Позвольте мне ввести вас в курс дела. Морские условия хорошие, и прогноз погоды выглядит многообещающим. Наш маршрут будет плыть на юг через залив Термаикос в Эгейское море, мимо южных оконечностей трех полуостровов Халкидики: Кассандра, Ситония и Афон. Затем я намереваюсь плыть к побережью, прежде чем отправиться на юг... здесь... держась восточнее островов Самотраки и Имроз, прежде чем войти в Дарданеллы, что, по моим оценкам, будет ранним воскресным утром. Мы поплывем через Мраморное море, и я все еще намерен пришвартоваться в Стамбуле в понедельник утром".

Доменико проскользнул в их каюту поздно субботним утром, неся металлический поднос с их обедом, который он поставил на маленький столик, взъерошив волосы Мориса после того, как сделал это.

- Могу я поговорить с вами? Итальянец сделал Принсу знак присоединиться к нему в углу каюты.

- Не волнуйся, ты можешь говорить - мальчик не понимает ни слова по-английски.

"Мой английский не очень хорош, но у меня есть проблема".

'Что это такое?'

Офицер пожал плечами. - У меня тоже есть сын, может быть, младше мальчика. Моя жена скоро ждет еще одного ребенка. Немцы могут остановить этот корабль и обыскать его, и я беспокоюсь, что если нас поймают на вашей контрабанде, у меня будут проблемы, серьезные проблемы. И у моей семьи не было бы денег. Я сказал капитану, но он и Джакомо...

Принц пытался понять, чего добивался итальянец; его обеспокоенный тон изменился на более угрожающий, и он придвинулся к англичанину в неудобной близости.

- Послушайте, я не согласен с капитаном Конти или Джакомо, если уж на то пошло. Я всегда поддерживал Муссолини, им все равно - они поддерживают любого, кто побеждает".

- Не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь, Доменико, надеюсь, что...

"...ваш друг-грек в порту..."

- ...Апостолос?

'Да. У него было много денег с собой, не так ли? Я видел, сколько он дал полицейскому. Я знаю, что вы также дали деньги капитану. Он обращается со мной, как с официантом в траттории, небольшие чаевые... может быть, если бы вы могли...

Принц колебался, мысленно прикидывая, сколько денег у него с собой и сколько удовлетворит итальянца. Он взглянул на Мориса, который посмотрел на него и улыбнулся. И тут князя охватила ярость. Он схватил Доменико за воротник и толкнул его к двери каюты, наклонившись к нему вплотную.

- У меня нет денег, а если бы и были, можешь забыть! Если у вас есть сын, вы поймете, как это дорого - я просто пытаюсь воссоединить этого мальчика с его отцом. Я обещаю, что если услышу от вас хотя бы шепот, то позабочусь о том, чтобы с вами разобрались, как только закончится эта кровавая война, которая, как вы должны хорошо знать, продлится недолго, и ваш драгоценный Муссолини не сможет чтобы помочь вам. Понимать?'

Он понял, что вонзил кулак в горло итальянца, покраснел, глаза вылезли из орбит. Он выглядел испуганным, когда кивнул и поспешил из каюты.

Принц сел, потрясенный своим поведением. Он понятия не имел, что на него нашло, что заставило его действовать таким непрофессиональным образом. Он глубоко дышал, пытаясь успокоиться, убежденный, что его действия подвергли опасности его и Мориса.

Остаток пути он ждал любого звука, который подскажет ему, что " Аделина" остановилась, резкого стука в дверь, лая приказов по-немецки.

Он больше никогда не видел Доменико во время путешествия. В воскресенье в обеденный перерыв в каюту вошел заметно расслабленный капитан Конти, видимо, не подозревавший о том, что произошло с его младшим офицером. Теперь они были в Мраморном море, путешествие прошло без происшествий, и он не мог предвидеть никаких проблем впереди.

- Портовая полиция вполне может подняться на борт, когда мы пришвартуемся, но мы о них позаботимся, не беспокойтесь. Пока мы платим им щедрую плату, они будут довольны до тех пор, пока смогут осмотреть груз".

Очевидно, все произошло так, как описал капитан, потому что в половине одиннадцатого утра в понедельник капитан Конти вернулся. 'Всё хорошо. Я только что звонил Альвертосу. Он будет здесь с минуты на минуту. Жди здесь.'

Морис, казалось, чувствовал, что что-то не так: каждый раз, когда он смотрел на Принца, они обменивались лучезарными улыбками. Его больше не интересовала книжка-раскраска или головоломки, он смотрел на дверь, ожидая любого звука.

Когда Альвертос ворвался в комнату, отец и сын на мгновение замерли с открытым ртом, уставившись друг на друга. Первым что-то сказал Морис, впервые Принц услышал, как он говорит.

" Падри! '


Принц испытал достаточно эмоций, покидая корабль, чтобы заполнить один из его трюмов.

Самые сильные эмоции он испытал, наблюдая за чистой радостью воссоединения Альвертоса и Мориса. Слезы текли, когда он смотрел, как они обнимают друг друга, Альвертос яростно целует сына в лоб. В то же время он поймал себя на том, что думает о собственном сыне. Как он отреагирует, когда воссоединится с Генри? Воссоединится ли он когда-нибудь с Генри?

Когда они покидали " Аделину" , он заметил Доменико впервые после их встречи в каюте. Итальянец перегнулся через борт моста. Увидев их, он отвернулся.

Они вернулись в комплекс на отдельных машинах. Принс не видел Альвертоса снова до позднего вечера, но когда он лежал на своей кровати, дом сотрясался от визгов смеха и звуков счастья, и он позволил себе представить, что он будет чувствовать, когда воссоединится с Генри. Ощущение того, что во сне, прежде чем он согласился поехать в Грецию, связаны судьбы Мориса и Генриха, было как никогда сильным. Если раньше он был в отчаянии от того, найдет ли он снова своего сына, то теперь он был уверен, что найдет.

Перед обедом его вызвали в кабинет Альвертоса. "Это будет праздник", - сказал Альвертос, который не переставал обнимать его, останавливаясь только для того, чтобы поцеловать его в обе щеки и, возможно, в губы, если бы Принц не повернул голову, чтобы лишить его возможности.

"Мы братья, связанные навеки. Моя жизнь была приостановлена, теперь у меня есть Морис, и я снова могу жить. Вернуть Мориса - это чудо, может быть, чудо произойдет и с остальными членами моей семьи".

Альвертос подвел Принса к кожаному дивану, и двое мужчин сели вместе, курили сигары и пили, по его словам, лучшее шампанское в Стамбуле. Принц не знал, как поднять его, но хотел спросить Альвертоса о хроме. Что, если он забыл или, что еще хуже, просто не собирался выполнять свою часть сделки? Что же он тогда будет делать?

Он кашлянул, наконец решив затронуть эту тему. Прежде чем он успел что-то сказать, Альвертос довольно сильно ударил его по бедру.

- Итак, мой друг. Сегодня у нас особенный ужин, а завтра утром я покажу тебе хром!


В пять утра его разбудил Дэвид, трясший его за плечо.

'Одеваться. Альвертос говорит, что если вы пошевелитесь, у вас будет время выпить кофе, прежде чем мы уйдем.

Стамбул: всегда время для кофе.

Свет был еще недостаточно силен, чтобы пробить ставни, и в доме было тихо, как и в Стамбуле. Накануне вечером Альвертос сказал ему, что утром покажет ему хром, но Принц по-прежнему сомневался. Накануне вечером он решил дать Стамбулу еще пару дней, а затем покинуть город, хотя теперь, когда немцы узнали его личность, он не был уверен, как ему это удастся.

Он быстро оделся и несколько минут проверял готовность обеих камер - Kodak и Minox.

За кухонным столом их было трое: Дэвид, Альвертос и Салман, водитель. У Альвертоса была широкая улыбка на лице, и он рассказал ему, что почти не спал той ночью - он не мог оторвать глаз от Мориса.

"Я разбудил его и сказал, что собираюсь купить его любимую выпечку и вернусь позже. Его тётя присмотрит за ним. Давай выпьем еще кофе и уйдем. Салман отвезет нас в Эминёню. Там мы оставим машину и пересядем на паром в Хайдарпашу, где нас будет ждать еще одна машина. Дорога займет у нас час.

Путешествие по азиатской стороне было в основном молчаливым. Альвертос сидел по диагонали напротив него на переднем сиденье и выглядел как человек, примирившийся с самим собой и готовый выполнить свой долг перед человеком, спасшим его сына. Около сорока минут они ехали по прибрежной дороге вдоль Мраморного моря, вдали от города. Они подъехали к заправочной станции, подождали некоторое время, а затем повернули назад не более чем на милю, резко повернув направо и продолжая, насколько мог судить Принс, прочь от города, но теперь и от побережья. слишком.

Через десять минут они свернули в узкий изрытый колеями переулок и почти сразу во двор, где их ждал фургон. Салман остался позади, но впереди у фургона был водитель и еще один мужчина. Альвертос, Дэвид и Принс забрались сзади.

Путешествие сопровождалось тем, что звучало как напряженные разговоры на турецком языке, и он ненадолго задумался, не может ли это быть ловушкой, но вскоре фургон остановился, и Дэвид выпрыгнул из него. Альвертос сказал ему подождать. Может быть, минут через десять в заднюю дверь постучали, и они вышли из фургона. Он был припаркован в задней части большого здания, похожего на склад, и они последовали за Дэвидом в него и поднялись по лестнице, пока не оказались на верхнем этаже. Они подошли к огромному окну, выходившему на большую оживленную гавань почти круглой формы с узким входом в открытое море, которое он принял за Мраморное море, справа от них. Вокруг гавани веером раскинулись десятки причалов, похожих на замысловатые узоры на цветке, а между ними плескалось скорее серое, чем голубое море. Очень немногие койки были пусты; те, которые не были, содержали смесь судов: большие грузовые суда, танкеры, небольшие грузовые суда, несколько траулеров и несколько океанских барж.

- Мы в Тузле, - сказал Альвертос. - Это порт к востоку от города, очевидно, с азиатской стороны. А там, - он указал в сторону гавани, - там ваш хром грузится и отгружается в порты Черного моря. Оттуда он попадает на территорию Германии".

- Но какой из этих кораблей везет его?

Прежде чем Альвертос успел ответить, в большой комнате раздалось эхо шагов. Принц обернулся. Он заметил, что Дэвид уже прошел к середине комнаты, и к нему приближался маленький человек. Они немного поговорили, и Дэвид обыскал мужчину, прежде чем привести его к себе.

- Это Сулейман, - сказал Давид, положив руку на плечо другого человека. "Сулейман работает здесь, и он также работает на нас. Что вам нужно знать?'

Сулейман был невысоким и жилистым, явно сильным человеком, и раздражительным, постоянно оглядывающимся по сторонам. На нем был грязный комбинезон и матерчатая кепка.

- Можем ли мы спросить его, какой из этих кораблей везет хром?

Давид переводил. - Он говорит посмотреть на пристань вон там, с двухэтажным зданием из красного кирпича, отодвинутым от причала, прямо под нами, - вы его видите? Вы заметите, что пристань огорожена, а на пирсе стоят охранники. Вы видите большой желоб, идущий по зданию к пристани? По обе стороны от причала есть два причала. У одного из них пришвартован грузовой корабль. Эта область является безопасной и зарезервирована для хрома. Он прибывает на грузовике из восточной Турции и выгружается на охраняемом складе за этим красным зданием - вы можете видеть только крышу из гофрированного железа. Затем хром загружается в грузовое судно через желоб. Корабли всегда плывут ночью.

- Может ли Сулейман провести меня к той пристани?

- Нет, но он может подвести вас к нему, достаточно близко, чтобы вы могли видеть, что происходит - например, названия кораблей. У тебя есть камера, не так ли? Ну, я думаю, ты сможешь фотографировать, если будешь очень осторожен.

- Могу я немного посидеть здесь и посмотреть, что происходит? Мне нужно подумать.

Альвертос, Давид и Сулейман немного поговорили.

- Думаю, час, а потом пойдем, - сказал Альвертос, взглянув на часы. "Если вы хотите вернуться, чтобы увидеть больше и стать ближе, Сулейман предлагает вам сделать это в среду, послезавтра. Он говорит, что, вероятно, может провести вас на склад на пристани рядом с этим - в нем есть окно, которое выходит на причал хрома. Он говорит, что в тот день будет два грузовых корабля, и один из них отправится в плавание этой ночью. Давид может привести тебя сюда, а Сулейман принесет тебе одежду, в которой ты будешь похож на портового рабочего.

Принц подошел к другому окну, пригнувшись, чтобы лучше видеть. Не было никаких сомнений, что со склада он получит хороший обзор и сделает несколько приличных фотографий. Но что-то было не так; что-то беспокоило его, и он изо всех сил пытался понять это. Альвертос перешел к делу. Он присоединился к Принцу и встал на колени рядом с ним.

- Мне кажется, брат мой, что кому нужна информация, тому нужно больше, чем названия кораблей и несколько фотографий, не так ли? Это все, что вы им дадите, это, даты и время... Им понадобятся доказательства того, где заканчивается хром, не так ли? В конце концов, - он развел руками в сторону моря, - эти лодки могли просто курсировать вверх и вниз по Босфору, насколько им известно, а?

Принц кивнул; это-то и беспокоило его, как путешественника, достигшего трудной цели, но понятия не имевшего, что делать, оказавшись там. Все, что он нашел, это откуда везут хром, не более того.

Альвертос вернулся к Дэвиду и Сулейману. Между ними шел оживленный разговор. Альвертос выглядел довольным.

- Сулейман сказал мне, что грузовое судно, отплывающее в среду вечером, - румынское судно. Ни в одном из семи морей мира или ни в одном из его портов нет ни одного румынского корабля, капитана которого было бы нелегко убедить сотрудничать со мной. Ни один румын меня еще не подводил. Мы разберемся с капитаном. Дэвид привезет тебя сюда в среду.

- Я думал, он не сможет доставить меня на тот причал?

- Нет, но, видимо, его двоюродный брат может.

- Он не сказал.

- Ты не спрашивал.

'А что потом?'

- А потом, брат мой, - Альвертос обнял Принца за плечи, - ты поплывешь в Румынию. Сулейман говорит, что груз на этом корабле направляется в Пльзень.

- Пльзень?

- Это в Чехословакии, или как там сейчас нацисты называют это место. Вот куда идет этот хром. Туда же и ты отправишься!


## Глава 22


Стамбул, Румыния и Дунай


Октябрь 1943 г.

Майкл Юджин Дойл провел вторник, написав еще одну статью для "Путешественников и путешественников" , которую Дэвид утром отнесет в почтовое отделение. Он прекрасно знал, что Лондон будет потрясен содержащимся в нем посланием.

Слишком полагаясь на своего Бедекера, он написал, как он понял, поспешную и второсортную статью о реках Турции и о том, как все они текут в Стамбул, чего, конечно, не было, но, по крайней мере, это позволило ему получить раннее использование слова "рыба", которое было кодовым словом для обозначения хрома и допускало ссылку на Дунай: хром, сопровождающий в путешествии по Дунаю к заводским концам.

Он надеялся, что они смогут выяснить, куда он направляется. Он пытался добавить конкретную ссылку на Пльзень, но в конце концов беспокоился, что это предупреждает людей о том, куда он направляется, если сообщение попадет в чужие руки. Путешествие должно было быть достаточно опасным, если бы не помощь в организации приемной комиссии в конце пути.

Он мало видел Альвертоса после того, как они вернулись в дом в понедельник, но грек был занят тем, чтобы убедиться, что он сдержит свое обещание. Перед почти молчаливым обедом в среду его отвели в кабинет, где ждали Альвертос и Дэвид. Последний заверил его, что статья благополучно отправлена в Цюрих.

Альвертос смотрел, как Дэвид передавал ему различные конверты. "В этом находятся ваши документы, удостоверяющие личность турецкого моряка, это показывает, что вы являетесь членом профсоюза моряков. Тогда вот этот конверт, это ваши румынские документы. Здесь есть удостоверение личности и немного валюты. Насколько я могу судить, вам не нужны эти бумаги, но Альвертос сказал, что лучше бы они были у вас. Здесь, - он поднял еще один конверт, - рейхсмарки. Они вам обязательно понадобятся, будьте осторожны, здесь небольшое состояние. И вы получите свои ирландские документы, не так ли?

Принц кивнул.

"Очевидно, держите их хорошо спрятанными. Думаю, они будут больше мешать, чем помогать, по крайней мере, поначалу.

Принц взял конверты и заглянул во все трое. "Конечно, я очень благодарен, но турецкая и румынская идентичность - от них толку не будет, не так ли, если я не говорю ни на одном языке?"

Альвертос выглядел слегка раздраженным. - Это верно, но если повезет, они вам не понадобятся. План состоит в том, что вы будете сопровождать партию хрома на всем пути от порта в Тузле до пункта назначения в Пльзене. И вы будете частью груза, если вы меня понимаете. Вас спрячут, так обещает румынский капитан. Он очень мало знает о вас - так безопаснее. Самое главное, что ему нужно знать, это то, что ему платят огромную сумму денег, чтобы он благополучно переправил вас через Черное море. Я уверен, что вы знаете, что делать, но предоставьте как можно меньше информации о себе. Положитесь на свое чутье в том, стоит ли доверять людям, и просто молитесь, чтобы вам повезло. Вам понадобятся ваши документы, когда вы приедете в Пльзень - тогда это будет зависеть от вас. Вам придется разобраться с этим самостоятельно. Мы можем только устроить так много - это твоя миссия, мой брат. Я сдержу свое обещание.

В конце обеда Альвертос крепко обнял Принса, все еще держа его за плечи, когда объятие закончилось, со слезами на глазах, когда он несколько раз поцеловал англичанина в обе щеки. "Что бы с вами ни случилось, никогда не забывайте, что вы спасли жизнь моему сыну. Я точно никогда этого не забуду. Когда эта война закончится, и если сможешь, приди и найди меня. Давай, иди с Дэвидом.

Дэвид отвел его в спальню, которую он использовал. На кровати была разложена одежда, в которую Принц должен был переодеться, вроде того, что носил бы моряк-черноморец. Его рюкзак тоже был там со сменной одеждой и дополнительным джемпером вместе с некоторыми туалетными принадлежностями. Его Кодак лежал на кровати.

- Я бы сказал, что это может быть слишком рискованно. Тебе решать, мой друг, но он громоздкий, и если кто-нибудь его увидит...

- Возможно, ты прав, Дэвид. Если вы дадите мне минуту, я переоденусь.

"Прежде чем вы это сделаете, Альвертос хочет, чтобы вы получили это".

Дэвид вручил ему небольшой сверток серых полотенец, которые Принц развернул. Это был небольшой пистолет, не более шести дюймов в длину, достаточно компактный, чтобы легко помещаться в его руке.

- Это "Беретта М418", - сказал Дэвид. - Это полуавтомат, очень популярный среди офицеров итальянской армии. Альвертос клянется Береттами, он говорит, что это лучшее оружие в Европе, а это трудно достать. Это его прощальный подарок тебе. Думаю, он был слишком расстроен, чтобы вручить его лично. А вот эта специальная кобура... возьми... значит, ты можешь пристегнуть пистолет сзади к поясу брюк. Он будет сидеть у вас на пояснице - вот, позвольте мне показать вам. Легко работать. Это предохранитель, вот... и вы отпускаете магазин вот так... вы видите, что в него уходит семь пуль. В этой коробке еще две дюжины патронов.

Принц быстро переоделся. Он избегал бриться последние два утра и, взглянув в зеркало, был приятно удивлен. Он почти выглядел соответствующе. Дэвид постучал в дверь и спросил, сколько времени он пробудет. Он быстро отстегнул ручку чемодана и сунул камеру Minox в карман куртки. Запасные пленки ушли в потайной отсек в рюкзаке, где также находились его документы Майкла Дойла.

Было около четырех часов дня, когда они прибыли в порт Тузлы. Они подъехали к кафе в глубине порта, и Дэвид вошел и вернулся с Сулейманом и человеком, которого он представил как своего двоюродного брата.

Они проехали всего один квартал и въехали во двор за заброшенным зданием. Между Давидом, Сулейманом и его двоюродным братом произошел разговор, в конце которого Давид передал толстый конверт. Кузен открыл ее и какое-то время пересчитывал толстую пачку банкнот, облизывая губы и одобрительно кивая.

"Очень хорошо, вот что бывает. Вы уходите сейчас с Сулейманом и его двоюродным братом. Пройдите между ними к пристани. С безопасностью все улажено. Вот этот конверт, - он протянул Принсу другой толстый конверт, - для капитана "Стелианы" , корабля с хромом, который доставит вас в Констанцу. Его зовут Кристиан Морару. Договоренность такова, что когда вы поднимаетесь на борт, вы видите его первым. Когда вы с ним наедине, вы говорите, что вы путешественник с Кипра. Тогда он узнает, кто вы. Если он ответит, что предпочитает плыть в Фамагусту, а не в Лимассол, значит, все в порядке, и можете отдать ему этот конверт".

- А если он не даст правильного ответа?

Дэвид пожал плечами. - Наверное, поэтому у тебя "Беретта".


В 1937 году Ричард Принс должен был присутствовать на казни в тюрьме Линкольна. По какой-то причине начальник тюрьмы забеспокоился, что именно это повешение может вызвать бунт в тюрьме, и на всякий случай потребовал присутствия отряда полицейских. Суперинтендант, который должен был взять на себя ответственность, слег накануне вечером от гриппа - Принц посчитал, что это нервы, - и главный констебль поручил Принцу взять на себя ответственность.

На самом деле делать было нечего: два десятка офицеров под его командованием ждали в тюремной столовой, пока шла казнь. Губернатор, труп человека с таким же цветом лица, предложил Принцу присоединиться к нему на площадке перед камерой казни.

Весь этот опыт был глубоко шокирующим, но больше всего Принса удивила скорость, с которой все произошло. И не только скорость, но и инерция означала, что заключенный - обломок человека не более пяти футов ростом с отчаянной улыбкой вокруг него - двигался вперед.

С лестничной площадки Принц наблюдал, как дверь камеры открылась, и заключенного подняли на ноги, его руки были связаны за спиной, а затем вывели, мимо Принца, который клялся, что чувствует запах страха в дыхании несчастного человека, и в камеру казней, где его удерживали на месте, когда его ноги были связаны, а на голову был надет капюшон, в то время как капеллан бормотал какую-то молитву, его голос дрожал при этом.

Принц надеялся не увидеть момент смерти, но когда он отступил назад, кто-то перед ним отошел. Он услышал что-то похожее на приглушенный всхлип от виселицы, затем размытое пятно, а затем натянутую веревку. Не более двадцати секунд.

Именно так ощущалось его путешествие к пристани и на "Стелиану" . Сулейман и его двоюродный брат тащили его вперед, как будто он был их пленником, с каждым шагом вперед было все труднее повернуть назад, пока вскоре они не оказались у запертых ворот на пристани, где часовой позволил сунуть конверт в его карман, прежде чем он открыл ворота ровно настолько, чтобы трое мужчин могли пройти, прежде чем захлопнуть ворота.

Потом по пристани, где его торопили под желобом, по которому с шумом проходил хром, а потом он шел вдоль "Стелианы " . У трапа Сулейман отступил, и Принц заколебался, но кузен подтолкнул его, и они забрались на корабль. Там ждал офицер; он и кузен обменялись кивками, и кузен жестом приказал Принцу следовать за офицером.

Они спустились по ряду лестниц по узким проходам в шикарную столовую и через маленькую дверь в переборке. Как только он вошел, офицер ушел, заперев дверь снаружи, оставив Принса одного. Через несколько мгновений дверь в другой двери переборки открылась, и вошел еще один человек.

Это был невысокий мужчина с обветренным лицом моряка и аккуратно причесанными темными волосами. Он стоял близко к Принцу, и на мгновение или два воцарилась неловкая тишина, пока Принц не вспомнил свою реплику.

- Я путешественник - с Кипра.

Главный улыбнулся и склонил голову.

- Я очень рад это слышать. Я предпочитаю плыть в Фамагусту, чем в Лимассол. Я Кристиан Морару, хозяин Стелианы . Я полагаю, у вас есть кое-что для меня?

Он передал конверт, который капитан Морару с благодарностью принял, полуповернувшись спиной к Принцу и тщательно пересчитывая его содержимое.

'Хороший. Я сказал греку, что то, что он просит у меня, будет очень дорого и даже этого может не хватить. Платить моим офицерам будет недешево, а потом, когда мы пришвартуемся в Констанце... и путь оттуда... посмотрим, а? Он покачал головой, давая понять, насколько дорогими были вещи. - Мы отплываем через два часа, около семи часов. Мы должны пришвартоваться в Констанце примерно... - он сверился с большими золотыми часами, - ...может быть, завтра в три часа дня. Ты останешься здесь. Уверяю вас, это очень удобно.

- А что будет завтра?

- Я же сказал вам, что мы пришвартуемся в Констанце около трех часов.

- Я имею в виду после этого... с вашим... грузом - и со мной?

Капитан Морару сел и дал ему указание сделать то же самое. - Грек тебе не сказал?

- Он сказал, что договорится с вами о том, чтобы я сопровождал груз до места назначения.

Капитан Морару поправил свои очень блестящие золотые часы и извлек из верхнего кармана такой же блестящий золотой портсигар. Он передал сигарету Принцу и прикурил их обоих от еще более блестящей золотой зажигалки.

"Когда мы пришвартуемся в Констанце, немцы проверят груз. Если все устраивает, разрешают выгрузить. Он перегружается из наших трюмов в железнодорожные вагоны, а затем в порт Чернаводэ на Дунае, где грузится на баржи и продолжает свой путь. Я не знаю, где он останавливается и как груз попадает в Пльзень.

- Так что же со мной?

"Когда немцы выпускают груз, ответственность за него ложится на старшего помощника, а не на члена экипажа этого корабля. Их работа состоит в том, чтобы присматривать за грузом, начиная с момента, когда он покидает "Стелиану" , во время его путешествия по железной дороге и на барже, а затем, тем не менее, на заводе в Пльзене".

- А этот старший помощник - он узнает обо мне?

Капитан Морару покачал головой. - Нет, я сказал греку, что пока мы не пришвартуемся, я не знаю, кто будет старшим помощником по этому грузу. Мы имеем дело с шестью или семью из них на регулярной основе. Я сказал ему, что если это окажется кто-то из австрийцев или словаков, то он может забыть об этом. Даже спросить их означает, что я подпишу себе смертный приговор. Есть румын, который подойдет, чех, которому я доверяю, и венгр тоже. Очевидно, что все они хотели бы щедро платить, поэтому я сказал греку, что мне нужно так много денег. И всегда есть опасность, что это может быть старший помощник, которого мы никогда раньше не встречали, и в этом случае я бы не сказал им ни слова. Если только они не чехи - я всегда доверяю чехам".

- А если завтра... если это не старший помощник, которому можно доверять?

Капитан Морару встал и раскрыл объятия: " Что я могу сделать? ' жест. - Думаю, вам придется вернуться в Стамбул самостоятельно. Я сказал это греку - жаль, что он не сказал вам.


За исключением офицера, принесшего ему еду в тот вечер вместе с завтраком и обедом на следующее утро, Принц остался один. Это было странное чувство изоляции. За каждой из четырех переборок каюты, казалось, стоял двигатель, но, несмотря на непрекращающийся шум и освещение, которые не прекращались все это время, он чувствовал себя расслабленным и даже умудрялся поспать несколько часов кое-где. Подобно заключенному в тюрьме Линкольна, он мало что мог сейчас поделать со своей судьбой. В промежутках он прохаживался по салону и знакомился с маленькой Береттой, привыкая к ней в руке, тренируясь выпускать и перезаряжать магазин, работать с предохранителем, привыкая вытаскивать его из-за брюк и целиться в цель. точку на стене, надеясь, что ни один из румынских офицеров не выберет этот момент, чтобы войти.

Чего он не делал, так это слишком много думал о своих обстоятельствах. Он понял, что его положение было, во всех смыслах и целях, довольно отчаянным. При нем было три личности, и все они были откровенно бесполезны. На базе в Стамбуле он сверился с атласом, чтобы вычислить расстояния, и оказалось, что от Констанцы до Пльзеня более тысячи миль; Лондон был на двести пятьдесят миль ближе к чешскому городу. У Лондона были бы все основания злиться на него. Даже если старший помощник окажется кем-то, кому капитан Морару доверяет, он понимал, что каждая из тысячи миль, протянувшихся между Констанцей и Пльзенем, будет таить в себе опасность.

Корабль пришвартовался в три тридцать, в это время свет в каюте погас. Двигатели заглохли, и, хотя корабль стал тише, он стал шумнее по-другому, вокруг разносились звуки криков и движений.

Возможно, через час, а может быть, и ближе к пяти, Принц услышал за пределами каюты голоса, сначала повышенный, а затем и смех. Включился свет, и дверь открылась.

Вошел капитан Морару, закрыв за собой дверь. Он сел со своим уже знакомым золотым украшением: часами, портсигаром и зажигалкой.

'Ты счастливчик.' Долгая пауза, пока две сигареты были зажжены и наполовину выкурены. - Старший помощник - венгр Янош. Он одобрительно кивнул головой.

- Это хорошо, может быть...

- ...но... - Румын поднял руку. - Он хочет больше денег, гораздо больше денег, чем позволил грек. У тебя есть с собой деньги? Не могу поверить, что ты не веришь. В идеале рейхсмарки... и вам нужно быть щедрым.

- Что ты сказал ему обо мне?

- Ничего, кроме того, что вам нужно добраться до Пльзеня, и вы очень хорошо заплатите за его услуги.

Принц открыл свой рюкзак и положил его себе на колено, стараясь, чтобы капитан не мог заглянуть внутрь. Из потайного отделения он достал то, что, по его оценке, было эквивалентно четырем фунтам рейхсмарок, и передал их капитану Морару, который взял их, пересчитал и покачал головой.

'Недостаточно. Он снова потребует ту же сумму.

Неохотно Принс снял еще четыре фунта. Это была грабительская сумма денег.

- И то же самое для меня... для моих бед, понимаете.


Янош оказался неразговорчивым, но любезным мужчиной лет пятидесяти с готовой улыбкой и постоянно застрявшей во рту трубкой. На нем был замасленный рабочий комбинезон механика, корабельная офицерская шляпа, низко надвинутая на лоб, и элегантный, хотя и испачканный шелковый шарф, обернутый вокруг шеи, как галстук. Он говорил прилично по-немецки с культурным акцентом, и в нем было что-то загадочное, как будто он был кем-то, кто прожил другую жизнь. Он не был похож на человека, который всю жизнь перевозил грузы вверх и вниз по Дунаю.

Венгр подошел к каюте примерно через полчаса после того, как капитан Морару взял деньги и объяснил Принцу, что происходит.

- Мы закончим загрузку поезда минут через тридцать. Мы должны покинуть Констанцу в семь тридцать. До Чернаводэ недалеко, но мы никуда не торопимся - обычно это может занять час по железной дороге, но мы, вероятно, не приедем раньше десяти. Там красиво и темно, много облаков, но мы не хотим, чтобы нас бомбили, поэтому идем медленно, с минимальным освещением. По дороге в Чернаводэ ты будешь со мной в караульном фургоне. Какие у вас есть документы, удостоверяющие личность?

Принс показал ему румынские документы, и Янош скривился, явно не впечатленный.

- Где ты это взял?

'Стамбул.'

'Похоже на то. Надеюсь, это не будет проблемой, пока мы не доберемся до Чернаводэ. Как только мы будем там, я запишу вас в список экипажа. На каком языке ты говоришь?'

- Немецкий, как вы знаете, английский тоже, немного французский и датский.

Янош надул щеки и поднял брови, явно не впечатленный. - Я не должен был спрашивать. В любом случае, ни от одного из них толку нет. Слушай, я запишу тебя как венгра. Никто больше не говорит на венгерском, это самый сложный язык в Европе, не похожий ни на какой другой. Видимо, никто понятия не имеет, откуда он взялся, мой дед считал, что он появился в Китае тысячи лет назад, но существует так много разных теорий. Если повезет, вы будете в безопасности как венгр. Просто позвольте мне говорить, время от времени вы можете ответить " igen ", что означает "да", а иногда " nem " вместо "нет". Их легко запомнить.


Поезд с хромом и сопровождавший его британский шпион в конце концов прибыл в Чернаводэ около половины одиннадцатого. Город был темен и тих, единственным звуком был шум вод едва различимого Дуная, плескавшегося о набережную. Янош сказал ему, что они перегрузят груз с первыми лучами солнца, а затем отправятся в плавание.

"Еще несколько месяцев назад мы загружали баржи ночью. Однажды ночью старший помощник просчитался, и половина груза оказалась в реке. Мы подождем час или два, а потом пойдем на лодку.

В ту ночь он мало спал. По пути от поезда к лодке он успел сделать несколько фотографий с "Миноксом" в дополнение к дюжине или около того, которые он прихватил, когда они покидали "Стелиану " . Освещение было плохим, и он сомневался, что качество очень хорошее, но ему сказали не волноваться, фотография плохого качества лучше, чем ничего.

Янош показал ему крошечную каюту рядом с машинным отделением лодки, чуть больше узкого коридора с двухъярусной кроватью и достаточно места, чтобы стоять. Он занял верхнюю койку, Янош под ним. Около пяти тридцати следующего утра он услышал шум, гул двигателя стал громче и крики снаружи. Янош вошел в каюту с таким видом, будто не спал всю ночь.

- Я во всем разобрался - тебя зовут Иштван - каждого второго мужчину в Венгрии зовут Иштван. В путешествии нас будет семеро, включая тебя и меня. Это судно является буксиром, который будет толкать четыре баржи с грузом до Пассау в Германии. Шкипер румын, и он отвечает мне. Остальные члены экипажа - болгары, и это нормально. Никто из них не знает ни слова по-венгерски - они почти не говорят по-болгарски. Инженера зовут Петар. Ваша задача помочь ему в машинном отделении. Оставайтесь под палубой столько, сколько сможете.

Путешествие длилось девять долгих дней и ночей, большую часть времени он провел в машинном отделении, где его работа заключалась в том, чтобы разгребать уголь и поддерживать порядок на территории. Время от времени Принц поднимался на палубу буксира за сигаретой и использовал возможность сделать снимок, выискивая возможности, когда брезент, покрывающий хром, мог оторваться на минуту или две, или когда они проезжали через город, пытаясь чтобы обрамить его так, чтобы город можно было увидеть на заднем плане.

Это был необыкновенный опыт: путешествие по коридору в самом сердце Европы, где земля постоянно менялась на каждом берегу: иногда признаки войны были слишком очевидны, а иногда они могли путешествовать по райским садам. Дунай менял свой цвет каждые несколько миль. В Чернаводэ вода была почти черной - Янош сказал ему, что Чернаводэ переводится как "черная вода", - но по мере того, как они путешествовали через Румынию, Сербию и Хорватию, а затем на север через Венгрию, Дунай, в свою очередь, приобретал разные оттенки зеленого, серого и синего. .

Принца поразило, как изменился Дунай: временами он был так широк, что в туманах, которые часто опускались над рекой без предупреждения, трудно было разглядеть берега и казалось, что они находятся в океане. В других случаях река сужалась, иногда вызывая тревогу. Они прошли через бесчисленные ущелья, некоторые из которых были высотой с горы, и через более дюжины шлюзов. Они также прошли через разные миры: он был на палубе, когда они плыли через Белград, мимо слияния с Савой, которая, как сказал ему Янош, отмечает границу между Восточной и Западной Европой.

Они путешествовали день и ночь, останавливаясь только для того, чтобы забрать припасы, уголь и воду, а также позволить чиновникам проверить груз и убедиться, что они не поставляются на черный рынок. Только один раз перед Словакией кто-то спустился под палубу: молодой немецкий офицер заглянул в машинное отделение, когда они остановились в Калоче к югу от Будапешта. Как только они достигли Братиславы, безопасность стала более очевидной; немецкая канонерская лодка шла рядом с ними в том месте, где река казалась такой же широкой, как море. Принц был на палубе, когда заметил их, и успел сфотографировать, прежде чем они подошли слишком близко.

Янош велел ему докурить сигарету и спуститься на нижнюю палубу. - Вероятно, они останутся с нами до Вены.

'Почему?'

Венгр пожал плечами. 'Кто знает? Вот что они делают. Может быть, им просто нравится компания, как лошади, бегущие рядом друг с другом в поле. Не забывайте, однако, что этот груз очень важен для них, он жизненно необходим для их военных действий. Они хотят убедиться, что это безопасно".

В пятницу днем Янош вызвал его на палубу. - Видишь вон те баржи, толкаемые буксиром вроде нашего?

Принц кивнул.

- Это хромовые баржи, как и наши. Они пусты, едут обратно в Чернаводэ. Это было бы полезно для вас. Однако поторопитесь. Между прочим, этот город на другом берегу - Мельк. Мы между Веной и Линцем.

Они прибыли в Линц в субботу днем, и Янош позволил команде провести в городе пару часов. - Я сказал им, что ты плохо себя чувствуешь. Ты оставайся под палубой.

К тому времени, когда в воскресенье утром рассвело, они уже были в Нижней Баварии. Дунай, который на протяжении сотен миль был Дунаем, был более оживленным и местами довольно узким. Уже стемнело, когда они вошли в Пассау и подошли к пристани на северном берегу, как раз перед тем местом, где Дунай слился с двумя другими реками, впадавшими в город с севера и юга.

Портовая полиция поднялась на борт, чтобы проверить груз и список экипажа, но это был вечер воскресенья, и они, похоже, не собирались задерживаться надолго; их главная забота заключалась в том, чтобы груз прибыл в целости и сохранности. Удовлетворившись, они ушли, пообещав оставить дополнительную охрану у ворот пристани. Болгары исчезли в городе, а румынский шкипер был в своей каюте. Янош и Принс были одни в машинном отделении, молчали впервые с тех пор, как покинули Чернаводэ.

'У тебя есть семья?'

Принц кивнул, надеясь, что Янош не будет слишком долго задавать вопросы. 'А ты?'

Венгр скривился. 'Кто знает? У меня была семья. Эта война...

Они открыли дверцу одной из печей, чтобы защититься от ночного холода и сырости реки. - Завтра утром груз загружается в грузовики и направляется на север, в Пльзень. Моя работа заключается в том, чтобы оставаться с ним, пока он не придет туда. Ты пойдешь со мной. Когда мы доберемся до фабрики, ты исчезнешь, и с этого момента дело за тобой. Я вернусь сюда, и мы вернемся в Румынию. Я всегда чувствую себя в безопасности, пока я на реке. Однажды мы могли бы встретиться снова, я думаю, моя история удивит вас, и я не сомневаюсь, что ваша история удивит меня. Мне любопытно о тебе, мой друг. У меня есть подозрения, и я знаю, что лучше не спрашивать, но я сомневаюсь, что вы захотите поехать в Пльзень только за пивом, хотя оно очень хорошее. Может, если я...

Их прервали звуки голосов над ними, некоторые крики, хлопнувшая дверь, а затем тяжелые шаги вниз по направлению к машинному отделению. Маленькая металлическая дверь распахнулась, и внутрь залезли двое мужчин в штатском. Принц тут же узнал в них что-то знакомое.

- Чем могу помочь, джентльмены? Янош встал и улыбнулся. Один из мужчин протянул металлический диск.

'Гестапо.'


## Глава 23


Пльзень, Богемия


Октябрь 1943 г.

Двое офицеров гестапо забрались в машинное отделение, пригнувшись к низким крышам. Мужчины были в длинных плащах; у одного на шее был повязан шарф, у другого были редкие усы, возможно, неудачная попытка подражать Гитлеру. Позади них Принц мог разглядеть хотя бы одного человека в форме и обеспокоенное лицо румынского шкипера.

Двое офицеров приблизились к печи, явно желая согреться. Тот, что с усами, спросил, говорит ли кто-нибудь из них по-немецки, и Янош ответил очень спокойно, заверив их, что будет рад помочь в любом случае. У него были все документы, если это то, что они требовали - может быть, он мог бы пойти в рулевую рубку, чтобы забрать их? Офицер кивнул и последовал за ним. Другой офицер кивнул Принсу и спросил его, говорит ли он по-немецки, и англичанин ответил, как он надеялся, пустым, ничего не подозревающим взглядом и ухмылкой, стремящейся угодить.

Когда Янош и усатый вернулись, двое гестаповцев просмотрели документы, указывая пальцами на разные их части, невнятный комментарий перемежался взглядами на Яноша, шкипера и Принца.

- Так вы и он венгры?

Шарф указывал на Яноша и Принса. Англичанин отвел взгляд, опасаясь, что тот может кивнуть или показать хоть какой-то знак понимания. Янош сказал, что да.

- Очень хорошо - и он румын... да?

Шкипер ответил на ломаном немецком языке, что он и его документы...

"... с ним что-то не так?" Усатый смотрел на Принца.

- Каким образом, сэр?

- Что-то с ним не так. Шарф подошел к Принцу и наклонился, чтобы посмотреть ему в лицо.

- Он в порядке, сэр. Он немного медлительный и не очень умный, но очень трудолюбивый. Боюсь, он не говорит ни слова по-немецки. Его заменили поздно, поэтому список экипажа не так полон, как хотелось бы...

- ...да, да, да - я это вижу. В любом случае, мы пока не беспокоимся ни о нем, ни о вас, если уж на то пошло. Речь идет о других членах вашей команды.

- Болгары?

- Кто пустил их в город?

Янош покачал головой. - Это не моя ответственность, сэр. Я отвечаю за груз и за путешествие, если вы понимаете, что я имею в виду. За команду отвечает шкипер, но в его защиту портовая полиция сделала вид, что может посетить город. Надеюсь, они не доставили проблем?

"Они нарушили комендантский час и напились. Один из них разбил витрину, и теперь они все в полицейском участке".

- А несколько пьяных болгар - это то, что требует гестапо?

'Не будь наглым! Я могу устроить так, чтобы вы жили с ними в одной камере, если хотите - вы и ваш тупой друг здесь.

- Простите, сэр, я не хотел вас обидеть.

- Утром я хочу, чтобы вы, ваш друг и румын явились в гестапо первым делом. Я хочу проверить все ваши данные - этот список неполный. Вот, например, ваш тупой венгр...

- ...Иштван?

- Там даже нет его полного адреса, там просто написано "Мишкольц" после его имени.

- Это город, из которого он родом, и...

'...недостаточно. Мне нужен его полный адрес.

- Я понимаю, но должен сказать вам, что при первом свете этот груз должен быть погружен в парк грузовиков и доставлен в Протекторат. Это необходимое сырье для производства вооружений, и любая задержка недопустима. Фабрика в Пльзене работает в очень плотном графике, и любая задержка будет очень серьезным поводом. Там будет военный эскорт, и я должен сопровождать груз, пока он не будет выгружен в Пльзене".

- Значит, твой тупой друг и румын первым делом с утра доложат нам, и пусть румын принесет достаточно денег, чтобы заплатить штрафы за болгар, понятно?

- Конечно, я понимаю, но мне нужно, чтобы Иштван сопровождал меня в Протекторат. Может быть, если я предложу заплатить штрафы сейчас и еще немного... чтобы покрыть любой ущерб - и неудобства для вас?

Усы и шарф переглянулись. Принц позволил себе представить, как инструктирует Тома Гилби и рассказывает ему, как они подкупили гестапо. Это, несомненно, произвело бы на него впечатление, но в нынешних обстоятельствах такая возможность казалась маловероятной. Наступило долгое молчание: единственные звуки - потрескивание горящих углей из топки, глубокие вздохи венгра рядом с ним, нервный кашель румына, На лицах немцев читалась нескрываемая жадность.

"Очень хорошо, но только для того, чтобы сэкономить время завтра, вы понимаете, и я предупреждаю вас, однако, вам придется заплатить за значительный ущерб".


В ту ночь Принц почувствовал себя очень плохо. После визита в гестапо у него болела голова, что было понятно, но теперь у него была высокая температура, и когда он проснулся на койке где-то после полуночи, его тошнило, и ему пришлось спешить на палубу, чтобы его вырвало. Когда он осторожно пошел обратно в хижину, он почувствовал, что у него заболела спина. Прошло всего шесть месяцев с тех пор, как он вернулся в Англию с сыпным тифом, и, хотя доктор уверял его, что он заболел рано, он также предупредил его, что болезнь имеет обыкновение рецидивировать.

"Избегайте стрессовых ситуаций", - сказал он, что показалось Принсу странным советом для медика британской разведки, который он может дать агенту, которого собираются отправить обратно в поле. Он также сказал ему держаться подальше от сырых мест.

Он постучал в дверь каюты шкипера. Румын сидел за своим столом, перед ним была разложена карта, освещенная газовой лампой. Он выглядел так, будто планировал побег. Он не произнес ни слова с тех пор, как гестапо уехало. Принц указал на свою голову, а затем заставил шкипера пощупать свой висок. Принц подражал движениям больного.

По-прежнему не говоря ни слова, другой мужчина открыл шкаф под своим столом, вытащил большую жестяную банку и извлек из нее коричневую бутылку, из которой вытряхнул дюжину таблеток. Он передал их Принцу и поднял два пальца, затем четыре пальца и снова два... Принц предполагал, что ему нужно принимать две таблетки каждые четыре часа, хотя, как он чувствовал, ему хотелось принимать по четыре таблетки каждые два часа. Он опрокинул их стаканом воды и надеялся, что будет готов к завтрашнему путешествию.


На следующее утро Янош разбудил его в пять утра от удивительно глубокого сна, во время которого Генри присоединился к нему на койке, прижался к нему и попросил прекратить бездельничать и вернуться домой, чтобы поиграть с ним. Придя в сознание, он вспомнил, что обещал сыну, что соберет чемоданы и приедет домой на грузовике.

Янош стоял рядом с койкой и тихо с ним разговаривал. Снаружи, над ними, он мог слышать звук работающих двигателей.

- Ты встал ночью - ты в порядке?

Принц сказал, что ему нужно подышать свежим воздухом, но он в порядке. У него прошла головная боль, и он не чувствовал себя так плохо, как ночью.

- Грузовики уже здесь, так что нам нужно двигаться дальше. Когда мы добираемся до завода, я должен проследить за разгрузкой грузовиков, согласовать вес груза - они должны убедиться, что он соответствует тому, что было загружено на баржи в Румынии, - а затем подписать несколько форм. Не забывайте, что мы имеем дело с немцами. А потом я возвращаюсь сюда, чтобы воссоединиться с баржами для обратного пути в Чернаводэ. Так что, возможно, я пробуду в Пльзене час - максимум полтора. Мне нужно вернуться в Пассау до наступления темноты.

- И что, по-твоему, мне следует делать?

Янош выглядит задумчивым. - Послушайте, я не знаю, какие у вас планы, и не хочу, чтобы вы мне говорили, но я бы посоветовал исчезнуть, пока идет разгрузка. Там есть один человек, которому я доверяю, его зовут Карел, и каждый раз, когда я его вижу, он делает замечания о том, как идет война и как они делают все возможное, чтобы подорвать военные усилия Германии. Кажется, он доверяет мне. Я познакомлю вас с ним.


Принс был слишком измотан, чтобы в полной мере оценить иронию британского агента, которого во время его секретной миссии охранял немецкий военный эскорт. Он принял еще две таблетки румынского шкипера, и перед уходом ему дали еще одну таблетку, слишком большую, чтобы ее можно было проглотить. Что бы это ни было, он чувствовал себя значительно лучше, но очень устал.

Конвой выехал из Пассау сразу после шести тридцати утра в понедельник. Принс втиснулся в дверь, Янош стоял между ним и шофером, худощавым австрийцем, всю дорогу обвинявшим евреев в плохом состоянии дорог. Они ехали медленно, не более двадцати пяти миль в час, а иногда чуть больше пешеходного темпа, когда грузовики преодолевали препятствия на дорогах.

Они направились на север через Нижнюю Баварию, пересекли границу с протекторатом Богемии и Моравии в Эйзенштейне. После этого продвижение замедлилось, несколько дорожных знаков теперь были на немецком и чешском языках, причем первые были более заметными, чем вторые. В конце концов знаки показали, что они направляются в сторону Пльзеня/Пльзеня.

Когда они приближались к городу, Принц вспомнил школьный урок истории, где им рассказывали, что люди могут учуять приближающийся римский легион задолго до того, как услышат его, и уж точно задолго до того, как его увидят. Так было и в Пльзене: запах фабричных выхлопов и химикатов проникал в кабину, пока они были еще далеко, горизонт в конце концов был отмечен длинными шлейфами густого белого дыма, прежде чем тени огромных зданий встали перед ними, как горы. из облака.

Они столкнулись лицом к лицу с Пльзенем, когда добрались до гребня холма, колонна грузовиков снова замедлила темп до пешеходного. То, что раньше было плоской сельскохозяйственной землей, внезапно уступило место тому, что можно было описать только как промышленное чудовище, возвышающееся над полями подобно огромному металлическому кольцу, накинутому на город.

Но не столько размер места потряс Принца. У него перехватило дыхание, так это то, сколько времени потребовалось колонне, чтобы проехать мимо завода за заводом, демонстрируя многочисленные доказательства своего вклада в военные действия Германии. Сотни танков, тяжелой бронетехники и военной техники были припаркованы под маскировочной сеткой, некоторые из них были загнаны на низкорамные платформы. Это было похоже на военный парад, и Принс чувствовал, что он путешествует по бьющемуся сердцу нацистской военной машины, и это было сердце, которое, казалось, было в плохом состоянии. Несмотря на все разговоры дома о том, что ход войны изменился в пользу союзников, здесь было достаточно свидетельств того, что немцы казались очень хорошо подготовленными, чтобы справиться с любыми неудачами. С производственной мощностью, которая демонстрировалась здесь, они, несомненно, могли бы работать годами.

Когда колонна остановилась, чтобы позволить десятку танков на низкорамных платформах выехать с завода, водитель ненадолго вышел из грузовика, и Принс вытащил из кармана "Минокс" и сделал несколько фотографий, держа камеру в руках. изгиб его руки. Он сомневался, что это что-то скажет Лондону: масса серого металла. Он попытался перестроить кадр, но водитель снова сел в машину, и они продолжили путь.

На контрольно-пропускном пункте возникла пауза, прежде чем они свернули на дорогу с заборами с колючей проволокой по обеим сторонам. Они остановились у входа, над которым висела большая вывеска "Рейхсверке Герман Геринг" .

"Škoda", - сказал Янош, махнув рукой в сторону знака.

Грузовики объехали комплекс по периметру, отчетливо видны следы взрывов. Они подошли к другому подъезду и оказались на обширной территории, похожей на железнодорожную сортировочную станцию. Проезжая часть выходила на длинную платформу, примерно в шести футах ниже которой тянулся огромный конвейер. Один за другим грузовики въезжали на платформу, разворачиваясь, а затем задним ходом, так что задняя часть автомобиля оказалась прямо над конвейерной лентой. Как только он припарковался, австрийский водитель выскочил. Принц уже вытащил из кармана камеру Minox и начал фотографировать.

"Ради Христа, будь осторожен, вокруг так много людей", - сказал Янош. - Сделай мне одолжение и подожди с этой штукой, хорошо? Выйдем сейчас. У тебя есть рюкзак? Хорошо... видишь вон ту хижину? Он указывал на деревянную конструкцию под большим металлическим навесом. - Я должен пойти туда с документами. За ним несколько туалетов. Следуй за мной к хижине, но иди в туалет. Жди там. Немцы этим не пользуются. Надеюсь, Карел будет в хижине. Я скажу ему, что кто-то ждет его, что он может тебе доверять. Но я попрошу его оставить вас там, пока я не уйду. Мне жаль, если вы чувствуете себя брошенным, но я сделал все, что мог".

Принс начал было уверять Яноша, что очень благодарен, но они уже слезали с грузовика. Принц держал свой рюкзак перед собой, камера была спрятана прямо за ним, когда он направил ее в том направлении, которое, как он надеялся, было задней частью грузовиков, когда они выгружали свой груз на конвейерную ленту. Он остановился на мгновение, пока часовой-немец не взглянул в его сторону, и он увидел, что Янош с тревогой смотрит на него. Не глядя дальше, венгр вошел в хижину.

Туалеты были грязными, с резким кислотным запахом, из-за которого у него слезились глаза. Его стены из гофрированного железа местами гнили, а между ними и грязным полом была щель высотой в фут. В задней части был ряд открытых кабинок. Пол был влажным и липким, единственный свет исходил из щелей между стеной и полом, стеной и потолком. Принц вошел в одну из кабинок, спиной к выходу, гадая, как долго он сможет оставаться в таком положении.

Он оставался там в течение получаса, за это время несколько человек вошли, но, казалось, торопились уйти. Это было не то место, где люди предпочитали слоняться без дела. В конце концов со стороны платформы донесся звук набирающих обороты грузовиков, за которым последовали крики, как будто их направляли люди. Через пять минут стало тихо, и в туалеты вошли новые люди, некоторые болтали по-чешски. Он не слышал ни слова по-немецки. Принцу стало не по себе, он почувствовал шаги - более чем одну пару - приближающиеся сзади и не шевелящиеся.

Он обернулся; трое мужчин смотрели на него, просматривая его сверху донизу. Самый старший, человек почти ученого вида с густыми седыми волосами и внушительными усами, придвинулся к нему ближе.

- Я Карел. Янош говорит, что ты говоришь по-немецки?

Принц кивнул.

- Йозеф обыщет тебя и заглянет в этот мешок тоже. Есть что-нибудь, о чем нам следует знать?

- Здесь есть полуавтоматическая "Беретта" и много рейхсмарок - очевидно, я готов вознаградить вас за любую помощь, которую вы можете оказать. А в этом кармане крошечная камера.

Карел кивнул, и Юзеф двинулся вперед, обыскивая Принца и открывая сумку, в которую заглянули Карел и другой мужчина, оба кивая с одобрительным выражением на лицах.

- Вы, очевидно, не говорите по-чешски?

Принц покачал головой.

- На каких еще языках вы говорите, кроме немецкого?

- Немного французского.

- А какой у вас родной язык?

Принц колебался. Трое мужчин придвинулись ближе к нему, запах чеснока в дыхании одного мужчины, запах табака в дыхании другого. Мужчина по имени Юзеф держал рюкзак с "Береттой". Позади Карела спиной к ним стояли двое мужчин, явно наблюдающие.

"Датский".

Карел подошел ближе, качая головой в явном недоверии. Мужчина рядом с Юзефом сунул руку в карман куртки. "Я спрошу вас еще раз, какой ваш родной язык?"

Принц сделал паузу, не желая говорить правду, но в то же время понимая, что не делать этого было бы опасно. Он не был уверен, почему сказал датский.

'Ну давай же.'

" Будут времена, принц, когда вам просто придется вынести суждение, от которого, по общему признанию, будет зависеть ваша жизнь. В таких случаях вам придется решить, достаточно ли вы доверяете кому-то, чтобы быть полностью честным с ним относительно вашей личности. И у вас не будет часов, чтобы обдумывать эти решения, взвешивая все за и против ... у вас будут секунды. И помните, раскрыть кому-то свою роль - это не обязательно провал - наоборот, это может оказаться очень мудрым призывом. Он просто должен быть правильным .

'Английский.'

Карел кивнул и сказал что-то по-чешски.

- А почему ты здесь?

Принц глубоко вздохнул. - Я собираю разведданные о турецком хроме, который поставляется на этот завод. Я следил за этой партией из Стамбула - поэтому я организовал контрабанду и поэтому у меня есть эта камера".

Карел поднял брови, когда переводил. Больше обсуждений на чешском языке. Карел с тревогой взглянул на часы. - Мои друзья здесь, Радек и Юзеф, менее доверчивы, чем я. Говорят, все это может быть ловушкой. В конце концов, говорят они, какой британский агент появится в составе немецкого конвоя на оружейном заводе "Шкода" и объявит, что они замышляют? Нас за дураков держат? Они просят меня напомнить вам, что мы чехи, а не словаки. Я более доверчив, понимаете, но Радек и Юзеф... - Карел покачал головой, как будто был искренне разочарован скептицизмом Радека и Юзефа.

Настала очередь Принса пожать плечами. 'Что я могу сказать? Я взял на себя огромный риск, поскольку это говорит вам так много.

Один из мужчин, стоявших на страже, обернулся и что-то сказал, и Карел встревожился. - Подожди здесь. Часа через полчаса двор расчистится, и Радек придет и отведет вас в избу. Ты останешься там до конца нашей смены. Я приду и заберу тебя.

Карел и остальные отошли, а Принц указал на свой рюкзак, который все еще держал Юзеф.

"Не волнуйтесь, мы позаботимся об этом за вас".


Его спрятали в кладовой в задней части хижины, и он смирился с тем, что останется там, холодный, голодный и стесненный до позднего вечера. Но он не учел, что это, должно быть, была ранняя смена, потому что в два часа Карел вернулся с кучей одежды, в которую он велел Принцу переодеться.

- Эти принадлежат Павлу, он такого же роста и телосложения, как и вы, и примерно того же возраста, как мне кажется. Это его удостоверение личности, его кеннкарта .

Он вручил Принцу маленькое удостоверение личности: "Немецкий рейх" на обложке над нацистским орлом и символом свастики, под ними слово " kennkarte" . Внутри были данные Павла слева, его фотография справа.

"Когда мы уходим, они больше заботятся о том, чтобы проверить правильность количества людей в группе. Если у них нет предупреждения о безопасности, они не удосуживаются проверить kennkarte , вам просто нужно показать его, когда вы проходите мимо часового. Когда мы придем в начале смены, они присмотрятся повнимательнее, но для вас это не будет проблемой.

Принс проковылял вместе с остальной группой - возможно, двумя дюжинами - через двор, мимо уже неподвижного конвейера, к огромному складу и через боковую дверь, где они присоединились по крайней мере к дюжине других групп, ожидающих, пока их впустят. вне. Был мелкий дождь, который становился все сильнее, пока они ждали своей очереди, группа поднимала воротники и поправляла шляпы. Было ясно, что большая часть группы знала, что происходит; некоторые выглядели немного напряжёнными - было много тревожных взглядов и нервного кашля всякий раз, когда приближался немецкий часовой, - но постепенно Принц оказывался в центре группы. Когда их двинули вперед, они пошли довольно быстрым шагом, и он последовал за остальными, держа свою кеннкарту , к сторожевой будке, лишь мельком взглянув в ту сторону. Через десять минут они уже были в шумном автобусе, в воздухе стоял густой табачный дым, который в конце концов высадил их на небольшой, но пустынной площади.

Принц шел рядом с Карелом. Впереди шли Юзеф и еще один человек, и, насколько он мог судить, позади них шли еще двое мужчин. Они молча шли по мощеным улицам, пока не достигли многоквартирного дома. Они прошли через арочный вход, и Карел провел Принса по крытому проходу, от которого пахло писсуаром. Они подождали, пока Юзеф и другой мужчина исчезли в другом дверном проеме в противоположном конце двора.

Не обменялись ни словом; Карел внимательно огляделся, и каждый раз, когда Принц смотрел на него, он, казалось, проверял его. Через несколько минут Юзеф сошел, кивнул Карелу, вышел на улицу и обратно.

Еще один кивок. 'Подписывайтесь на меня.'

Они поспешили через двор и поднялись на три лестничных пролета к квартире, где их ждал человек, который шел с Юзефом.

- Ты останешься здесь, пока мы тебя проверим - ты понимаешь, что мы должны это сделать? Для вашей безопасности вы будете заперты. На кухне есть немного еды, и вы можете пойти в спальню. Мы запираем дверь в гостиную, потому что она выходит во двор. Мы наполнили кастрюли водой, так что не пользуйтесь кранами, они слишком шумят. То же и с унитазом, не смывать. Не включайте свет. Будет лучше, если ты снимешь обувь.

- Как долго я буду здесь?

"Сколько бы времени это ни заняло. Йозеф приведет кого-нибудь к вам, возможно, сегодня вечером. Пожалуйста, верните мне кенкарту Павла .

'Где я?'

- Так ты знаешь Пльзень? Вам просто нужно знать, что вы находитесь в городе. Из окна спальни как раз видна река Радбуза".

Несколько часов спустя его разбудил звук открываемой двери и шаги за пределами спальни, где он полусонный, все еще одетый, пара потертых одеял плохо защищала от холодного сквозняка, который, казалось, проникал сквозь половицы. так и через окна.

Первым в комнату вошел Юзеф, а за ним женщина. Он указал на кровать, что-то пробормотал и вернулся в холл. Принц быстро попытался привести себя в презентабельный вид, отодвинув одеяло и проведя рукой по волосам.

Женщина присела на край кровати, закурила сигарету и мило улыбнулась ему. Она была, может быть, его возраста, а может, и моложе, и была одета в черное, что на фоне ее бледной кожи и в тусклом свете придавало ей однотонный вид, нарушаемый только ярко-красной помадой.

"Ваш рюкзак очарователен!" Она еще раз улыбнулась и глубоко вдохнула. "Это сделало нас очень занятыми и очень забавными. Все эти деньги - и все эти личности! Не говоря уже о "беретте".

Она говорила по-английски, почти в совершенстве, и, если бы они не были в оккупированной немцами Чехословакии, он подумал, что ему было бы трудно заметить акцент. Принц вернул улыбку и сказал, что был бы счастлив поделиться деньгами. Она склонила голову в знак благодарности и некоторое время сосредоточилась на своей сигарете.

"Меня больше интересуют эти личности. К какому из них следует отнестись наиболее серьезно?

- Могу я спросить, кто "мы" такие?

"Вы отвечаете на вопрос, задавая другой - вы можете быть почти чехом, говоря так. Так скажи мне, какая личность?

"Меня зовут Майкл Юджин Дойл. Я гражданин Ирландии и работаю журналистом в американском журнале о путешествиях".

- Очень хорошо, а если бы кто-нибудь задал вопросы нужным людям в Лондоне, они смогли бы убедиться, что этому Майклу Юджину Дойлу можно доверять? Под доверенными я имею в виду на той же стороне, что и мы?

"Что возвращает меня к более раннему вопросу - кто такие "мы" и "нас"?"

Улыбка исчезла, и женщина долго и пристально смотрела на него, продолжая смотреть, пока закуривала еще одну сигарету, моргая только тогда, когда струйка дыма попала ей в глаза.

- Два дня, мистер Дойл. Дайте нам два дня, и если мы услышим, что вам можно доверять, я вернусь, и вы получите всю необходимую помощь.

- А если вы этого не слышите?

- Тогда вернусь не я.


Следующие два дня он провел, то тут, то там умудряясь поспать по часу и споря с самим собой, поступил ли он совсем глупо или каким-то образом сумел быть довольно умным. Было очевидно, что Карел каким-то образом участвовал в чешском сопротивлении, и женщина, которая посетила его в понедельник, определенно была там.

Но он боялся, что они вернутся и скажут ему, что никто в Лондоне не имеет ни малейшего представления, кто такой Майкл Юджин Дойл, и они могут даже не дойти до обсуждения этого вопроса; если они не будут уверены, что ему можно доверять, его убьют как можно скорее. Он задавался вопросом, должен ли он был назвать имя Тома Гилби, даже сказать им, где его офис... но было уже слишком поздно.

Так что он провел время, пытаясь уснуть, бродя по холодной квартире, откусывая то, что осталось на сырой кухне, и вглядываясь в окно на крыши и реку, которую он почти мог разглядеть за ними. Он задавался вопросом, что произойдет, если он попытается покинуть квартиру; в кухонном ящике были ножи, чтобы он мог взломать замки, но когда он стоял у двери, прижавшись к ней ухом, он был уверен, что почувствовал кого-то по ту сторону.

Она появилась в среду вечером, почти ровно через два дня. Она по-прежнему была одета в темную одежду, помада стала более насыщенно-красной - почти коричневой, - но, что более важно, на ее лице была улыбка, что было хорошим знаком, и она была одна, что было еще лучше.

- Лондон хочет знать, где, черт возьми, ты был. Они думали, что ты мертв. Они сказали передать вам, что устроили поминальную службу, но на ней было не очень много людей.

Она выглядела сбитой с толку, когда закурила сигарету, на этот раз передав и ему.

"Я думаю, что это может быть их представлением о юморе".

'Очень хорошо. Они также сказали, что были приятно удивлены, что вы здесь. Вы приехали из Стамбула?

Принц сказал, что да, и она одобрительно кивнула.

"Я всегда хотел побывать в Стамбуле, может быть, вы мне об этом расскажете. Кстати, можешь звать меня Зора. Нас заверили, что вы действительно на одной стороне с нами. Вы, очевидно, собрали, кто мы. В начале этого года я прилетел в Богемию. Я полагаю, вы слышали о Рейнхарде Гейдрихе? Он был так называемым нацистским защитником Богемии и Моравии. Мы были так благодарны за его защиту, что в мае прошлого года он был убит. С тех пор нам было очень трудно работать. Репрессии, учиненные нацистами, были ужасны, не передать словами. Наша роль сейчас в основном в сборе разведывательной информации, о сопротивлении почти не может быть и речи. Лондон поручил нам оказать вам все необходимое сотрудничество, и мы рады сделать это. Они говорят, что хотят, чтобы вы как можно скорее вернули им улики.

- Они сказали, что имели в виду под уликами?

- Хром, мистер Дойл. Им нужны доказательства того, что хром доставляется сюда из Турции на завод "Шкода".

- А они что-нибудь говорили о том, как мне вернуться? Я не могу передать вам, насколько важно вернуться в Англию как можно скорее. Я уже должен был вернуться туда.

Зора пожала плечами и саркастически рассмеялась. - Мы не турагенты, мистер Дойл. Это то, с чем вам придется разобраться. Лондон сказал, что вы очень изобретательны. Утром мы переедем в другую квартиру. А пока эта камера... - Она вытащила из сумочки крошечный "Минокс", осторожно держа его.

'Что насчет этого?'

- Для тебя слишком рискованно возвращаться в "Шкоду", но мы должны помочь тебе собрать улики. Я хочу, чтобы ты показал Карелу, как им пользоваться. Он сделает все необходимые фотографии и вернет вам пленку. Как только это будет сделано, мы можем поговорить о том, что будет с вами дальше. Лондон пообещал прекратить воздушные налеты на Пльзень на следующую неделю. Похоже, вы важный человек!


Рано утром следующего дня и еще один гость в квартире. Это была пожилая женщина, ее стальные седые волосы были строго подстрижены, платье в цветочек под палевым плащом. Она осмотрела его с ног до головы, а затем прошлась по квартире, прежде чем обратиться к нему по-немецки.

- Мы уходим. Вы должны носить это пальто и эту шляпу. Возьми вот эту кенкарту - тебя зовут Эмиль Новак, это довольно распространенное имя. Останься со мной. Я возьму твою руку за руку и буду говорить с тобой по-чешски - просто кивай время от времени и улыбайся. Туда, куда вы направляетесь, десять минут ходьбы. Мы уйдем через несколько минут. Мы надеемся, что к тому времени большинство людей уйдет на работу, и немецкие контрольно-пропускные пункты, как правило, более спокойные. Это ваш.'

Из сумочки она достала сверток, завернутый в зеленый шарф. Это была его Беретта.

- Будем надеяться, что вам это не понадобится.


В какой-то момент пути Принц подумал, что ему понадобится "беретта", и даже протянул руку к тому месту, где она пряталась сзади на его брюках. Они шли уже около пяти минут, когда заметили контрольно-пропускной пункт всего в ярдах перед собой, когда свернули за угол. Они были слишком близко к нему, чтобы перейти улицу, и о том, чтобы вернуться, не могло быть и речи. Поворот за угол - всегда опасно. Что они говорили на его тренировке? " Прогулка по городу, как будто вы находитесь на гоночной трассе - выйдите на внешнюю полосу, чтобы увидеть, что у вас внутри. Безопаснее .

Женщина была опытной; она не сбавила шага и продолжала болтать точно так же, Принц восторженно смеялся.

" Кенкарте! '

Она показала свою молодому часовому, пожелав ему доброго утра по-немецки, и Принц сделал то же самое, добавив, что, по крайней мере, дождя нет. В этот момент человек в штатском, стоявший в тени позади часового, шагнул вперед и заглянул через плечо солдата, чтобы посмотреть на карточку Принса.

" Назев ... имя ..."

Принц почувствовал, как женская рука очень сильно сжала его руку.

"Новак - Эмиль Новак".

Офицер гестапо собирался сказать что-то еще, когда рядом с ними остановилась машина, блестящий черный "Даймлер", и в этот момент Принц протянул руку к "беретте".

- Пошли, Адольф, нам нужно быть в Марианских Лазнях к обеду. Залезай!'

Некоторое время они шли молча после того, как покинули контрольно-пропускной пункт, и Принц вслух задавался вопросом, насколько выгодным для карьеры офицера гестапо было имя Адольф. Когда женщина снова заговорила, это было по-немецки, и тон ее был сердитым: "Люди в Пльзене не так дружелюбны к немцам; разговор о погоде прозвучал бы подозрительно.

Квартира находилась в небольшом квартале с видом на парк, в гораздо более благоустроенном районе, чем тот, в котором он был. предположительно попали бомбы. Квартира находилась на цокольном этаже, была маленькой, но очень удобной и явно принадлежала человеку с деньгами и вкусом. Повсюду стояли книжные полки, и вся квартира была устлана коврами.

"Не пользуйтесь передней комнатой, люди могут заглянуть в нее с улицы. Это гостиная, кухня - очевидно, спальня и ванная комната. Просто убедитесь, что спереди не видно света или движения, и все будет в порядке. Женщина в квартире наверху - его подруга. Карел придет сегодня вечером. У него нет ключа - держи дверь запертой. Если вы слышите постукивание, паузу, за которой следуют три быстрых нажатия, затем еще одна пауза и еще одно касание, подождите минуту, а затем спросите, кто это. Если он ответит "Эмиль", то все в порядке".

Принц быстро стал поклонником чешской деловитости; уже не было темно, как пятнадцать-двадцать минут, когда в дверь постучали. Это была последовательность, которую он ожидал, и тихо вынул свою "беретту" из кобуры и сдвинул предохранитель. Он спросил, кто это, и когда в ответ прозвучало "Эмиль", он отпер дверь.

Карел, казалось, был рад его видеть и прошел в гостиную. Садясь, он достал из сумки две большие бутылки пива. Принц заметил, что Карел также принес с собой рюкзак Принца.

"Pilsner Urquell, лучшее пиво в Европе. Мы не могли позволить вам посетить наш город и не попробовать его. Но не сейчас - сначала нам нужно поработать.

Карел объяснил, что собирается начать серию ночных смен на заводе "Шкода", и сказал, что по ночам стало тише, меньше немцев на дежурстве. - Будет легче фотографировать.

'Во тьме?'

"С первыми лучами солнца. А послезавтра - в субботу - из Пассау прибудет еще одна партия хрома. Я могу удостовериться, что не дежурю во дворе, так что я займу позицию, где смогу сфотографировать происходящее сверху".

- У вас есть доступ к документам, касающимся груза, Карел, например, к манифестам?

"Конечно, но не просите меня принести их с фабрики, они все тщательно промаркированы".

"Передайте мне мою сумку, и я покажу вам, как пользоваться этой камерой. У него есть маленькие ножки, которые можно прикрепить, чтобы помочь вам фотографировать документы. А заодно поменяю пленку - не знаю, сколько осталось на этой, но на каждой полосе по пятьдесят кадров, которые...

"...должно быть более чем достаточно. Вот, у меня тоже есть... Карел вытащил из сумки газету и осторожно вынул два листа тонкой бумаги, спрятанные в страницах. "Один из нашей группы - чертежник в "Шкоде" - он нарисовал эти схемы завода. Они показывают все очень четко, и он отметил все здания на этой схеме. На этом изображена более подробная информация о северо-западной части участка - это область, которая очень ограничена для чехов, а также там, где происходит окончательная сборка и проверка. Мы понимаем, почему Королевские ВВС должны нас бомбить, даже несмотря на то, что многие наши товарищи погибли. Но если мы сфотографируем это сейчас, Королевские ВВС могут предпринять попытку обстрелять этот район?


Принц не ожидал, что в эти выходные кто-нибудь придет на конспиративную квартиру. Карел сказал ему, что поставка хрома ожидается в субботу, а его ночные смены заканчивались рано утром в понедельник. Он пообещал зайти к нему вечером. Англичанин начал думать о том, что он будет делать дальше, о том, не попытаться ли вернуться в Стамбул тем же путем, который привел его в Пльзень, - это может быть слишком рискованно. Он нашел довоенную карту Европы и прикинул, что находится не более чем в трехстах милях от швейцарской границы. Стамбул находился в тысяче двухстах милях отсюда.

Он решил, что как только Карел принесет фотографии, он посмотрит, смогут ли они достать ему документы, которые будут работать в Германии. В конце концов, прошло всего шесть месяцев с тех пор, как он был там в последний раз.

Был ранний субботний день, и Принц растянулся на диване с атласом на коленях, задремал, пытаясь сообразить, не будет ли лучше прямой маршрут через Баварию: Регенсбург, Ингольштадт, Аугсбург, Мемминген... пересечение границы со Швейцарией недалеко от Констанца.

Его разбудил стук в дверь, он взял с кофейного столика свою кобуру, вынул из нее "беретту" и пошел к двери, ожидая, пока, как ему казалось, не прошла одна минута. Он спросил, кто это, и женский голос ответил, что это Эмиль, и ему нужно спешить.

Как только он отпер дверь, Зора протиснулся мимо него в гостиную. На ней было ее обычное темное пальто, но на этот раз без шляпы и губной помады. Она выглядела еще бледнее обычного и явно нервничала; не было улыбок, и ее руки дрожали, когда она закурила сигарету. 'У нас есть проблемы. Может быть, вы могли бы принести мне стакан воды. Вы можете пока опустить пистолет, пожалуйста.

Когда он вернулся, она сняла пальто и распустила волосы, мотая головой, чтобы они упали ей на плечи. - Сегодня утром из Пассау прибыла партия хрома. Ответственный сказал Йозефу, что Янош был арестован, когда вернулся в Пассау в понедельник вечером. Очевидно, с тех пор он был в руках гестапо. Мы думаем, что это связано с вами. Ты называл себя Иштваном, верно?

Принц кивнул. Он закрыл атлас и наклонился вперед, во рту у него пересохло.

"Они были недовольны документами, касающимися вас, и хотели снова вас допросить. Когда Янош вернулся без тебя, они хотели знать, где ты. Очевидно, Янош держится, но Карел опасается, что рано или поздно он признается - в конце концов это делают почти все. Если это произойдет, они установят связь с фабрикой и будут повсюду в группе Карела. Это будет катастрофа".

- Может, мне уйти?

- Конечно, ты должен уйти, дурак! Что, по-твоему, я имел в виду - устроить здесь салон , где будут собираться все бои сопротивления в городе, а затем пригласить гестапо, чтобы обеспечить хорошее сочетание гостей?

Она склонилась над столом, сердито затягиваясь сигаретой.

- Не могу вам сказать, - сказал Принц, - насколько мне важно бежать, желательно в Швейцарию. Я должен вернуться в Англию.

- И я не могу вам сказать, - сердито указала она на него, - как важно, чтобы вы остались в живых, и не только вы - все группы здесь, в Пльзене, и я тоже, пока мы обсуждаем вопрос выживания. Слушай, Лондон дал мне строгие инструкции, говоря, что твое возвращение домой является приоритетом. Они приказали мне разобраться, как будто мне не о чем думать. Мой план состоял в том, чтобы вы вернулись с Яношем, когда он вернется в Пльзень через две или три недели, но ясно, что этого не произойдет сейчас.

"А что, если я отправлюсь в Рейх и..."

"...нет, мы слишком близко к Судетской области, это слишком рискованно - они больше немцы, чем немцы, все чертовы нацисты. Дай мне еще воды и дай подумать. У меня может быть план.


## Глава 24


Пльзень и Прага


Октябрь 1943 г. - февраль 1944 г.

- Вы знаете Прагу?

Голос исходил из тени на противоположной стороне комнаты, бледный луч лунного света падал на голые половицы между ними. Принц вошел в комнату несколькими минутами ранее и только сейчас понял, что был в ней не один.

Принц ответил на немецком языке, на котором к нему обращались.

- Нет, я никогда не был в Праге - до сих пор.

Тень не ответила, хотя было неясное движение, которое могло быть кивком головы. В центре комнаты стояла незажженная печь, рядом с ней груда досок. Он понял, что это, вероятно, были плинтусы, которые, казалось, были оторваны от стен, оставляя щель между полом и стеной и пропуская сквозняк. Луч лунного света высветил пару длинных гвоздей, торчащих из половиц. Было ужасно холодно, и он задавался вопросом, почему печка не зажжена.

- Вы знаете, сколько зданий в Праге? Это снова была тень, голос пожилого человека, который казался заинтригованным собственным вопросом. Как и он, мужчина сидел на полу, спиной к стене.

- Боюсь, я понятия не имею.

Тень зашевелилась. "В Праге, наверное, меньше миллиона человек, сказать невозможно, немцы нам не говорят. Может быть, цифра ближе к девятистам тысячам. Но люди переехали в город, людей выслали из него, людей убили, других вывезли на принудительные работы... так что кто знает?

Мужчина зашаркал вокруг, пытаясь устроиться поудобнее на твердом полу. Принц мельком увидел его лицо, очертания бороды... - Итак, отвечая на мой вопрос... если мы предположим, что в городе девятьсот тысяч человек и ради рассуждений на каждый дом приходится по два человека, это четыреста и пятьдесят тысяч жилищ. Но некоторые из них будут квартирами, как эта. Допустим, в городе триста тысяч домов. Вы согласны?'

Принц сказал, что знает, хотя и не имел ни малейшего представления о сути разговора. Он бы предположил, что голос с другой стороны комнаты исходил от кого-то ненормального, но он звучал очень разумно, очень культурно.

"Но тогда нам нужно добавить к этому другие здания - магазины, офисы, производственные помещения... школы, церкви... скажем, полмиллиона зданий".

Наступило долгое молчание. Мужчина, похоже, закончил, хотя Принц задавался вопросом, собирался ли он что-то сказать. Он не хотел, чтобы там была плохая атмосфера.

- Вам, наверное, интересно, о чем говорит этот старик, а? Пожалуйста, не волнуйтесь. Я был математиком в Карловом университете. Ты слышал об этом?'

Принц ответил, что думал, что да.

- Так и должно быть - он претендует на звание старейшего университета в Европе. Я был там математиком - профессором математики". Он сделал четкий акцент на слове "профессор" и дал Принсу время оценить то, что он сказал. "Я получил там свою первую степень - мне было всего шестнадцать, когда я начал, ребенок-гений! Я получил докторскую степень, а затем несколько лет работал лектором в Гейдельбергском университете в Германии, но, конечно, меня выгнали, поэтому я вернулся в Прагу и стал профессором, и я подумал... ну, наверное, я был самодовольным, несмотря на все предупреждения. Потом пришли нацисты, и более или менее первое, что они сделали, - это вышвырнули нас, евреев, из университетов, и вот я здесь, провожу время, задавая вопросы и пытаясь найти ответы".

Принц закурил сигарету и спросил мужчину, не хочет ли он сигарету; он сказал, что на данный момент с ним все в порядке, но он обязательно примет его предложение позже.

- Итак, возвращаясь к моему вопросу - если в Праге полмиллиона зданий, шансы на то, что нацисты обнаружат нас в этом, довольно малы. Конечно, здесь есть ряд переменных факторов... сколько, например, других конспиративных квартир, сколько там немцев... не забывая, конечно, осведомителей... но я бы сделал вывод, что здесь просто слишком много зданий, чтобы немцы могли поиск наугад. Если мы будем вести себя тихо, осмотрительно и подчиняться правилам дома, у нас все будет хорошо, если мы тем временем не сойдем с ума, вот что я говорю себе".


План, который Зора придумал в ту субботу в квартире в Пльзене, состоял в том, чтобы отправить его в Прагу. Едва ли он мог винить ее в том, что она хотела, чтобы он в спешке уехал из Пльзеня. Она сказала, что ей нужно сделать некоторые приготовления, и ушла из квартиры на пару часов. Когда она вернулась, у нее с собой была сумка. Она высыпала его содержимое на ковер между ними.

- Этот костюм, ты наденешь его завтра вместе с этой рубашкой и галстуком. Здесь есть три пары обуви - примерьте их и выберите ту, которая вам больше подходит. Здесь есть нижнее белье, носки, запасная пара брюк, свитер и сумка для белья. Внутри есть держатель для зубных щеток с секретным отделением, в котором спрятан фильм, снятый Карелом на твою крошечную камеру. У тебя тоже есть полоска пленки, не так ли? Ну и туда тоже. Брать камеру будет слишком рискованно, лучше оставьте ее у нас. Ваше ирландское удостоверение личности, вы думаете, вам следует взять его?

- Это может помочь.

- Ты возьмешь эту сумку. У него есть фальш-дно, куда можно положить эти бумаги и "Беретту". Помимо фотографий прибытия и разгрузки хрома, Карелу также удалось сфотографировать ряд документов о грузе - манифесты и другие бумаги".

Путешествие в Прагу началось поздно воскресным утром, когда Зора вернулся в квартиру, проверил его и его сумку, прежде чем дать ему инструкции.

- Вы выйдете из дома в полдень. Поверните налево, и через пятьдесят метров слева от вас будет дорога, а еще через двести метров - с северной стороны дороги - вы увидите "Škoda Rapid", черный четырехдверный седан. Если вы видите священника, стоящего у открытого сапога, знайте, что он в безопасности. Если нет, иди и не оглядывайся. Священника зовут отец Франтишек, он будет ждать вас. Вы будете пользоваться той же кенкартой , что и когда приехали сюда, - картой Эмиля Новака.

Она нетерпеливо взглянула на часы, а затем на каретные часы над каминной полкой, ожидая, когда наступит пять минут первого.

- Еще одно - отец Франтишек не знает ни об этой конспиративной квартире, ни обо мне. Все это было организовано через посредника. Пожалуйста, ничего не говорите о том, чем вы занимались в Пльзене - не сообщайте информацию добровольно. Его работа - доставить вас в Прагу.

В пять минут первого она пожелала ему удачи и торопливо выпроводила его за дверь. До места, где была припаркована "Шкода Рапид", было пять минут ходьбы, и у открытого сапога стоял высокий мужчина в черной рясе с белым собачьим ошейником, увенчанный черной широкополой шляпой. Принц представился Эмилем, и они обменялись рукопожатием. Священник выглядел бледным и нервным, его два передних зуба торчали, создавая обманчивое впечатление веселого настроения. Он велел Принсу садиться, переместив стопку бумаг с пассажирского сиденья на заднее сиденье. Священник так нервничал, что изо всех сил пытался включить передачу "Шкоды", а затем ехал слишком медленно, наклонившись вперед через руль, как будто чтобы лучше видеть. Он подождал, пока они уедут из Пльзеня, прежде чем заговорил по-немецки с сильным и трудным для понимания акцентом и произнес тяжеловесно, как будто проповедовал.

Они направились на северо-восток из Пльзеня, огромный Кршивоклатский лес вскоре показался на западе и оставался там большую часть пути. Принц прекрасно знал, что слишком медленная езда вызовет больше подозрений, чем слишком быстрая, но ему не хотелось что-либо говорить, отец Франтишек и так достаточно нервничал, его руки сжимали руль, побелели костяшки пальцев.

Всю дорогу он молчал, время от времени бормоча то, что Принц принял за указание самому себе. Было почти три часа, когда они вошли в Прагу через западную часть города, и священник, казалось, расслабился. Казалось, он знал, где находится, и теперь он приближался к концу своего путешествия, его обязательства были почти выполнены. - Вы религиозный человек?

Принц колебался, не зная, что ответить. Он не хотел расстраивать человека, на которого все еще полагался. "Иногда, я полагаю, да... да". Он надеялся, что это сработает.

"Я понятия не имею, что будет с тобой сейчас и в будущем, но утешайся двадцать третьим псалмом. Вы знакомы с ним, Эмиль?

Принц сказал, что ему нужно напомнить.

" Да, если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо Ты со мною; твой жезл и твой посох утешают меня ". Нацистская Европа - это действительно долина смертной тени, Эмиль, но не бойся, если ты будешь следовать правому делу, ты будешь защищен и утешен".

Князь кивнул, решив не говорить отцу Франтишеку, что, судя по тому, что он видел в долине смертной тени, нахождение на правой стороне не слишком утешительно. К этому времени они подъехали к большой церкви, и священник припарковал "шкоду" у маленькой двери сзади. Он провел его через заднюю часть церкви в ризницу, захламленную комнату с облачениями, свисающими с вешалок, и стопками требников на столе. В комнате было слишком жарко, пахло неприятным газом и ладаном. Священник сказал ему подождать: он побудет всего тридцать минут, а потом пойдут в последний храм.

Принц, должно быть, задремал на мгновение или два. Когда он проснулся, то услышал пение, доносившееся из основной части церкви, и почувствовал, что кто-то смотрит на него. Он огляделся и через какое-то время заметил невысокого лысого мужчину, жутко похожего на своего бывшего директора, наблюдавшего за ним из дверного проема.

- Эмиль?

Принц кивнул, когда мужчина пошел вперед. - Пойдем со мной, пожалуйста. Мужчина говорил тихо, но настойчиво.

- Отец Франтишек велел мне ждать здесь. Он сказал, что отведет меня в другую церковь...

- У нас действительно мало времени. И не забудь свою сумку. Зора сказала, что у тебя есть Беретта? Если это так, достаньте его из сумки и держите его при себе. А у тебя есть твоя кеннкарта ? Дайте мне посмотреть, пожалуйста.

Они поспешили к задней части церкви и пошли по узким извилистым мощеным улочкам, все время поднимаясь вверх, а другой мужчина двигался быстрее Принса.

"Кстати, меня зовут Томаш. Я отвезу тебя в безопасный дом. Вы пробудете там несколько дней, пока мы не найдем для вас другое место. Священник, - он указал на церковь, - мы в нем не уверены. Мы только недавно начали его использовать. У него есть машина и повод разъезжать, и у нас нет причин подозревать его, но он приехал к нам, так что нам нужно быть осторожными. Итак, мы сказали ему, что его сегодняшняя миссия состоит в том, чтобы отвезти вас в еще одну церковь, откуда вас заберут - это наш способ проверить отца Франтишека. Видишь вон тот дом, с приоткрытой дверью крыльца? Вот куда мы идем. Мы просто подождем здесь несколько минут, чтобы следить за ним.


Профессор математики сказал Принцу, что его зовут Руди. Он рассказал ему, как скрывался с тех пор, как немцы вошли в Прагу, но был предан кем-то, кого он считал другом, и сумел связаться с сопротивлением.

- Думаю, мне во многом повезло. У меня нет ни семьи, ни обязанностей, ни о ком беспокоиться. Примерно год со мной все было в порядке, потому что я не участвовал в еврейской жизни в Праге. Я даже избегал регистрации в качестве еврея. Десятки тысяч евреев были депортированы в Терезин, который немцы называют Терезиенштадт. Это гетто и концлагерь к северу отсюда - зал ожидания смерти. И это место, это тоже зал ожидания.


Едва рассвело, как их разбудил Томаш. Из холщового мешка он достал фляжку с кофейным напитком и две булочки. Он сказал им поторопиться и собрать свои вещи.

'У меня плохие новости. Мы наблюдали за второй церковью, в которую отец Франтишек должен был привести вас прошлой ночью. Гестапо ждало там. Мы можем только быть благодарны, что они не были в первой церкви. По крайней мере, мы знаем, что этот чертов священник предал нас. С ним разберутся, когда он вернется в Пльзень. Но это значит, что нам нужно покинуть это убежище, а жаль, потому что оно в таком хорошем положении. Это также означает, что у них будет твое описание, Эмиль. По нашему опыту, немцам обычно требуется день или два, чтобы должным образом распространить такого рода информацию, поэтому чем раньше мы уйдем отсюда, тем лучше. До трамвая пять минут ходьбы - Руди, ты знаешь, на каком сесть, так что поедешь с Эмилем. Я буду в том же трамвае, но буду держаться в стороне от вас и идти впереди вас обоих. Вы понимаете?'

Они оба кивнули, и Томаш продолжил. "Немцы изменили названия всего в Праге, что является одним из их способов уничтожить нас. Все места должны называться их немецкими названиями, которые я буду использовать сейчас - это может быть проще для вас в любом случае. Даже реку Влтаву переименовали в Молдау, вы себе представляете? Мы проедем его по самой Легии - самой , между прочим, мосту по-чешски, его теперь называют Сметана Брюкке. Трамвай довезет нас до Виктория-штрассе, и мы сойдем с него прямо перед Вацлавской площадью, которую, естественно, переименовали в Венцель-плац. Мы пересечем площадь по диагонали и выйдем на Бетховенштрассе.

Новая конспиративная квартира оказалась затхлым чердаком слегка обшарпанного здания в стиле барокко с видом на Вацлавскую площадь. Чердак, по-видимому, использовался как склад. В главной комнате были резко наклонные потолки и две кровати; рядом с ней была небольшая кухня и туалет.

На полу лежали коврики и полоски ковра - попытка заглушить любой звук, который они могли издавать. Томаш сказал им, что кто-то будет приходить два раза в неделю, чтобы убедиться, что все в порядке, и принести им еду. Он сказал, что они должны вести себя очень тихо; они, конечно, не должны были покидать чердак и не могли пользоваться светом, кроме того, что в туалете. Они могли быть там какое-то время.

Какими они были.

Князь сосчитал, что прибыл в Прагу в воскресенье, 24 октября, и тщательно отметил дни в одной из газет, которые Томаш принес им в первую неделю на Бетховенштрассе. Дни превратились в недели, недели в месяцы, а 1943 год в 1944 год. Ночи стали короче, а затем почти незаметно удлинились. Листья, проносящиеся мимо их окна, превращались в дождь, затем в мокрый снег, затем в снег, прежде чем комната наполнялась солнцем, иногда на два или три часа подряд.

Жизнь не была совсем невыносимой: ему нужно было читать немецкие книги и газеты, на чердаке было холодно, но не невыносимо, особенно после того, как заделали щели в окне. Он и Руди ладили так хорошо, как можно было ожидать от двух людей, живущих вместе. Со временем пожилой мужчина становился все тише и плаксивее, часами сидел на стуле у окна, глядя на крыши своего любимого города. Иногда Принц замечал, что глаза Руди полны слез, и старался оставить его в покое.

Был ранний декабрьский день, когда Руди подошел и сел рядом с ним, его глаза все еще были влажными. "Мне так жаль, что вы видите Прагу такой". Руди махнул рукой в сторону окна. "Хмурое небо, вывески на немецком, красивые здания с нацистскими солдатами снаружи, город, опустевший от евреев и множества других жителей... это как рептилия, которая сбрасывает красивую кожу, чтобы обнажить тусклый и больной. Этот город когда-то был самым красивым в Европе, знаете ли, как и Париж - настолько, что недалеко отсюда есть улица Парижская. Это было похоже на бульвар в Париже. Теперь ее переименовали в Нюрнбергерштрассе, можете себе представить. Вы должны пообещать мне, что если вы переживете эту ужасную войну - если мы переживем эту войну... - он молча усмехнулся при одной этой мысли, - ...тогда вы позволите мне показать вам истинную душу Праги.

Принц сказал, что это было бы неплохо, и он...

"...район вокруг Парижской - это Йозефов, это еврейский квартал, сейчас, я думаю, совершенно пустой. За Парижской находится Altneuschul, которая считается старейшей синагогой в Европе. Насколько я помню, он был построен около 1250 года, но я понятия не имею, существует ли он до сих пор. Есть легенда... Вы понимаете, что я как профессор математики в Карловом университете не должен верить ни в легенды, ни в сказки, да и в обычное время не стал бы, но ведь сейчас не обычное время. Легенда гласит, что в конце шестнадцатого века известный раввин создал голема - глиняную фигуру - для защиты пражских евреев от нападений. Голем ожил и действительно защитил их, но потом он вышел из-под контроля, и знаменитому раввину пришлось уничтожить голема. Всегда говорили, что останки голема можно найти на чердаке синагоги.

"Теперь я ловлю себя на том, что смотрю в окно в сторону Йозефова, желая, чтобы голем вернулся к жизни и уничтожил немцев..."

На второй неделе 1944 года Томаш появился после перерыва в десять дней. С тех пор, как они видели его в последний раз, он похудел и отрастил бороду. У него был изможденный и обеспокоенный вид. "Дела становятся очень плохими. Так много наших людей арестовано, и не только здесь, но и в других местах Богемии. Карела и его группу арестовали в Пльзене, хотя мне сказали, что Зоре удалось сбежать. Это только вопрос времени, когда меня схватят, если только я не скроюсь. Я не знаю, как долго люди могут приходить сюда. Я купил с собой больше еды, чем обычно, но вы должны сделать все возможное, чтобы она продлилась.

- Если ситуация станет отчаянной или вы в опасности, вам следует уйти отсюда. Руди, ты должен следить за собой, а Эмиль, ты должен пересечь реку по Карлову мосту и оттуда выйти на Градчанскую площадь, где Пражский Град и собор. Немцы переименовали его в Hradschinplatz, и там вы найдете швейцарское консульство, я думаю, что оно находится под номером один, но вам не о чем беспокоиться, швейцарский флаг даст вам хорошее представление о том, где находится здание. Спуститесь в подвал, где вы найдете отдел консульских дел. Эмиль, тебе нужно сосредоточиться на том, что я собираюсь тебе сказать.


После этого визита на заплесневелый чердак в барочном здании на Бетховен-штрассе больше никто не приходил. Как бы они ни старались сохранить то немногое, что у них было, вскоре они оказались в состоянии постоянного голода, и могли пройти дни, когда из единственного крана не текло ничего, кроме ржавой струйки, которая больше походила на кровь, чем на воду. .

По мере того как январь переходил в февраль, температура резко падала, и жизнь в комнате становилась все более невыносимой. Особенно, казалось, страдал Руди: у него часто была одышка и он жаловался на боли в груди.

- Я точно знаю, какое лекарство мне нужно, - сказал он своему спутнику.

В первое воскресенье февраля - Принц отметил, что это было 6-е число, - Руди весь день пролежал в постели, стоная при каждом движении. Когда Принс проснулся в понедельник утром, он почти ожидал увидеть Руди мертвым, но вместо этого пожилой мужчина сидел в конце своей кровати, полностью одетый, в шляпе и перчатках.

- Надеюсь, вы понимаете, что я решил посетить доктора. Пожалуйста, не пытайтесь отговорить меня, я точно знаю, что делаю. В Нове-Место недалеко отсюда есть очень хорошая клиника. Прогулка и свежий воздух могут даже пойти мне на пользу. А на обратном пути я могу принести нам свежие пирожные из чудесной пекарни, в которую мама меня водила в качестве угощения!"

'Но-'

'Пожалуйста, не волнуйтесь! Если со мной что-нибудь случится, я смирюсь со своей судьбой. Я и не мечтаю упоминать это место. Руди был полон решимости уйти, и когда он это сделал, он радостно объявил, что вернется через пару часов.

К тому времени, как в тот день стемнело, Принц знал, что Руди не вернется. Он чувствовал, что старик прекрасно знает, что делает, подобно капитану Оутсу, идущему в антарктическую метель.

Но когда он проснулся на следующее утро, Принц был потрясен своим самодовольством. Все было хорошо, Руди уверял его, что ничего не выдаст, но если бы он попал в руки гестапо, эти заверения ничего бы не значили.

Принц не мог больше оставаться на месте.

Он прокрутил в уме то, что сказал ему Томаш во время его последнего визита, почти месяц назад.

" Если ситуация станет отчаянной или вы в опасности ..."

Он съел то немногое, что осталось, и приготовил свою сумку. Он снял "беретту", засунул ее за пояс брюк и убедился, что кенкарта Эмиля Новака находится в верхнем кармане.


Они застали Томаша ранним морозным утром в начале февраля.

Он передвигался по городу, как лиса ночью, от убежища к убежищу, никогда не задерживаясь на одном месте более чем на две ночи. Теперь он находился в подвале шикарной виллы рядом с замком, и если до сих пор все его усилия были сосредоточены на том, чтобы избежать захвата, то теперь дело изменилось - пришло сообщение от Зоры, которая скрывалась где-то в Моравской деревне. Из Лондона пришел приказ: Томаш был единственным оставшимся в живых в Праге, кто знал, где находится англичанин, и он должен был срочно вывезти его из Праги контрабандой. Поэтому на следующее утро он покинул конспиративную квартиру и решил прогуляться до Бетховенштрассе. Он считал, что это безопаснее, чем ехать на трамвае, но он просчитался - ему нужно было подождать, пока он не станет более загруженным, смешавшись с людьми по дороге на работу. Но так как улицы были еще пусты, и, переходя Сметану Брюке, он был остановлен на контрольно-пропускном пункте.

Они как будто ждали его. Его доставили в штаб-квартиру гестапо во дворце Петчек, который находился на Бредауергассе, между Рихард-Вагнер-штрассе и Бетховен-штрассе, где прятались англичанин и Руди, хотя он понятия не имел, были ли они все еще там.

Сначала Томаш был так напуган, что решил, что лучше признаться. Таким образом, он мог бы сохранить некоторые дела в секрете, в том числе об англичанине и Руди. Особенно англичанин: Зора ясно дал ему понять, насколько он важен и насколько жизненно важно, чтобы он не попал в руки нацистов и чтобы ему помогли вернуться в Англию.

Но Томаш нашел решимость, о которой он и не подозревал. Это была степень мужества, которая застала его врасплох, настолько, что он начал испытывать извращенную гордость за эту доселе неизвестную храбрость. Он обнаружил, что способен подняться над физической болью, как если бы он успешно проверял себя против гестапо. Это позволило ему сопротивляться допросам и пыткам гестапо до начала февраля. Но в ночь на воскресенье, 6 февраля, один из его гестаповских следователей пришел к нему в камеру и сел рядом с ним на грубую доску, которая сошла за кровать.

'Ты очень хороший. Смелый и умный. Но ты сломаешься, люди всегда ломаются. В конце концов.' А потом он сказал ему, что они пришлют двух человек из Берлина, чтобы разобраться с ним. Они прибудут утром. Очевидно, один из них был лучшим следователем, который у них был.

'И другие?' - спросил Томаш.

Гестаповец дружески шлепнул его по колену. - Очевидно, наш лучший мучитель.


## Глава 25


Лондон


февраль 1944 г.

Мартин Мейсон изо всех сил старался не отставать от Тома Гилби и Кристин Райт, когда они маршировали по Уайтхоллу. Они оба время от времени оглядывались, по их выражению было ясно, что они не могут понять, почему он не прилагает больше усилий, чтобы не отставать от него.

Том Гилби остановился, когда они оказались у бокового входа на Даунинг-стрит, 10. - Мы встретимся с сэром Роландом в его кабинете, что и в лучшие времена неуютно. Пожалуйста, по возможности сосредоточьтесь на фактах, а не на эмоциях".

Сэр Роланд Пирсон неподвижно и молча сидел за своим столом, внимательно следя глазами за каждым из них, когда они входили в комнату и находили стул, на котором можно было сесть. Он держал карандаш горизонтально между двумя руками, струйки пара поднимались из стоявшей перед ним чашки.

"Извините за сжатие. Я постоянно упоминаю Уинстону, насколько неадекватна моя контора, но он настаивает, что у него есть более важные дела, которыми нужно заняться... Итак, последнее, что я слышал о вашем парне в Стамбуле, это то, что он побаловал себя отдыхом в Греции, а затем исчез. . Это верно, Гилби?

Том Гилби кашлянул и взглянул на Кристин Райт, надеясь, что она ответит первой, но она решительно смотрела на свои записи, как и Мартин Мейсон.

- И да, и нет, сэр Роланд. Посмотрим, где мы - даже я путаюсь в его движениях, за неимением лучшего слова. Он прибыл в Стамбул в конце августа, и с тех пор до 9 сентября мы получили три довольно оптимистичных сообщения, все из которых указывали на то, что он вышел на след хрома. Затем мы не получали от него известий до 21 сентября, когда он прислал статью, в которой говорилось, что у него есть новая зацепка и он собирается в Грецию".

- Надеюсь, он хотя бы улучшил свое классическое образование?

- Боюсь, он не из классиков, сэр Роланд. Как только мы получили это сообщение, мы отправили ему телеграмму с очень четкой инструкцией "отменить", а затем пустили по его следу Брайанта и Стоуна, но он исчез. Однако на... Кристина, помоги мне, пожалуйста?

- 6 октября, мистер Гилби.

"Всё, ах, вот и мы, 6 октября приходит ещё одно сообщение. Оно гласило: обнаружен хром сопровождающим в пути по Дунаю на завод , откуда мы должны были предположить, что он путешествовал с хромом".

'Куда?'

"Мы предположили, что завод, о котором он говорил, был заводом "Шкода" в Пльзене, на территории бывшей Чехословакии, но мы были в неведении. Кристин, может быть, ты могла бы?..

"Радио молчание до 19 октября, когда с чешским отделом ЗОЕ здесь, в Лондоне, связался один из их агентов в Пльзене, кодовое имя Зора. Она была сброшена с парашютом в конце 42-го и отвечает за операции в районе Пльзеня. 18 октября на заводе "Шкода" в Пльзене появился парень, желающий сфотографировать это место".

- Наш человек?

- Похоже на то, сэр Роланд. Очевидно, он проехал с грузом хрома весь путь из Стамбула в Румынию, затем его перевезли вверх по Дунаю в Пассау в Баварии, а оттуда на грузовике в Пльзень. Ему помогал венгр, отвечавший за груз, и он предложил обратиться к одному из парней из "Шкоды", который оказался участником сопротивления. Естественно, они были довольно подозрительны и отвезли его на конспиративную квартиру в городе и заперли, прежде чем связаться с Зорой. У нее хватило ума спросить у него имя, по которому они могли бы связаться с Лондоном, и он придумал Майкла Юджина Дойла. Чешская секция сообщила об этом, и, к счастью, мы узнали об этом".

Том Гилби продолжил. - Я помню, как говорил вам обо всем этом в каком-то коридоре или другом, сэр Роланд, но неважно. Сообщение, которое мы отправили в ответ, было примерно таким: да, он, безусловно, один из наших, передайте ему наши самые теплые пожелания, пожалуйста, окажите ему всяческую помощь и так далее, и тому подобное, и скажите ему, чтобы он возвращался сюда с кровавыми уликами, если вы извините мой язык, как можно скорее, если не раньше. Он отсутствовал достаточно долго.

- Великолепно, - сказал сэр Роланд, потягивая чай. - И когда это было?

"Конец октября. С тех пор ничего. Чешское отделение ГП говорит, что в Пльзене дела обстоят довольно плохо. Группа сопротивления в Шкоде арестована, но они ничего не знают о нашем человеке".

- Ничего за что... почти четыре месяца? Это вздор. Если у него все еще есть эти чертовы снимки, они уже устарели!

- Если вас это утешит, то ЗОЕ не думает, что его схватили. Они считают, что услышали бы, если бы он был. Они считают, что он мог уехать в Прагу.

"Прага? Неплохой тур, а?

- Действительно, сэр Роланд. Это не подтверждено, но они думают, что в какой-то момент в ноябре за ним присматривала группа сопротивления, которая с тех пор была взорвана".

- Взорвался?

- Обычная история, сэр Роланд, - сказала Кристин Райт. "Кто-то арестован, кто-то скрылся. Опять же, лучшее, что они могут сказать о нашем парне, это то, что отсутствие новостей - это хорошая новость.

В комнате повисла долгая тишина. Было невыносимо жарко, и Том Гилби ослабил галстук. Мартин Мейсон заговорил впервые.

"Однако у нас есть основания полагать, что у него могут быть нужные нам фотодоказательства. Вполне может быть, что он затаился, но не в этом дело. Нам нужно, чтобы он вернулся сюда, и, что более важно, нам нужны чертовы фотографии. Я сказал ЗОЕ, что они должны рассматривать возвращение его сюда как абсолютный приоритет для чешской секции. Обещали сделать все, что в их силах. Насколько я понимаю, они считают, что в Праге есть один человек, который может знать, где он. Ему приказывают все бросить и увезти из Праги обратно сюда.

- Вы действительно думаете, что есть вероятность, что они вернут его сюда?

"Отдаленное, но было бы лучше, если бы Уинстон в следующий раз встретился с SOE, он мог бы сказать им, насколько важным он лично считает это".

- Я сделаю все, что в моих силах, но я предпочитаю скрывать от Уинстона плохие новости. Это все, что я, кажется, даю ему в эти дни, и у него и так достаточно дел.


Когда собрание закончилось, сэр Роланд Пирсон попросил своего бывшего одноклассника подождать.

- Нет новостей о мальчике, Том? Думаю, если бы они были, вы бы мне сказали.

- Конечно, Роли. Боюсь, никаких новостей - это не из-за того, что мы не пытаемся.

"Конечно, конечно... Бедный парень, но представьте себе, что он вернулся домой после всего, через что ему пришлось пройти, чтобы обнаружить, что его сын все еще пропал".


## Глава 26


Прага, Мюнхен и Лондон


февраль 1944 г.

"Мы не можем разобраться с этим сейчас. Вам нужно будет вернуться с соответствующими бумагами.

- У меня их нет.

"Хорошо, тогда..." Она на мгновение закрыла глаза, размышляя. Она положила руки на стойку, но он заметил, что они трясутся. Она подняла глаза, когда ее коллега рядом с ней собрала ее вещи и сказала, что вернется через десять минут.

- Отправляйтесь в собор Святого Вита.

'Где это находится?'

- Его нельзя не заметить, он примерно напротив этого здания. Через час я могу пойти на небольшой перерыв. Встретимся там, в Вацлавской капелле - она справа от главного алтаря.


- Ее зовут Инге Бруннер. Она клерк в консульском отделе швейцарского консульства на Градшинплац. Это был последний визит Томаша на чердак в январе, и чех наклонился к нему ближе, тепло его дыхания было видно в холодной комнате. Принц заметил, насколько бледной была кожа чеха и насколько она прозрачна, как у пожилого человека. "Она помогала нам на протяжении многих лет, но ограниченно. Она не будет иметь дело с гражданами Чехии, но иногда будет помогать с иностранцами, особенно из нейтральных стран...

- ...Ну, Ирландия - это...

- ...Знаю, знаю, - сказал Томаш. - Вот почему я рассказываю вам о ней. Она довольно загадочный тип, но, несомненно, антифашистка, хотя мы не знаем, почему. Мы не задаем много вопросов. Один из моих товарищей считает, что во время Гражданской войны в Испании мог быть убит бойфренд, но кто знает. Но помните, когда вы доберетесь туда, вы будете иметь дело только с Инге Бруннер. Ни в коем случае не приближайтесь ни к кому другому.


Принс покинул здание на Бетховенштрассе сразу после девяти часов утра в понедельник в начале февраля, зная, что, уйдя, он не может рисковать и возвращаться.

Перед отъездом он сверился с картой, которую в последний раз набросал для него Томаш, провел пальцем по маршруту от правого берега Влтавы, который нацисты теперь называли Молдау, к ее левому берегу. Он разорвал карту на мелкие кусочки и смыл их в унитаз. Он вспомнил, что у него осталось черствое печенье, которое он сунул в карман.

Он прошел через Вацлавскую площадь, сумев заметить немецкий контрольно-пропускной пункт, который превратился в ряд переулков. Сначала он испугался, что заблудился, но затем заметил табличку, говорящую ему, что он в Альтштадте. Тогда он понял, что находится в Старом городе, и поэтому направился на запад, вскоре найдя Карлов мост с его галереей статуй. На другой стороне реки пара скучающих часовых только и делала, что поглядывала на кеннкарты каждого , и с его проблем не было. Оттуда до Градшинплац было десять минут ходьбы, швейцарский флаг указывал место назначения.

Отдел консульских дел представлял собой довольно красивое помещение с низким потолком, панелями из темного дерева и кафельным полом, отчего с каждым шагом звучало эхо. В одном конце комнаты стояла стойка, как в банке. За стеклянной перегородкой находилось пять хорошо разнесенных кабин, но только три из них были заняты клерками, имя каждого из которых было указано на деревянной табличке напротив их должности. Слева была фройляйн Инге Бруннер, возможно, его возраста, с волосами, собранными назад, но глазами, которые напоминали ему Ханне. Принц терпеливо ждал своей очереди, опасаясь, что кто-то из других клерков освободится первым.

К счастью, Инге Бруннер только что закончила с кем-то, когда Принс оказался в начале очереди. Она кивнула головой, призывая его выйти вперед. Он говорил по-немецки, так тихо, что ей пришлось наклониться вперед. Он объяснил, что является гражданином Ирландии - "вот мои документы" - и ему срочно нужно попасть в Швейцарию. Выражение ее лица не изменилось, он бы назвал его деловым. Так было до тех пор, пока он не употребил фразу, которую сказал ему Томаш.

" Мой очень хороший друг Оскар из Моравии передает вам самые теплые приветствия. '

Она кивнула, и, хотя выражение ее лица не изменилось, ее тело, казалось, напряглось.

'Как мило. А как Оскар?

Принц сказал, что ноге Оскара стало намного лучше, спасибо, и она еще раз кивнула, и именно тогда она сказала ему, что ему нужно вернуться с дополнительными документами и сказать, где они должны встретиться в соборе.


Готическое великолепие собора было упущено для Принца, который направился прямо из консульства только для того, чтобы понять, что прибыл слишком рано. Он медленно обошел его, а затем тихонько сел на скамью у архиепископской часовни. Воздух казался древним, неизменным на протяжении столетий, словно запертым под необыкновенным сводчатым потолком собора. Лучи света, просачивающиеся через великолепные окна за главным алтарем, едва достигали места для сидения.

В одиннадцать тридцать он вошел в Вацлавскую капеллу и с удивлением увидел, что Инге Бруннер уже была там одна. - Боюсь, ваш немецкий недостаточно хорош для швейцарского немца. Она остановилась и оглянулась, придвигаясь ближе к нему на узкой скамье. Они стояли спиной к основному корпусу собора и смотрели на гробницу Святого Вацлава и фрески Страстей Христовых за ней.

- Вы говорите по-французски или по-итальянски?

- Немного по-французски, но не так хорошо, как мой немецкий. Никакого итальянского.

- Я предлагаю вам вернуться в консульство примерно через час. Мы закрываемся в час на обед, так что приходите раньше. Убедитесь, что вы видите меня. Вы скажете, что вы гражданин Швейцарии, скажем... скажем, из Монтрё. Итак, мы придумаем имя и адрес. Скажи, что ты потерял все свои документы. В таких обстоятельствах я могу предоставить вам временную документацию. Я-'

- ...большое спасибо, я...

- ...Подождите, это не так просто, как вам хотелось бы. Я могу дать вам транзитные документы только для пересечения одной границы. Для документов, чтобы провести вас на всем пути в Швейцарию, это означало бы, что я передам дело генеральному консулу наверху, а это слишком рискованно, и в любом случае займет два или три дня. Транзитные документы означают, что сегодня я могу выдать вам документы для въезда в Германию. Там вам нужно будет посетить другое швейцарское консульство, чтобы получить еще один пакет документов для поездки.

'Германия?'

- Боюсь, что да, хотя в любом случае это ваш лучший маршрут, и если вы поедете в Мюнхен, у меня там есть хороший друг в нашем консульстве, кому я доверяю и которого раньше использовал для этого. Я пошлю телеграмму, чтобы сообщить ей, что вы приедете, и попрошу выдать вам документы, чтобы вы могли отправиться оттуда в Швейцарию. От Мюнхена до швейцарской границы недалеко, поезда ходят..."


К часу дня Шарлю Роша из Ле-Шательар в Монтрё был выдан комплект впечатляющих документов из швейцарского консульства в Праге. Наряду с различными официальными марками была одна, которая ясно давала понять на немецком, чешском и французском языках, что эти бумаги действительны только для поездки в Германский Рейх.

"Я не могу гарантировать, что они сработают, но..."

Отдел консульских дел закрывался на обед, и другие клерки уже покинули свои кабинеты. В комнате остались только он и Инге Бруннер.

- Я написал здесь адрес швейцарского консульства в Мюнхене - оно на Оттоштрассе, недалеко от главного вокзала, между ним и рекой Изар. Моя подруга Зигрид Шнайдер, я телеграфирую ей сегодня днем и скажу, чтобы ждала тебя. У вас есть деньги?'

Принц сказал, что да.

- Мой совет - сесть на поздний поезд. Это занимает смехотворно много времени - около двенадцати часов, - но один из наших коллег ездил на нем в прошлом месяце и сказал, что там меньше безопасности, чем в дневных поездах. Они обслуживают эту службу только из-за бомбежек - поезда в темноте менее опасны".

Ему удалось проделать обратный путь через Карлов мост и через Старый город в Вейтсберг и на вокзал за полтора часа. Очередь за билетом заняла еще полчаса.

'Документы, пожалуйста.'

Клерк тщательно проверил его документы. Он добавил несколько марок и что-то записал в бухгалтерскую книгу.

- В Мюнхен, говоришь? Поезд отправляется в четыре часа - через... сорок минут. Тот, что после этого, отправляется в четверть седьмого и прибывает в Мюнхен в... полвосьмого завтра утром, останавливаясь на большинстве станций в пути, как кажется в наши дни.

Он сказал, что этот поезд ему больше подходит, и купил билет, прежде чем провести большую часть следующих трех часов или около того в кафе вокруг вокзала, готовя сосиски, сырные рулетики и отвратительный кофе как можно дольше. В одном кафе он нашел столик в глубине, где чувствовал себя в безопасности - позади него ничего не было, и ему было хорошо видно два входа. Подняв голову, он увидел, что за столом перед ним сидели мать и ее сын, мальчик, вероятно, того же возраста, что и Генри, и внешне не отличался от него, хотя ему было больно осознавать, что он больше не может быть уверен, как выглядит его сын. нравиться.


' Конечно, легче сказать, чем сделать, но по возможности рекомендуется стараться придерживаться пригородных поездов, особенно при поездках в города и крупные населенные пункты. Они, как правило, заполнены пассажирами , особенно рано утром и ранним вечером. Также меньше безопасности ... и иногда на платформах, на которые они прибывают, даже нет часовых .

Принц помнил это по своему обучению, когда впервые поступил на службу, почти полтора года назад.

"... попробуй придерживаться пригородных поездов ..."

Он покинул свое последнее кафе незадолго до половины седьмого и направился в вестибюль вокзала, в конце концов обнаружив очередь на мюнхенское обслуживание в четверть седьмого. Рядом с другой платформой он заметил большую карту, что было необычно: в наши дни редко можно увидеть карты в общественных местах. Это была подробная карта железных дорог Протектората и большей части Рейха, и он искал маршрут до Мюнхена. Его особенно интересовали станции, на которых, по словам клерка, они остановятся: Регенсбург, Нойфарн, Ландсхут, Фрайзинг... последняя оказалась ближе к Мюнхену, чем он ожидал, может быть, миль на двадцать, судя по масштабу карты.

Путешествие было особенно неудобным. Поезд был переполнен, и, хотя он нашел место у окна, рядом с ним теснились еще два человека, то есть трое сидели на месте, рассчитанном на двоих. Окно дребезжало и пропускало сквозняк, из-за шума он не мог нормально отдыхать, а карета была залита очень тусклым желтым светом, из-за которого было трудно сосредоточиться на чем-либо. Была проверка, когда они были примерно в десяти минутах от пражского вокзала, и более тщательная проверка в Фюрт-им-Вальде сразу после того, как они пересекли границу. К счастью, железнодорожная полиция, похоже, больше внимания уделяла чешским пассажирам.

Временами поезд останавливался между станциями глубокой ночью, и, должно быть, это было низкое облако, а это означало, что он понятия не имел, где они находятся. Позади него мать тревожно пыталась успокоить плачущего младенца, сама производя больше шума, чем младенец. Большую часть пути он сомневался, что поезд едет со скоростью больше двадцати или тридцати миль в час.

Когда поезд остановился в Ландсхуте, было еще темно, но через полчаса, когда они въехали во Фрайзинг, стало намного светлее, хотя баварская сельская местность все еще была в тени. Было семь часов, когда он поспешил с поезда, с облегчением увидев, что это делает дюжина других людей. Он прошел прямо с перрона в маленькую кассу и попросил проводить его до туалетов, где и остался на несколько минут. Когда он вышел, то спросил у дежурного, во сколько следующий поезд идет в Мюнхен.

- Разве вы только что не сошли с поезда, который шел туда?

Полицейский, стоявший рядом, поднял взгляд и сделал шаг в его сторону.

"Да, но я чувствовал себя нехорошо... мой желудок... Мне нужен был свежий воздух и возможность пользоваться вашими удобствами".

- Очень хорошо... - Мужчина посмотрел на него как на сумасшедшего. "Следующий поезд в 7.25. Я сомневаюсь, что вы получите место... и вам нужно будет купить новый билет".

Принц знал, что было бы странно, если бы он не жаловался, поэтому кратко изобразил раздражение из-за того, что его заставили заплатить за еще один билет. Когда он вернулся на платформу, то понял, что за ним следят.

"Документы".

Это был полицейский, который стоял у кассы. Он нахмурился, изучая бумаги, Принц уже был знаком с выражением лица, которым сопровождалась такая задача: взгляд на бумаги, взгляд на него, повторение.

- У вас нет кенкарте ?

- Нет, у меня был швейцарский паспорт, но я его потерял. Эти бумаги все объясняют.

Полицейский не выглядел убежденным. Он топал ногами, его глаза слипались от усталости. Позади него к платформе медленно приближался поезд, 7.25 до Мюнхена. Еще один сомнительный взгляд, и он неохотно сунул бумаги обратно Принцу.

Кассир был прав: стоячие места были только в часовой поездке на главный мюнхенский вокзал, по пути останавливаясь у множества пригородных. Пассажирам было так тесно, что Принсу пришлось цепляться за поручни наверху, запах немытых тел и табачного дыма окутывал его, что, по крайней мере, означало, что железнодорожная полиция почти не беспокоила их - за всю дорогу он видел только одного, и его не спросили. предъявить свои документы.

"... и иногда на платформах, на которые они прибывают, даже нет часовых ".

Так было, когда они въехали в Мюнхен; были явные доказательства недавнего повреждения бомбы, и поезд остановился недалеко от станции. Охранник сказал им выйти и пройти по развалинам на Арнульфштрассе.

Он направился на восток, удивленный уровнем разрушений и плачевным состоянием города. То, что было родиной нацизма, теперь выглядело как его могильник. Пройдя двадцать минут, он остановился у кафе с заколоченными окнами и табличкой на двери, уверяющей клиентов, что они открыты и "пожалуйста, входите". Он сидел в углу, потягивая напиток из желудей и цикория, который продавали как кофе, и ел черный хлеб и вареное яйцо. Двое мужчин за соседним столиком тревожно переговаривались, время от времени их голоса срывались: "...и семья ее сестры, шестеро из них убиты... и Хайнц на счетах? Все они, по-видимому... его сын на востоке... бедняга... если он еще жив, конечно...

Сейчас было девять тридцать; без какой-либо веской причины он решил, что десять часов - самое подходящее время, чтобы прибыть в консульство. Допив свою выпивку, он заплатил и спросил у женщины за прилавком, может ли она направить его на Оттоштрассе.

- Пять минут пешком, максимум десять.

Было около десяти, когда он вошел в тщательно охраняемое консульство. Он сказал охраннику, что у него назначена встреча с фройляйн Шнайдер, и его направили в заднюю часть здания, на первый этаж.

У Зигрид Шнайдер был свой кабинет, ее имя было написано черным готическим шрифтом на матовом стекле полуоткрытой двери. Она сидела за своим столом, несколько старше Инге Бруннер, и на ее плечах был накинут тяжелый кардиган.

'Я могу вам помочь?'

"Я только что приехал из Праги. Инге Бруннер в...

"...закрой дверь сейчас же!" Она говорила настойчиво и тихо, почти шепотом. Она встала, подвела его к стулу возле своего стола и открыла дверь, чтобы проверить коридор, прежде чем закрыть ее снова.

- Ты пришел один?

'Конечно.'

- И вас не преследовали?

Принц колебался; он не был уверен, насколько усердным он был с тех пор, как прибыл в Мюнхен. Он был измотан и, вероятно, ослабил бдительность. - Нет, не был.

- Вам нужно уйти сейчас же.

- Фройлейн Бруннер сказала, что вы сможете дать мне документы для въезда в Швейцарию, она сказала...

- Я знаю, что она сказала... вчера днем она прислала мне телеграмму. Она выплевывала слова, сердитая и взволнованная. - А сегодня утром мы узнали из Праги, что прошлой ночью ее арестовало гестапо. Сам глава нашей миссии сказал мне меньше часа назад. Он знает, что я знаю ее. Если они узнают, что она послала эту телеграмму...

"...но могут ли они арестовать гражданина Швейцарии?"

'Почему нет? Эти ублюдки могут делать все, что, черт возьми, они хотят. Инге не дипломат, поэтому иммунитета у нее нет. Послушай, слишком опасно, что ты здесь. Вы должны уйти сейчас же.

- Но что мне делать? Я не могу оставаться в Мюнхене и...

К нему подошла Зигрид Шнайдер и подала ему знак вставать. - Если я сделаю что-нибудь, чтобы помочь тебе - что угодно, - то я подвергну себя риску. Пожалуйста иди.'

Она открыла дверь кабинета и выпроводила его.


Они сломали Томаша - надо сказать, по многим причинам - поздно вечером во вторник. Главный следователь гестапо и его главный мучитель прибыли на Бредауергассе несколько позже, чем ожидалось, в Праге в понедельник, что, как сказали Томашу, произошло из-за задержки их поезда из-за повреждения бомбы. Сначала над ним работал следователь, и большую часть дня Томаш чувствовал, что справлялся вполне неплохо. Он решил рассказать им о ячейке сопротивления, действующей на юге города, которая, как он подозревал, уже к настоящему времени уже сломлена.

Информация, которую он сообщил - очень неохотно - ненадолго удовлетворила главного следователя гестапо. Он стал довольно конкретным в отношении информации, которую хотел , в отличие от информации, которую хотел дать ему Томаш.

Куда, например, направлялся Томаш, когда его арестовали на мосту? Что он знал об агенте по имени Зора? И что он мог рассказать им о Пльзене? Томаш притворялся, что ничего не знает, но он знал, что игра проиграна, когда ему сказали, что один из людей, захваченных ими в Пльзене, признался - после некоторых уговоров - что в Пльзене был англичанин, которого доставили в Прагу и теперь они считали, что он как-то связан с этим англичанином, и, пожалуйста, не мог бы он рассказать им все о нем, начиная с того, где он сейчас находится?

Он заверил их, что ничего не знает о таком человеке, а потом кто-то пришел и избил его. Томаш предположил, что это был главный палач гестапо, но он не мог ошибиться больше. Он был разминкой, бандерильеро для матадора. Мучитель оказался на удивление пожилым мужчиной с внешностью учителя естественных наук на пенсии. Он прошаркал в камеру в коричневом рабочем халате и потратил чрезмерное количество времени на расстановку электрооборудования, стоявшего на большом столе. Время от времени он оборачивался к Томашу и смотрел на него, как будто оценивая механизм. Когда он был готов, он позвал охранников в камеру. Томаша сняли со стула, раздели догола и повесили на кандалы на стене. Затем тщательно прикрепленный мужчина ведет к различным частям тела Томаша. Удовлетворившись, он включил электричество. Это была короткая вспышка, не более нескольких секунд, но достаточная, чтобы сильно встряхнуть его тело, швырнув его к стене и заставив его внутренности чувствовать себя так, как будто они горели.

Томаш заметил, что к ним присоединился следователь.

ли он теперь рассказать ему о человеке из Пльзеня , об англичанине? '

Прежде чем он успел ответить, раздался еще один всплеск электричества, на этот раз гораздо более продолжительный, и в какой-то момент он потерял сознание. Когда он пришел в себя, ему понадобилась минута или около того, чтобы прийти в себя, но затем последовал еще один, еще более продолжительный всплеск электричества. Когда он оправился от этого, агония была неописуемой, и он поймал себя на том, что бормочет адрес на Бетховенштрассе. После этого его сняли и привязали к кровати. Через час его вытащили из нее и снова приковали к стене.

Ему сказали, что они были на чердаке, и, хотя он был пуст, в нем явно недавно кто-то жил. Если он говорил правду, то англичанин не мог быть далеко. Кто-то еще должен ему помогать.

Прежде чем Томаш успел что-либо сказать, раздался еще один разряд электричества, а затем мучитель какое-то время открывал деревянный ящик и внимательно изучал его содержимое, в конце концов выбрав нечто, похожее на большие плоскогубцы. Несколько мгновений спустя он перерезал связки, окружающие его колени, и Томаш выкрикивал имя Инге Бруннер, умоляя их навестить ее в швейцарском консульстве, пока не стало слишком поздно.


Все, что Принц мог делать, это ходить по городу, пытаясь казаться целеустремленным и направляющимся куда-то, внимательно следить за любыми контрольно-пропускными пунктами, осторожно переходить дорогу, прежде чем свернуть за угол, в ужасе, потеряв рассудок.

Беспощадную серость города нарушали только вездесущие кроваво-красные знамена, вертикально свисающие со зданий, мягко покачивающиеся на холодном ветру, их свастики выделялись с настойчивостью восклицательного знака. Мюнхен резко контрастировал с Берлином, который казался сдержанным и даже красивым по сравнению с ним. Он почему-то ожидал, что Мюнхен окажется более зловещим местом, но, похоже, ему не хватало угрозы и хладнокровия Берлина. Здесь люди выглядели сморщенными и почти поверженными. Они выглядели измученными, когда шаркали мимо него. Их кожа была серо-бледной, глаза красными, без сомнения, от ночей, потревоженных авианалетами, а может быть, и от слез.

Еще был запах разложения, который тоже было трудно определить, но он напомнил ему о прогулке по полям Линкольншира через несколько недель после успешного сбора урожая, когда некоторые овощи оставили гнить.

Это было бы неплохо сказать Гилби, подумал он. Германия собрала свой урожай и теперь столкнулась с голодом.

Он поспешил из консульства и направился к реке. Он подумал о том, чтобы пересечь Изар по тому единственному мосту, который он видел и который был еще открыт для пешеходов, но потом решил, что ему лучше развернуться и вернуться на станцию. Вероятно, лучшим вариантом для него было выбраться из Мюнхена, воспользовавшись несколькими пригородными поездами, к которым его приучили, направляясь на запад и юг, приближаясь к швейцарской границе.

В сотне ярдов от станции он заметил, что площадь кишит полицией. Он медленно обошел здание; на каждом тротуаре, на каждой дорожке, на каждом подъезде полиция останавливала всех прохожих и проверяла их документы.

Он понятия не имел, предназначена ли эта безопасность для него, но она выглядела слишком напряженной, чтобы быть рутиной, и он чувствовал, что слишком опасно подвергать ее испытанию. Он направился обратно в центр Мюнхена и позволил себе роскошь провести час в том же заколоченном кафе, в котором остановился утром. Он потягивал напиток из желудей и цикория и ел сосиску с сырной булочкой. Когда он почувствовал, что пробыл в кафе достаточно долго, он вернулся в участок, надеясь, что охрана ослабла, но на самом деле она была более напряженной: насколько он мог судить, к полиции в форме теперь присоединилось гестапо, некоторые из них допрашивали группы мужчин, отведенных в сторону от блокпостов.

Он еще раз развернулся и направился обратно к центру, понимая, что его блуждания по городу были настолько беспорядочными, что если бы кто-то хоть раз заинтересовался им, его бы уже остановили.

Он сел на скамейку на Карлсплац, чтобы собраться с мыслями. Его затруднительное положение было отчаянным. Он носил бесполезные личности ирландца, чеха и швейцарца, что звучало как начало анекдота, но на самом деле было далеко не смешно. Если он рискнет использовать любой из них, у него будут проблемы, а если его обыщут, то обнаружат полуавтоматический пистолет.

Даже для того, чтобы сесть в местный автобус, не говоря уже о том, чтобы пройти случайный контрольно-пропускной пункт, ему нужно было новое удостоверение личности, но в Мюнхене в холодный февральский полдень среды, на пятом году войны, такие вещи было нелегко найти. Он думал о том, чтобы сесть на автобус и поехать на запад, пытаясь приблизиться к швейцарской границе. Но он понял, что уже поздно. Автобусы останавливались рано, и он все еще рисковал путешествовать без приличного удостоверения личности.

Ему нужен был план, и вскоре он начал формироваться в его голове.


" Кролики ".

Кролики - или, точнее, среда обитания кроликов - всплыли во время его обучения в качестве агента в конце 1942 года. Шотландец по имени Хендри, который любил совершать длительные прогулки по сельской местности, чтобы поделиться своей мудростью.

Хендри какое-то время молчал, пока они перелезали через перекладину и обходили влажное поле. Они приближались к небольшому лесу, когда Хендри сказал "кролики", и Принц поднял голову, ожидая увидеть, как они прыгают перед ним. Он сказал, что ничего не видел.

- Я не это имел в виду - я имел в виду, что поучительно узнать, как выживают кролики.

Принц ничего не сказал в ответ: у Хендри была привычка начинать то, что он называл своими уроками, с того, что было, по сути, загадками.

"Кролики живут во враждебной среде. Они выживают, разыскивая и создавая среду - лабиринты - которая защищает их от хищников. Когда вы находитесь во враждебной среде и боитесь, что вам грозит опасность, вы должны искать свои собственные норы".

Они вошли в лес, который был больше, чем казался сначала; вскоре совсем стемнело. "В городах полно удобных лабиринтов, и я даже не имею в виду, возможно, очевидные, такие как канализация или другие туннели. Убежища - это такие места, как больницы, большие отели, универмаги... многолюдные места с множеством входов и выходов, множеством коридоров, лестниц, закоулков, комнат и областей, которые мало используются и в которых легко спрятаться.

- Универмаги очень хороши, но, конечно, они закрываются в определенное время, и это может быть проблемой, хотя я знаю агентов, которые выбирают их, чтобы спрятаться на ночь. Больницы полны лабиринтов, но, как правило, нужна веская причина, чтобы быть там. Я предпочитаю большой отель, открытый все время и всевозможные полезные лабиринты, такие как служебные коридоры и черные лестницы, и у них обычно есть по крайней мере один или два уровня под землей - для прачечных и чего там еще. Имейте это в виду, а? Никогда не знаешь, когда станешь кроликом, скрывающимся от хищников".


Это была короткая прогулка от Карлсплац до Променадеплац, где отель Bayerischer Hof занимал большую часть квартала на северной стороне площади. Принц остановился, ожидая, пока проедет трамвай, и посмотрел на отель. Главный вход на Променадеплац был занят, и по крайней мере двое мужчин в форме проверяли всех входящих. Отель также шел по боковой улице, и примерно на полпути он заметил бар.

Было уже пять часов, в баре было тускло освещено и тихо. Бармен был довольно пожилым, в мятой белой куртке, совершая движения полировки стаканов. Элегантно одетый мужчина сидел в одиночестве в одном конце бара, а единственными посетителями были четверо шумных мужчин за столиком у окна. Пожилой бармен спросил Принса, что бы он хотел выпить.

- Какое местное пиво вы бы порекомендовали?

Бармен пожал плечами, словно слишком устал, чтобы отвечать. "Сегодня у нас есть только местное пиво, и его немного, если честно. У нас есть Paulaner - я бы посоветовал это".

Он взял один из стаканов, которые только что вытер, и начал наполнять его.

- Откуда вы? Не из этих краев, а?

"Швейцария - французская часть".

- Я не думал, что ты немец. Вон там, - он указал головой на столик из четырех человек у окна, - тоже швейцарцы. Двое из них тоже французы, ужасный немец, не так хорош, как ваш.

План Принса провести пару часов в темном углу тускло освещенного бара, потягивая пару кружек пива и щедро оставляя чаевые бармену, больше не казался такой хорошей идеей. Последнее, что ему было нужно, так это находиться рядом с людьми, которые вскоре поймут, что он не швейцарец. Он медленно потягивал пиво и думал, что если он сможет продолжать в том же духе до шести часов, то сможет пойти в главную часть отеля и найти один из лабиринтов, который так любил Хендри.

' Брошт! '

Бармен, должно быть, упомянул четверым мужчинам, что он швейцарец, потому что после того, как один из них вернулся к их столику с очередной бутылкой вина, все повернулись к нему и пожелали ему "приветствия". Принц в ответ поднял свой почти пустой стакан с пивом и быстро его выпил.

"Пожалуйста, приезжайте - вы должны присоединиться к своим соотечественникам!"

Принц мило улыбнулся и извинился, постукивая по часам, вставая и направляясь в главную часть Bayerischer Hof. Он быстро прошел через отель, от главного входа к тому, что, как он предположил, было служебной зоной в задней части. В конце коридора, у грузового лифта, была небольшая лестница, ведущая вниз к дверному проему. Когда он открыл ее, то оказался в темном и узком коридоре с тусклым желтым свечением в конце. Вдалеке доносился гул машин и звуки голосов, поэтому он подождал у двери, прежде чем войти.

Он находился в прачечной со стойками с гостиничной униформой, огромными полками, заваленными чистым бельем, и большими корзинами, полными грязного белья. Продвигаясь дальше по комнате, он наткнулся на другой коридор, на этот раз с рядом шкафов, в которых хранились разные предметы: полотенца, подушки, скатерти, рубашки.

В последней кабинке было полно одеял, и он устроился поудобнее, сложив стопку из них на пол, чтобы получился матрац, и взял еще, чтобы укрыться. Он был истощен; он только и делал, что вздремнул несколько минут здесь и несколько минут там в поезде из Праги, и с тех пор как прибыл в Мюнхен, он не переставал носиться по городу. Но его разум был слишком занят, чтобы уснуть. Здесь он может быть в безопасности несколько часов, даже всю ночь, но утром ему придется уйти, а у него все еще не было никакой пригодной для использования личности. Он проверил свой рюкзак. Полоски пленки все еще были спрятаны в держателе для зубных щеток, фальшивые бумаги было трудно найти в своем отделении. Он снял свою Беретту, решив оставить ее при себе. Наконец-то он начал чувствовать тепло и смог отдохнуть.

Завтра он встанет пораньше и сядет на местный автобус. А потом еще один. И еще после этого. Весь четверг он ездил на местных автобусах.

Он заснул, мечтая о большом красном автобусе - одном из книг, которые Генри настоял, чтобы он читал ему снова и снова, - когда движение автобуса по английскому городу было остановлено мощным взрывом. Принц не мог понять, почему водитель автобуса - приветливый мужчина с белоснежными волосами по имени Фред, если он правильно помнил, - не остановился, когда автобус сотрясли новые взрывы.

Он проснулся. Подвал трясло, сверху доносились звуки взрывов, с потолка трескалась штукатурка, а вокруг раздавался грохот и грохот , похожий на звук тяжелой техники, движущейся по шероховатой поверхности.

Принц посмотрел на часы: была полночь, и он не мог решить, оставаться ли ему на месте или двигаться дальше. Судя по силе взрывов, разбудивших его, он заподозрил, что попал в отель. Он собрал свои вещи, сунул подставку для зубных щеток во внутренний карман куртки и засунул "беретту" за задний пояс брюк. Несмотря на шум и пыль, он казался относительно безопасным там, где находился: он встал и постучал по низкому потолку, который казался твердым.

Воздушный налет продолжался еще час, звук сирен над ним был громче грохота, который стал отдаляться, прежде чем исчезнуть.

В четыре утра он решил подняться наверх. Свет был выключен, когда он осторожно пробирался по коридорам и поднимался по маленькой лестнице в коридор на первом этаже, по которому он двигался к бару, в котором он был. Он сделал паузу, задаваясь вопросом, не слишком ли рано. покинуть отель, но решил продолжить - по крайней мере, он сможет проложить маршрут из отеля до того момента, когда ему действительно нужно будет уйти.

Дверь бара была открыта, внутри было темно, и он мог разглядеть пожилого бармена у стойки, мужчину, сидящего в одиночестве в конце стойки, и четырех швейцарцев за столиком у окна. Но никто не ответил на его приветствие, и, когда он осторожно двинулся вперед, стало ясно, почему. Все они были мертвы: мужчина у барной стойки свалился на нее, большая часть его головы отсутствовала. Бармен тоже был мертв, его руки сжимали пивные краны перед ним, и все швейцарцы умерли за своим столиком. Только когда его глаза медленно привыкли к темноте, он понял, что вся передняя часть бара обрушилась. Бомба, должно быть, взорвалась на улице снаружи.

Принц знал, что его могут побеспокоить в любой момент. Из четырех швейцарцев двое были намного старше его, а двоим другим было за тридцать. Он опустился на колени и стал рыться в их карманах. Он вытащил кошельки и бумаги из курток тех двоих, засунув их в свою куртку. Он взял два их портфеля и шикарное пальто, которое было аккуратно сложено и не выглядело в плохом состоянии.

Он сделал то же самое с фетровой шляпой, а также снял две пары обуви с трупов, которые, казалось, были одного размера с ним, и две пары очков, которые не были разбиты.

Он замер, когда услышал голоса, доносившиеся от входа в бар.

- Вы зарегистрировались здесь?

- Все мертвы, идем дальше.

Он подождал несколько минут, прежде чем выйти из бара, притаившись у входа и проверяя коридор. Затем он побежал обратно в подвал, спустился по лестнице, в коридор, а затем в прачечную - и прямо на крупного мужчину в темной форме. В результате столкновения Принс упал, два портфеля, пальто, шляпа и туфли рассыпались по полу.

- Кто ты, черт возьми, и что это такое?

В полумраке Принц не мог понять, в какой форме был одет человек. Он поднялся в сидячее положение, когда мужчина двинулся к нему, его огромное тело нависло над ним. Мужчина наклонился и поднял один из портфелей, а затем пальто.

- Ты чертов мародер, не так ли? Позвольте мне увидеть ваши документы! Он говорил с сильным баварским акцентом.

"Я был наверху... и бомбежки... поэтому я пришел сюда - чтобы укрыться".

- Гребаный иностранец, а? Давай, покажи мне твои документы.

"Должно быть, я потерял их во время бомбежки, мне очень жаль, если..."

'...извини? Ты скоро пожалеешь, пойдем со мной. Посмотрим, что из тебя сделает полиция, а?

Он наклонился, чтобы схватить Принца за лацканы и поднять его.

" Если кто-то склонится над вами, он потеряет равновесие. Используйте гравитацию, чтобы тянуть их вниз головой вперед ".

Это было в сарае в Дербишире, на тренировке по рукопашному бою с тренером, у которого были манеры и вид болезненного приходского священника, но который провел утро, бросая Принца повсюду.

И теперь он вспомнил все: не сопротивлялся, когда мужчина схватил его, но позволил своему весу немного притянуть себя вниз, заставив мужчину наклониться ниже. При этом он потянулся обеими руками, чтобы схватить человека за предплечья - " не так, сэр, только не за предплечье, выше ... выше локтя, пожалуйста ", - а затем опустился так, что тот почти распластался на спине. , потянув человека вперед, головой на пол. Мужчина был ранен, но все еще двигался, когда Принц оседлал его, положив одну руку ему на лицо, а другой ударив кулаком. Но мужчина быстро пришел в себя, используя свой вес и силу, чтобы толкнуть Принца и забраться на него сверху.

Бой не мог продолжаться больше минуты. Принц получил болезненный удар по ребрам, но сумел выскользнуть из-под мужчины. Мужчина отодвинулся и поднял что-то, чем махал Принцу. Он был похож на метлу и ударил его сбоку по голове, отчего он упал навзничь. Но при этом он почувствовал что-то болезненное в пояснице.

Беретта.

Он вытащил его, когда мужчина снова запрыгнул на Принца и обвил руками его шею. Принц почувствовал, что теряет сознание, и ему пришлось изо всех сил извиваться, чтобы заставить его ослабить хватку, все время рука с пистолетом застряла под ним. Когда ему, наконец, удалось высвободить "беретту", он ткнул ее мужчине в бок, прямо под грудную клетку. За мгновение до того, как он нажал на спусковой крючок, тот слабый свет, что был в подвале, осветил лицо мужчины - это было выражение понимания и страха.

Звук первой пули был приглушен телом мужчины, и прошла секунда или две, прежде чем он напрягся и рухнул со стоном. Каким-то образом он перебрался в сидячее положение и слабым голосом крикнул "помогите".

Принц встал и сильно ударил мужчину ногой, попав ему в челюсть. Он огляделся и, схватив кучу грязного белья, набросил ее на голову мужчины. Затем он крепко прижал к ней "беретту" и дважды нажал на спусковой крючок.

Тело мужчины рухнуло на землю; он был явно мертв, его глаза были открыты, как будто он осматривал комнату в состоянии легкого удивления.

Принц позволил себе минуту отдышаться, а затем оттащил тело в заднюю часть прачечной и накрыл его простынями. Он вернулся, чтобы вытереть кровь с пола.


Он поставил себе крайний срок в шесть часов; по его расчетам, в это время люди войдут в прачечную, и им не стоит обнаруживать ни его, ни мертвое тело. Он понимал, что, возможно, это будет неплохо, но он не мог рисковать и покинуть отель слишком рано. Он нашел кладовку со светом и замком на двери и уселся, чтобы просмотреть бумаги, принесенные из бара.

Пьер Мартен казался ему единственным вариантом: тридцатидевятилетний бизнесмен из Женевы. С очками, которые были на Мартине на фотографии в его удостоверении личности, и с фетровой шляпой, у Принса был шанс сойти за него.

Одетый в шикарное пальто и в лучшую пару ботинок, он выглядел более презентабельно. Он вытащил ирландские, швейцарские и чешские бумаги, разорвал их в клочья и бросил в сточную канаву в углу. Он переложил то немногое, что было в его рюкзаке, в один из портфелей.

Перед отъездом ему нужно было принять одно окончательное решение. Он колебался, не зная, что делать, но был вынужден принять решение из-за звуков голосов неподалеку.

Он вернулся к стоку и неохотно бросил в него "беретту" и запасные патроны.


Как это часто бывало, сэр Роланд Пирсон и Том Гилби встретились в одном из многочисленных коридоров, пересекавших их мир.

- Ты пытаешься избегать меня, Том?

- С какой стати мне это делать, Роли?

Сэр Роланд Пирсон, слегка запыхавшись, поспешил догнать Тома Гилби. - Потому что я видел, как вы оглянулись и ускорили шаг. Знаете, это не кросс-кантри.

- Возможно, ты просто слишком медлителен, Роли.

- Я слышал шепот, Том, и готов поставить бутылку "Шато Петрюс" не меньше, что и вы тоже.

- Боюсь, Роли, тебе нужно быть более конкретным, - на моей работе я весь день слышу шепот, и, смею предположить, ты тоже. В любом случае, я опаздываю на совещание по операции "Оверлорд". Не надо меня так держать, Роли, ведь я ведь не арестован?

- Это не смешно, Том. Мне просто нужно поговорить. Вы, должно быть, слышали, что сейчас говорит ЗОЕ, что пражская операция полностью сорвана. Немцы достали всех!

- Я слышал, что было больше арестов, Роли, но что касается Праги, то в любом случае дело было в значительной степени нарушено. Это была небольшая операция, просто несколько смельчаков делали все возможное, чтобы остаться в живых.

- А наш человек - вы сказали, что он в Праге? Вы сказали, что в Праге есть один человек, который может знать, где он находится.

Том Гилби какое-то время молчал, начав говорить, а затем замолчав, когда мимо них прошли двое мужчин, один из которых сказал "Роли".

- Это был Уилкокс, в том же году, что и я. Христос знает, как он оказался в Казначействе. Насколько я помню, он не умел правильно считать.

- Может быть, это квалификация для казначейства.

- Вы собирались рассказать мне о парне в Праге, который знает, где наш человек и его фотографии?

- Боюсь, это совсем нехорошие новости, Роли.


## Глава 27


Мюнхен и Швейцария


февраль 1944 г.

Зигрид Шнайдер прибыла на работу в швейцарское консульство на Оттоштрассе ровно в восемь часов утра в тот четверг. Как и все в Мюнхене, авианалет лишил ее ночного сна, и она надеялась на спокойное утро в своем теплом кабинете. Обычно это была приятная десятиминутная прогулка до работы, но сегодня утром ее путь занял в два раза больше времени, поскольку она преодолевала полосу препятствий из усыпанных щебнем улиц и груд искореженного металла. Она размышляла, не побаловать ли себя настоящим кофе, хранящимся в сейфе, когда глава миссии выступил вперед и официально поприветствовал фройляйн Шнайдер.

- Может быть, вы могли бы присоединиться к нам в моем кабинете?

Анри Гербер был амбициозным молодым дипломатом из Цюриха, быстро уверявшим любого, кто готов был его слушать, в том, что его следующей должностью - давно назревшей, по его мнению, - будет должность посла. Также в его кабинете находился подполковник Крамери, пожилой швейцарский итальянец, который был офицером швейцарской военной разведки в консульстве. Они сидели по одну сторону стола, Сигрид Шнайдер смотрела на них.

- У подполковника Крамери есть к вам несколько вопросов. Буду признателен за откровенные и честные ответы.

"Можете ли вы описать свои отношения с Инге Бруннер?"

Зигрид Шнайдер колебалась, стараясь выглядеть совершенно сбитой с толку. 'Отношение? У меня нет отношений с Инге Бруннер.

- Но вы ее знаете?

- Я знаю ее, конечно, - но как коллегу, с которой у тебя теплые отношения. Мы вместе работали в Министерстве иностранных дел в Берне много лет назад и некоторое время в Вене перед войной, но назвать это отношениями... нет. Очевидно, потому что она в Праге, а я в Мюнхене, мы общаемся профессионально, и, естественно, один спрашивает, как дела у другого, но не более того. Мы скорее дружелюбны, чем друзья, если ты понимаешь. Могу я спросить, есть ли проблема?

- Я говорил вам вчера, что фройляйн Бруннер была арестована гестапо во вторник вечером, не так ли? Глава миссии выглядел напряженным.

- Вы действительно это сделали, сэр.

Гестапо сообщило нашим коллегам в Праге, что, по их мнению, фройляйн Бруннер работала с чешским сопротивлением, помогая людям бежать из Праги. Наши коллеги по понятным причинам обеспокоены и проверяют все ее недавние сообщения и переписку. Во вторник они обнаружили, что она выдала временные документы, позволяющие Шарлю Роша из Ле-Шательар в Монтрё путешествовать из Протектората в Рейх. Очевидно, он потерял свой паспорт.

"Нет никаких сведений о том, что Шарль Роша из Монтрё когда-либо имел швейцарский паспорт, - сказал подполковник. "Наши коллеги в Праге также обнаружили, что во вторник днем фройляйн Бруннер телеграфировала вам, чтобы сообщить, что человек с таким именем явится в консульство на следующий день - что должно было быть вчера - и попросила вас подготовить документы, позволяющие ему поехать в Швейцарию. . Вы помните это, фройляйн Шнайдер?

- Думаю, да... да, теперь, когда вы упомянули об этом, я припоминаю телеграмму от Инге на этот счет. Но ни один Шарль Роша здесь никогда не появлялся.

'Ты уверен?'

- Конечно, я уверен, сэр. Пожалуйста, взгляните на все мои документы, и вы увидите, что там нет ничего, что касалось бы мсье Роша. Никаких бумаг я ему точно не выдавал.

- Мы уже сделали.

'Ну тогда-'

"...но мы не удовлетворены, фройляйн Шнайдер. Вчера утром дежурный охранник сказал нам, что мужчина действительно приходил к вам около десяти часов и вскоре ушел. Это звонит в колокол?

'Нет, сэр.' Она поняла, что ее ответ был слишком быстрым, и почувствовала, что ей становится жарко.

- Правда, фройляйн Шнайдер? Глава миссии встал и снял куртку, потратив несколько минут на то, чтобы почистить плечи и повесить ее на вешалку. "Я хотел бы, чтобы вы тщательно все обдумали, потому что это очень беспокоит Швейцарию. Мне не нужно говорить вам, насколько серьезно мы относимся к нашему нейтралитету, и если выяснится, что фройляйн Бруннер действительно пыталась помочь кому-то сбежать из Протектората и втянула вас в это, вы должны сказать нам об этом. Конечно, фройляйн Шнайдер, мы вполне готовы признать, что вы были замешаны непреднамеренно, что вы только пытались помочь коллеге и не заподозрили ничего неподобающего.

Некоторое время единственными звуками были кашель двух мужчин, пишущие машинки, играющие в соседних офисах, и дети, играющие вдалеке. Зигрид Шнайдер начала понимать, что кто-то вроде подполковника Крамери был слишком дотошен и слишком опытен, чтобы сразу раскрыть все, что он знал. Он наверняка что-то держал в рукаве.

- Надеюсь, вы оцените, сэр, что со всем давлением, под которым мы находились, и воздушными налетами... память страдает. Теперь я думаю об этом, может быть, я действительно припоминаю этого посетителя, который был у меня вчера утром...


Ричард Принс покинул отель "Байеришер Хоф" на Променадеплац сразу после семи часов утра в тот четверг, за час до того, как Сигрид Шнайдер пришла на работу в швейцарское консульство.

Он не знал, когда покинуть отель. Он знал, что это только вопрос времени, когда люди придут в прачечную и обнаружат тело. Но в то же время он знал, что не может рисковать и выходить на улицу слишком рано.

Он нашел шкаф с белыми поварскими принадлежностями, висящими, как мужчины, стоящие по стойке смирно, и оставался там до семи часов. Несколько человек в отеле, когда он вышел, были заняты устранением повреждений от бомбы, и никто не обратил на него никакого внимания. Он заглянул в бар, проходя мимо него, и увидел, что тела все еще там.

Теперь он принял эту личность и надеялся, что это будет что-то похожее на внешность Пьера Мартена из Женевы. Швейцарец был всего на несколько лет старше его, но Принц чувствовал, что сходство между ними вполне допустимо, особенно с учетом очков Мартина. Одетый в шикарное пальто, с лейблом лозаннского портного и, в отличие от британского портного, дотягиваясь ближе к щиколотке, он чувствовал себя частью. Помогла и шапка, и туфли, покрытые коркой пыли от взрыва, но он протер их полотенцем.

Выйдя из гостиницы, он направился на юг, максимально удаляясь от места преступления. Ущерб от рейда был значительным, и было ясно, что им потребуются дни, чтобы хотя бы начать справляться с ним. Затем он изменил направление в сторону главного железнодорожного вокзала. Было ясно, что это место подверглось прямому удару во время авианалета: части крыши обрушились, а гражданских заставляли помогать расчищать завалы. Билетные кассы на главном дворе не пострадали, а в одной из будок ждал клерк, по-видимому, не обращая внимания на царивший вокруг хаос. Он покачал головой, когда Принц спросил, когда следующий поезд будет в Цюрих.

- Определенно не сегодня, сэр. У нас могут быть некоторые местные поезда, которые ходят позже во второй половине дня, но любые магистральные поезда... не раньше субботы, я полагаю. Основные пути сильно повреждены. Я, наверное, не должен тебе этого говорить, но тогда ты сам увидишь.

"О, дорогой, ты видишь, мне нужно как можно скорее вернуться в Швейцарию... моя жена..."

- В любом случае вам придется ехать через Штутгарт, и, как я уже сказал, я не вижу, чтобы этот поезд работал раньше субботы. Я слышал, автобусная станция была обстреляна прошлой ночью, так что автобусы в Штутгарт не ходят. Вы можете пройти пешком на северо-запад города и найти местный автобус, идущий в Аугсбург, а оттуда в Штутгарт, но я сомневаюсь в этом".

- А другого выхода нет?

- Полагаю, вы могли бы прилететь - кажется, аэропорт все еще работает.

- Ах да, не могли бы вы напомнить мне, как добраться до аэропорта?

- Аэропорт Рим, сэр, на другом берегу реки - на этом берегу всегда меньше повреждений. Теперь, если вы дадите мне минутку, я проверю... вот мы здесь... рейс Swissair сегодня в три сорока дня прямо в Цюрих, прибывает туда около пяти... Вы представляете, меньше полутора часов отсюда до Цюриха. ! Эти самолеты станут смертью железных дорог".

Принц задумался, как лучше добраться до аэропорта.

- Ну, сэр, трамваи сегодня утром тоже не в порядке, понимаете, - во всяком случае, не на этой стороне реки. Мой совет: дойти до реки, перейти мост и посмотреть, есть ли автобус или трамвай до Рима".

Принц очень поблагодарил его и сказал, что, вероятно, не будет беспокоить; он подождет, пока поезда снова не пойдут.

- Не вините вас, сэр. Хоть убей, я не понимаю, зачем людям летать. Удивительно, как эти штуки остаются в небе!


В квартале от швейцарского консульства на Оттоштрассе, на углу улиц Бриеннер-штрассер и Тюркенштрассе, находился дворец Виттельсбахов - бывшая резиденция королей Баварии, хотя нынешние его обитатели были менее царственными. Теперь это была штаб-квартира мюнхенского гестапо, и к одиннадцати часам утра четверга по всему зданию бушевали споры, которым не способствовало отсутствие большинства окон из-за авианалета прошлой ночью.

Обычно гестапо не пачкало рук обычным или садовым убийством. Глава службы безопасности отеля Bayerischer Hof был застрелен и обнаружен в шкафу для стирки в подвале отеля тем утром. Ничто не указывало на то, что это было политическое преступление - это было то, чем крипо обычно занимались. Но убитый был членом нацистской партии и довольно высокопоставленным человеком - по-видимому, еще со времен Гитлера и пивных залов - и местные партийные руководители оказывали давление на гестапо, чтобы выяснить, кто несет за это ответственность.

К делу был привлечен измученный младший лейтенант гестапо по имени Якоб Шмидт, и из-за хаоса в городе к тому времени, когда он прибыл в Баварский Хоф, уже был полдень. Из-за воздушных налетов и новорожденного сына унтерштурмфюрер Шмидт последние две недели почти не спал и в первый час в отеле боролся с усталостью. Но затем менеджер дал ему большую чашку крепкого кофе с рюмкой баварского бренди, и Шмидт почувствовал себя оживлённым.

Он организовал детальный обыск подвала, и незадолго до половины второго произошел прорыв. В шкафу рядом с тем местом, где было спрятано тело мертвеца, находились портфель и рюкзак, спрятанные в задней части шкафа. В портфеле находились бумажник и документы гражданина Швейцарии. Менеджер отеля подтвердил, что документы принадлежали гостю отеля.

- Вы можете найти его, пожалуйста?

- Он в баре, сэр.

- Ну приведи его ко мне, дурак!

Вскоре после этого унтерштурмфюрер Шмидт смотрел на трупы четырех швейцарцев, лежавшие плечом к плечу у стойки, их лица были необычного желтого оттенка, а трупное окоченение свело их конечности под необычным углом.

Документы были при себе только у троих из убитых.

- Это, должно быть, Пьер Мартен, сэр. Их было четверо, всегда вместе.

- Опиши мне его.

- Около тридцати, сэр, я уверен, что это он.

"Половина его лица отсутствует - как вы можете быть уверены? Мне нужно быть уверенным. Иди в его комнату и посмотри, там ли его бумаги.

Позднее в тот же день и довольно долгое время после этого унтерштурмфюрер Шмидт горько сожалел о том, что потратил, как оказалось, еще час на то, чтобы установить, что четвертый труп действительно принадлежал Пьеру Мартену, тридцатидевятилетнему бизнесмену из Женевы, и что его документы были утеряны. исчезнувший. К тому времени было три часа, и когда он позвонил во дворец Виттельсбахов, чтобы сообщить им, что они должны внести Пьера Мартена в список срочных разыскиваемых, ему сообщили, что это займет некоторое время, чтобы обработать его.

'Вы с ума сошли? У нас есть человек, который, возможно, убил высокопоставленного члена партии, а затем украл и выдал себя за гражданина Швейцарии - нам нужно найти его".

Дежурный пообещал ускорить срабатывание сигнализации. Он должен убедиться, что Крипо знает: "...все разные подразделения полиции, железнодорожная полиция,..."

"Просто пошевеливайся".

Что он и сделал, но только после того, как прочитал рапорт отдела гестапо, следившего за иностранными консульствами:

Накануне в консульстве Швейцарии появился человек, который, возможно, сбежал из Праги. Если это было чем-то полезным, было описание.

Дежурный офицер решил, что да, но было еще полпятого того дня, когда оповещение достигло всех соответствующих лиц в Мюнхене, а затем и во всей Баварии. В аэропорту Рима было без четверти четыре, прежде чем кто-то увидел предупреждение.

'Вы видели это?'

'Нет, сэр.'

- Вам лучше разобраться с этим.

'Сейчас?'

- Здесь написано "срочно", не так ли?

Прошло пятнадцать минут, прежде чем он доложил об этом своему начальнику в отделении полиции в аэропорту.

- Возможно, мы сможем помочь с этим, сэр.

- В самом деле... каким образом?

- Они ищут Пьера Мартена, гражданина Швейцарии с адресом в Женеве. Итак, некий Пьер Мартен купил билет на сегодняшний рейс 41 Swissair в Цюрих.

- И он был в полете?

- Насколько я могу судить, да, сэр.

- Во сколько был рейс?

- Э-э, без двадцати четыре, сэр. Оба посмотрели на часы. Было пять минут пятого. - Двадцать пять минут назад.

- И он взлетел вовремя?

'Да сэр.'

В течение следующих двадцати минут произошла серия отчаянных телефонных звонков между полицией аэропорта, штаб-квартирой гестапо во дворце Виттельсбахов, местным командованием люфтваффе и управляющим аэропорта в Риме.

К моменту принятия решения о возвращении самолета в Мюнхен он находился в воздухе уже сорок пять минут.

Было четыре двадцать пять.

Обычно самолет Swissair DC3, следовавший рейсом из Мюнхена в Цюрих, вошел бы в воздушное пространство Швейцарии через десять минут, без двадцати пять, но в тот четверг условия полета были почти идеальными. Сильный попутный ветер означал, что самолет вошел в воздушное пространство Швейцарии через несколько секунд после половины пятого.

За пять минут до этого пилот получил указание от мюнхенской авиадиспетчерской службы вернуться в Рим. Он взглянул на указатель уровня топлива: он, вероятно, успеет, но не в настроении. Он увеличил скорость и подождал минуту, прежде чем ответить, сообщив Мюнхену, что у него мало топлива. Он позаботился о том, чтобы включить радиоканалы, чтобы цюрихская авиадиспетчерская служба в Дюбендорфе не отвлекалась от разговора.

Все это было передано в гестапо во дворце Виттельсбахов, где кто-то предложил поднять истребители "Мессершмитт" из Лехфельда, но Рим сказал, что уже слишком поздно, поскольку рейс 41 Swissair сейчас находится в воздушном пространстве Швейцарии и начинает снижение. В аэропорту поступил звонок в швейцарскую пограничную полицию.

"Пожалуйста, остановите Пьера Мартина на рейсе 41 из Мюнхена. Разыскивается в Мюнхене за убийство.

DC3 приземлился в Дюбендорфе на пять минут раньше, без десяти пять. Когда двадцать семь пассажиров рейса вошли в зал прибытия, дежурный офицер швейцарской пограничной полиции спешил вниз, желая предупредить своих коллег о Пьере Мартене. Но к тому времени, когда он приказал им проверить всех пассажиров, а не просто позволить им пройти, Принс был одним из дюжины, которые уже направлялись к выходу из терминала.

На самом деле он остановился и повернулся, чтобы вернуться в зал прилета, где хотел спросить, как добраться до центра Цюриха. Когда он заглянул в стеклянную дверь, он заметил, что пограничная полиция отзывает людей и выстраивает всех пассажиров, все еще находящихся в этом районе, в очередь. Он повернулся и поспешил дальше. Возле здания аэровокзала он нашел автобус, собиравшийся отправиться в центр Цюриха, и вскочил на него, как только завелся двигатель.

Когда автобус отъехал, он оглянулся: в вестибюле, где он остановил автобус, появилось несколько полицейских. Ему казалось, что он был в бегах с утра вторника, почти не спал, его преследовали по Рейху, и даже сейчас, прибыв в Швейцарию, он еще не был в безопасности.

Автобус высадил его на Банхофштрассе, напротив вокзала, где он обнаружил, что последний поезд на Берн отходит через двадцать минут, в четверть седьмого. В кассе даже обменяли рейхсмарки на швейцарские франки, правда, по явно штрафному курсу.

Отсутствие безопасности было заметным; не было ни беспокойства, к которому он так привык, ожидая в очереди на поезд, ни стресса, связанного с предъявлением документов и необходимостью помнить свое имя, дату рождения и откуда он родом. Вместо этого все было организованно и вежливо, проходило почти в полной тишине и в атмосфере спокойствия - люди действительно смотрели друг на друга, вежливо кивали, а некоторые даже улыбались.

Он купил сосиски и рости на платформе и расслабился в удобном вагоне с несколькими попутчиками. Поезд шел в Берн без остановок и должен был прибыть туда в девять тридцать вечера. Большую часть этого путешествия его спутником был Хендри, и его предупреждения, пока они шли по Дербиширу, постоянно звучали у него в голове.

" Представьте себе путешествие в сто миль. Какая из этих миль наиболее опасна для агента на враждебной территории? '

Принц ответил, что, по его мнению, это либо первая миля, либо последняя. Хендри выглядел слегка удрученным тем, что его ученик угадал правильно.

' Действительно , особенно последний, потому что к тому времени, когда вы доберетесь до него, люди вполне могут иметь представление о том, куда вы направляетесь. МИ-9 сообщает нам, что они потеряли счет тому, сколько сбежавших военнопленных поймано в последнюю минуту, обычно потому, что они ослабили бдительность, оказавшись в поле зрения границы. Помните, что вы в смертельной опасности до самой последней минуты - даже в нейтральной стране ".

Хендри произнес " смертный " с отчетливым шотландским звучанием, и теперь это слово не могло выйти из головы, тем более что поезд остановился на окраине Бернского вокзала, платформы которого были видны из окна. Принц подошел к двери в конце вагона и открыл окно. Полдюжины полицейских стояли на платформе и начинали садиться в поезд. Он не мог придумать вескую причину, почему они сделали это до прибытия поезда на платформу. Единственной причиной могла быть необходимость убедиться, что никто не покинул поезд.

" Последняя миля ... смертельная опасность ".

Он поспешил обратно на свое место, чтобы забрать свой портфель. Он был ближе к задней части поезда, но мог только разобрать голоса впереди, призывающие пассажиров приготовить документы. Пожилая пара, очень нарядно одетая, взглянула на него, но он избегал их взгляда. Он быстро двинулся к тому, что теперь было задней частью, и заметил, что сторона поезда без платформы выглядела более пустынной. Было темно, и между его вагоном и пустым вагоном на соседнем пути была узкая щель. Он знал, что ему нужно двигаться быстро. Он открыл дверь и спустился по двум узким ступенькам, прежде чем спрыгнуть на балласт. Прыжок оказался круче, чем он ожидал, и, упав, он задел колено. Но было тихо; никто его не видел, и он прополз под пустым поездом, вынырнув с другой стороны, там, где платформа казалась пустынной. Согнувшись, он подошел к концу платформы, где она сужалась к склону. С другой стороны были ворота на товарный двор; он ждал в его глубоких тенях, пока не убедился, что его никто не видел.

Было без четверти одиннадцать, когда он, наконец, покинул станцию, и было явно слишком поздно, чтобы пытаться найти британское посольство. Он вышел через боковой вход, но с другой стороны дороги мог видеть жандармов, собравшихся перед станцией на Банхофплац. Пробравшись в дверной проем, он наблюдал, как они останавливали пассажиров-мужчин.

" Последняя миля ... смертельная опасность ".

Город вокруг него погрузился в тишину, и он воспользовался моментом, чтобы сориентироваться. Впереди был гранд-отель "Швайцерхоф", но если его искали, то отель таких размеров со всей его суетливой бюрократией был бы слишком очевидным местом. Направляясь на запад в Старый город, он опасался, что любой отель будет слишком рискованным. Он прошел через Rathausplatz в Postgasse, где заметил небольшой ресторан, который также рекламировал себя как пансион .

Ему пришлось пригнуться, чтобы войти в низкий дверной проем, и звонок возвестил о его прибытии. В самом ресторане было пусто, если не считать высокого человека в длинном черном фартуке, убиравшего со стола.

"Мы закрыты".

"Ищу комнату на ночь - увидел вывеску о пенсии " .

Мужчина в длинном черном фартуке посмотрел мимо Принса, проверяя, пришел ли он сам.

"Хозяин ушел домой на ночь, он все регистрирует. Рядом с Банхофплац вы найдете отели.

- Я надеялся... - Принц достал бумажник из кармана пиджака.

"Сколько ночей вы ищете?"

'Только ночью.'

Он подозрительно огляделся и подошел ближе к Принцу, понизив голос. - Вот что я вам скажу: в качестве одолжения я предоставлю вам комнату сегодня вечером, но вы должны сначала дать мне наличных и пообещать уйти к девяти - босс приходит между девятью тридцатью и десятью, и лучше, чтобы он этого не делал. знать об этом.


В то пятничное утро Принц почти успел просмотреть телефонный справочник Берна и найти нужный адрес. В справочнике даже была полезная карта города, которую он изучал, прежде чем появился человек в длинном черном фартуке и подозрительно посмотрел на него.

- Могу я дать вам направление?

Длинный черный фартук не был похож на человека, которому он мог доверять. Принц знал, что это последняя миля его путешествия, и нервничал из-за того, что не доверял своим инстинктам.

'Я в порядке, спасибо. Я иду на станцию.

Мужчина продолжал выглядеть подозрительно, когда он украдкой вывел Принса из бокового входа незадолго до девяти часов, и Принц направился обратно в направлении вокзала, пока не убедился, что длинный черный фартук не последовал за ним. Он прошел мимо нескольких кафе, от которых исходил характерный аромат свежего кофе, но устоял перед искушением. Он заметил двух жандармов, идущих к нему, поэтому свернул за угол и направился обратно в том же направлении, откуда пришел, пока не пришел к реке Ааре, пересекая ее на Нюдеггбрюке.

в последнюю очередь немцы. Подходите с осторожностью! '

Он направился на юг по тропинке у реки, посидев некоторое время на скамейке, чтобы убедиться, что никто не идет за ним. С изображением карты из телефонного справочника он свернул с тропы на Юнгфрауштрассе, а оттуда свернул на Тунштрассе. Он, должно быть, миновал с полдюжины других посольств, прежде чем показалась финишная черта. Это была красивая вилла, стоявшая в стороне от дороги и занимавшая большой угловой участок на перекрестке с Тунплац. С крыши слетел большой "Юнион Джек", и, насколько он мог судить, снаружи стоял лишь одинокий швейцарский полицейский, дежуривший перед железными воротами, за которыми была тропинка к ступеням, ведущим к главному входу. где двое британских солдат стояли на страже. Когда Принс приблизился, швейцарский полицейский попытался заблокировать ворота. - У вас назначена встреча?

'Нет, но-'

- У вас есть документы?

'Нет, но-'

- У вас должны быть документы... Полицейский покачал головой и еще ближе придвинулся к воротам. Он крикнул по-французски, и двое жандармов направились к посольству дальше по Тунштрассе. Принц отодвинулся, но полицейский сказал ему подождать. Именно тогда он заметил, что один из британских солдат спустился по ступенькам и был в пределах слышимости.

- Я говорю... Интересно, не мог бы ты мне помочь? Я гражданин Великобритании.

Швейцарский полицейский выглядел сбитым с толку. Он посмотрел на двух своих коллег, которые теперь были всего в нескольких ярдах от него, но когда он это сделал, Принц воспользовался возможностью, проскользнув мимо него и через ворота.

- Эй, вернись!

Принц направился прямо к солдату. - Большое вам спасибо, мне нужно кое-кого увидеть, если можно, высокопоставленного дипломата, умоляю вас... Я британец... офицер полиции!

Солдат посмотрел на Принца с чем-то, близким к недоверию. - Тогда вам лучше войти, не так ли? Он говорил с сильным акцентом черной страны. - Но сначала мне нужно обыскать вас и этот портфель.

Принса сопроводили в приемную, где он объяснил, что ему нужно поговорить с высокопоставленным дипломатом по крайне конфиденциальному вопросу. Ему сказали подождать на деревянной скамейке. Перед ним были большие часы, показывающие десять минут одиннадцатого. В течение следующих четверти часа около дюжины людей прошли через приемную, болтая друг с другом. Принц начал испытывать эмоции, и когда он заметил портрет короля и королевы на стене рядом с часами, у него на глаза навернулись слезы.

К тому времени, когда перед ним появился человек в костюме-тройке в тонкую полоску с военной выправкой, Принс уже не мог сдерживать свои эмоции. Слезы текли по его щекам.

- Может быть, вам лучше пойти со мной, а?

Не обращая внимания на очевидные эмоции Принца, он провел его в боковую комнату рядом со стойкой регистрации. Принц заметил, что солдат следует за ними и остался за дверью.

- Я сегодня дежурный. Может, вы мне расскажете, что происходит?

Он поставил на стол серебряный портсигар и предложил один Принсу. Он напомнил Принцу доктора Гибсона, своего семейного врача в Линкольне - та же патрицианская манера, консультация, происходящая в облаке сигаретного дыма, несомненный вид превосходства.

- Вы высокопоставленный дипломат?

"Я самый высокопоставленный дипломат, которого вам доведется увидеть, пока вы не скажете мне, в чем дело".

- Это вопрос государственной важности... национальной безопасности. Видите ли, я бежал из нацистской Германии". Принц сильно затягивался сигаретой, его руки дрожали, по щекам текли слезы. Его тошнило и жарко, и он задавался вопросом, было ли это из-за нервов или из-за тифа.

Мужчина, который напомнил ему его терапевта, наклонился вперед, внимательно глядя на человека перед собой, пытаясь понять, говорит ли он правду. - Ты имеешь в виду, что у тебя хоумран?

Принц сказал, что не уверен, что он имел в виду.

- Это фраза, которую мы используем для военнопленных, которые сбежали и добрались до безопасного места. У вас есть при себе какое-нибудь удостоверение личности, может быть, жетон? Он откинулся на спинку стула, и на его лице отразилось довольное выражение лица.

- У меня нет при себе никаких документов, кроме того, что я украл у мертвого швейцарца в Мюнхене, я не военнопленный и...

- Ну и кто же ты, черт возьми, тогда?

Он говорил в покровительственной манере и производил впечатление, что не верит Принцу. Но самодовольная ухмылка на лице дипломата заставила Принса взорваться.

- Я чертов шпион!

Дипломат выглядел потрясенным, но ничего не сказал, потушил одну сигарету и закурил другую, не сводя глаз с Принса. Он взял телефон и набрал номер. 'Бэзил? Доброе утро. Я думаю, что со мной здесь один из ваших приятелей - не будете ли вы так любезны заскочить вниз.


В конце концов его отвели в кабинет человека по имени Василий, но только после тщательного обыска. Офис был более величественным и, конечно же, с большей охраной вокруг него, чем ожидал Принц от офиса коммерческого атташе, на что указывала табличка на двери.

Человек, которого он принял за Бэзила, говорил мало. Он был тем, кого Принц назвал бы щеголем: лет шестидесяти, с длинными седыми волосами с проседью, с подстриженным аристократическим акцентом и сшитым на заказ твидовым костюмом. Он не был недружелюбен; вероятно, тип человека, которого можно было бы назвать клубным, но только после того, как вы узнали его немного лучше. В его пепельнице покоилась сигарета, испуская узкую струйку дыма, а на боковом столике в пределах досягаемости от его стола стояла большая бутылка виски и поднос со стаканами рядом с ней, один из которых, похоже, был недавно использован. несмотря на время суток.

Он сказал Принцу, что его зовут Бэзил Ремингтон-Барбер, и что он должен доверять ему, поэтому, пожалуйста, не мог бы он рассказать ему все - и он имел в виду все.

Принц колебался.

- Послушай, если это поможет, если что-то связанное с национальной безопасностью, я тот человек, который занимается такими вопросами, если ты понимаешь, о чем я. Итак, вы сказали Райту внизу, что вы шпион - кажется, вы сказали " долбаный шпион ", и это нормально, это прилагательное, которое я тоже часто использую перед этим конкретным существительным. Но если ты грёбаный шпион, тебе действительно нужно всё мне рассказать.

Что Принц и сделал, едва переводя дух. Он рассказал человеку по имени Бэзил, как работал на британскую разведку и что в августе его отправили со второй миссией в Турцию, чтобы узнать об экспорте хрома в Германию - "...ну, в Протекторат, но вы понимаете, о чем я". ..." и ему удалось сопровождать груз на всем пути из Стамбула в Румынию, а оттуда вверх по Дунаю, а затем в Пльзень, где ему удалось сделать фотографии, которые, как он надеялся, будут именно тем, что имел в виду Лондон, а затем бежать в Прагу, где чешское сопротивление присматривало за ним - "...Господи, я уже забываю дни, но во вторник... да, в этот вторник, должно быть, я бежал из Праги в Мюнхен, да, я знаю, из всех мест ... а потом я убил человека и украл удостоверение личности швейцарца, вчера вылетел в Цюрих и прошлой ночью прибыл в Берн, и... вот я здесь".

Бэзил Ремингтон-Барбер какое-то время молчал, выражение его лица было не более оживленным, чем если бы Принс описывал насыщенный событиями раунд игры в гольф. Он кивнул головой и наклонился к своему столику.

- Похоже, тебе не помешал бы приличный солод, а? Это восемнадцатилетний Талискер, как раз то, что вам нужно.

Последовала серия вопросов, перед каждым из которых стояло вежливое: "Не будете ли вы так добры, скажите мне..." или "Возможно, теперь мы могли бы обратиться к...".

'Какое твое настоящее имя?'

- Что было вашим прикрытием?

- Как вы попали в Стамбул?

- Где фотографии, о которых вы упомянули?

- Кто вами занимается в Лондоне?

- Где был твой убежище?

- Расскажите еще раз, как вы добирались из Пльзеня в Прагу?

- Как долго вы были в этой квартире... и еще раз название дороги?

Это длилось час, в течение которого секретарь принесла чайник очень крепкого кофе, без которого Принц, вероятно, упал бы в обморок. Бэзил Ремингтон-Барбер делал подробные записи ответов Принса, часто не глядя на него, когда тот задавал вопросы. Он был искусным следователем, задавал один и тот же вопрос по-разному, все время пытаясь поймать Принса в ловушку, но в добродушной манере.

- Так ты знаешь Тома Гилби? Сказал Принс, когда его спросили, кто его контролер в Лондоне, кажется, в пятый раз.

Дипломат покачал головой. - Никогда не слышал об этом парне.

Закончив, он сказал Принцу, что должен подождать, пока он проверит кое-что. Они отвели его в соседнюю комнату, где Бэзил Ремингтон-Барбер сказал, что ему будет удобнее, так как дверь запиралась, когда он ее закрывал.


Когда через четыре часа Принса вернули в офис, поведение дипломата изменилось. На его лице была широкая улыбка, когда он вышел из-за стола, энергично сжал руку Принца и хлопнул его по плечу.

"Великолепно... молодец... настоящий герой... Лондон взволнован, абсолютно доволен... очевидно, мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь. Том Гилби в полном восторге.

- Мне показалось, вы сказали, что никогда о нем не слышали?

Бэзил Ремингтон-Барбер рассмеялся и заговорщически подмигнул Принсу.

- Полагаю, это значит, что ты мне веришь?

'Конечно! Том Гилби говорит много поздравлений и хочет, чтобы вы вернулись домой как можно скорее. Тебе повезло, а?

- У него есть новости для меня?

- Какие новости?

'О моей семье.'

Бэзил Ремингтон-Барбер непонимающе покачал головой, совершенно не понимая, что имел в виду Принс, и когда он это сделал, кратковременное чувство эйфории Принса покинуло его. Если бы были какие-нибудь новости о Генри, Гилби обязательно бы передал их. Давление миссии и особенно побег из Праги и убийство человека в Мюнхене теперь начали подавлять его. Последнее, что он чувствовал, было удачей.


## Глава 28


Швейцария и Англия


Февраль, март 1944 г.

В конце концов не было ни эйфории, ни чувства радости, ни явного облегчения, ни проявлений эмоций или волнения - с тех пор как он покинул Англию в конце августа, все это из него высосали. Теперь он как будто был лишен мыслей, полагаясь в основном на инстинкты.

На самом деле осталась одна эмоция, которая занимала все его бодрствование. Это была эмоция, которую люди меньше всего ожидали. Хотя его сын постоянно был в его мыслях - хотя часто был погребен глубоко в них - он смог справиться с травмой своего исчезновения, заверив себя, что Генри будет найден к тому времени, когда он вернется домой.

Каким-то образом ему удалось избежать ужасной реальности своего положения.

Теперь он был готов противостоять этому, и чувство трепета начало переполнять его.


- Боюсь, принц, вам придется несколько дней не высовываться.

В кабинете Ремингтон-Барбера был поздний вечер, и дипломат включил настольную лампу, отчего между ними образовалась полоса света.

- Я прощупал всю чертову страну - очевидно, здесь, но также и в Цюрихе, и в Женеве, и во всех точках между ними. Я связался со всеми своими контактами и позвонил в одну или две услуги, которые я приберег для особого случая, и я думаю, что не может быть никаких сомнений в том, что гестапо в Мюнхене каким-то образом знает, что вы тот же человек, который сбежал из Праги. , который затем отправился в Мюнхен, где вы убили парня в том отеле, взяли личность Пьера Мартина и приземлились в Цюрихе в прошлый четверг. И, естественно, обо всем рассказали швейцарцам.

Свет от лампы означал, что Принс мог видеть только руки дипломата, нервно вертевшие перьевую ручку.

"Есть большая вероятность, что они сложили два и два и все остальное вместе и выяснили, что вы британский агент, поэтому нам нужно быть с вами осторожными". Бэзил Ремингтон-Барбер остановился и глубоко вздохнул. "Посол очень чувствителен к нашим отношениям со швейцарцами. Он знает, что они больше склоняются к немцам, и хочет, чтобы мы не попали в беду. Есть договоренность, что никому из наших военнопленных, которые попадут в Швейцарию, не будет предоставлено убежище в посольстве. У нас есть безопасные дома для них в другом месте. В идеальном мире вас бы посадили в один из них, а потом, возможно, отправили бы в Испанию. Но боюсь, они подозревают, что ты здесь. Нам понадобится другой план.


Два дня спустя Принс снова был в офисе Ремингтон-Барбер. Теперь у него был план. И предупреждение.

- Предупреждаю тебя, Ричард, путь будет довольно долгим.

'... настоящий поход ...' оказалось довольно преуменьшением.

Его путь домой начался в хлебном фургоне, который контрабандой переправил его из посольства на ферму к югу от Женевы, недалеко от французской границы. Там он встретил своего первого пассажира , гидов, которые следили за ним по очереди.

Этот прохожий привел его во Францию, а после ночи, проведенной в фермерском доме, его место занял другой прохожий , сопровождавший его через Верхнюю Савойю в Гренобль. Оттуда последовала череда поездок на автобусе, день и ночь через горы - горный массив Веркор - а затем неудобная поездка в Авиньон в багажнике автомобиля с очень жесткой подвеской.

Он провел ночь в конспиративной квартире в тени Папского дворца в старом центре Авиньона, потом поезд до Безье и ночь в сарае за городом. На следующий день пассажирка по имени Генриетта отвезла его на нескольких автобусах: сначала в Нарбонну, а затем в Перпиньян. Оттуда его доставили на явно заброшенную ферму недалеко от Сере, менее чем в пяти милях от испанской границы.

Той ночью прибыл каталонский контрабандист по имени Франсеск, чтобы переправить его через Пиренеи. Это был изнурительный подъем под проливным дождем, и все это время Принц опасался, что сырость и истощение вызовут у него сыпной тиф. Но он представлял себе, что каждый шаг приближает его к Генри, и каким-то образом восхождение оказывается не таким плохим, как он опасался.

Было около девяти часов утра в пятницу, когда он, спотыкаясь, спустился по склону горы в Испанию, где в деревне под названием Масанет-де-Кабрени Франсеск передал его худому краснолицему мужчине в костюме и галстуке-бабочке. Он представился Ангусом из посольства в Мадриде.

Ангус отвез его к границе с Португалией, где его передали человеку в мятом белом костюме по имени Морган, и они всю ночь ехали в Лиссабон, прямо к докам в Алькантаре, где Принца поспешно посадили на британское грузовое судно как раз в тот момент, когда наступил рассвет. первые признаки жизни над Атлантикой.

Конвой кораблей торгового флота и их военно-морской эскорт сформировался позже тем же утром дальше в Атлантике и достиг Ливерпуля в следующий четверг, 30 марта.

Только когда они вошли в "Мерси", Принцу наконец разрешили подняться на палубу. Когда ветер развевал его волосы, он подсчитал, что его миссия длилась семь месяцев, еще семь месяцев вдали от сына.

Что объясняло его всепроникающее чувство трепета.


- Вы не можете ничего нам не рассказать, принц. Боюсь, это не так, ты же знаешь.

Это было на следующий день после того, как Принц прибыл в Ливерпуль, откуда его доставили поездом в Лондон, поместили на ночь в служебный дом и теперь он находился в кабинете Тома Гилби в Сент-Джеймсском университете.

- Я не отказываюсь как таковой, сэр, но я просил вас сообщать мне какие-либо новости о Генри, и я недоволен, что вы сказали подождать, пока я не дам отчет. Я бы предпочел, чтобы вы сказали мне первым, даже если это плохие новости.

Гилби пробормотал: "Хорошо, тогда..." и вышел из-за стола и сел напротив Ричарда Принса. - Боюсь, это плохие новости, принц, в том, что новостей нет. И это не из-за желания попробовать. Уверяю вас, старший суперинтендант Ньютон регулярно отчитывается передо мной и уверяет меня, что не оставил камня на камне. Возможно, он довольно старомоден в своем подходе, возможно, слишком медлителен и методичен, и, конечно, можно было бы надеяться на какие-то новости к настоящему времени, но он все еще полон надежд, как и вы, должно быть, тоже. Я уверен, что это просто вопрос времени.

Принц кивнул, сказал, что понял, и подошел к окну, где и постоял некоторое время. - Полагаю, я этого и ожидал, иначе мне бы сказали раньше. Я готов отчитаться, сэр. Все, о чем я прошу, это чтобы, когда это будет сделано, мне дали несколько недель на поиски Генри самой.

- Конечно, конечно... всегда имел это в виду, Ричард. Ваши фотографии просто первоклассные, как раз то, что мы хотели - лучше, чем мы могли надеяться, если честно. Конечно, у нас был набор, который Remington-Barber прислал дипломатической почтой из Берна, но эксперты RAF настаивали на том, что им нужен оригинальный фильм, чтобы гарантировать, что они будут проявлены и улучшены по самым высоким стандартам. Над ними работали всю ночь. Подойди и посмотри.

Он подвел Принца к большому столу, увешанному фотографиями, от которых исходил едкий запах. Гилби объяснил, что произойдет дальше: к ним присоединятся два специалиста по разведке, и четверо из них потратят "...столько времени, сколько потребуется...", чтобы составить подробный отчет о миссии Принца.

- Конечно, нас больше всего интересует хромовый след, Ричард. Нам нужны даты, места, имена... Вы удивитесь, сколько подробностей эти парни вытянут из вас. Затем нам нужно сопоставить эти фотографии с этой учетной записью. Нам лучше начать.


Они начались в пятницу и продолжались до позднего вечера понедельника. Принц рассказал о том, как он сначала изо всех сил пытался уловить хоть какой-то намек на хром - он признал, что его ранние закодированные сообщения, возможно, имели слишком оптимистичный тон - как он отправился к Кайсери в районе Ункапани скорее от отчаяния, чем что-нибудь еще и как его спас оттуда парень по имени Альвертос.

Там они сделали перерыв, один из многих, когда они настояли, чтобы Принц пошел прогуляться по парку. "Важно, чтобы голова была ясной - покорми уток, если хочешь..."

Затем был рассказ о поездке в Салоники, чтобы спасти маленького Мориса. Принц сделал паузу, когда подумал, что Гилби неодобрительно качает головой, но ему сказали продолжать. Он рассказал, как Альвертос сдержал свое слово.

Пристань в Тузле.

Стелиана , корабль, который доставил его и хром в Констанцу .

- Еще раз дату отъезда, пожалуйста?

"Среда, 6-е"

- Октября?

'Очевидно.'

"В этом процессе нет ничего очевидного, мы постоянно говорим вам об этом. Продолжайте, пожалуйста. Может быть, имя шкипера?

"Кристиан Морару. Старшим помощником, ответственным за груз, был венгр по имени Янош, нет... его фамилии никогда не называли . Груз доставили поездом в порт Чернаводэ..." Пауза во время сверки с картой и бессмысленная дискуссия о том, как называется ударение над "а"... "продолжать..." рассказ о погрузке груза на баржу и путешествие вверх по Дунаю, за которым последовало дальнейшее изучение карты, кто-то опрокинул чашку чая, открывая карту на столе.

Путешествие через Румынию, Сербию, Хорватию, Венгрию... еще одна пауза, пока сверялись с картой: " Продолжайте, пожалуйста ..." Словакия, затем Австрия... дискуссия о том, технически ли Австрии уже не существует, но Гилби сказал, что на самом деле это не имеет значения, поскольку пока они выбрали правильный маршрут, " Ради Христа ...", затем в собственно Германию - очевидно, в Баварию, хотя, по-видимому, нет никаких очевидных - и прибыли в Пассау. "PASS... большое спасибо, но мы знаем, как пишется Passau ".

- А когда вы прибыли в Пассау?

"Воскресенье, 17 октября".

- И вы уехали из Чернаводэ в... пятницу, 8-го? Девять дней, звучит примерно так.

Был назначен еще один перерыв, еще одна прогулка по парку, несмотря на непрекращающийся дождь, затем долгая сессия встречи с гестапо в Пассау и еще более длинная сессия путешествия из Пассау в Пльзень.

- Итак, где именно вы пересекли территорию Протектората Богемии и Моравии?

- Эйзенштейн, кажется, я упоминал об этом раньше.

'Ты сделал. Давайте посмотрим на карту, а?

Затем прибытие на завод Škoda в Пльзене. Очень порадовали фотографии разгрузки хрома, действительно первоклассный материал видимо. И документы тоже, все прекрасно - и "... давайте еще разок ".

Сложная сессия о чешском сопротивлении: Карел, Юзеф, Радек, Павел и, конечно же, Зора, о которой они вроде бы знали и не хотели слишком много обсуждать. " Кто именно сделал эти фотографии ?" Принц сказал, что не был уверен, хотя думал, что это может быть Карел, но они давили и давили, пока Принц не сорвался и не сказал, понимают ли они, что эти бедолаги рисковали своими кровавыми жизнями, чтобы получить фотографии, и теперь они, вероятно, мертвы и, возможно, немного уважения было бы уместно... в этот момент Гилби предложил еще одну прогулку, и Принц ответил, что предпочитает выпить.

Все успокоились и все согласились, что случившееся вполне объяснимо и кругом извинения и выпивка. Потом побег в Прагу... Отец Франтишек... Томаш в Праге, Руди... Инге Бруннер в швейцарском консульстве в Праге, поездка в Мюнхен... Зигрид Шнайдер... отель, бомба, полет в Цюрих, потом в Берн и неожиданное появление. что на Тунштрассе.

- Держу пари, это сильно потрясло старого Бэзила!

А потом бегство через Францию и через Пиренеи, правда, не так подробно, как они и так все знали.

А потом снова начали сначала.

И еще раз после этого.

' И, наконец, вернемся в Тузлу - 6 октября, не так ли? '

Когда все, наконец, закончилось, Гилби сказал, что он в полном восторге, сказал Принсу, что он выдающийся агент, и, пожалуйста, не мог бы он задержаться еще на несколько дней на случай, если возникнут дополнительные вопросы.

- Я действительно хочу начать искать Генри.

- Оставайтесь в Доме Обслуживания до среды, а потом сможете хорошенько погонять. Это обещание.


Было несколько уточняющих вопросов - даты, где он стоял, когда сделал такую-то и такую-то фотографию - но ничего слишком требовательного, и было очевидно, что они были в восторге от результатов его миссии. Том Гилби сказал ему, что разведданные теперь будут переданы "на самые высокие уровни ..."

Его первоочередной задачей была встреча с главным суперинтендантом Ньютоном, который заверил его, что они работают со всеми парами в стране с фамилией Браун и особенно с именами Теренс или Маргарет. Пока что ничего не вышло, но он по-прежнему надеялся. Принц начал чувствовать, что подход Ньютона был довольно утомительным. Казалось, ему не хватало воображения. Когда их встреча подошла к концу, Принц задумался.

- Адрес в Кройдоне, который дала эта пара, - вы его проверили?

"Я попросил об этом местную резидентуру - это пансион, и они смогли подтвердить, что мистер и миссис Браун, имена которых зовут Теренс и Маргарет, и их маленький сын останавливались там на две ночи в начале февраля прошлого года. Они уехали, не оставив адреса для пересылки.

- А вы сами не думали посетить этот пансион?

- Нет нужды - как я уже сказал, этим занималась местная резидентура.


В тот же день Принс сел на поезд до Кройдона. Пансион выглядел как заброшенное место, где невезучие коммивояжеры могли провести лишнюю ночь, но уж точно не то место, которое пара выбрала бы для первой ночи со своим новым ребенком.

Владелица была полезной женщиной лет пятидесяти, которая объяснила, что купила это место всего два месяца назад. Она сказала Принсу, что планирует полностью сделать ремонт: новые ковры, новые матрасы - все, особенно новые матрасы. Предыдущие владельцы, скорее, пустили его на самотёк.

Он показал ей свое полицейское удостоверение и объяснил, что ему нужно проверить некоторых гостей, которые останавливались здесь в начале февраля 1943 года.

- Значит, раньше меня? Тогда это не проблема, сэр. Все их записи хранятся в гараже.

Записи были распиханы по коробкам из-под обуви, по одной на каждый трехмесячный период, и ему не потребовалось много времени, чтобы найти февраль 1943 года и единственный лист пожелтевшей бумаги с записью пребывания Теренса и Маргарет Браун и ребенка, никакого другого адреса. никаких других подробностей, кроме двух рукописных строк:

Оплата: наличными - 2 ночи

Сент-Энтони, Бирмингем, исх.

Знал ли новый владелец, к чему относится эта последняя строчка?

- Да, как это случилось, потому что я заметил это на нескольких формах, но владельцы сказали, что это было какое-то агентство в Бирмингеме, через которое они вели дела, но эта договоренность закончилась, и мне не о чем беспокоиться. это.'

Во время короткой поездки на поезде из Кройдона обратно на станцию Виктория он испытал прилив оптимизма. Это был возможный прорыв, поворотный момент, который всегда ощущается в успешном расследовании. Но теперь он был один и знал, что должен вести себя так, как если бы он был агентом разведки на враждебной территории, а не офицером полиции, обеспечивающим соблюдение закона.

Возможно, ему даже придется его разбить.

Он вернулся в Дом службы и позвонил Гилби, чтобы сказать ему, что он в порядке и направляется обратно в Линкольн, где он возьмет отпуск на несколько дней, прежде чем возобновить охоту на Генри. Он сказал, что ему нужно собраться с мыслями.

Он вышел из конспиративной квартиры пешком и, убедившись, что за ним не следят - на случай, если у Гилби возникнут подозрения, - сел на автобус до станции Юстон, а оттуда на поезд до Бирмингема. Когда он прибыл, было позднее утро, и он позволил себе час прогуляться, пока снова не убедился, что за ним никто не следует. В переполненном почтовом отделении он нашел в телефонном справочнике пять церквей Святого Антония: две церкви, начальную школу, дом престарелых и римско-католическое агентство по усыновлению с адресом неподалеку в центре города.

Агентство базировалось в викторианском здании из красного кирпича, занимая половину верхнего этажа и деля здание с различными юридическими и бухгалтерскими фирмами.

Было раннее утро пятницы, когда он вошел в здание, внимательно изучив планировку на первом этаже, прежде чем отметить бухгалтеров, которые делили верхний этаж с агентством. Он поднялся на верхний этаж, где входная дверь агентства была открыта, но чтобы пройти дальше, ему нужно было нажать на звонок. Женщина сурового вида открыла дверь ровно настолько, чтобы ей было видно, кто это.

Чего он хотел?

Принц назвал имена бухгалтеров и сказал, что у него назначена встреча с ними. - Вы пришли не по адресу, - сказала она. "Они через коридор - там четко обозначено..." - все это было произнесено таким тоном, что было видно, что это происходит далеко не в первый раз. Она закрыла дверь и заперла ее, и Принц увидел, что на наружной двери три серьезных замка, и даже успел запомнить производителя и серийный номер.

Будучи офицером полиции, Принс имел дело с агентствами по усыновлению, и ни одно из них не было легким. Они охраняли свою информацию изо всех сил и крайне неохотно передавали что-либо полиции. По его опыту, для этого потребуется как минимум письмо от старшего констебля, а в противном случае - ордер от магистрата. Этот процесс предоставит им широкие возможности уничтожить любую документацию, которая может вызвать у них проблемы.

Это было исключено.

Принц хорошенько осмотрел здание снаружи, прежде чем покинуть Бирмингем и сесть на поезд через всю страну в Линкольн, впервые за много месяцев побывав дома. На следующий день он сел на автобус до центра города, а оттуда дошел до улицы с рядными домами у железнодорожного вокзала Святого Марка. Имелись свидетельства значительного ущерба от бомбы в этом районе, но улица, которую он искал, была цела, а входная дверь дома, за которым он охотился, была открыта. Старик в кресле в гостиной выглядел так, словно увидел привидение.

- Детектив-суперинтендант Принц! Ну, я никогда... последнее, что я слышал, было то, что вас призвали в армию и вы сражаетесь в Северной Африке или где-то еще!

Князь сел на диван, правда, только отодвинув детрит на нем в сторону. Черный кот зашевелился и зарычал.

- Что ж, теперь я вернулся, Седрик. Ты один в этом доме?'

Седрик сказал, что да, и заверил Принца, что у него есть алиби на каждый момент прошедшей недели, на самом деле, насколько он мог вспомнить. - В любом случае, вы знаете, что я ушел в отставку.

Принц посмотрел на человека, сидевшего напротив него: Седрик Вудс, лучший грабитель в Линкольншире, а возможно, и в гораздо более широкой области. Не было замка или сейфа, который он не мог бы взломать. И он был умен, слишком осторожен, чтобы быть пойманным - единственный раз, когда он был таким, много лет назад, когда он совершил ошибку, работая с другими.

Но Принц однажды проявил к нему доброту: в начале своей карьеры он взял его на допрос, а Седрик умолял освободить его, так как его дочь была серьезно больна в больнице и собиралась сделать операцию. Принц разрешил ему навестить ее, а когда Седрик был освобожден - против него, конечно же, не было улик - он сказал Принцу, что не забудет его доброту.

Теперь Принц пришел, чтобы напомнить ему об этом.


Они отправились в Бирмингем на следующую ночь, в воскресенье, которое, по словам Седрика, было лучшей ночью для взлома офисного здания. Прежде чем покинуть Бирмингем в пятницу, Принс заметил боковую дверь в тихом переулке, и Седрику потребовалось меньше минуты, чтобы взломать этот замок. В здании царила полная тьма, ниоткуда не доносилось ни звука. Они поднялись на пятый этаж, где каждая дверь, ведущая в агентство по усыновлению, открывалась по пятнадцать минут - по пять минут на каждый замок, как сказал Седрик. Принц велел Седрику охранять дверь. Он надел перчатки и с фонариком начал искать файлы. Они были расставлены по месяцам и годам, и Седрик легко открыл ящик, охватывающий первые шесть месяцев 1943 года.

Папка была помечена как "Браун: Теренс/Маргарет - теперь Саммерс: Колин/Джин ", и минуту или две Принц недоверчиво смотрел на обложку, боясь того, что ее содержание может ему рассказать.

Мальчик, пациент больницы Святого Кристофера в Лондоне ... Джин Саммерс в отчаянии, Колин Саммерс в меньшей степени, но делает то, что говорит его жена ... Матрона как всегда услужлива ... обычные сборы уплачены ... посоветовали остаться в пансионе (Кройдон), а затем двигаться дальше ... мальчика теперь зовут Невилл ...

Был адрес в Сауткоте в Рединге и рукописная записка, датированная сентябрем 1943 года, в которой говорилось, что надзирательница связалась с ними, чтобы сообщить, что полиция связалась с ними, и выяснилось, что мальчик на самом деле почти наверняка Генри Принс, сын Ричарда Принса. от Линкольна. Однако они не установили связи с агентством, но мистеру и миссис Саммерс, тем не менее, посоветовали быть особенно осторожными.

Руки Принса дрожали, пока он аккуратно переписывал в блокнот каждое слово из файла, сожалея, что избавился от Минокса.

И Беретта.


## Глава 29


Каир и Англия


март 1944 г.

Прошло около десяти месяцев с тех пор, как сэр Роланд Пирсон встретился с Мехметом Демиром в Каире, и сказать, что эта встреча не удалась с точки зрения англичанина, было бы мягко сказано. Глава турецкой разведки полностью перехитрил Пирсона. Когда Пирсон обвинил Турцию в нарушении своего нейтралитета путем экспорта хрома в Германию, Демир убедительно продемонстрировал свое невежество. В его обязанности не входило знать, что Турция экспортировала и чего не экспортировала: "... как насчет экспорта фиников, например? '

И закончилась встреча тем, что турок потребовал доказательств.

Вот что я вам скажу, мсье Пирсон, когда у вас будут доказательства этого вывоза, пришлите мне, и тогда мы сможем обсудить этот вопрос. А пока это гипотетически .

Отсюда и миссия Принса, которая, к удивлению Пирсона, дала замечательные результаты. Фотографии, даты, имена - все, что только можно пожелать. Теперь у него были доказательства, которые потребовал Мехмет Демир, и Уинстон был в восторге.

- Ну, тебе лучше пойти и сразиться с турками, не так ли, Ванька? Помашите им под их чертовыми носами! '

Британское посольство в Анкаре воспользовалось обычными способами и ясно дало понять: в интересах Турции было бы уговорить г-на Демира, если не дать указание, встретиться со своим очень хорошим другом сэром Роландом как можно скорее. Турция осознала, что едва ли может сказать "нет". Теперь у союзников была близкая победа, и нельзя было увидеть, чтобы Турция противодействовала вероятным победителям.

Вот почему он сейчас снова в Каире.


Сэр Роланд Пирсон остановился в умопомрачительно дорогом люксе в отеле "Шепхардс", из многочисленных окон которого открывался потрясающий вид на Гарден-Сити и Нил за ним. Он взял с собой трех офицеров службы безопасности из Лондона, что, по мнению Тома Гилби, было излишним, тем более что в посольстве у них были сотрудники службы безопасности, но сэр Роланд настоял. Он также принес пять копий досье размером с фолиант в аккуратном переплете в твердой обложке.

Мехмет Демир прибыл в отель вовремя и в сопровождении двух своих телохранителей, но ему ясно дали понять, что ни один из них не будет допущен в номер. Чтобы усугубить унижение Демира, его обыскали, когда он вошел, что особенно раздражало человека, который был пленником британцев в течение пяти лет.

И теперь двое мужчин сидели друг напротив друга в роскошной гостиной люкса, между ними стоял мраморный кофейный столик с кувшином с ледяной водой и стопкой досье. Сэр Роланд постучал пальцами по стопке досье, пока держал их рядом с собой.

- Ты помнишь, Мехмет, когда мы встретились в прошлом году в этом же отеле, я спросил, что Турция экспортирует хром немцам для использования в производстве вооружений? Вы отрицали, что знаете о таком экспорте, и требовали доказательств.

Сэр Роланд сделал паузу, давая Демиру подумать над этой фразой. Он позаботился о том, чтобы прошло десять секунд.

- Я уверен, вы будете рады узнать, что в этом досье есть все доказательства, о которых вы просили.

Глава турецкой разведки никак не отреагировал. Сэр Роланд знал, что он подумает, что британцы, возможно, блефуют и на самом деле не имеют никаких доказательств. В таких обстоятельствах было неразумно пытаться им помочь. Сэр Роланд выждал еще десять секунд, прежде чем открыть одно из досье.

"Здесь вы найдете очень подробный отчет об экспорте крупного груза хрома в октябре прошлого года, начиная с выхода из порта Тузла и заканчивая его прибытием на завод "Шкода" в Пльзене. И чтобы помочь тебе, Мехмет, мы приложили значительные усилия и немалую опасность, делая фотографии на каждом этапе путешествия, и все это аккуратно воспроизведено здесь. И чтобы еще больше помочь вам, мы позаботились о том, чтобы текст документа и подписи к фотографиям были переведены менее чем на четыре языка: турецкий, конечно, английский, французский и немецкий - на всякий случай, если вы захотите поделиться этой информацией. с любым из ваших бывших... торговых партнеров.

Сэр Роланд отхлебнул из своего стакана воды со льдом, не сводя глаз с Мехмета Демира. Турок изо всех сил старался не реагировать, но не совсем успешно. Его ноздри слегка раздувались, брови двигались вверх и вниз, а вокруг губ появилось злое подергивание. Он вытер лоб и ослабил галстук.

'Могу ли я?' Он указывал на досье.

- Конечно, конечно... вот, возьми все это, я уверен, что в Анкаре они будут востребованы, а?


Они вернулись в Линкольн рано утром в понедельник, и Принц высадил Седрика возле его дома. Принц вернулся домой, припарковав машину за углом и проскользнув внутрь, чтобы ни у кого не возникло подозрений, что его не было всю ночь. Ему было трудно избавиться от старых привычек. Первым его побуждением, когда он нашел адрес своего сына, было поехать прямо в Рединг, но он понял, что это будет ошибкой. Ему нужно было убедиться, что это правильный адрес Генри, и ему также нужна была какая-то официальная санкция, чтобы его визит туда был законным.

Поэтому он выспался на несколько часов, пошел в комнату Генри, чтобы привести ее в порядок, принял ванну и сел на поезд в Лондон, прибыв туда в понедельник днем и взяв такси до офиса Тома Гилби.

- И вы уверены, что это тот адрес, где находится Генри? Гилби недоверчиво выслушал сообщение Принца о том, что он каким-то образом наткнулся на адрес, где живет его сын.

- Я почти уверен, сэр, но пока человек не пойдет туда, нельзя быть абсолютно уверенным.

- И вы не расскажете мне, как вы получили эту информацию?

Ни слова, ни движения от Принца.

- Очень хорошо, может быть, мне лучше не знать, а? Итак, все это время мы искали по всей стране мистера и миссис Браун, и вы сказали, что на самом деле их зовут Саммерс...

- Да, сэр, Колин и Джин.

Том Гилби кивнул и вернулся к своему столу. - Хорошо, тогда я напишу письмо местному главному констеблю с просьбой о всевозможной помощи и без неловких вопросов. Ради этого письма, как я должен сказать, что вы наткнулись на эту информацию?

- Может быть, сказать, что это была наводка, сэр.


В тот же день курьер доставил письмо главному констеблю в Рединге. Местная полиция ответила на следующее утро и попросила день, чтобы понаблюдать за домом, проверить, кто там был, и понаблюдать за их передвижениями. Возможно ли, чтобы операция была в среду?

- Этот адрес сдан в аренду. Нынешние арендаторы - Колин и Джин Саммерс, живущие там с начала марта прошлого года со своим сыном Невиллом, которого вы имеете основания считать своим сыном Генри. Мистер Саммерс работает в Министерстве транспорта в Лондоне и каждое утро выходит из дома в шесть часов, чтобы дойти до железнодорожной станции Рединг-Уэст.

Во вторник вечером в главном полицейском участке в Рединге их было полдюжины, и ответственный инспектор произвел на Принса впечатление, что он знает, что делает, и на него можно положиться. - Мы могли бы подойти к дому сегодня вечером, как только мистер Саммерс вернется с работы, но я бы предпочел сделать это утром.

- А у вас есть кто-нибудь, кто присматривает за домом?

- О да, сэр, как и всегда с тех пор, как мы получили письмо вчера.

Когда позже Ричард Принс вспоминал события того утра среды, он как будто наблюдал за ними с высоты, каким-то образом оторвавшись от них. Он не спал во вторник ночью, и они собрались в полицейском участке в пять утра, прежде чем поехать по адресу. Они дождались появления Колина Саммерса на крыльце, где к нему подошли полицейские. Принц стоял позади инспектора, глубоко засунув дрожащие руки в карманы, грудь его сжималась, и чувство трепета охватило его. Инспектор говорил очень четко.

- Вы мистер Колин Саммерс... Ваша жена - Джин Саммерс... У вас живет ребенок по имени Невилл... Может быть, мы могли бы войти, сэр?

Колин Саммерс выглядел испуганным, когда возился с замком, и к тому времени, когда они все вошли в дом, миссис Саммерс появилась наверху лестницы и спросила, что, черт возьми, происходит. Инспектор сказал, что они наводят справки о пропавшем мальчике, которого забрали из больницы Святого Кристофера в Лондоне, и у них есть основания полагать, что этим мальчиком может быть Невилл. Миссис Саммерс была непокорной.

- Не будь таким смешным. Невилл - наш сын!

Позже Принц живо вспомнил, как она казалась такой уверенной, что он испугался, что произошло ужасное недоразумение, но в этот момент Принц подошел к лестнице и крикнул, что он Ричард Принс и что он ищет своего сына Генри. Когда он это сделал, на площадке позади нее появилась маленькая фигурка и толкнулась перед женщиной, визжа при этом от полного восторга.

'Папочка!'


Первые несколько недель - фактически до конца марта - эйфория воссоединения с Генри занимала каждое мгновение его существования.

Первые несколько дней были трудными, но потом друг заметил, что он ведет себя так, как будто нервничает из-за Генри. Просто веди себя нормально, сказала она, и через несколько дней это было бы, если бы они не были разлучены. Генри было три года, когда Принс видел его в последний раз в ноябре 1942 года. Сейчас ему было почти пять, он был счастлив быть дома и с отцом и не хотел говорить что-либо о том, что с ним случилось. Принц решил последовать примеру своего сына.

Март превратился в апрель, Генри пошел в школу, и они погрузились в счастливую рутину. Принс сказал Гилби, что хотел бы снова стать детективом, и Гилби неохотно согласился. Но какой бы размеренной ни казалась теперь его жизнь, Принц не был в покое.

Он понял это одним воскресным днем, когда они отправились на прогулку за город, и он возвращался к машине с Генри на плечах. Ни с того ни с сего он подумал о Ханне, и это заставило его остановиться как вкопанный, Генри потребовал, чтобы его опустили.

Он понял, что в последние месяцы позволил ей ускользнуть из его мыслей. Побег и Генри завладели всеми его эмоциями, но было непростительно, как он забыл о ней. Он не знал, жива ли она еще и - если она в плену - где ее держат.

Но он знал, что должен найти ее.

И он знал больше, чем когда-либо, как сильно он любил ее.


К началу апреля 1944 года Ханне Якобсен уже более года находилась в заключении концлагеря Равенсбрюк. Она была жива только потому, что все еще была в состоянии работать, хотя смерть не была ежедневным гостем в лагере и не бродила по каждому его уголку. Продолжительность жизни еврейских и цыганских женщин была заметно короткой: их часто увозили для медицинских экспериментов или отправляли в лагеря смерти на восток. И заключенные, которые были ранены или слишком больны, чтобы работать, знали, что их дни сочтены.

Много раз Ханне думала, что ее охватит отчаяние, и она задавалась вопросом, действительно ли выживание в аду так долго было таким достижением. Но она знала, что ей нужно цепляться за любой проблеск надежды, и к началу весны 1944 года слухи, ежедневно проносившиеся по лагерю, звучали последовательно: война скоро закончится, немцы в бегах.

По мере того как война продолжалась, Равенсбрюк становился все более важным центром производства вооружений, и на заводе Siemens, где она работала, теперь считалось, что она особенно способна. Она не стала вести себя как капо , но ее немецкий был превосходен, и она заняла свою нишу как человек, справившийся с утомительным графиком технического обслуживания и обслуживания машин. Это означало, что часть дня она проводила в теплом офисе, где иногда могла посидеть час или два, составляя рабочие графики для инженеров.

Один из немецких менеджеров в конторе начал осторожно оставлять для нее еду - яблоко в ящике стола, кусок хлеба под стопкой бумаг, колбасу и сыр, поставленные перед ней, когда никого больше не было. был в офисе.

Но Ханна Якобсен знала, что была еще одна причина ее выживания и, возможно, почему ее условия труда были такими хорошими. Пока гестапо будет преследовать английского полицейского, которого она знала как Питера Расмуссена, ее жизнь будет сохранена.

Поэтому она каждый день думала об англичанине, человеке, которому она обязана жизнью.

И мужчина, которого она любила.


Постскриптум

В апреле 1944 года, вскоре после встречи сэра Роланда Пирсона и Мехмета Демира в Каире, Турция прекратила экспорт хрома в Германию и оккупированные ею страны Европы.

Несколько месяцев спустя, в августе, Турция разорвала дипломатические отношения с Германией, а еще через полгода - за два месяца до окончания войны - Турция прекратила свой нейтралитет и объявила войну Германии, хотя никогда не участвовала в боевых действиях.

Потребовалось время, но почти во всех отношениях цель миссии Ричарда Принса была достигнута. Двумя месяцами ранее - в июне - он возобновил свою прежнюю работу в качестве старшего детектива в полиции Линкольншира, а в начале сентября Том Гилби уговорил Принса присоединиться к нему на обеде в его клубе на Молле, чтобы поблагодарить его за работу. Принс согласился при условии, что Гилби не будет поднимать вопрос о его возвращении на службу. Том Гилби подчинился, но заметил Роли Пирсону, что этот предполагаемый человек когда-либо покидал службу. Ужин был достаточно приятным, и Том Гилби изо всех сил старался заверить Принса, что его миссия определенно помогла затупить немецкую военную машину, если не сократить войну.

В тот вечер, когда они расставались, Принц спросил Гилби о Ханне Якобсен.

" Неужели новостей не было? '

Том Гилби сказал, что нет, но будьте уверены, найти ее было одним из его приоритетов, а тем временем - и он признал, что это клише - отсутствие новостей не было хорошей новостью. Когда Принс возвращался в отель, он понял, что, несмотря на свой скептицизм, он не сомневался, что Гилби имел в виду именно это, когда сказал, что найти Ханну было одним из его приоритетов. Он не был уверен в своих мотивах, но определенно верил ему.

К январю 1945 года Ханне Якобсен приближалась вторая годовщина заключения в концентрационном лагере Равенсбрюк. Выжить так долго было чем-то вроде чуда, хотя такие слова, как годовщина и чудо, были не теми словами, которые Ханна выбрала бы для описания своего отчаянного положения.

В январе 1945 года Генри Принс приближался к своему шестому дню рождения, настолько сильному, что он начал отсчитывать дни, а не недели. Ричард Принс обнаружил, что восстановление его сына после их разлуки было замечательным. Генри выглядел невредимым: он был счастлив, хорошо учился в школе, хорошо спал и ни разу не упомянул пару, которая его усыновила. Тот же самый друг, который советовал Принсу не нервничать из-за сына, сказал, что это был случай, когда память Генри просто стирала все. Как будто разрыва между отъездом его отца в Данию в ноябре 1942 года и их воссоединением через пятнадцать месяцев не существовало. Она также заверила Принца, что одной из причин этого было то, что с Генрихом в то время почти наверняка не обращались плохо. Но он замечал случайные знаки, сжатие руки, если к ним приближалась женщина, похожая на Джин Саммерс, или колебания, если они проходили мимо церкви.

Но в целом Генри не мог быть более уравновешенным, и его счастье медленно уводило его отца с ничейной земли между жизнью и смертью, в которой он обитал с момента своего возвращения.

К январю 1945 года Ричард Принс вернулся в Англию почти на год и снова проработал в полиции более шести месяцев, занимая его немногим больше, чем череда легко раскрываемых грабежей и обычных краж. В нем не было ни намека на убийство, ни уж точно ничего, что могло бы сравниться с чистой интенсивностью и, надо сказать, возбуждением, которое он находил в мире шпионажа.

Для Тома Гилби было небольшим удивлением - хотя и не без определенной степени убеждения - когда в январе того же года он смог уговорить Ричарда Принса предпринять еще одну тайную миссию в оккупированной нацистами Европе.

Это была неспособность Принса скрыть свою скуку по возвращении в полицию; как загорались его глаза, когда он говорил о миссии; его тоска по Ханне.

Когда Гилби рассказал об этом сэру Роланду Пирсону, его бывший одноклассник был очень впечатлен. - Ты очень хорошо уговорил его, Том, - не знаю, как тебе это удалось.

- Не забывай, Роли, со Службы никогда не уходят. Они всегда возвращаются.


Примечание автора

"Море шпионов" - это художественное произведение, поэтому любое сходство между персонажами книги и реальными людьми следует рассматривать как чистое совпадение, за очевидным исключением ссылок на таких известных людей, как Уинстон Черчилль и Гитлер.

Тем не менее, Sea of Spies тесно связана со Второй мировой войной, поэтому многие места и события, упомянутые в книге, являются подлинными. В частности, центральный сюжет этой истории - нейтральная Турция продает нацистам большое количество жизненно важного хрома - соответствует действительности, как и статистика, использованная (вымышленным) профессором Майлзом Харландом в главе 8. Точно так же хром перевозился через Черное море в , среди прочего, порт Констанца, а оттуда различными путями, в том числе вверх по Дунаю, к центрам производства вооружений.

Гигантский завод Škoda в Пльзене во время войны был переименован в Reichswerke Hermann Göring и был превращен нацистами в крупного производителя вооружений. Турецкий хром действительно оказался там.

Здесь следует упомянуть название страны, где во время войны находился Пльзень. До войны это была, конечно, Чехословакия. Когда нацисты оккупировали страну, она была разделена на две части. Восточная часть, Словакия, стала нацистским марионеточным государством, а провинции Богемия и Моравия - Бёмен и Мерен, как их называли немцы, - стали протекторатом, управляемым непосредственно немцами.

Уинстон Черчилль действительно вылетел из Каира (после встречи с президентом Рузвельтом в Касабланке) в Адану в январе 1943 года, чтобы встретиться с президентом Турции Инёню. На самом деле встреча состоялась на железнодорожном вокзале в соседнем Енице в ходе неудачной попытки убедить Турцию присоединиться к союзникам. Черчилль и сопровождающие его лица действительно летали на своем личном самолете "Либерейтор" под названием "Коммандос".

События, упомянутые в главе 3 и в других местах относительно судьбы еврейской общины в Салониках, верны. С 15 марта 1943 года около 45 000 евреев из города были депортированы в лагерь смерти Освенцим, где почти все они были убиты. Нацистский концентрационный лагерь Равенсбрюк к северу от Берлина, где Ханна Якобсен находится в заключении, также очень тесно связан с известными фактами.

Упомянутые в Стамбуле отели - "Бристоль" и "Парк" - действительно существовали во время Второй мировой войны, последний был хорошо известен как место, где собирались шпионы, дипломаты и журналисты, и действительно находился в квартале рядом с немецким консульством. Отель Shephard's считался самым известным отелем Каира в 1940-х годах.

Благодаря очень полезной пресс-службе швейцарского министерства иностранных дел в Берне адреса консульств их страны в Праге и Мюнхене в 1944 году точны.

Отель Bayerischer Hof на Променадеплац в Мюнхене все еще существует, а знаменитый дворец Виттельсбахов во время войны был передан мюнхенскому гестапо в качестве штаб-квартиры.

На протяжении всей войны между швейцарскими и немецкими городами выполнялись регулярные регулярные гражданские рейсы, поэтому рейс Swissair в главе 26 вполне осуществим.

Посольство Великобритании в Берне по-прежнему находится по тому же адресу на Тунштрассе. Он активно участвовал в содействии репатриации беглых британских военнопленных. Путь отхода Принца через Францию и Пиренеи основан на восточном пути отхода, известном как Линия Пэт. Здесь следует признать храбрость пассажиров и сопротивление французов, которые помогли многим британским беглецам благополучно добраться до Испании, а оттуда вернуться в Великобританию.

Я хотел бы выразить искреннюю благодарность и признательность многим людям, которые помогли опубликовать эту книгу, и не в последнюю очередь моему агенту Гордону Уайзу из Curtis Brown. Мои издатели "Канело" проделали фантастическую работу, и я благодарю Майкла Бхаскара, Кита Невила, Софи Эминсон и всю команду. Шону Костелло за его умелое редактирование и многим людям, которые помогали мне с некоторыми аспектами книги и отвечали на, казалось бы, странные вопросы, пока я ее писал. И, наконец, моей семье - и особенно моей жене Соне - за поддержку, понимание и любовь.

Алекс Герлис

Лондон

апрель 2020 г.


Впервые опубликовано в Великобритании в 2020 году компанией Канело.

Canelo Digital Publishing Limited

Третий этаж, 20 Mortimer Street

London W1T 3JW

United Kingdom

Copyright No Алекс Герлис, 2020

Моральное право Алекса Герлиса быть идентифицированным как автор этой работы было заявлено в соответствии с Законом об авторском праве, образцах и патентах 1988 года.

Все права защищены. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена или передана в любой форме и любыми средствами, электронными или механическими, включая фотокопирование, запись или любую систему хранения и поиска информации, без письменного разрешения издателя.

Запись каталога CIP для этой книги доступна в Британской библиотеке.

ISBN 9781788639026

Эта книга - художественное произведение. Имена, персонажи, предприятия, организации, места и события являются либо плодом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, событиями или местами действия совершенно случайно.

Ищите другие замечательные книги на www.canelo.co


Оглавление

Титульная страница

Список персонажей

британский

В Турции

Греция

Румыния/Чехословакия/Германия

Швейцария/Франция/Португалия

Автор

Пролог

## Глава 1


провинция Мерсин, Турция

январь 1943 г.

## Глава 2


Стамбул

февраль 1943 г.

## Глава 3


Салоники, оккупированная нацистами Греция

март 1943 г.

## Глава 4


Рединг, Англия

май 1943 г.

## Глава 5


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина

июнь 1943 г.

## Глава 6


Лондон и Каир

июнь 1943 г.

## Глава 7


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 8


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 9


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 10


Лондон

июль 1943 г.

## Глава 11


Стамбул, Турция

август 1943 г.

## Глава 12


Стамбул, Турция

август, сентябрь 1943 г.

## Глава 13


Рединг, Англия

сентябрь 1943 г.

## Глава 14


Стамбул, Турция

сентябрь 1943 г.

## Глава 15


Стамбул, Турция

сентябрь 1943 г.

## Глава 16


Лондон

сентябрь 1943 г.

## Глава 17


Стамбул

сентябрь 1943 г.

## Глава 18


Стамбул

сентябрь 1943 г.

## Глава 19


Стамбул и Салоники, Греция

сентябрь 1943 г.

## Глава 20


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина

Октябрь 1943 г.

## Глава 21


Салоники и Стамбул

Октябрь 1943 г.

## Глава 22


Стамбул, Румыния и Дунай

Октябрь 1943 г.

## Глава 23


Пльзень, Богемия

Октябрь 1943 г.

## Глава 24


Пльзень и Прага

Октябрь 1943 г. - февраль 1944 г.

## Глава 25


Лондон

февраль 1944 г.

## Глава 26


Прага, Мюнхен и Лондон

февраль 1944 г.

## Глава 27


Мюнхен и Швейцария

февраль 1944 г.

## Глава 28


Швейцария и Англия

Февраль, март 1944 г.

## Глава 29


Каир и Англия

март 1944 г.

Постскриптум


Алекс Герлис


Кольцо шпионов


Персонажи

Пролог

Кембридж, октябрь 1933 г.

## Глава 1


Неймеген, Арнем, Нидерланды, сентябрь 1944 г.

## Глава 2


Берлин, август - октябрь 1939 г.

## Глава 3


Лондон, январь 1945 г.

## Глава 4


Англия, март 1944 г.

## Глава 5


Англия и Бельгия, июль 1944 г.

## Глава 6


Берлин, август 1944 г.

## Глава 7


Берлин и Лондон, сентябрь 1944 г.

## Глава 8


Лондон, сентябрь 1944 г.

## Глава 9


Берлин и Лондон, август - сентябрь 1944 г.

## Глава 10


Лондон, ноябрь 1944 г.

## Глава 11


Лондон, январь 1945 г.

## Глава 12


Лондон, январь 1945 г.

## Глава 13


Сен-Вит, Бельгия, январь 1945 г.

## Глава 14


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина, январь 1945 г.

## Глава 15


Лондон, январь 1945 г.

## Глава 16


Лондон и Бакингемшир, январь 1945 г.

## Глава 17


Лондон, январь 1945 г.

## Глава 18


Лондон, январь 1945 г.

## Глава 19


Берлин, февраль 1945 г.

## Глава 20


Лондон, февраль 1945 г.

## Глава 21


Германия, март 1945 г.

## Глава 22


Германия и Лондон, февраль - март 1945 г.

## Глава 23


Лондон, апрель 1945 г.

## Глава 24


Равенсбрюк, апрель 1945 г.

## Глава 25


Лондон, апрель 1945 г.

## Глава 26


Минск, оккупированный нацистами Советский Союз, август 1941 г.

## Глава 27


Берлин, апрель - май 1945 г.

## Глава 28


Германия, май 1945 г.

## Глава 29


Англия, май 1945 г.

## Глава 30


Англия, май 1945 г.

## Глава 31


Англия, май 1945 г.

## Глава 32


Равенсбрюк и север Германии, июнь 1945 г.

## Глава 33


Германия и Англия, июнь - август 1945 г.

последствия

Примечание автора

об авторе

Также Алекс Герлис

Авторские права


Крышка

Оглавление

Начало содержания


Персонажи

Агент британской разведки Ричард Принс , детектив-суперинтендант

Том Гилби Старший офицер МИ-6, Лондон

достопочтенный Хью Харпер Старший офицер МИ5, Лондон

Сэр Роланд Пирсон, советник по разведке Даунинг-стрит

Лэнс Кинг, офицер MI5, Лондон

Ханне Якобсен датская заключенная (и британский агент), Равенсбрюк

Второй лейтенант Эндрю Ривз Южного Стаффордширского полка

Франц Раутер , офицер РСХА, Берлин

Полковник Заместитель директора Latchmere House

Белый следователь МИ5 в доме Латчмир

Ученик Варфоломея МИ5

майор Ольшевский польский разведчик

Худ МИ5 в Хантеркомбе

Летный офицер Тед Палмер, пилот RAF

Гельмут Крюгер, офицер абвера

Отто Прагер офицер абвера

Джим Маслин Агент Донн (Джон Мортон)

Агент Милтон Нацистский агент в Великобритании

Бригадный генерал Окли Управление военной разведки

Ян Домбровски Агент Драйден - нацистский агент в Великобритании

Агент Шелли нацистский агент в Великобритании

Агент Китс нацистский агент в Великобритании

Агент Байрон Нацистский агент в Великобритании

Бригадефюр СС Вальтер Шелленберг Глава РСХА

Гауптштурмфюрер Клаус Бёме, помощник Шелленберга

Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, глава ОКВ

Генерал Альфред Йодль, начальник штаба ОКВ

Генерал Хайнц Гудериан, начальник штаба ОКХ

Спенсер Стюард в клубе Хью Харпера

Джозеф Дженкинс, офицер связи Управления стратегических служб

Майор Марк Б. Файн, 7-я бронетанковая дивизия армии США

Одри Бывший офицер МИ5

Артур Чепмен-Коллинз, бывший государственный служащий казначейства, британский нацист

Ленни Фентон Британский фашист в Бермондси

Британский фашист Сид Макконнелл в Бермондси

Британский фашист Винс Кертис в тюрьме Брикстон

Лен Уордер в тюрьме Брикстон

Генерал-лейтенант Каннингтон Генеральный штаб британской армии

Лейтенант Нейт Маркхэм, 9-я бронетанковая дивизия США.

Полетт Дюбуа, боец французского сопротивления.

Том Беннет, офицер MI9

Подполковник Иосиф Леонид Гуревич Офицер НКГБ

Штурмбаннфюрер Альфред Штрассер офицер СС

Борис Новиков Офицер НКВД в Равенсбрюке

Гауптштурмфюрер Ридер, офицер СС в Равенсбрюке

Генрих Мор Офицер гестапо, Росток

Миртл, подруга Артура Чепмена-Коллинза

Мистер Риджуэй Мэн в художественной галерее


Пролог


Кембридж, октябрь 1933 г.

"Ну, я никогда не наткнусь на тебя!"

Он изо всех сил пытался прикрепить свой велосипед к перилам под завывающим ветром и почти горизонтальным дождем, погода больше напоминала палубу корабля во время шторма, чем мощеную улицу в Кембридже ранней осенью. Когда он обернулся, чтобы посмотреть, кто это сказал, мужчина стоял сразу за непосредственным светом уличного фонаря, не совсем в тени, но достаточно близко к ним, чтобы быть неузнаваемым.

- Простите, вы со мной разговаривали?

Когда мужчина шагнул вперед, желтый свет показал, что он светлокожий, лет сорока, модно широкие поля его фетровой шляпы были сдвинуты вниз, а воротник пальто поднят. За жизнь его он не мог разместить человека.

"Мы познакомились летом в баре "Фитцуильям"; Вы можете вспомнить некоторых ужасных классиков, которые познакомили нас с ними. Я очень надеюсь, что он не ваш приятель.

Теперь ему удалось закрепить свой велосипед, и он повернулся лицом к мужчине. Он все еще не был мудрее.

- Меня шокируют имена, и я... - Он заметил, что его заикание стало более выраженным, как это всегда бывало, когда он так нервничал.

- Не волнуйтесь, я тоже. Это Артур. Кажется, я припоминаю, что вы собирались пройти собеседование на работу в "Гонвиль и Кайус", не так ли - репетитор по средневековой литературе, кажется?

'Да все верно.'

- И ты понял?

- Боюсь, нет, нет...

- Я говорю, не пойти ли нам в тот паб выпить - не под дождем, а?

Артур схватил его за локоть и повел через дорогу. Они купили напитки в баре, а потом Артур сказал следовать за ним. Они оказались в узкой нише под лестницей в задней части паба.

- Хорошо быть вне бури, а? Ваше здоровье!'

Даже без шляпы он все равно не мог узнать этого человека. Обычно он помнил либо лицо, либо имя, а то и то и другое, но этот человек был во всех отношениях совершенно незнакомым человеком. Он, конечно, вспомнил вечеринку с выпивкой в Фицуильяме, но был уверен, что не встречал там этого человека, не говоря уже о том, чтобы обсуждать с ним работу в Кайусе.

"Мне жаль слышать, что вы не получили работу".

- Я тоже. Я думал, что...

- Я слышал, это сделал парень по имени Гольдштейн.

"Голдман, на самом деле, но да..."

- Тем не менее, я полагаю, что теперь вы можете продолжить работу над докторской диссертацией. Кстати, как дела?

- Медленно, но...

- Я также слышал, - Артур понизил голос и наклонился ближе к узкому столу между ними, чувствуя запах теплой горечи в своем дыхании, - что вам немного не повезло с грантом, который вы надеялись получить?

"Премия Состона? Да...'

- Профессор Мендель принял решение, я так понимаю?

- Среди прочего, да... - Он остановился и уставился на свои полпинты майлда, к которым едва прикоснулся. Он ломал голову, пытаясь вспомнить что-нибудь о встрече с Артуром, но все равно ничего не понял. И все же этот незнакомец, сидевший напротив, очень много знал о нем. Не то чтобы он прямо предал гласности свою неудачу в получении работы в Caius, а итоги премии Состона еще даже официально не были объявлены.

- Оба еврея, понимаешь?

'Извините?'

"Гольдман и Мендель - они оба евреи". Глаза Артура блестели, как будто он был взволнован.

- Я так полагаю.

- И ты этому рад?

'Ну конечно нет! Я был на милю лучше всех подготовленным человеком для работы Кайуса, и моя работа на премию Состона была первоклассной, но профессор Мендель относился ко мне так, как будто я был учеником начальной школы. Извините, но я зол, как видите...

Артур откинулся назад, все еще улыбаясь, и некоторое время молчал, позволив молодому человеку напротив долго говорить, краснея при этом, его голос заикался, когда он становился все более сердитым.

"Конечно, я знаю, что и Гольдман, и Мендель - евреи... Я не чувствовал себя в состоянии сказать об этом кому-либо, до сих пор... Очевидно, я не предубежден, но... Мне не нужно, чтобы кто-то рассказывал мне о евреях и о том, что они могли бы дойти до - я ведь знаток средневековой литературы, особенно немецкой средневековой литературы, и даже легенды имеют под собой реальную основу...

Когда он закончил, у него был такой вид, будто он вот-вот расплачется, но в то же время испытал облегчение от того, что освободился от бремени. Он пробормотал извинения, пока пил пиво, и Артур сказал ему не волноваться, конечно, он понял - на самом деле он тоже стал жертвой евреев, как и многие его знакомые.

- Между нами говоря, я слышал, что богатый родственник Голдмана пообещал деньги в фонд колледжа.

'Откуда ты это знаешь?'

- Скажем так, люди, которых я знаю, очень хорошо осведомлены в этих вопросах. Скажи мне, сколько стоила премия Состона?

"Сто пятьдесят фунтов - это означало бы, что я мог бы сосредоточиться на своей докторской диссертации в течение всего учебного года и не брать на себя ничего другого, например, работать в библиотеке и писать эссе для малограмотных, но очень богатых студентов по закрытым стипендиям. '

Артур встал. Он не был особенно внушительной фигурой, но выглядел уверенно - из тех, кто обычно добивается своего. - Есть несколько единомышленников, с которыми, я думаю, тебе следует познакомиться. Не могли бы вы приехать в Лондон на ужин в следующем месяце?

Он сказал, что это зависит от дня, но, возможно, да...

- Я напишу тебе в Иисусе. Между тем, это поможет с вашими расходами. Лучше не открывать его, пока не вернетесь в свои комнаты.


Мужчина вышел из паба, не дождавшись его. Он допил свой напиток, взял себя в руки и вернулся в свои комнаты. И только позже, когда поэзии фон Эшенбаха стало слишком много, он вспомнил о конверте, который дал ему этот человек.

В течение следующего часа он смотрел на его содержимое, разбросанное по его узкой кровати.

Белые десятифунтовые банкноты: десять штук.

Сто фунтов.


## Глава 1


Неймеген, Арнем, Нидерланды, сентябрь 1944 г.

- Кто-нибудь еще жив?

Никто из собравшихся вокруг него не ответил. В комнате было темно и сыро, в воздухе тяжело витал запах земли и дезинфицирующего средства. Там было еще четверо или пятеро: пара медиков, офицер дивизионной разведки и еще один офицер штаба корпуса, те самые, которые должны были их спасти. Никто из них не смотрел прямо на него.

Младший лейтенант Эндрю Ривз из полка Южного Стаффордшира сгорбился на полу, крепко сжимая обеими руками фляжку с водой, чтобы ее содержимое не вылилось. Врач уже быстро осмотрел его и сказал, что с ним все в порядке, и велел медикам перевязать его раны. По правде говоря, Ривз выглядел ужасно: его лицо и руки были грязными, он не брился несколько дней, а глаза были налиты кровью. Части его лица, не покрытые маслом и копотью, были мертвенно-белыми.

- Значит, все остальные мертвы - я один остался?

- Нет, конечно, Ривз. Послушай, нам просто нужно тебя допросить, а потом ты можешь поесть горячего и отдохнуть. Держу пари, ты с нетерпением ждешь этого, а? Это был офицер из штаба корпуса, который изо всех сил старался говорить весело, пытаясь приглушить отрывистый кашель. Где-то вдалеке раздался звук артиллерийской стрельбы, и Ривз подпрыгнул от звука.

- А мой взвод? В прошлый раз, когда я их пересчитывал, в живых была еще дюжина.

- Боюсь, сейчас их может быть меньше.

Младший лейтенант Ривз кивнул, как будто ожидал того же. - А рота Б? Я принял на себя командование, когда капитан Холл был убит: когда я принял командование, там было девяносто человек.

Офицер дивизионной разведки покачал головой. "Возможно, дюжину эвакуировали. Слушай, как насчет того, чтобы сначала хорошо поесть, а потом отдохнуть, а потом мы сможем задать тебе несколько вопросов?

- А остальная часть бригады?

"Мы все еще работаем над этим. Мы знаем, что 1-я воздушно-десантная бригада отправила туда две с половиной тысячи человек, и, по нашим оценкам, было эвакуировано менее пятисот человек. Но это вовсе не означает, что остальные мертвы. Большинство было бы взято в плен".

Какое-то время никто ничего не говорил. Крики раненых из коридора, казалось, становились все ближе.

"Это была кровавая баня, знаете ли... чертова кровавая баня".

Потрясенная тишина в комнате была прервана раскатистым грохотом артиллерийского огня.

- Мы это понимаем, Эндрю, мы...

- Ну, на самом деле нет. Если вас там не было, вы не поймете.

Ривз осуждающе посмотрел на двух офицеров, как будто они были виноваты. Затем он поднялся с пола и медленно подошел к стулу. Он был высоким, намного выше шести футов, и когда он стоял под единственным светом, было ясно, что он был моложе, чем выглядел сгорбленным в тени: вероятно, ему было чуть больше двадцати. Он сел прямо и провел рукой по волосам.

"Казалось... казалось, что половина гребаной немецкой армии ждала нас там. Нам сказали, что мы застанем их врасплох. Вместо этого они застали нас врасплох.

Один из офицеров попросил медиков уйти, и двое мужчин выдвинули стулья перед Ривзом. Один из них похлопал себя по колену.

- Очевидно, операция пошла не совсем по плану, Эндрю, и я думаю...

- Не совсем по плану? Не нужно мне говорить, я был там! А я вам еще кое-что скажу, сэр... - В слове "сэр" был намек на сарказм.

- Что это, Эндрю?

- Они ждали нас, сэр. Гребаные немцы ждали нас. Они знали, что мы придем.


Двумя неделями ранее он присутствовал на последнем брифинге батальона, который проводил полковник из штаба корпуса. Напряжение в комнате чувствовалось. Лица, казалось, обесцветились.

"Это амбициозная и чрезвычайно хорошо спланированная операция, целью которой является вторжение в Нидерланды через Бельгию, а затем, используя комбинацию сухопутных и воздушно-десантных войск - и, конечно, не забывая о поддержке с воздуха - захватить сухопутный коридор над ключевыми реками и каналами. , что позволит нам продвинуться на северо-запад к границе с Германией, обойдя нацистов с фланга".

Полковник выглядел довольно довольным собой. "Вместе с четырьмя парашютными бригадами ваша 1-я воздушно-десантная бригада войдет в состав 1-й воздушно-десантной дивизии. Другие подразделения будут продвигаться по суше через границу и через Эйндховен, в то время как воздушно-десантные части будут стремиться захватить и установить плацдармы, в частности, здесь и здесь - Маас у Граве и Ваал у Неймегена".

Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть воды из своего стакана, и попытался пошутить о том, что еще слишком рано для виски. Только один или два человека в комнате удосужились посмеяться вместе с ним.

"Целью 1-го воздушно-десантного полка будет город Арнем. Мы стремимся захватить и обезопасить эти два моста через Рейн: железнодорожный мост здесь - к западу от города - и главный автомобильный мост здесь через центр. Сам город расположен на северном берегу реки, поэтому мы высадим большую часть наших сил там. Идея состоит в том, что как только мы закрепим эти переправы, наши силы, выдвигающиеся из Эйндховена, смогут продолжить наступление на Германию".

Затем их командующий офицер вступил во владение. Он говорил не с такой же степенью уверенности, как полковник. - 2-й батальон Южного штаба будет высажен здесь, вокруг зоны высадки S: задача воздушно-десантной бригады - обеспечить безопасность зон высадки и высадки вокруг Арнема, чтобы парашютные бригады могли беспрепятственно добраться до двух мостов.

Некоторое время он стоял, глядя на карту, на его лице было выражение легкого недоверия, как будто он не совсем верил тому, на что смотрел. В комнате стало неспокойно во время тишины, прежде чем кто-то сказал, что им лучше двигаться дальше, у них были занятые несколько дней впереди.


Спустя несколько месяцев Эндрю Ривз ясно представлял себе, что теперь его жизнь состоит из двух совершенно разных частей: до Арнема и после Арнема. Девять дней между ними были вовсе не жизнью.

Не то чтобы сначала все пошло не так уж плохо. Южные штабы приземлились на своих планерах недалеко от LZS - зоны приземления S - и заняли свои позиции вокруг Вольфхезе. Парашютные бригады прибыли в различные зоны высадки и высадки и направились к мостам. Он командовал взводом из двадцати семи человек, входившим в состав роты Б, которая высадилась в общей сложности со ста сорока мужчинами.

Но через несколько часов стало ясно, что Арнем защищен намного лучше, чем они ожидали. Железнодорожный мост на западе города был взорван до того, как 2-й парашютно-десантный батальон смог добраться до него, и к тому времени, когда парашютисты подошли к северному концу основного автомобильного моста через Рейн, немцы уже хорошо укрепились на его южной стороне. .

Бои становились все более ожесточенными. На третью ночь - могло быть и четвертое утро - Ривз нашел капитана Холла, командира своей роты. "Был разведывательный брифинг для командиров рот и батальонов, - сказал Холл, когда они присели близко друг к другу в канаве на обочине дороги. На лице у него была неприятная рана, и, говоря, он схватил Ривза за запястье. От него пахло табаком. "У немцев в городе базируется их лучший боевой командир в Западной Европе - фельдмаршал Модель; у них есть артиллерия, и у них здесь есть 9-я и 10-я танковые дивизии. Представьте, Андрей: нам сказали, что это хорошо спланированная операция, и что же мы видим? Две чертовы танковые дивизии и чертов фельдмаршал!

Ривз ответил, что если бы это была хорошо спланированная операция, ему бы не хотелось видеть, как выглядит плохая, и Холл слегка маниакально рассмеялся. Капитан начал вставать, и Ривзу пришлось повалить его на землю и предупредить, чтобы он был осторожен.

Вскоре после этого батальон отступил к периметру вокруг Остербека. Постепенно количество людей в его взводе уменьшалось. К пятому дню его осталось дюжина, а батальон был так сильно ранен, что он принял на себя роту Б, когда капитан Холл был одним из дюжины человек, убитых снарядом, разрушившим их бункер.

Когда парасы, удерживавшие северный конец моста, были разбиты, было решено эвакуировать то, что осталось от 1-й воздушно-десантной дивизии. Все, что мог сделать Ривз, - это попытаться сохранить в живых как можно больше своих людей. Пять дней он не спал, проползая сквозь их оборону, чтобы сказать ободряющее слово здесь или дать указание там, часто мужчинам на несколько лет старше его.

В конце концов из штаб-квартиры поступил приказ. В ночь с 25 на 26 сентября они должны были покинуть город, переправившись на лодке на южный берег Рейна.

Когда польское подразделение спасло их в нескольких милях к югу от Рейна, Ривз подумал, что у него галлюцинации. У него кружилась голова, и его тошнило, но он был уверен, что видит детей, поющих и танцующих в далеких полях, одни из которых казались купающимися в солнечном свете, другие в глубине зимы.

Когда он прибыл на британскую базу в Неймегене, он был в таком бреду, что думал, что находится в Англии, и оставался в таком бреду, пока не подействовали таблетки, которые ему дали. Через несколько минут он понял, где находится, и абсолютный ужас того, через что он прошел, был острее любой галлюцинации, ужаснее любого кошмара. Он пожалел, что не принял таблетки. Последние девять дней он был ближе к смерти, чем к жизни.

Хуже всего было то, что он был абсолютно уверен, что немцы знали об их приближении.

Их ждали.


## Глава 2


Берлин, август - октябрь 1939 г.

"Знаете, они послали меня к Иисусу".

Человек на больничной койке, казалось, был близок к смерти, его дыхание все более затруднено, и даже в тусклом свете занавешенной боковой комнаты он казался бесцветным.

Его посетитель всегда предполагал, что Гельмут Крюгер был отпавшим католиком, но ведь ничто так не помогало сконцентрироваться, как неминуемая смерть. Он пододвинул стул ближе к кровати и нерешительно положил руку на руку Крюгера.

- Ты будешь спокоен, Гельмут. Брать на себя что-то вроде религиозной роли было неловко, как и физический контакт. - Ты скоро будешь с Иисусом. Он надеялся, что это даст ему утешение, которого он явно искал.

Мужчина на кровати повернул к нему голову, и, хотя его глаза были скорее закрыты, чем открыты, его лицо расплылось в улыбке. - Я не имею в виду этого Иисуса!


В то утро Франца Раутера вызвали в кабинет его босса на верхнем этаже Тирпитцуфера. Отто Прагер служил в абвере с момента его основания в 1920 году и медленно говорил со своим вполне приличествующим ганноверским акцентом.

"Ваш коллега Хельмут Крюгер - как долго вы делите с ним офис?"

- Лет через пять, герр Прагер, может, через пару лет после того, как я поступил на военную службу.

- И ты считаешь его другом?

- Я бы не стал говорить "друг", сэр, но мы определенно были друзьями, если вы понимаете, что я имею в виду.

- Я понимаю, но ты ему доверяешь?

"Конечно, это не вопрос".

Отто Прагер кивнул головой и некоторое время молчал, глубоко задумавшись. Затем он встал, подошел к двери и открыл ее, осмотрев коридор вверх и вниз, прежде чем снова закрыть ее. - Хорошо - и чувство, казалось бы, взаимное; он определенно доверяет вам. Что вам известно о его состоянии?

- Он не был на работе уже несколько недель, а в вашей записке на прошлой неделе говорилось, что его приняли в "Шарите".

"Я ходил навестить его прошлой ночью, и мне очень жаль, что он быстро ухудшился. Боюсь, он очень близок к концу своих дней.

"Бедный Гельмут".

- Действительно, бедный Гельмут. Он очень закрытый человек, не так ли? Я подозреваю, что он, вероятно, стеснялся обсуждать свое состояние с кем-либо. Скажите, Раутер, он когда-нибудь упоминал вам своего агента с позывным Милтон?

-- Раз или два мимоходом, сэр, и никаких подробностей; просто он ожидал, что однажды он станет одним из главных источников абвера. Все, что я знаю, это то, что Милтон англичанин, и Гельмут завербовал его там.

"Когда я вчера вечером увидел Хельмута, мы договорились, что ему придется сдать своих агентов. Это был очень трудный разговор. Как вам хорошо известно, Раутер, ни один офицер разведки не любит отказываться от своих агентов, и для бедного Крюгера это означает признание того, что его конец должен быть близок. Мы обсудили этот вопрос, и он настоял на том, чтобы вы взяли Милтона. Я останусь вовлеченным в дело, и я буду единственным человеком, кроме тебя, кто знает его настоящую личность. Вы должны пойти и увидеть Гельмута сегодня.

- Я пойду после работы, сэр.

- Я бы не стал оставлять это так надолго, Раутер. Вы должны идти сейчас.


Он покинул свой офис почти сразу же, прошел через Потсдамскую площадь и Герман-Герингштрассе, прежде чем зайти в знакомый бар на Шиффбауэр, чтобы выпить пару стаканов шнапса, чтобы успокоить нервы. Он ненавидел больницы, и ему искренне было грустно из-за смерти Хельмута Крюгера.

Он вошел в больницу Шарите через главный вход на Луизенштрассе, но ему потребовалось еще пятнадцать минут, чтобы пройти через огромный комплекс зданий, чтобы найти нужную палату. Герр Крюгер, как сообщила ему палатная сестра, сегодня утром был переведен в боковую комнату. За это заплатил герр Прагер.

И как только Крюгер заверил своего посетителя, что он не имел в виду "этого Иисуса", он открыл глаза и с некоторым усилием принял позу, более близкую к сидячей. - В 1934 году меня отправили в Кембридж, в Англию. Вы слышали об этом, Франц?

- Да, конечно, Гельмут, там знаменитый университет.

- На самом деле это была идея Отто Прагера. Он слышал о языковых курсах, которые проводились там во время летних каникул. Герр Прагер заметил, что Советы активно вербовали там студентов - он называл их марксистами из высшего сословия. Он считал, что если в университете существовало то, что он назвал скрытым течением марксизма, а быть коммунистом было модно, то, возможно, на это была бы какая-то реакция. Он имел в виду, что вполне может существовать группа студентов, не одобряющих коммунизм до такой степени, что они могут стать для нас возможными рекрутами".

- Вы имеете в виду фашистов?

'Нет. Я думаю, что на самом деле герр Прагер не одобряет фашистов так же, как он не одобряет коммунистов: он всегда считал, что из экстремистов получаются плохие шпионы. Но тем не менее он чувствовал, что найдутся люди, которых может привлечь консерватизм и чувство порядка, предлагаемые Германией. Он сказал мне записаться на курс и держать глаза и уши открытыми. Я мог бы найти подходящего кандидата или двух, но в любом случае это была бы хорошая возможность улучшить свой английский, что также помогло бы службе. Он также дал мне имена трех или четырех человек, к которым я мог бы обратиться, если бы у меня была такая возможность. Они были идентифицированы как люди, которые могли проявить симпатию к помощи Германии: потенциальные агенты.

- Кем опознано?

- Доверенным и сочувствующим британцем, насколько я понимаю, который выполнял для нас эту роль - я думаю, они называют это поиском талантов, поиском британских граждан, которых можно было бы убедить работать на нас. Франц, тебе нужно подойти поближе, я не могу говорить слишком громко - и, может быть, ты передашь мне воды?

Раутер дал ему несколько мгновений, чтобы восстановить самообладание.

"Я ездил в Кембридж в июле 1934 года. Это был такой поразительный контраст с Берлином. Как вы знаете, нацисты к тому времени уже год были у власти: вы уже вступили в абвер, не так ли?

Раутер кивнул.

- Ну, не надо рассказывать, какая здесь была атмосфера: такая же, как и сейчас, но без пессимизма и уныния - и бомб, конечно. Но в Кембридже было так спокойно: казалось, всегда светит солнце, и после утренних занятий я катался на велосипеде и изучал город, деревни и окрестности вокруг него. Летом в городе оставалось немало студентов, обычно тех, кому нужно было учиться или работать. Вот так я и познакомился с Милтоном - он был одним из имен в списке, понимаете. Может, ты откроешь занавеску, Франц? Я не знаю, почему здесь так темно.

Он на несколько мгновений закрыл глаза и откинулся на подушку. "Мой курс проходил в колледже Иисуса, отсюда и мое предыдущее упоминание. Мы выбрали этот колледж, потому что двое из списка были в Иисусе - Мильтон был там студентом. Кроме того, это было рядом с Тринити-колледжем, и герр Прагер подумал, что мне там может повезти; преподаватель в этом колледже также был в списке. Однако Милтон был единственным, кого мне удалось найти. Ему тогда было, должно быть, двадцать семь или двадцать восемь, и он готовился к защите докторской диссертации по средневековой литературе. Он был очень блестящим, но довольно застенчивым и говорил с заиканием, из-за чего, очевидно, очень стеснялся. Он проводил большую часть своего времени в библиотеке колледжа, и именно так я смог с ним познакомиться. Он хотел улучшить свой немецкий, и так наша дружба росла: я разговаривал с ним по-английски, и он поправлял меня, а затем отвечал по-немецки, и я, в свою очередь, поправлял.

"Честно говоря, сначала я не был уверен в нем как в потенциальном агенте. Похоже, он не слишком интересовался политикой, и когда я почувствовал возможность спросить о марксизме в университете, он, похоже, ничего о нем не знал. Я предположил, что его имя было в списке по ошибке, но когда я узнал его лучше, я понял, почему он был потенциальным агентом.

"В отношении британцев важно помнить, насколько важен для них социальный класс. Все, кажется, осознают свое положение в обществе, и я бы сказал, что Мильтон происходил из низов среднего класса, что, по-видимому, является очень неудобным местом для жизни - особенно в Кембридже, где большинство людей занимали гораздо более высокое социальное положение, чем он. . По крайней мере, так он это видел, и я определенно уловил в нем некоторую обиду. Я думаю, он чувствовал, что не вписывается в общество, и, как следствие, я бы сказал, что он был чем-то вроде одиночки. Как ты знаешь, Франц, люди, считающие, что они не вписываются в общество, часто становятся хорошими агентами против него - они почти не сомневаются в том, что предают его, потому что чувствуют, что оно каким-то образом предало их.

Было также ясно, что он не любил евреев: он, казалось, обижался на них в целом и определенно винил их в некоторых неудачах, которые он получил. В прошлом году он был в шорт-листе на должность преподавателя в одном из колледжей, но эта работа досталась еврею, и он также сказал, что еврейский профессор был в комиссии, которая не присудила ему стипендию, которую он ожидал. Не могли бы вы дать мне еще воды, Франц, пожалуйста... спасибо.

Отпив из своего стакана, Гельмут Крюгер откинулся на подушку и закрыл глаза. Когда он возобновил разговор, они остались закрытыми. "Напротив, Мильтон, безусловно, был большим поклонником Германии: не столько того, что происходило здесь в то время, хотя он действительно восхищался нашим чувством порядка и цели. Но у него было более романтическое представление о Германии, которое, казалось, уходит своими корнями в средневековье и особенно в средневерхненемецкую литературу. Это то, с чем ты знаком, Франц?

- Боюсь, что нет, Гельмут.

"Не слишком бойтесь: это очень интенсивно и чрезвычайно сложно; Я не рекомендую это. Я должен был прочитать ее, чтобы заинтересовать: таких поэтов, как Генрих Фрауэнлоб, Вольфрам фон Эшенбах и Вальтер фон дер Фогельвейде, и писателей-мистиков, таких как Иоганн Таулер и Мейстер Экхарт. Милтон был очарован ими, и я смог использовать это очарование, чтобы привлечь его в наш мир. Конечно, это заняло время, но герр Прагер очень хорошо показал мне, как с ним обращаться. Он сказал, что это похоже на рыболова, пытающегося поймать рыбу: как только вы держите крючок у нее во рту, пока вы терпеливы, это всего лишь вопрос времени, когда вы сможете намотать ее.

"Когда я вернулся в Берлин, мы связались с профессором средневековой литературы в Университете Людвига-Максимилиана в Мюнхене и организовали для Мильтона обучение там летом 1935 года, которое мы финансировали. К концу того лета он стал нашим агентом, хотя тогда и не осознавал этого до конца. Мы проинструктировали его присоединиться к британской армии в конце 1937 года, я думаю, что это было - возможно, в начале 1938 года, я путаюсь. К тому времени, когда он понял, что он агент Абвера, было уже слишком поздно. Франц, не могли бы вы попросить медсестру дать мне обезболивающее?

Медсестра выгнала его из палаты, пока она занималась с пациентом, а затем сказала ему, что ему придется уйти.

- Он очень болен.

- Я знаю... но еще пятнадцать минут?

- Не больше пяти.

Когда он вернулся в комнату, Крюгер выглядел еще бледнее, чем прежде, и его дыхание стало еще более затрудненным.

- Напомни мне, какой сегодня день, Франц?

- Среда, Хельмут.

"Сомневаюсь, что доживу до этих выходных. Я надеюсь, что нет, моя боль слишком велика. Я и представить себе не мог... Подойди ближе, Франц. Я считаю, что по мере того, как война будет продолжаться, вы сможете доверять все меньшему и меньшему количеству людей, и, что более важно, все меньше и меньше людей будут доверять вам: нацисты никогда не любили абвер. Отто Прагеру можно доверять, но как долго он протянет, кто знает? Точно так же адмирал Канарис и генерал Остер; они профессиональные разведчики, а не члены нацистской партии, но они находятся на вершине организации, поэтому у вас будет меньше с ними дел. Но что бы вы ни делали, никому не сообщайте информацию о Милтоне. Создайте вокруг него кольцо агентов и, главное, не торопитесь. Сейчас он не очень старший; дайте ему время, позвольте ему получить повышение, и когда он нам наконец понадобится, тогда он сможет предоставить бесценную информацию, а не просто полезную информацию. У тебя есть это, Франц?

Крюгер схватил запястье Раутера своими костлявыми и удивительно сильными пальцами, его глаза теперь были широко открыты и более живы, чем раньше.

Раутер сказал, что да.

"Защити его как источник. Не торопитесь, прежде чем поймать его. Если вы послушаете некоторых людей в этом городе, мы завоюем Европу за несколько месяцев, а британцы сдадутся, но я не уверен: эта война может длиться годы, и эффективность нашей разведывательной операции будет заключаться в нашей способности поддерживать наши источники в рабочем состоянии, а не использовать их все сразу. Как только Милтон начнет поставлять разведданные, он может продержаться всего несколько месяцев, так что не торопите его.

Раутер начал было говорить, но вошла медсестра и встала, скрестив руки на груди, в открытом дверном проеме.

- Прошло больше пяти минут.

Когда Раутер повернулся, чтобы попрощаться, Крюгер снова закрыл глаза.


Хельмут Крюгер надеялся, что умрет до выходных, но продержался до понедельника. Месяц спустя - в середине сентября и через две недели после начала войны - Отто Прагер исчез из своего кабинета на верхнем этаже Тирпицуфера.

День или два никто ничего не говорил, но затем был созван митинг для всех офицеров подразделения, которое возглавлял Прагер. Новый босс долго говорил о необходимости убедиться, что их заявления о расходах были правильно заполнены, прежде чем кратко упомянул, что Отто Прагер ушел на пенсию. Один из коллег Франца Раутера сказал, что он удивлен, что об этом раньше не упоминалось, не в последнюю очередь от самого герра Прагера.

Новый босс, который выглядел и говорил больше как бухгалтер, чем как сотрудник разведки, сказал, что об этом он не знает, и в любом случае встреча окончена.

На следующей неделе состоялась еще одна встреча, начавшаяся с мрачного объявления: герр Прагер скончался накануне вечером, по-видимому, от сердечного приступа. Он оказал многолетнюю ценную услугу абверу, и, пожалуйста, не могли бы все постоять в тишине одну минуту, которая в данном случае едва длилась тридцать секунд.


## Глава 3


Лондон, январь 1945 г.

- Как прошло ваше Рождество, принц?

- Все было хорошо, спасибо, сэр. Кажется, это было так давно.

- Я полагаю, Генри это понравилось?

Последовала еще одна неловкая пауза, прервавшая их разговор.

- Недавно ловил убийц?

Ричард Принс посмотрел на своего собеседника, не уверенный, что это серьезный вопрос. Он решил дать ему презумпцию невиновности: не было причин ссориться из-за того, что, как его заверили, было чисто светским поводом.

- Боюсь, что нет, сэр. Я вернулся в армию в июне прошлого года, и с тех пор добрые люди Линкольншира стали особенно законопослушны: в наши дни в основном это мелкие преступления.

- Может быть, это связано с вашей репутацией, принц, криминальным сообществом Линкольншира, не желающим рисковать быть пойманным, и все такое.

- Вполне возможно, сэр.

Они были наверху в "Симпсонс" на Стрэнде, их столик в западной комнате выходил на сам Стрэнд, заляпанные грязью крыши красных двухэтажных автобусов бесшумно проносились в нескольких футах под ними.

- Итак, вы хотите, чтобы скейт стартовал?

- Да, пожалуйста, сэр.

"Хороший выбор: думаю, я возьму краба - а на основное блюдо? Это место уже не то, что было до войны, но все же достаточно прилично. Хотя я мог плакать, глядя на это меню: до войны их ростбиф с разделочной тележки был лучшим в Лондоне. А теперь... думаю, я возьму les pieds de boeuf : бычьи лапки, приготовленные с морковью и луком - в наши дни морковь идет ко всему, не так ли? И что вы представляете? Биток де беф неплохой: жареный стейк из говяжьего фарша, подаваемый в сливочном соусе.

- Меня это устроит, спасибо, сэр.

- Больше никаких нацистских шпионов? Том Гилби подождал, пока не прибыл их стартер.

Младший рассмеялся. - Никто из тех, кто дал нам о себе знать, сэр. Я думаю, что одного было достаточно.

- Когда я ранее спросил, поймали ли вы убийц, вы ответили, что "не боитесь". Мне интересно, что вы имели в виду?

- Просто фигура речи, сэр.

- Правда, принц? Гилби откинулся назад и наблюдал, как сомелье наполняет их бокалы, а затем взглянул на своего собеседника, пытаясь понять, верить ли ему. - Потому что, принц, если бы я был циником, я бы сказал, что это не столько фигура речи, сколько выражение ваших истинных чувств.

- Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр: вы действительно звучите как один из тех психиатров, которых вы пытались убедить меня увидеть, когда я в прошлый раз вернулся из Германии.

- Я имею в виду, принц, вы кажетесь скучающим. Над какими делами вы работаете в эти дни? Кража со взломом, пропажа трактора, поведение, способное нарушить общественный порядок - может быть, немного рэкета на черном рынке в качестве удовольствия, что-то в этом роде? Нет ничего более сложного, чем тайная миссия в оккупированной Европе, не так ли?

- Нет, сэр, но и не так опасно. И, по крайней мере, в эти дни я могу спокойно спать в своей постели каждую ночь, зная, что мой сын в соседней комнате".

Они наблюдали, как мужчина и женщина за соседним столиком встали и собрались уходить. Он был значительно старше ее и нервно оглядывал комнату.

- Он, наверное, надеется, что здесь его никто не узнает, а? Не ходи к Симпсону, если у тебя роман, вот мой совет.

- Может быть, его дочь, сэр.

- Когда-нибудь детектив, а? Вы когда-нибудь думали, что зря растрачиваете свои таланты, принц?

Принц не ответил, но бросил подозрительный взгляд на Гилби, продолжая есть.

- Ты был нашим лучшим агентом, в этом нет никаких сомнений. С конца 1942 года по февраль прошлого года вы провели в общей сложности двенадцать месяцев, действуя на вражеской территории, что является выдающимся достижением. Обе ваши миссии увенчались значительным успехом и в значительной степени способствовали тому, что мы теперь можем с уверенностью предположить, что это неизбежная победа союзников".

Принц клал вареную картошку на тарелку, стараясь не задеть ярко-желтой горчицей. - Но за счет значительных личных затрат, сэр.

"Конечно, но оглянитесь вокруг: все в этой столовой пошли бы на жертвы во время войны - все мы".

Принц отложил столовые приборы, положив их на тарелку, как бы показывая, что он закончил, хотя на ней еще было много еды. - Вы пытаетесь уговорить меня вернуться на службу?

"Нет, принц, я сказал вам, я хотел наверстать упущенное, посмотреть, как вы, а также сказать вам, что, наконец, мы ожидаем, что Турция присоединится к нам со дня на день, и еще раз благодарю вас за вашу роль в обеспечении этого о.'

- Значит, это чисто светское мероприятие?

Том Гилби дал знак сомелье наполнить им бокалы, а затем заказал еще одну бутылку. - Вы футбольный фанат, не так ли, принц?

"Я сэр: Ноттингем Форест".

"Разве это не самый старый клуб в мире?"

- Думаю, вы путаете их с Ноттс-Каунти, сэр. Такая ошибка будет расцениваться как преступление, караемое смертной казнью в Ноттингеме. Каунти - старейший профессиональный клуб в мире, возможно, их единственная претензия на славу. Ты привез меня в Лондон, чтобы поговорить о футболе?

Том Гилби в ответ уклончиво пожал плечами.

- Полагаю, если бы были какие-нибудь новости о Ханне, вы бы уже сказали мне, сэр?

- Боюсь, ничего, принц. Нужно принять точку зрения, что отсутствие новостей - это хорошая новость, хотя я понимаю, что это должно быть ужасно трудно принять. Мы продолжим ее искать. Как вы знаете, у нас есть агенты и связи по всей оккупированной Европе. Рано или поздно мы обязательно узнаем, что с ней сделали нацисты.

Сомелье поставил новую бутылку на стол, еще раз похвалил Гилби за его безупречный вкус и налил ему немного, чтобы он попробовал, а остальное перелил в графин. Весь процесс занял вдвое больше времени, чем должен был.

"Этот Шато-О-Брион прекрасен, вы согласны?" Гилби сказал, когда человек ушел. "Несмотря на то, что моя семья теперь, к сожалению, далеко не связана с торговлей джином, я все еще считаю вино более... интересным напитком. Они ухитряются держать здесь приличный подвал, даже если им пришлось переоборудовать половину его в бомбоубежище.

- Прошу прощения за мое замешательство, сэр, но я здесь для того, чтобы говорить о вине или о футболе?

Гилби внимательно изучал свой стакан, поднимая его и медленно поворачивая, чтобы поймать свет.

"Насколько я понимаю, футболистов переводят из одного клуба в другой, причем речь идет о деньгах, что выглядит достаточно корыстным. Хотите еще картошки, принц?

Они смотрели, как официант нервно выкладывает картошку на их тарелки.

"Я полагаю, что продажа игрока из одного клуба в другой делает вещи довольно коммерческими, но, по крайней мере, это ясно, а? Клуб А хочет игрока, а клуб Б соглашается его продать. Я упоминаю об этом, принц, чтобы сообщить вам, что другая организация заинтересована в ваших услугах.

Принс закончил жевать говядину и отхлебнул вина. - И они готовы заплатить за меня гонорар?

- Не совсем так, - сказал Гилби, радуясь, что первая реакция его спутника не была откровенно враждебной. - Во всяком случае, не наличными. Но, конечно же, я ожидаю чего-то взамен.

- А это как секретный агент?

- Немного тише, пожалуйста, принц. Нет, не как таковой - ну, по крайней мере, не так, как вы работали у нас агентом. Это не будет связано с действиями на вражеской территории или даже выходом за границу. Это повлечет за собой выполнение вами миссии в этой стране, и ваша роль будет чем-то средним между ролью полицейского детектива и секретного агента.

- Это все, что вы можете мне сказать, сэр? Даже организация?

- Это все, что я могу вам сказать, пока не узнаю, что вы согласны с этой идеей. Вам по-прежнему придется работать подпольно, и неизбежно будет присутствовать элемент опасности.

Несмотря на свою вину, Принц не мог не выглядеть заинтересованным. Это было очевидно любому, кто наблюдал за этой парой: молодой человек теперь выглядел более расслабленным, с оттенком улыбки на лице, расстегивая пиджак и поднося стакан к своему спутнику, отпивая из него.

- И вы говорите, все в пределах этой страны, сэр?

Гилби кивнул. - Похоже, вы не против этой идеи.

- Надеюсь, вы понимаете, что я вовсе не отказываюсь служить. Когда мы в последний раз встречались, кажется, в сентябре, ты сказал, что я всегда буду считать себя секретным агентом, что это всегда будет самым полезным и захватывающим делом, которое я когда-либо делал. Возможно, в то время я отнесся к этому довольно пренебрежительно, но должен признать, что вы были правы, сэр. Не проходит и дня, чтобы я не сравнивала довольно рутинный характер того, чем занимаюсь сейчас, с... ну, азартом, другого слова нет, действиями на вражеской территории. Я бы пошел на другое задание для вас в любой момент, сэр, но вы понимаете насчёт моего сына. Я теперь все, что у него есть, и я обязан ему больше не подвергать себя такой опасности, поэтому я скорее смирился с расследованием краж со взломом и тому подобным. Но если эта работа находится в этой стране, то я, конечно, хотел бы узнать больше".

Том Гилби не ответил, но наклонился вправо, глядя за Принса, чтобы привлечь чье-то внимание, и поманил их рукой. Через несколько мгновений возле их столика появился хорошо сложенный мужчина.

- Ах, Хью... почему бы тебе не придвинуть стул и не присоединиться к нам? Я так понимаю, ты поел?

Другой мужчина кивнул, коротко улыбнувшись Принцу, не сводя с него глаз, когда тот сел.

- Выпей бокал вина. Я когда-нибудь упоминал их Шато О-Брион?

- Часто, Том.

- Хью, это Ричард Принс, о котором мы говорили. Принц, это мой коллега Хью Харпер. Действительно, достопочтенный Хью Харпер.

"Пожалуйста, Том, правда..."

"Мы с Хью вместе учились в школе. На самом деле мы были в одном и том же году...

- Сомневаюсь, что мистера Принса интересуют наши школьные годы.

- Хью, я упомянул Ричарду, что он может работать на вас, и он проявил некоторый интерес.

Хью Харпер пододвинул свой стул ближе к столу и наклонился к Принцу, похлопав его по предплечью.

- Что ж, это великолепные новости. Расскажу немного о нашем наряде. В то время как группа Тома следит за нашей разведывательной деятельностью за пределами этих берегов, моя организация - некоторые знают ее лучше всего как МИ-5 - выполняет роль контрразведки в Соединенном Королевстве. Короче говоря, и в контексте войны мы несем основную ответственность за поимку нацистских шпионов. Можно сказать... - он откинулся назад и взглянул на Гилби, - что операция, в которой вы так умело участвовали в 1942 году, должна была проходить под эгидой моей организации. Бывают случаи, когда мои коллеги в МИ-6 весьма великодушно относятся к своей миссии и расширяют свою деятельность далеко за пределы своих полномочий, но каждый готов расценивать это как воду под мостом, а? Том был очень порядочным, порекомендовав вас именно на эту роль.


После обеда трое мужчин прошли по Стрэнду, пока не подошли к стоянке такси недалеко от "Савоя". Гилби и Харпер отмахивались от Принса, когда он возвращался на Кингс-Кросс. Они выглядели как родители, устраивающие веселье, когда провожали своих отпрысков на очередной семестр в школу-интернат. Как только задние фонари погасли в сгущающихся полуденных сумерках, двое мужчин продолжили движение по Стрэнду в направлении Трафальгарской площади.

- Он кажется хорошим человеком, Том. На самом деле он мне даже нравился.

- Ты кажешься удивленным, Хью.

- Только потому, что вы назвали его скупым: "типичная гимназия", вы сказали. "Только средний класс" - еще одна фраза, которую вы использовали. Я нашел его вполне симпатичным.

- У тебя всегда была привычка довольно избирательно запоминать сказанное. Я вполне мог описать Принца таким образом, но я также сказал, что он один из самых находчивых и смелых агентов, которых мы использовали. В общей сложности он был в нацистской Германии три раза и работал в Дании, Чехословакии и Турции. В свою первую миссию он бежал из Дании в Швецию и обратно сюда, а в последнюю ему удалось добраться из Турции в Чехословакию, а затем из Праги в Мюнхен, прежде чем успеть на рейс в Швейцарию, вы не поверите. Обе его миссии увенчались значительным успехом с точки зрения разведданных, которые он собрал".

- Значит, ты все время говоришь мне, Том, но тогда это не в твоем характере рекомендовать его нам, если, конечно, ты не считаешь, что ты нам должен.

- Если бы это зависело от меня, Хью, я бы давно отправил его на другое задание. Но вот его сын, помнишь, я говорил тебе?

- Жена умерла, вы сказали.

"Его жена и дочь погибли в дорожно-транспортном происшествии в 1940 году. Его сыну Генри был всего год; он в это время был дома. Произошла катастрофа, когда Принц был с миссией в Дании. О юном Генри заботилась невестка Принца, которая привезла его с собой в Лондон, чтобы погостить у друга на несколько дней. Генри был единственным, кто пережил воздушный налет и был доставлен в больницу, не зная, кто он такой. Короче говоря, довольно длинная и ужасно прискорбная история: надзирательница в больнице совершенно неправомерно разрешила его усыновить, и мы совершенно потеряли бедняжку из виду. Принц, конечно, был опустошен, когда вернулся сюда. Мы перевернули всю страну с ног на голову в поисках мальчика. Мы так и не нашли его, когда Принц вернулся из своей турецкой миссии, но потом он взял дело в свои руки. До сих пор я понятия не имею, как он выследил ребенка, но я не сомневаюсь, что в процессе он нарушил несколько законов. Отсюда его нежелание покидать на время эту страну, и вряд ли его можно винить".

- И я подумал, что вы поступили правильно, передав его нам.

"Упаси мысль".

Они миновали Нортумберленд-авеню, и Гилби вел Харпера через Уайтхолл.

- Я говорю, зачем мы идем сюда?

- Встречаемся с нашим старым школьным приятелем, Хью.

- Подожди, Том: пожалуйста, обещай мне, что мы не встретимся с Роли. Умоляю вас... Когда я в последний раз сражался с ним, я думал, что он собирается посадить меня в тюрьму. Помните то тошнотворное чувство, которое возникало в школе, когда нас отправляли в комнату старост?

"Давай, Хью, это будет похоже на встречу выпускников".

- Именно так - и так же ужасно. Кажется, вы меня подставили.


Советник премьер-министра по вопросам разведки, казалось, занимал большую часть своего кабинета в глубине Даунинг-стрит, откинувшись на спинку стула и слегка улыбаясь, когда вошли Гилби и Харпер. Его руки были переплетены высоко на груди, и он казался невосприимчивым к высокой температуре в комнате. Окно, выходившее во внутренний двор, было плотно закрыто, грязная сетчатая занавеска не совсем закрывала его. Перед его столом были расставлены два стула, и он показал, что они должны сесть.

Несмотря на несколько отчужденный и суетливый вид и вид сытого, но тем не менее обиженного управляющего банком, сэра Роланда Пирсона нельзя было недооценивать. Он знал всех, кто имел значение в различных разведывательных службах, и его сеть контактов гарантировала, что он был одним из немногих людей, которые хорошо понимали, что происходит: "обзор" - это слово, которое использовали американцы. Он был привратником (другое слово, которое использовали американцы) между Черчиллем и его спецслужбами, а также имел возможность обрабатывать и редактировать разведданные именно так, как этого хотел премьер-министр. "Роли, - замечали люди смиренно, но обиженно, - пользуется ухом Уинстона".

Сэр Роланд учился в школе и с Гилби, и с Харпером, хотя и на несколько лет старше их. Несмотря на это, он вел себя скорее как школьный учитель, чем как бывший одноклассник.

- Семья в порядке, Хью?

Хью ответил, что да, большое спасибо.

- А твой брат... Чарльз?

- Думаю, ты имеешь в виду Кристофера. Он был на вашем курсе.

- Конечно. Насколько я вижу, упоминается в донесениях по Нормандии.

- Да, спасибо, Роли. Крис теперь герой семьи".

'Хорошее шоу. Не сомневаюсь, что его имя выпишут на доске в школе, а? Эти имена бывших воспитанников, которые воевали в Великой войне, они тронули меня до слез - когда никто не смотрел, конечно".

- Он жив, Роли, во всяком случае, пока.

- Вы слышали, что Осборн был убит в Арроманше? Ноги видимо оторвало. Бедняга ужасно скучал по дому в школе. Христос знает, что он должен был чувствовать.

Все трое серьезно кивнули и синхронно покачали головами, после чего наступила тишина.

- Насколько я понимаю, вы сегодня встречались с протеже Тома Принцем, а?

'Я сделал.'

- И он тебе понравился, не так ли? Думаете, он может помочь вам в этой операции?

- Я очень на это надеюсь, Роли. Я думал, что я был там, чтобы сказать ему да или нет. Не знал, что для этого нужно ваше одобрение.

"Все требует моего одобрения. Когда я услышал о твоей маленькой проблеме, это я предложил Тому, чтобы Принц был именно тем человеком, который мог бы решить ее за тебя.

- Я ужасно благодарен, Роли.

- Обычно агент масштаба Принса действовал бы на вражеской территории, но я понимаю срочность этого дела. Однако за него приходится платить, мне нужно, чтобы ты это понял.

- Я думал, будет ли подвох.

"Я хочу четко заявить, что Принц должен знать все. Вы ничего не должны скрывать от него.

- Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду под всем, Роли. Неужели не все ?

- У этого слова нет нескольких определений, Хью.

- Я имею в виду, что сюда можно включить перехваты Ультра! Хью Харпер смеялся над самой мыслью о том, что Принц может быть посвящен в Ультра.

- Вообще-то да.

- Брось, Роли: "Ультра" называется "Ультра" не просто так, потому что она еще более секретная, чем "Самая секретная". Вы понимаете, насколько ограничен список людей, которые имеют к нему доступ? Есть генералы и адмиралы, которых нет в списке. Это необходимо знать, и даже тогда...

"Мне действительно не нужен учебник о том, у кого есть доступ к Ultra!" Сэр Роланд Пирсон был явно зол; его лицо покраснело, и он ударил по рабочему столу. "Я контролирую этот список и хочу, чтобы Принц был в нем, если он возьмет на себя эту миссию!"

Гилби наклонился вперед, его манеры стали более примирительными. - Возможно, я могу заверить вас, Хью, что Принс вполне заслуживает доверия. Он был арестован гестапо в Копенгагене и не проронил ни слова, затем отправился в Берлин в декабре 42-го и вышел с первоклассной разведкой. Он вернулся в следующем месяце и произвел еще больше первоклассного материала внутри нацистского ракетного завода, прежде чем его арестовали и отправили в концлагерь, и все же ему удалось сохранить свое прикрытие. Затем он бежал обратно в Данию, где, несмотря на болезнь тифом, сумел связаться с нашим самым секретным источником в Копенгагене и с его помощью перебраться в Швецию. Я могу сказать вам одно: если бы над Принсом был какой-то знак вопроса, этот источник в Копенгагене был бы выдан, в этом нет никаких сомнений. Обе его миссии дали разведданные, которые уже оказали нам значительную помощь.

- Итак, - сказал сэр Роланд, склонившись над своим столом, как директор, дисциплинирующий ученика, - вы даете ему все, даже Ультра. Понимать?'

"Со всем уважением, Роли, я так понимаю, что Уинстон сам должен разрешить доступ к Ultra".

- Со всем уважением, Хью, - сказал сэр Роланд, - да.


## Глава 4


Англия, март 1944 г.

"Глаза выдают это. Ты не можешь их контролировать, они всегда предают тебя".

Это говорил Варфоломей, лидер "Последователей" - под этим именем стала известна группа последователей и наблюдателей МИ-5.

"Глаза невиновного человека будут выражать смесь удивления и раздражения из-за того, что его остановили. Больше всего на свете они будут выглядеть растерянными. Но виновный проявит страх и почти смирение - по крайней мере, на мгновение - как будто они ожидают, что их остановят".

И когда они остановили человека, которого преследовали по всему Лондону с четверти одиннадцатого утра, в его бледно-голубых глазах вспыхнула та смесь страха и понимания, которую тщательно высматривал Бартоломью.

Виновный.


После того, как его арестовали, его отвезли прямо в Лачмир-Хаус на юго-западе Лондона. Большое викторианское здание с видом на Хэм-Коммон было главным центром допросов МИ-5 и первым портом захода подозреваемых в немецких шпионах, местом, где они стремились превратить их в двойных агентов.

Заключенного допрашивал мистер Уайт, высокий, официально одетый йоркширец; казавшийся вялым, он обладал выносливостью, которая позволяла ему проводить сеансы, которые часто длились двенадцать часов и более. Все это время он сидел неподвижно в тяжелом костюме-тройке, не обращая внимания на температуру в комнате, его голос никогда не выдавал никаких эмоций и не давал никаких подсказок человеку с другой стороны стола.

Допрос длился четыре дня, время от времени разрешалось поспать всего несколько часов, время от времени еда была скудной и все более неприятной. На пятый день его оставили в камере на весь день - тактика, которая, как известно, нервировала заключенных до такой степени, что они вдруг становились более разговорчивыми, когда возобновлялся допрос.

Допрос возобновился на шестой день, но был таким же безрезультатным, как и предыдущие пять, поэтому в 9.30 вечера Уайт отправил заключенного обратно в его камеру и поднялся из подвала в кабинет на верхнем этаже, который занимал полковник.

Полковник, заместитель директора в центре, некоторое время следил за тем, чтобы занавески были как следует закрыты, и возился со своей авторучкой, прежде чем присоединиться к Уайту за столом.

- Я так понимаю, он не шелохнется?

'Нет, сэр. Он придерживается своей истории.

'Который...?'

- Что это польский беженец по имени Ян Домбровский из Познани, который работал во Франции, когда немцы вторглись в Польшу и пробрались сюда. Он утверждает, что работал на машиностроительном заводе Maddocks Brothers Engineering в Солфорде, который был разрушен во время авианалета. Он был вне смены, когда произошел рейд, и, естественно, все записи на фабрике были уничтожены. Две ночи спустя его ночлежку разбомбили. Это было в середине января месяца два назад. С тех пор он колесил по стране в поисках работы, и, по его словам, именно поэтому он и оказался в Лондоне".

- И ты ему веришь, Уайт?

- Конечно нет, сэр.

- Бомбардировка фабрики и ночлежки... все это, я полагаю, произошло?

- Да, сэр, очевидно, это было первое, что мы установили.

- Слишком удобно, а?

"Конечно, но он профессионал: рассказывает просто и последовательно и не дает добровольно лишней информации. Если мы предположим, что это действительно агент Драйден, за которым мы следили, то немцы значительно улучшили уровень своих агентов и то, как они их подготовили. До конца прошлого года те, кого присылали, были второсортными, но не больше".

- Если, конечно, его рассказ правдив: может, он все-таки не шпион?

- Это всегда возможно, сэр, но он вел себя именно так, как нам предсказывала запись, и я напомню вам, что запись была из того же источника, который идентифицировал двух других агентов, Шелли и Китса.

- И нам они пригодились.

- Я знаю, сэр, но мы должны были предоставить полиции арест Китса, а они прислали недостаточно людей. Как вы знаете, он успел броситься под поезд, прежде чем его смогли задержать. Это было в ноябре прошлого года, а в следующем месяце мы разыскали Шелли, мертвую в том пансионе в Ковентри. Вскрытие показало, что он был мертв уже как минимум две недели и что причиной смерти стал сердечный приступ. Хозяйка сказала, что он заплатил вперед наличными за комнату, и когда она не видела его какое-то время, она подумала, что он уехал на несколько дней.

- Наверное, напуган до смерти, в буквальном смысле. И в его комнате ничего не было, не так ли?

- Нет, сэр, так же, как с Китсом и Домбровски, если он агент Драйден. Нечего их выдавать, достойные личности, правдоподобные легенды для прикрытия.

- Вы привели этого парня из польской разведки, чтобы допросить его по-польски, верно?

- Действительно, сэр, майор Ольшевский.

- И что он говорит?

"Этот Домбровский, несомненно, поляк, хотя он не уверен, может ли он быть этническим немцем по происхождению. Он сказал, что придерживался своей истории, и, похоже, ему было очень удобно говорить о Познани. Ольшевски спросил его, за какую футбольную команду он болеет, и сказал, что ему предстоит пройти долгий урок истории на Warta Poznań. Очевидно, несколько лет назад они выиграли чемпионат Польши, и Домбровски настоял на том, чтобы вспомнить все результаты того сезона".

- Значит, он ему верит?

"Майор Ольшевский был там, чтобы оценить, является ли Домбровский поляком из Познани, а не шпионом. Но он сказал кое-что очень интересное в этом отношении. Познань находится недалеко от границы с Германией и имеет большое количество этнических немцев. Когда он спросил Домбровски о его происхождении, тот настоял, что его семья была этническими поляками. Однако он говорит, что в какой-то момент назвал Познань Позеном, прежде чем быстро поправился".

- И значение этого...?

Познань - это немецкое название Познани. Ольшевский непреклонен в том, что этнический поляк никогда бы его не использовал. Он считает, что это была оплошность Домбровски.

Полковник посмотрел в потолок, размышляя, что делать дальше. - Это действительно лучшее, что у нас есть против него: использовать немецкое слово для обозначения Познани?

- Это и тот факт, что он сделал то, что, согласно перехвату, он должен был сделать, сэр.

Полковник нетерпеливо барабанил пальцами по столу.

- Не знаю, я действительно...

- А как насчет того, чтобы рассматривать это как крайнюю меру, сэр?

Полковник покачал головой. "Вы знаете, как мы неохотно идем по этому пути; мы ведь не те чертовы немцы, не так ли? Наши принципы совершенно ясны: мы рассматриваем случай как крайнюю меру и действуем соответствующим образом, если считаем, что существует неминуемая угроза жизни. Сэр Роланд Пирсон должен подписать его, и он сделает это только в том случае, если дело соответствует этим строгим критериям, и даже в этом случае он неохотно. Дайте Домбровскому еще один шанс и возьмите с собой Ольшевского.

- А что потом, сэр?

Полковник пожал плечами. - Тогда посмотрим.


Яна Домбровски разбудили в пять утра следующего дня. На этот раз они отвели его в другую комнату, имеющую клинический вид своего рода медицинской палаты, с более угрожающим видом. Уайт приказал охранникам, которые привели его, остаться, оба встали позади него, когда он сидел прикованным наручниками к неудобному стулу.

- Восемь дней назад, мистер Домбровски, вы прибыли в Лондон. Излишне длинным и окольным путем вы добрались до станции Кентиш-Таун, а оттуда дошли до Уорден-роуд и прибыли туда в полдень. Вы стояли около трактира адмирала Нейпира почти час, по-видимому, кого-то ожидая. В час дня вы поспешно покинули этот район и вернулись на станцию Кентиш-Таун, где поймали такси и попросили его отвезти вас на Флэск-Уок, сразу за станцией метро Хэмпстед. Вы пробыли там еще час или около того, прежде чем попытались поймать другое такси, после чего вас задержали".

Уайт внимательно посмотрел на поляка. - А вот и мы, мистер Домбровски. У нас нет ничего похожего на разумное объяснение ваших перемещений или того, почему вы отправились к адмиралу Нейпиру.

'Я говорил тебе. С тех пор, как я потерял работу и комнату в Манчестере, я путешествовал по стране в поисках работы. В Бирмингеме я встретил человека, который сказал мне, что знает в Лондоне ирландца по имени Майкл, который всегда ищет рабочих и хорошо платит, и что я могу найти его возле паба "Адмирал Нейпир" в Кентиш-Тауне почти каждый день в двенадцать часов дня. Я был там, но не видел его.

- В самом деле, мистер Домбровски, это все, что вы можете сделать? Насколько мне известно, каждого второго ирландца зовут Майкл. И затем, несмотря на то, что вам не повезло, вы решаете, что можете позволить себе взять такси до Хэмпстеда - до которого вы могли бы дойти пешком - и необъяснимо ждать там за станцией еще час. Почему?'

- Я уже говорил вам, я понял, что, возможно, запутался и подумал, что человек в Бирмингеме сказал что-то о станции Хэмпстед.

- А стоимость такси, как вы могли себе это позволить?

"Человек в Бирмингеме одолжил мне денег. В любом случае, что я сделал не так? Я не нарушил никакого закона, не так ли?

Уайт долго и пристально смотрел на него. Несомненно, поездка этого человека в Хэмпстед была лишена тонкости и вызвала подозрения, но его поведение на допросе было безупречным, и он твердо придерживался своей версии. Он подождал некоторое время, прежде чем ответить. "У нас была очень конкретная информация о том, что немецкий шпион, использующий кодовое имя Драйден, отправится в тот день в Кентиш-Таун, а затем на "Адмирал Нейпир". По нашей информации, как только ваш контакт убедится, что за вами не следят и что это безопасно, он свяжется с вами. Несомненно, существовала бы согласованная форма слов; мы все знаем, как это работает.

- Когда он - или даже она - не появился, вы отправились в запасное место, где также не было никаких признаков вашего контакта. Наша информация заключалась в том, что если к тому времени к вам не подошли, вы должны были прервать миссию, и тогда мы решили, что вам будет неплохо прийти и поболтать с нами.

Домбровски пожал плечами: "Что я могу сказать?" жест.

- Вы агент Драйден, не так ли?

Поляк покачал головой и выглядел соответствующим образом смущенным.

- Как ты сюда попал, Домбровский, в эту страну? Нет никаких записей о том, чтобы кто-либо с вашим именем въехал в 1939 году, как вы утверждаете.

"Когда я приехал, царил хаос. Я был бы удивлен, если бы была запись.

'Кто здесь твой контакт? Расскажите нам это и все о вашей миссии, и мы будем считать, что вы сотрудничали. Это может буквально быть разницей между жизнью и смертью. Убедитесь, что он понимает это, майор.

Майор Ольшевский говорил по-польски, Домбровский все время качал головой. Однако впоследствии Уайт и Ольшевски согласились, что заметили очень небольшое изменение в его поведении. Его тело, казалось, напряглось, а затем обмякло, и Бартоломью заметил, как он определенно заметил проблеск страха в его глазах, с которым он был так знаком.


- И все - вы согласны?

Они столпились в удивительно маленьком кабинете директора. К ним присоединились Хью Харпер, руководивший отделом МИ-5, ответственным за отслеживание немецких шпионов, и Лэнс Кинг, куратор Домбровски.

- Да, сэр. К сожалению, мы больше ничего от него не получим, то есть с нашим нынешним подходом. Уайт, чье поведение обычно оставалось неизменным, теперь выглядел смущенным. - Я понимаю, что говорю это со значительным преимуществом задним числом, но я не могу отделаться от мысли, что нам, возможно, следовало позволить Домбровски продолжить путь из Хэмпстеда. Он вполне мог привести нас к чему-то.

- Мой приказ, - сказал Бартоломью с раздраженным видом, - заключался в том, чтобы арестовать его, если и когда он покинет запасное место встречи.

- Вот именно, Варфоломей, и я не виню тебя, но у нас было очень мало против него, и я могу работать только с теми остатками улик, которые у нас есть.

- Я так понимаю, вы говорили с ним, Ольшевский? Хью Харпер посмотрел на польского офицера. - Что он сказал вам, когда ему предложили сотрудничество в обмен на его жизнь?

- Немного, сэр. Он повторил, что он просто беженец из Познани, который ищет работу. Он сказал, что все эти разговоры об агенте Драйдене совершенно ему не по плечу, он не понимает, о чем вы говорите... что все это должно быть совпадением. Что касается выбора между жизнью и смертью, он, как хороший поляк, сказал, что и то, и другое в руках Божьих".

- Что ж, об этом мы еще посмотрим, - сказал Лэнс Кинг. - Если вы, ребята, не смогли ничего вытянуть из него за неделю, то я сомневаюсь, что вы это сделаете, если мы будем держать его здесь дольше. Боюсь, я считаю, что это крайний случай.

Когда он произнес эти слова, атмосфера в комнате похолодела. Все знали, что он имел в виду. - Я полностью согласен с этим мнением, - сказал Харпер. "Если мы захватим немецкого шпиона такого калибра и не сможем получить от него полезную информацию, мы подвергаем риску жизни, поэтому это соответствует критериям случая крайней необходимости. Я распоряжусь, чтобы его подписал сэр Роланд.

- Ты знаешь мою точку зрения, Хью. Директор выглядел неуверенно. - Я считаю информацию, собранную таким способом, как вы предлагаете, недостоверной. В таких обстоятельствах люди скажут что угодно. Это не британский способ делать вещи. Мои следователи здесь лучшие в своем деле. Если мы сможем дать им еще одну неделю...

- О неделе не может быть и речи, но не волнуйся, Пэт, мы не будем просить тебя делать грязную работу. Мы перевезем его в Хантеркомб.


Они рассчитали его прибытие в Хантеркомб на раннее утро, а это означало, что Яна Домбровски видела лишь горстка людей.

Хантеркомб был местом, где выполнялась грязная работа Latchmere House. Лэнс Кинг полагал, что обитатели Лачмир-Хауса склонны быть слишком чопорными и правильными, слишком готовыми играть по правилам. Он не думал, что они всегда проявляли такое чувство безотлагательности, какое было у него в Хантеркомбе. Прежде чем покинуть Латчмер-Хаус, Кинг позаботился о том, чтобы все записи, касающиеся пребывания поляка там, были переданы ему, и он позаботился о том, чтобы перевод сопровождался минимумом бюрократии. К тому времени, как они прибыли в Хантеркомб, Домбровски стал Заключенным 44/1153, и после быстрого медицинского осмотра его поместили в камеру в изолированном блоке.

Как только Лэнс Кинг убедился, что заключенный в безопасности, он вошел в подвальное помещение, сопровождаемый человеком, который молча наблюдал за их прибытием. Это был невысокий мужчина, не очень хорошо сложенный, но с загорелым лицом и телосложением боксера.

- Это он, Худ.

Худ кивнул. - Я прочитал отчет.

'И что ты думаешь?'

- Я думаю, что он на класс выше других, которых вы привели сюда. Вы уверены в том, что хотите, чтобы мы сделали?

Кинг кивнул. "И это было подписано Даунинг-стрит, хотя и несколько неохотно. Он третий из этих агентов, Худ, единственный, кого мы поймали живым. Мы должны выяснить, что мы можем от него. В Латчмере на него натравили Уайта, и он ничего не добился, так что я полагаюсь на вас.

- И вы готовы к любым возможным последствиям? Всегда есть риск.

- Я знаю, что есть, но ты меня еще не подвел.

- Помнишь, в прошлом году был бельгиец?

- Он был больным, прежде чем пришел к вам. Когда вы начнете?

Худ взглянул на часы - дорогое на вид золотое изделие. - Я бы предложил оставить его там на сорок восемь часов. Завтра в это же время мы отвезем его на ферму.


Заключенный 44/1153 был изолирован в своей камере в течение двух дней и ночей, без еды и воды, при ярком свете в течение первых двадцати четырех часов, а затем двадцать четыре часа в кромешной тьме.

В четыре часа утра четверо мужчин ворвались в его камеру и устроили быстрое избиение - ничего особенно серьезного, но, как любил выражаться Худ, что-то, что должно было показать, что они начинают так, как собираются продолжать. Затем заключенного связали, надели наручники, привязали ремнями и завязали ему глаза, а затем вынесли на улицу и бросили в кузов фургона.

Не то чтобы Заключенный 44/1153 имел хоть малейшее представление о том, где он находится, но Хантеркомб располагался в складке холмов Чилтернс, окруженный полями и живыми изгородями, цветущими ранней весной, деревья соперничали друг с другом за самые привлекательные места. оттенок зеленого или золотисто-коричневого. Фургон два часа ехал по сельской местности, заключенный удерживался на полу ботинками охранников.

Когда дело дошло до остановки, они были немногим более чем в двух милях от того места, откуда начали. Фургон припарковался во дворе фермы, и заключенного отнесли в то, что когда-то было амбаром, но теперь было приспособлено к строгим требованиям Худа, главным из которых была хорошая звукоизоляция.

Когда его, наконец, отвязали и приковали к стулу в углу амбара, цвет лица заключенного 44/1153 был мертвенно-белым, его лицо и одежда были покрыты запекшейся кровью и засохшей рвотой, лицо было в синяках с неприятным порезом вокруг рта и глаза широко открыты от страха.

Худ подождал, пока заключенный придет в себя и хорошенько осмотрится. Он не сомневался бы, что сарай был комнатой ужасов: там был стол, покрытый палками и ножами, машина с прикрепленными к ней проводами и застежками, наручники висели на стене, а с балки крыши свисала длинная веревка с петлей на конце.

Худ сидел в удобном кресле перед заключенным. Он налил стакан воды и дал мужчине отхлебнуть из него.

"Позвольте мне прояснить одну вещь: никто не знает, что вы здесь. Даже если вы закричите во весь голос, кто-то, стоящий по ту сторону этой стены, вас не услышит. Если бы вы были более сговорчивы, нам не нужно было бы проходить через все это, но это был ваш выбор. Больше воды?'

На этот раз он позволил заключенному сделать больше, чем несколько глотков.

"Другая вещь, которую я хочу прояснить, это то, что что касается системы - полиции, судов - вы не существуете. Нигде о вас не будет никаких записей. Если кто-то будет вас искать, он обнаружит, что вы исчезли с лица земли. Худ поднял руку и щелкнул пальцами, указывая на то, что что-то растворилось в воздухе.

- На самом деле, вы можете захотеть взглянуть на это. Я подержу его, чтобы вы могли его прочитать. Глаза заключенного сузились, когда он прочитал, что держали возле его лица. - Как видите, это уведомление от полиции Бирмингема - там вы были до того, как отправились в Лондон, не так ли? Согласно этому, гражданин Польши по имени Ян Домбровски без определенного места жительства погиб в аварии с грузовым грузовиком возле станции Нью-Стрит в Бирмингеме в тот самый день, когда вы должны были ехать в Лондон. Удобно, что единственным свидетелем был полицейский. И в этом есть приятный момент: в уведомлении также говорится, что в ночь перед вашей ужасной аварией вы были арестованы в центре Бирмингема за пьянство и хулиганство и получили предупреждение от полиции. Это означает, что у них есть ваша фотография - фотография, которую мы сделали после вашего ареста. Так что нам будет очень просто опубликовать это и обеспечить появление этой истории в различных газетах. Я не сомневаюсь, что ваши хозяева увидят это.

- Но в этом нет необходимости, не так ли? Нам нужно, чтобы вы подтвердили, что вы агент Драйден. Мы хотим, чтобы вы рассказали нам, как вы сюда попали, где остановились, кто ваши контакты и с кем вы должны были встретиться в Лондоне на прошлой неделе. Тогда тебя пощадят. Вы будете в безопасности в лагере для военнопленных, пока не закончится война. Мы даже можем дать вам новую личность.

Вечером того же дня Худ и Кинг встретились в фермерском доме рядом с амбаром. Худ признался, что поляк был самым упрямым заключенным, которого он когда-либо встречал. Он ничего не говорил.

- Что ты с ним сделал? - спросил Кинг.

"На данном этапе не слишком много. Он и так страдает. Он не ел уже три дня, и мы разрешили минимальное количество воды. За это время он не мылся, не ходил в туалет и почти не спал. Мы дали ему небольшое количество электричества, достаточное, чтобы показать, что мы не блефуем.

- Но помни, Худ, это...

"Не пытки, а угроза заставят его заговорить. Да, я знаю это.'

- А если и придется прибегнуть к чему-нибудь, то к самому минимуму.

В течение следующих двух дней заключенного снова избивали, приковывали наручниками к стене и били электрическим током. Он продолжал настаивать на том, что он Ян Домбровский из Познани, который приехал в Лондон, чтобы встретиться с ирландцем по имени Майкл у отеля "Адмирал Нейпир" в Кентиш-Тауне в надежде получить работу. Когда Лэнс Кинг вошел к нему, он предложил ему сделку.

"Забудьте обо всем остальном, о чем мы просили; все, что вам нужно, это рассказать нам, с кем вы встречались в пабе и о чем была встреча. Вот и все. Мы знаем, что немцы часто ловят своих агентов, возможно, угрожая их семьям. Я могу обещать вам, что если это так, мы сделаем все возможное, чтобы защитить вашу семью".

Заключенный мгновение колебался, прежде чем покачать головой. Он сказал, что если бы ему было что сказать, он бы сказал, потому что это было ужасно, но он Ян Домбровский из Познани, который...

Лэнс Кинг решил вернуться в Лондон, но перед отъездом отвел Худа в сторону. "Очень хорошо, вы можете пойти дальше; просто убедитесь, что он даст нам что-нибудь.

'Вы уверены?'

'Попробуй.'

Кинг вернулся в Лондон и в тот же день встретился с Хью Харпером. - Если он все еще придерживается своей версии после того, как Худ разобрался с ним, то я склонен ему поверить. Может быть, мы сможем привлечь его к ответственности за фальшивые документы или что-то в этом роде, и посмотрим, что из этого выйдет.

Хью Харпер медленно кивнул, неохотно соглашаясь.

- Я сейчас вернусь туда.

- Подожди немного, Лэнс. Бартоломью попросил меня о встрече. Он будет здесь с минуты на минуту.


Варфоломей затаил дыхание, когда вошел в кабинет.

"Когда я услышал, что он все еще держится, я провел бессонную ночь, перебирая в уме, что произошло в тот день, когда мы преследовали его, и не пропустили ли мы что-нибудь. Я решил вернуться к таксисту, который подобрал его возле станции Кентиш-Таун и отвез в Хэмпстед. Я спросил его, может ли он вспомнить что-нибудь, что могло бы нам помочь. Он спросил, будут ли у него неприятности, и я ответил, что, конечно, нет, и он сказал, что помнит, что этот человек что-то писал во время путешествия и положил письмо в конверт. Незадолго до того, как они добрались до Хэмпстеда, он спросил водителя, есть ли у него марка, и тот сказал, что нет, поэтому мужчина дал ему конверт и банкноту в десять шиллингов и сказал, что она останется у него, если он поставит марку на письмо. и разместил его как можно скорее.

- Водитель сказал, что ему бы ничего не пришло в голову, кроме того, что он мог бы купить больше сотни марок за десять шиллингов и, откровенно говоря, сделал бы то, что тот просил за шиллинг.

- А письмо?

"Он разместил его позже в тот же день".

'Где?'

- На Риджент-стрит, незадолго до того, как мы выследили его в тот вечер.

- И он не подумал упомянуть об этом тогда? Он не подумал, что письмо, за которое ему дали десять шиллингов, может быть важным? Ради небес...

- Он сказал, что забыл. Конечно, если бы он сказал нам в тот вечер, мы могли бы найти окровавленное письмо.

- Я полагаю, слишком много спрашивать, помнит ли он адрес?

"Он говорит, что помнит, что это было в Челси, потому что думал, не оставить ли его лично по дороге домой, но потом передумал".

"Что за чертов дурак! Почему он не подумал, что это важно, когда вы впервые заговорили с ним? Если бы его все еще не было в почтовом ящике, мы могли бы перевернуть сортировочную контору вверх дном". Хью Харпер выглядел разъяренным.

- Ты сказал Челси, Бартоломью?

- Да, мистер Кинг.

- Разве это не одно из мест, откуда, по словам радистов, могла идти передача?

- Ты прав, Лэнс. Тем более причина...

Харпера прервал стук в дверь. Его секретарь сказала, что ей нужно слово, и он сказал ей, что придется подождать.

- Не все потеряно, сэр, - сказал Кинг. - Это дает нам возможность продолжать разговор с Домбровски: если мы скажем ему, что знаем о письме - мы можем подразумевать, что оно у нас есть, - это может сломить его. Я знал, что это произойдет; это показывает, что мы собираем улики. Сейчас я вернусь на ферму.

Секретарша снова открыла дверь и сказала, что очень сожалеет, что прерывает ее, но один джентльмен настаивал на том, что ему необходимо срочно поговорить с мистером Кингом.

Лэнс Кинг выглядел избитым, когда вернулся в офис.

- Боюсь, уже слишком поздно, сэр. Кажется, на этот раз Худ зашел слишком далеко.


## Глава 5


Англия и Бельгия, июль 1944 г.

Это началось как обычный день в RAF West Malling для летного офицера Теда Палмера. Подъем в шесть, завтрак, затем приятная прогулка по авиабазе в офицерскую столовую и утренний инструктаж. Было небольшое облачко - первое, на что всегда обращал внимание пилот, - и солнце подавало многообещающие признаки того, что в тот день оно приложило усилия. Однако дул довольно сильный ветер, достаточно заметный, чтобы юный Болт заметил его, когда поспешил идти рядом с ним.

- Этого будет достаточно, чтобы остановить нас, Тед?

- Ты не хочешь полететь сегодня?

"Конечно, знаю, но мне просто интересно: он действительно кажется довольно сильным".

- К тому времени, как мы взлетим, должно быть все в порядке. Не волнуйся.'

Эскадрилья собралась в столовой, и сам командир звена вел инструктаж.

- Нас осталось одиннадцать, так как Поулсену нужно было починить лодыжку, и в любом случае два "Марк-14" нуждаются в дополнительном обслуживании. Эскадрилья разделится на три части: Джонти возглавит секцию из четырех человек, чтобы отправиться на помощь в Нормандии; мы оставим здесь секцию на случай, если появятся какие-либо Фау-1 - об этом позаботится летный лейтенант Риз; и Болт и Палмер, вы будете иметь удовольствие в моей компании. Мы едем в Бельгию.


Командир крыла сказал им, что это был не только разведывательный полет, но и все остальное.

- Если этот проклятый ветер не утихнет, нам придется взлететь на север, и как только мы наберем достаточную высоту, на восток, а затем на юго-восток. В идеале я хотел бы пересечь побережье к югу от Маргейта, подняться на высоту в двадцать тысяч футов над Северным морем и пересечь бельгийскую границу возле Мидделкерке - здесь... - Он ткнул пальцем в точку на карте рядом с Остенде. - Тогда они хотят, чтобы мы спустились вот сюда - к западу от Алста - и осмотрелись. Я могу сделать несколько снимков, пока вы меня прикрываете, но главная цель нашей миссии - увидеть, где, черт возьми, Люфтваффе. Судя по всему, они совершали вылазки из этого района, и командование хочет, чтобы мы проверили, сможем ли мы определить, откуда они идут.

Они взлетели в 10:30, позже, чем хотелось бы командиру звена, но ветер все еще дул сильно с севера и не показывал признаков ослабления.

Все было хорошо до тех пор, пока, по мнению Теда Палмера, они не опоздали, приближаясь к Алсту, и в результате не заметили "мессершмиттов", пока те не роились вокруг них.

Сначала они приблизились к "Спитфайру" пилота-офицера Болта, охотники почувствовали самую слабую из своих жертв, и через несколько секунд Палмер увидел, как он загорелся. Самолет командира крыла, казалось, удалялся, и Палмер снизился еще на пару тысяч футов, чтобы следовать за ним, когда он почувствовал удар, исходящий от его правого крыла. Это было похоже на то, как кто-то бросал большой камень в движущуюся машину, но когда он огляделся, то увидел, что кончик крыла отсутствует, а остальная его часть начала распадаться.

Он совершил безупречную посадку с парашютом на вспаханном поле рядом с небольшим лесом и прятался там всего несколько часов, когда его нашел фермер и вежливо приказал следовать за ним, пожалуйста. Тьма окутала деревья.

Удача, как он вскоре понял, была на его стороне. Он высадился во фламандской области, но фермер и его семья, как они уверяли его, были сопротивлением: Armée Secrete.

Женщина приехала очень рано на следующий день и тщательно проверила его документы. Возможно, он слышал о линии комет?

Сеть эвакуации экипажей союзников.

- Мы позаботимся о тебе, но здесь слишком опасно - слишком открыто. Мы перевезем вас в Брюссель. Хотите верьте, хотите нет, там безопаснее. Она объяснила, что проводит его туда. Он должен был сделать то, что она сказала.

Автобус из Алста был переполнен, и проверка их документов при посадке была довольно формальной. Большую часть пути Палмер дремал и кашлял, пока автобус медленно двигался по сельской местности Фландрии. Вокруг них начал появляться Брюссель, залитый дождем, пассажиры садились в автобус, промокшие до нитки. Он смотрел вниз, когда заметил пару военных ботинок, касавшихся носков его ботинок. Пока он медленно поднимал глаза, немецкий солдат что-то говорил ему по-фламандски. Он не понял ни слова, и чувство страха охватило его. Автобус, казалось, замолчал, теперь все смотрели на него.

Немецкий солдат - вспыльчивый, нетерпеливый мужчина лет сорока - смотрел на него с таким подозрением, что Палмер подумал, не заметил ли он под комбинезоном летный комбинезон Королевских ВВС. Он повторил слово. Звучало так, будто он говорил " Вууртье". Теперь он выглядел очень рассерженным, как будто Палмер намеренно не слушался его.

В этот момент мужчина наклонился и держал зажженную спичку. Солдат продолжал смотреть на Палмера, пока тот закуривал сигарету, создавая впечатление, что он еще не закончил с ним. В этот момент пара перед ними встала и предложила свои места немцу.

Было утро, когда автобус остановился у Северного железнодорожного вокзала Брюсселя. Они ушли из толпы до того, как женщина заговорила, давая ему указания. "Улица Гошере: вы ищете номер 73. Вы это понимаете? Пройдите мимо него по другой стороне дороги и посмотрите на второй этаж: если там задернуты синие шторы, значит, там безопасно. Они будут ждать тебя. Когда приедешь, скажи им, что пришел за лекарством.


Женщина в квартире на улице Гошере объяснила, что теперь за ним присматривает патриотическая милиция. Они были коммунистами, сказала она ему. "Секретная армия, которая привела вас сюда, более консервативна. Мы - главная группа сопротивления в этом районе: население здесь в подавляющем большинстве принадлежит к рабочему классу и настроено антигермански".

Когда она говорила, дым от сигареты женщины тянулся к нему. Она объяснила, что вскоре они уедут в постоянное убежище, которое на самом деле было квартирой над кафе на улице Гвидо Гезелле, которым управляли сотрудники Рексистов.

"Рексисты - одна из крупнейших групп пронацистских коллаборационистов, и кафе часто посещают немецкие солдаты, но это означает, что у них меньше шансов заподозрить квартиру. Как только вы в нем, то есть.

Все это казалось слишком поспешным. Палмер не считал себя вправе допрашивать женщину; в конце концов, именно они спасли его, и он не хотел показаться неблагодарным. Но он не мог понять, почему он не может оставаться там до поры до времени. Вместо этого она сказала ему приготовиться. Сейчас они уходили в конспиративную квартиру.

Они быстро шли через Схарбек, Палмер следовал за ней на расстоянии, так что казалось, что они не вместе. Она заверила его, что документы, которые она ему дала, в порядке: он был чернорабочим из Шарлеруа.

Но она не ожидала немецкую выборочную проверку, когда они были в пределах видимости кафе. Она заколебалась, когда они свернули за угол и увидели его, но было слишком поздно. Она прошла благополучно, и он уже собирался повернуться, когда один из них увидел его.

Через несколько мгновений его прижали к стене, к голове приставили револьверы, а с него содрали одежду, обнажив форму Королевских ВВС.

Следующие несколько минут он был предметом жарких дебатов на немецком языке. Казалось, речь идет о том, куда его следует вести. В конце концов появились люфтваффе и были непреклонны. Любого пилота Королевских ВВС следует доставить в штаб-квартиру Люфтваффе: важно, чтобы им дали возможность допросить его.

Люфтваффе базировалось в отеле "Метрополь" в центре города, красивом здании в стиле "Прекрасная эпоха" с декором на первом этаже, почти похожим на собор. С ним обращались довольно вежливо, два офицера, которые привели его, говорили с ним по-английски и пытались вовлечь его в разговор о достоинствах "Спитфайра Марк 14" по сравнению с "Мессершмиттом 109".

Его провели через серию коридоров и вверх по лестнице, а затем вверх по еще одной, казалось бы, ведущей в противоположном направлении. В конце концов он очутился в том, что явно было спальней отеля, с высокими окнами, закрытыми решетками, и двумя удобными креслами, стоящими друг напротив друга.

Офицер люфтваффе, проводивший допрос, был достаточно любезен. Не то, чтобы его можно было назвать дружелюбным, но и не угрожающим. Он был вежлив и производил впечатление того, что совершает движения. Палмеру разрешили сесть и дали немного воды, пока офицер пролистывал свои записи.

"Очень скоро вас отвезут в специальный лагерь для военнопленных для экипажей союзников... Я думаю, вы найдете это вполне сносным... Возможно, чтобы помочь вам так же, как и нам, вы могли бы подтвердить, что вы летели, когда и где вас сбили".

Скорее всего, они будут дружелюбны; будьте к этому готовы и не поддавайтесь на это... Они попытаются убаюкать вас, чтобы вы предоставили им информацию, которую вы не обязаны давать. Что-либо связанное с вашей миссией не может быть и речи. Помимо всего прочего, вы не хотите сообщать им детали, которые могли бы помочь идентифицировать любого, кто помогает вам...

Летный офицер Тед Палмер ответил, назвав имя, звание и серийный номер. - Я уверен, вы поймете, если я не смогу сказать что-то еще.

Офицер кивнул, как будто ожидал этого, но, тем не менее, выглядел разочарованным.

"Могу ли я попросить, чтобы Красный Крест был проинформирован обо мне? Я бы не хотел, чтобы моя семья чрезмерно беспокоилась.

Это продолжалось в течение хорошего часа, офицер Люфтваффе выглядел скучающим и производил впечатление, что он был бы шокирован, если бы Палмер добровольно предоставил какую-либо информацию.

"Вчера к западу от Алста были сбиты два "Спитфайра Марк 14": поступали сообщения о том, что один пилот мог спастись. Если это были вы, то явно в ваших интересах хотя бы сообщить нам об этом.

Палмер убедился, что он не отреагировал. Если офицер говорил только о двух сбитых самолетах, это звучало так, как будто командир звена скрылся. Он сказал, что понятия не имеет, где он приземлился и когда.

Офицер Люфтваффе закрыл свое дело.

- Мы оставим вас здесь на ночь, а утром вас переведут в Дулаг Люфт. Вам действительно очень повезло, что вас привезли сюда: вас легко могли отвезти на авеню Луиз.

'Что это такое?'

Прежде чем немец успел ответить, в коридоре послышались повышенные голоса, а затем резкий стук в дверь. Офицер Люфтваффе сказал Палмеру немного подождать и встал. Прежде чем он успел открыть дверь, она распахнулась, и вошли двое мужчин в штатском. Вспыхнул всемогущий спор.

Когда летному офицеру Палмеру надели наручники и вывели из комнаты, к нему бочком подошел офицер Люфтваффе. - Боюсь, теперь вы узнаете все об авеню Луиз.


Они подошли к красивому зданию на широком бульваре, его фасад был украшен большими красными флагами с черными свастиками, а тщательно охраняемый вход находился на вершине каменной лестницы.

Машина остановилась перед зданием, прежде чем подъехать к заднему входу, откуда Палмера вытолкали. Его отвели в подвал и толкнули по узкому, тускло освещенному коридору с неровным полом и высотой не более пяти с половиной футов, заставившего его пригнуться. Его остановили перед железной дверью, и он впервые увидел, кто был позади него: крупный мужчина, чей обхват занимал всю ширину коридора, а массивность заслоняла большую часть света.

Как и у многих мужчин такого внушительного роста, его голова была маленькой по сравнению с остальным телом, крошечный рот между мясистыми щеками и тройным подбородком, черные глаза-бусинки на фоне бледной кожи. Он был одет в черную униформу без опознавательных знаков и держал небольшую кожаную дубинку, которой он ударил Палмера по ребрам, а затем ударил его ногой, чтобы отбросить его в камеру.

Молодой пилот оставался там около двух часов. В камере было темно как смоль, а пол был таким же шероховатым и неровным, как и в коридоре снаружи. Его поверхность была влажной, как и стены.

Его первой мыслью было, что допрос в штаб-квартире люфтваффе был какой-то уловкой, чтобы заставить его думать, что все это рутина. Он начал беспокоиться, что что-то упустил, какую-то важную информацию, которая вызвала интерес того, что, как он мог только предположить, было гестапо.

Боль в ребрах немного ослабла, и он огляделся. Он разглядел низенькую скамейку-кровать и сел, и только тогда понял, как ему было страшно. Все его тело сильно трясло, и он покрылся холодным потом. Как он ни старался, он не мог придумать ни одной разумной причины, по которой гестапо могло бы заинтересоваться им. В замешательстве он не мог точно определить, когда его сбили, но это было определенно больше суток назад. Они, вероятно, сейчас рассказали бы его родителям.

Пропал без вести. Наши глубочайшие соболезнования.

Слезы начали течь по его лицу. Мысль о том, что его родителям сообщат о его возможной смерти, была слишком сильна. Он все еще плакал, когда дверь камеры распахнулась, и двое охранников вытащили его наружу, избили в коридоре, а затем связали ему руки за спиной и завязали ему глаза.

Пока его волокли по коридору и вниз по лестнице, у него закружилась голова. Когда его избили в коридоре, он ударился головой о стену, и повязка на глазах врезалась в рану. Он пытался отвлечься, считая шаги, но они двигали его слишком быстро. Когда они остановились, он почувствовал свет вокруг себя, и его толкнули в кресло, сняв повязку с глаз.

Двое мужчин за столом перед ним были теми же, кто пришел за ним в штаб-квартиру люфтваффе. На каких языках, они хотели знать, он говорил?

Английский.

'Любые другие?'

Он покачал головой и пробормотал что-то о нескольких словах по-французски. Он не думал, что его способность спрягать глагол "любить" на латыни была тем, что они имели в виду. Теперь его тошнило, а голова словно сжималась в тиски. Он спросил, можно ли ему воды. Они ответили по-немецки: не хочет ли он воды, может быть, еды? У него могла бы быть кровать, на которой он мог бы лежать, и они могли бы привести доктора. Они хотели, чтобы он был здоров.

Он вспомнил совет, который ему дали. Мы обнаружили, что лучше, если заключенные не показывают, что понимают по-немецки: понимание того, что они говорят, без их осознания этого, может дать вам преимущество.

Поэтому он ничего не ответил и тупо уставился на них. Еще вопросы на английском.

Как его звали?

Тед Палмер.

Его полное имя?

Эдвард Палмер - без второго имени.

Назовите это.

Где он базировался?

Работал ли он в каком-либо другом отделении РАФ?

Был ли он когда-нибудь в британской армии?

Это продолжалось в течение часа, и в конце двое мужчин что-то бормотали друг другу по-немецки, из которых он почти ничего не мог уловить, не в последнюю очередь потому, что старался не смотреть на них. Он действительно слышал, как они оба использовали слово Warheit - правда - не раз, и один из них сказал zu jung - слишком молод - глядя на него. Затем они начали собирать свои бумаги, оба звучали довольно сердитыми. Один из них сказал "Zeitverschwendung" - фразу, которую, как он помнил, использовал его учитель немецкого, когда хотел сказать классу, что они зря тратят его время, и когда они встали, он ясно услышал, как они произнесли " Berlin kann es sortieren" .

Когда его волокли обратно в камеру, он понял, что это значит.

Берлин может разобраться.


Берлин прибыл в Брюссель на следующее утро. Это стало облегчением для летного офицера Палмера, который провел ужасную ночь, предполагая, что его вот-вот отправят в столицу Германии, и задаваясь вопросом, как, черт возьми, справятся его родители.

Он понятия не имел, сколько времени было, когда его вытащили из камеры. Его отвели в комнату, больше похожую на кабинет, чем на комнату для допросов, в которой он был накануне. Двое гестаповцев снова были там вместе с мужчиной лет сорока пяти, которого они, казалось, уступали. Все в этом мужчине выглядело дорого: от сшитого на заказ костюма и шелкового галстука до цвета лица и прически человека, явно заботившегося о своей внешности. Палмер почувствовал запах одеколона.

- Наш коллега приехал из Берлина, чтобы поговорить с вами.

Палмер удивленно моргнул. Даже с его ограниченным опытом в этих вопросах он знал, что люди не едут из Берлина, чтобы допрашивать младших офицеров Королевских ВВС. Мужчина посмотрел на него с таким же изумлением.

- Что случилось с твоей головой? Его английский был очень хорош.

Палмер объяснил, что он ударил его о стену.

'Ты выглядишь ужасно. Когда ты в последний раз спал или ел?

Он ответил, что не помнит, но если быть честным, то чувствует себя не очень хорошо. Он назвал свое имя, звание и порядковый номер, потому что не мог вспомнить, просил ли этот человек их еще.

Мужчина из Берлина обратился к офицерам гестапо. - Это нелепо, совершенно нелепо, - отрезал он по-немецки. - Если мне нужно допросить этого человека, он должен быть в хорошей форме. Уведите его, дайте ему принять душ, накормите и дайте ему чистую одежду, а затем верните его сюда".

Когда Палмер вернулся в офис, мужчина из Берлина был один. Он снял свои дорогие на вид очки, чтобы прочитать кое-какие заметки, и поднял голову, когда пилот британских ВВС сел.

'Ваше имя, пожалуйста.'

"Эдвард Палмер".

- И это ваше единственное имя?

- Меня зовут Тед, но... да: у меня нет второго имени, если ты это имеешь в виду.

- И ваш возраст, пожалуйста, Палмер.

Он колебался, не зная, была ли это информация, которую он должен был разглашать.

- Мне двадцать.

'Дата рождения?'

"Шестое апреля 1924 года".

И так в течение часа: вопросы о том, где он работал до прихода в Королевские ВВС, спрашивание даты его рождения еще по крайней мере полдюжины раз, предложение быть более снисходительным, чем он мог себе представить, если бы он был честен в отношении любую другую роль, которую он исполнял... но никаких вопросов о его миссии. Человека из Берлина не интересовало, на чем он летел, где его сбили и как он добрался до Брюсселя.

Через час в дверь постучали, и вошел пожилой мужчина. Мужчина из Берлина сказал, что это врач: будет короткий осмотр. Это было обычным делом: пожалуйста, не мог бы Палмер раздеться.

Все они.

Когда доктор закончил, он кратко обратился к другому человеку по-немецки.

"Сказать, конечно, невозможно, но я был бы поражен, если бы этому человеку было больше двадцати пяти лет. Если бы он был немного старше, у него были бы некоторые признаки раннего старения, такие как морщины на лице и увеличение жировых отложений. По моему профессиональному мнению, это половозрелый мужчина в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет.

- Вы бы поставили на это свою жизнь, не так ли, доктор?

- В этом здании, герр Раутер, я бы не стал использовать это словосочетание, но я бы поставил на него свою профессиональную репутацию. Однако порез на его голове нуждается в перевязке.


После этого дела пошли быстро. Человек из Берлина сказал, что вопросов больше не будет, а когда Палмер спросил, в чем дело, немец сказал, что это не имеет значения, произошло недоразумение. Его рану обработают, и он будет доставлен в лагерь для военнопленных.

Человек из Берлина, которого, как был уверен Палмер, доктор называл герр Раутер, кивнул ему, недоверчиво покачал головой и вышел из комнаты. Палмер уловил обрывок гневного разговора в холле, извиняющийся тон одного из гестаповцев, повышенный голос герра Раутера.

"Полная трата моего времени... Любой может увидеть, сколько ему лет. В любом случае, с какой стати ты так с ним обращался, если знал, что мне это интересно? Дураки.

Когда тем вечером летный офицер Тед Палмер прибыл в Дулаг Люфт, его отвели к старшему британскому офицеру, капитану группы с нервным подергиванием и незажженной трубкой во рту.

Он почти извинялся, когда рассказывал о том, что с ним случилось; он думал, что это было странно, но, возможно, не так важно.

Этого мнения не разделял ни капитан группы, ни кто-либо из других старших офицеров, которых он вызвал, чтобы выслушать историю.

Все они сказали, что никогда не слышали ничего подобного.

- А та фраза, которую ты употребил, Палмер... когда закончил излагать мне свой отчет: что это было еще раз?

- Как будто они думали, что я кто-то другой, сэр. Хотя бог знает кто.


## Глава 6


Берлин, август 1944 г.

- Вы можете заверить нас, Раутер, что все в порядке и что вы готовы начать, как только мы дадим вам такой приказ?

Мужчина говорил с одним из этих сложных южноавстрийских акцентов - тирольского, каринтийского или чего-то подобного, - так что Франц Раутер наклонился вперед, надеясь, что это поможет ему лучше понять его. Он ответил, что надеется, что все в порядке, но ему нужно время, чтобы подготовиться и найти нужных людей.

Приглашение встретиться с тремя мужчинами, стоящими перед ним с другой стороны стола в тускло освещенной комнате с задернутыми занавесками, надо сказать, не предвещало ничего хорошего. Это было похоже на суд, но теперь трое мужчин кивнули и пробормотали: "Хорошо", и он должен был почувствовать себя более расслабленным.

За исключением того, что он этого не сделал.

Он на самом деле почувствовал, как узел сжался в его животе, и его сердце забилось быстрее, когда он осознал чудовищность того, что собирался сделать.

Пятилетнее ожидание подходило к концу.


Обычно Франц Раутер ходил на работу пешком за полторы мили. Это было в двадцати пяти минутах ходьбы к северу от его квартиры на Шпейерер-штрассе в Баварском Виртеле, баварском квартале Шёнеберга. Он выходил из переулков на Потсдамерштрассе, пересекал Ландверканал, прежде чем добраться до своего офиса на Тирпитцуфер. Когда он впервые начал ходить на работу и с работы пешком, это было довольно приятно, но теперь он осознавал, что город вокруг него разрушается, и в воздухе царила угроза. Ему также нужно было быть настороже в случае новых повреждений от бомб - люди нередко падали в образовавшиеся воронки.

В большинстве дней он оставлял достаточно времени, чтобы остановиться в захудалом кафе на углу Людендорфштрассе, хотя надо сказать, что в Берлине в эти дни мало мест, которые не выглядели бы захудалыми. . Но это кафе еще до войны казалось захудалым, и он испытывал к нему смутную лояльность. Здесь было меньше людей, чем в большинстве других близлежащих мест, а владелец - крупный однорукий мужчина - был тем, с кем он всегда обменивался понимающими взглядами, хотя и не был уверен, что именно они должны были знать. Возможно, это просто означало: "А, ты все еще здесь". В наши дни этого было много.

Хотя станция метро Bayerischer Platz находилась всего в минуте или около того от того места, где он жил, он по возможности избегал этого вида транспорта. Он не мог представить себе более неприятный способ путешествовать, когда люди прижимаются друг к другу так близко, как любовники, немногие из его попутчиков пахнут так, как будто они вымылись в последние дни. Если шел дождь или он торопился, он ехал на трамвае, хотя и в нем было слишком многолюдно.

Но главная польза от его двадцатипятиминутной прогулки утром - и обычно такой же в обратном направлении вечером - заключалась в том, что она давала ему время подумать. А в эти дни он с разной степенью недоумения размышлял о том, как непредсказуемо сложилась для него жизнь.

Например, ему было сорок четыре года, и он полагал, что к настоящему времени он уже давно женат, без сомнения, имеет детей и живет с некоторым комфортом на Ванзее или, возможно, в Шарлоттенбурге. С тех пор, как ему было далеко за двадцать, и на протяжении всех тридцати лет это было для него разочарованием и временами приводило к приступам депрессии, которые, хотя и не приводили к инвалидности, вероятно, объясняли его замкнутость и одиночество.

Не то чтобы он был непривлекательным мужчиной. Наоборот, он заботился о своей внешности. Его костюмы были сшиты мастером-портным на Беренштрассе еще до того, как беднягу депортировали. Его шелковые галстуки и носовые платки были из Парижа, и каждую неделю он стригся у лучшего парикмахера на Унтер-ден-Линден. Его одеколон 4711 был куплен в оригинальном магазине в самом Кельне.

Несмотря на это, он жил один в квартире в Шенеберге, а не на вилле на Ванзее или в одном из тех прекрасных домов в Шарлоттенбурге. Он даже не добрался - как он иногда размышлял - до Курфюрстендамм.

Но теперь он увидел, как отсутствие брака, отсутствие детей и более скромная жизнь пошли ему на пользу. У него не было близких, о которых нужно было бы беспокоиться и заботиться; сосредоточение на собственном выживании не было актом эгоизма, и жизнь там, где он жил, означала, что он вел менее заметную жизнь.

То же самое было и с нацистской партией. Всю свою жизнь он сторонился политики. Он был из Гамбурга, где его отец, школьный учитель, был убежденным социалистом и конфликтовал с семьей матери, которая с энтузиазмом поддерживала крайне правую политику. Он видел, как политика вызывает разногласия, и решил оставаться над ней, хотя его инстинкты больше соответствовали либеральным традициям. Он присоединился к местной полиции и поднялся по служебной лестнице, в конце концов став уважаемым детективом. Мало кто из его коллег удивился, когда в 1932 году он переехал в Берлин, чтобы работать в абвере - службе военной разведки.

Были возможности вступить в нацистскую партию; действительно, его часто отводили в сторону и советовали, что сейчас самое время. Но ему удалось избежать этого, и он был в этом далеко не одинок. Многие другие - даже очень высокопоставленные лица - в штаб-квартире абвера на Тирпицуфере остались беспартийными.

На Рождество 1943 года он понял, что больше не может сдерживаться. Абверу в Берлине все больше не доверяли: его лояльность часто подвергалась сомнению, и его начали подозревать в подрыве позиций Гитлера. Франц Раутер провел несколько свободных дней в то Рождество, беспокоясь о том, что дни абвера сочтены. Его большим страхом было призыв в армию и отправку воевать на Восточный фронт, что было равносильно смертному приговору. Он решил уменьшить шансы на это, подав заявку на вступление в партию: это было бы страховым полисом, а не актом политической приверженности.

Его решимость укрепилась, когда его застала врасплох его уборщица, неожиданно объявившаяся в канун Рождества - он был уверен, что дал ей выходной. К своему ужасу, он заметил, как она убирала его стол и внимательно смотрела на книги, вытирая с них пыль и складывая их в стопку. Это могло быть его воображением, но он был уверен, что она неодобрительно смотрела на работы Томаса Манна и Франца Кафки. Не то чтобы он пытался вести подрывную деятельность, читая книги этих авторов, но они бросали вызов его воображению: они заставляли его думать. Он не был уверен, что его уборщица поймет это.

В тот же день он столкнулся с фрау Оберг, местным блоклейтером нацистской партии - лидером блока - человеком, который, скорее всего, заметит что-нибудь подозрительное и сообщит об этом. Это была высокая худощавая женщина с пронзительным взглядом, одетая во вдовье черное платье и имевшая привычку внезапно появляться там, где ее меньше всего ждали. Раутер называл ее - только для себя, конечно - die Hexe , ведьма. И когда перед ним, когда он свернул за угол после дневной прогулки, появилась die Hexe , ей захотелось поговорить.

Как поживает герр Раутер?

Может быть, герр Раутер слышал, как повысили в должности обоих ее сыновей?

Присоединялся ли герр Раутер к ней в том, чтобы каждую минуту каждого дня быть благодарным за мудрость, с которой герр Гитлер руководил Германией?

Она приблизилась к нему и заглянула ему в глаза, ища любые сомнения с его стороны. Он заверил ее, что так же благодарен, как и она, за фюрера... он колебался, подыскивая слово получше, чем "мудрость"... сострадание , а затем забеспокоился, что это может прозвучать саркастически.

- На самом деле я хотел поговорить с вами, фрау Оберг. Я уже некоторое время собирался подать заявку на вступление в партию и по ошибке не сделал этого. Может быть, вы могли бы помочь?

Позже в тот же день она появилась у дверей его квартиры с правильными формами в руках и вернулась с его новеньким членским билетом в нацистскую партию - его Mitgliedskarte - в канун Нового года.

До 1944 года оставалось всего несколько минут, и Франц Раутер передвинул свое кресло поближе к граммофонному проигрывателю и включил пластинку Бенни Гудмана, уменьшив громкость, чтобы даже тот, кто прислоняет ухо к двери квартиры, не услышал ее. Как и в случае с чтением, он не пытался подрывать музыку: он знал, что джаз запрещен, но ему это нравилось. Он откинулся назад с большим бокалом коньяка - любезно предоставленным коллегой во время недавней поездки в Париж - в одной руке и своей Mitgliedskarte в другой.

Он получил некоторое удовлетворение от того факта, что в записях указано, что он присоединился к организации в 1943 году.

По ходу 1944 года он понял, что вступление в партию было разумным шагом, как и оставление холостым. К февралю адмирал Канарис и другие высшие офицеры абвера были заменены, а к июлю оно полностью перешло к РСХА, Главному управлению безопасности Рейха, организации, ответственной за все операции полиции и внутренней безопасности, включая гестапо. .

Теперь командовал бригадефюрер СС Вальтер Фридрих Шелленберг, и десятки офицеров абвера были изгнаны из организации. Многие из них были такими же, как Раутер: старшие, но все же только средние офицеры разведки, профессиональное сердце операции.

Некоторых из тех, кто остался, даже перевели в штаб-квартиру РСХА на Принц-Альбрехт-штрассе, на другой стороне Саарландштрассе.

Если вы, подобно Францу Раутеру, остались в организации, то на то были веские причины. Ваша лояльность режиму никогда не подвергалась сомнению - это помогало, если вы были членом партии, - и, самое главное, вы играли жизненно важную роль в операции нацистской разведки. Возможно, у вас была какая-то область знаний или, как в случае с Раутером, вы контролировали ключевого агента, который не мог управляться без вашего участия.

Это была еще одна область, в которой Франц Раутер был умен.

Он сделал себя незаменимым.


В то утро он, как обычно, остановился в захудалом кафе на углу Людендорфштрассе и был рад видеть, что место в конце бара у стены свободно. Однорукий владелец бросил на него обычный понимающий взгляд и, не обменявшись ни словом, протянул ему чашку чего-то, что, по мнению Раутера, было самым близким к кофе на Потсдамерштрассе этим утром. По крайней мере, она была горячей, а чашка выглядела так, будто ее ополоснули с тех пор, как из нее пил последний человек. Перед ним на тарелке появилась булочка, и хотя она была жесткой, с оттенком опилок, он знал, что ее можно сделать вкусной, обмакнув в горячий напиток.

с полки на стене рядом с собой экземпляр "Дер Ангрифф" . На внутренней странице был спрятан краткий отчет о "мерах, принимаемых против крупномасштабной преступной деятельности в Варшаве", что, как он полагал, было одним из способов описания восстания. Тот факт, что отчет был на внутренней странице, указывал на то, что дела шли не очень хорошо. По всей Европе города, которые нацисты считали само собой разумеющимся, начали разрушаться. Он думал о Брюсселе и о том, что станет с двумя некомпетентными офицерами гестапо, которые так напрасно вызвали его туда. Он считал, что они успеют сбежать: как крысы с тонущего корабля, гестаповцы обычно убегали первыми. Озорная его часть надеялась, что нет, но потом он забеспокоился, что, если их схватят, они не смогут держать рот на замке.

Он закончил свой завтрак и направился к тому, что раньше было зданием абвера на Тирпицуфере, но теперь было просто окраиной РСХА. Его кабинет был маленьким и битком набит файлами, которые ему приходилось пролистывать, чтобы добраться до своего стола. По крайней мере, теперь у него был свой кабинет и неплохой вид на канал. Временами он мог быть даже вполне мирным.

Но в то утро он не дошел до своего кабинета. Едва он вышел в коридор, как его перехватил Крамер, который любил видеть себя каким-то офис-менеджером, но, вероятно, был там, чтобы присматривать за Раутером и его коллегами.

- Тебя ждут на Принц-Альбрехт-штрассе, немедленно!

Последнее слово он пролаял, как инструктаж на плацу. Это сопровождалось зубастой желтой улыбкой и выражением злорадства на лице .

- Очень хорошо, а я кому-нибудь там особенно нужен, герр Крамер?

Крамер сказал ему, что он должен явиться на стойку регистрации. - И ты должен уйти сейчас же!

Обычно вызов на Принц-Альбрехт-штрассе был бы довольно зловещим, но Раутер, покидая Тирпитцуфер и идя через Потсдамскую площадь и Саарланд-штрассе в штаб-квартиру РСХА, был почти уверен, что за ним не следят. Если бы он попал в беду, он бы не был предоставлен самому себе, хотя это все равно не означало, что у него не было причин для беспокойства.

Его отвели в кабинет на верхнем этаже, в ту тускло освещенную комнату, где трое мужчин сидели напротив него через стол. Он был уверен, что все они были давними офицерами СД, упивающимися тем фактом, что теперь всем заправляет Sicherheitsdienst. СД была разведывательным подразделением СС, хотя Раутер считал, что упор делается на СС, а не на разведку.

Австриец с непонятным акцентом, казалось, был главным. Он наклонился вперед, его голова вышла из тени, открывая длинное худое лицо с сужающейся к острому кончику челюстью.

"Агент Милтон".

Наступила тишина, явно предназначенная для приглашения Раутера что-то сказать. Он знал, что должен сопротивляться тому, чтобы показаться слишком умным, но он не был в настроении делиться информацией больше, чем нужно.

'Да сэр.'

- Что с ним, Раутер?

- Как вы, возможно, знаете, я предоставлял регулярные отчеты. В сентябре прошлого года адмирал Канарис счел, что пора использовать агента Милтона, и я...

- Адмирал Канарис арестован, Раутер.

- Но его не было в сентябре прошлого года, сэр. Мы с ним договорились, что активируем агента Милтона и что нам нужно послать агента для связи между ним и его радистом, агентом Байроном. Как вы знаете, было указание, что вербовкой этого агента должно заниматься 6-е отделение СД. К сожалению, это не пошло хорошо.

Трое мужчин неловко пошевелились. Австриец говорил.

- Напомните мне, пожалуйста, что случилось, Раутер.

Франц Раутер выпрямился в кресле.

- Череда разочарований, сэр, я бы первым признал это, но...

"Нет никаких но".

- Я просто хотел добавить, что ни один из трех потерянных нами агентов не был мной завербован. Официально известно, что я выразил оговорки в отношении всех из них. Насколько мы можем судить, агент Китс был убит поездом, когда пытался сбежать от британской полиции в ноябре прошлого года. Мы не можем быть уверены, бросился ли он преднамеренно перед ним или это был несчастный случай".

- Но в любом случае...

- В любом случае, он мертв. В следующем месяце мы потеряли связь с агентом Шелли. Мы точно не знаем, что произошло, но знаем, что его нашли мертвым в своей спальне в Ковентри. Скорее всего, он умер естественной смертью: одно из моих оговорок по поводу него заключалось в том, что он был явно нездоровым человеком, во всяком случае, недостаточно здоровым, чтобы его посылали с такой миссией.

- А агент Драйден?

"В марте этого года в ряде британских газет появилось сообщение о том, что гражданин Польши по имени Ян Домбровски погиб в аварии с грузовиком возле железнодорожного вокзала в Бирмингеме. Ян Домбровски был одним из агентов Драйдена, и была указана та же дата, когда он должен был отправиться в Лондон. Там была фотография, на которой, несомненно, был агент Драйден: согласно отчету, он был арестован день или два назад за пьянство. Это, безусловно, осуществимо: одно из оговорок, которые у меня были по поводу него, касалось его пристрастия к алкоголю".

- Похоже, вы очень готовы высказаться по поводу наших агентов, Раутер. Полагаю, у вас нет информации об агенте Милтоне?

'Нет, сэр.'

- Конечно, нет - он его завербовал! сказал один из других мужчин.

- Точнее, сэр, я унаследовал его. Гельмут Крюгер завербовал его.

- А что случилось в прошлом месяце в Брюсселе? Как-то связано с агентом Милтоном?

- Это была ложная тревога, сэр, совершенно ненужная, и с какой стати гестапо подумало...

- Гестапо редко ошибается, герр Раутер. Значит, вы до сих пор не поддерживаете связь с агентом Милтоном?

"После предполагаемой смерти агента Драйдена было сочтено, что нам следует сделать паузу. Мы не хотим делать ничего, что могло бы привлечь внимание британцев к агенту Милтону. Насколько нам известно от агента Байрона, Милтон не был скомпрометирован.

- Мы думаем, - сказал австриец, - что вы слишком долго ждали, чтобы активировать агента Милтона. Если военные неудачи, с которыми мы сейчас сталкиваемся, должны быть обращены вспять, нам нужно использовать все наши ресурсы, не в последнюю очередь наши разведывательные агенты. Если мы сможем хотя бы просто задержать наступление союзников, то, кто знает, оружие, которое мы разрабатываем, вполне может изменить ход войны. Одно дело иметь спящего агента, но этого можно считать коматозным. Мы должны разбудить его! Все трое мужчин за столом от души рассмеялись. "Мы не можем позволить себе такую роскошь, как агент с хорошим положением, который ничего не делает. Вы можете заверить нас, не так ли, Раутер, что все в порядке и что вы готовы начать, как только мы дадим вам такой приказ?

- Я думаю, все в порядке, сэр, но очевидно, что нам нужно послать агента, прежде чем мы активируем Милтона. Нам нужно кого-то завербовать.

- У вас есть кто-нибудь на примете?

- Я не был уверен, что мне разрешено играть роль в этом отношении, сэр.

- Именно из-за такого отношения, Раутер, абверу так не доверяют. Это был еще один мужчина, судя по звуку, берлинец. - Учитывая, что у вас было так много сомнений по поводу агентов, которых мы предложили, возможно, вы хотели бы завербовать этого? Вам явно виднее.

"Тебе лучше вытащить палец", - добавил австриец. "Нам нужно отправить кого-то туда очень быстро - понятно?"

"И не сомневайтесь, Раутер, - сказал берлинец, - этот завербованный вами агент не может потерпеть неудачу: если он это сделает, вина ляжет исключительно на вас".


## Глава 7


Берлин и Лондон, сентябрь 1944 г.

Словно незваный гость на свадьбе, Франц Раутер слонялся по лестничной площадке у лестницы на четвертом этаже Принц-Альбрехт-Штрассе в то утро понедельника, 11 сентября, не спуская бдительного взгляда с хорошо охраняемой двери, ведущей в коридор, где находился кабинет бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга.

Раз или два подходил охранник и многозначительно спрашивал, не может ли он помочь, и Раутер уверял его, что волноваться не о чем, он кого-то ждет. Некоторые из людей, спешащих мимо, спросили: "Кто его пригласил?" смотреть в его сторону. Многих из них он знал в лицо, даже если они изо всех сил пытались назвать ему имя.

Он прождал на лестничной площадке неловкие полчаса, когда охранники у входа в коридор вытянулись по стойке смирно, и двери распахнулись. Бригадефюрер Вальтер Шелленберг возглавлял небольшую свиту, которая быстро двинулась к лестнице. Франц Раутер поспешил через лестничную площадку и оказался лицом к лицу с главой Главного управления безопасности рейха, едва вовремя вспомнив, что нужно приветствовать его хайль Гитлер.

- Доброе утро, бригадефюрер. Меня зовут Франц Раутер, я работаю в Tirpitzufer. Простите, что обращаюсь к вам таким образом, но мне нужно срочно вас увидеть.

Шелленберг остановился и посмотрел на него, не зная, что делать с ситуацией. Один из его помощников шагнул вперед, как бы отодвигая Раутера, но бригадефюрер махнул ему в ответ.

- Раутер, ты сказал?

'Да сэр.'

- Что тебе нужно, Раутер?

- Как я уже сказал, сэр, к вам в срочном порядке.

- Я уверен, ты знаешь, что есть каналы, через которые ты должен пройти. Начальник вашего подразделения должен связаться со мной в офисе и договориться о встрече.

- Боюсь, сэр, нет времени на протокол.

- Пожалуйста, Раутер, я тороплюсь. У меня встреча в рейхсканцелярии, и я не могу себе представить, что то, о чем вы хотите меня видеть, может быть важнее этого! Шелленберг улыбнулся, и группа позади него послушно засмеялась.

- Как это бывает, сэр, вполне может быть.

Вальтер Шелленберг отступил назад, чтобы лучше рассмотреть этого человека в элегантном гражданском костюме, который либо был в бешенстве, либо нуждался в том, чтобы его выслушали.

- Очень хорошо, Раутер. Я вернусь из рейхсканцелярии в два часа, и тогда увидимся. И я уверен, что мне не нужно говорить вам, что лучше не тратить мое время впустую.


Когда бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг вернулся в свой кабинет незадолго до двух часов дня, Франц Раутер терпеливо сидел в приемной. Вслед за Шелленбергом вошел молодой адъютант.

- Скажите мне, гауптштурмфюрер Бёме, что мы знаем об этом Франце Раутере?

- Он бывший полицейский из Гамбурга, сэр, где его очень ценили. Он присоединился к абверу в 1932 году и имеет хороший опыт вербовки и управления агентами. В его деле нет ничего отрицательного, сэр.

- Ну, не было бы, Клаус, а то бы от него избавились, как от остальных предателей в Тирпицуфере. Скажите, он член партии?

'Да сэр.'

- Когда он присоединился?

- В прошлом году, сэр.

- Думаю, лучше поздно, чем никогда. Что еще говорится в его деле?

- Его считают профессиональным офицером разведки, а не сторонником режима, так что он не один из нас, сэр.

- Но и не один из них.

- Есть еще один вопрос, сэр: в прошлом месяце его работа была проверена отделом 6Б, который был обеспокоен тем, что у него есть хороший источник в Англии, который еще не был активирован в качестве агента. Была некоторая дискуссия о том, кто несет ответственность за отправку контакта. Раутер получил указание активировать этого агента.

- Может быть, в связи с этим. Как зовут агента?

"Милтон".


Унаследовав агента Милтона от Гельмута Крюгера, Франц Раутер считал англичанина своим страховым полисом, как и его членство в нацистской партии. Теперь он понял, что был даже более ценным, чем это. Поскольку абвер был поглощен РСХА, а Канарис, Остер и многие другие офицеры абвера были арестованы, он видел в агенте Милтоне возможную отсрочку от смертного приговора, который, казалось, грозил многим его бывшим коллегам. Именно по этой причине он крепко держал в груди разведданные, которые только что получил от агента Милтона. Он знал, что пошел на риск, настаивая на личной встрече с бригадефюрером Шелленбергом, но хотел быть уверенным, что его имя связано с информацией, которую он собирался сообщить.

Он был зол, что сообщение, отправленное агентом Байроном, так долго не дошло до него. Байрон передал в пятницу вечером, но по какой-то необъяснимой причине - без сомнения, из-за лени - сообщение ждало его, когда он прибыл в Тирпицуфер в понедельник утром. С ним должны были связаться в выходные.

Глава РСХА бездельничал за своим столом. Он указал на стул и велел гауптштурмфюреру Беме уйти. Затем он протянул руку в направлении Раутера, и дирижер показал второстепенную часть своего оркестра.

- У меня есть агент, сэр, в Англии. Он-'

- Это агент Милтон?

'Да сэр. Агент Милтон был опознан сочувствующим британским гражданином в 1933 году, а затем завербован офицером абвера по имени Гельмут Крюгер между 1934 и 1935 годами. Мы проинструктировали его присоединиться к британской армии в 1938 году. Я взял его на себя в 1939 году, когда умер герр Крюгер. План всегда состоял в том, чтобы какое-то время ничего с ним не делать, пока он не достигнет положения, когда сможет быть нам наиболее полезен. Мы поручили ему подать заявление о прикомандировании в штаб своей бригады, а затем в бригадную разведку, а оттуда он направился в штаб своей дивизии. Он подал заявление о переводе в Управление военной разведки военного министерства: это было нашим намерением в отношении него с самого начала, но чувствовалось, что с этим не следует торопиться; мы хотели, чтобы его переводы казались частью нормального хода событий.

"Он должен был приступить к работе в военном министерстве в июле, но когда союзники немного потрудились в Нормандии, его отправили туда, и он был ранен в плечо, хотя и не слишком серьезно. В августе мне было приказано активировать его во что бы то ни стало, и я смог завербовать и отправить приличного контактного агента, агента Донна. К счастью, это совпало с тем, что агент Милтон наконец приступил к работе в военном министерстве.

- Все это довольно интересно, Раутер, но, конечно...

- Пожалуйста, сэр. Первой задачей Милтона в военном министерстве была работа над планом союзников по вторжению в Рейх через Нидерланды с обходом наших войск с фланга. Они собираются попытаться сделать это комбинацией сухопутных войск, наступающих через бельгийскую границу и направляющихся в Нидерланды через Эйндховен, и крупных отрядов воздушно-десантных войск, которые будут... Нельзя ли, сэр, перейти к вашей стене с картой? ?

Двое мужчин стояли перед картой Северной Европы.

"Местность в этом районе очень сложная для сухопутных войск: болотистая, дороги узкие, местность изрезана каналами и реками. Их план состоит в том, чтобы парашютные дивизии - ходят разговоры о том, будет ли их три или четыре - захватить мосты через ключевые каналы и реки, особенно здесь, сэр, Маас в Граве и Ваал в Неймегене. Однако их главная цель будет здесь...

Раутер взглянул на бригадефюрера и увидел, что тот теперь заинтересован - наклонился вперед, сильно сосредоточился.

"...в Арнеме и, в частности, эти два моста через Рейн: железнодорожный мост к западу от города и главный автомобильный мост в центр. Они постараются высадить свои воздушно-десантные войска как можно ближе к мостам. Как только они захватят их, их бронетанковые дивизии и пехота - по нашим сведениям, их возглавит XXX корпус британской армии - наступят сзади, через захваченные плацдармы и через Нидерланды.

Шелленберг отступил назад, глубоко задумавшись, поглаживая рукой подбородок. - У вас есть какие-нибудь подробности, Раутер?

- Еще нет, сэр. Система, которую мы используем с Milton, очень безопасна, но у нее есть ограничения. Мы не можем позволить себе рисковать тем, что его поймают где-нибудь рядом с радиопередатчиком или с какой-либо документацией на него. Его предупреждают с помощью кодированных телефонных звонков, и именно так устраиваются встречи, на которых разведданные передаются агенту Донн из уст в уста. Затем Донн передает его радисту - агенту Байрону, - который передает его нам. Так Милтон всегда будет чист: ни на него, ни в его квартиру никогда не найдут компромат. Если его преследовали и остановили либо самостоятельно, либо с помощью его контактного агента, они ничего не найдут.

- Подожди здесь, Раутер. Бригадефюрер Шелленберг подошел к двери и позвал своего помощника. Судя по тому, что удалось выяснить Раутеру, он приказывал ему сделать несколько срочных звонков.

"Мне не нужно подчеркивать, насколько важна эта информация, - сказал он, вернувшись. "Это не должно быть разглашено никому другому - вы понимаете? Я не сомневаюсь, что Верховному Командованию понадобятся подробности. Я хочу, чтобы ты перешел сюда - я найду тебе место в моем коридоре. Первое, что вы сделаете, это свяжетесь с Милтоном и потребуете, чтобы он предоставил больше информации, как можно больше подробностей. А затем я хочу получить от вас подробный отчет, Раутер: вербовка Мильтона, сведения о нем, любые подтверждающие данные, которые у нас есть.

'Конечно, сэр.'

"У меня есть один вопрос, Раутер..." Шелленберг стоял в дверях, а Раутер уже встал, чтобы уйти. "Если бы я был очень циничным, я бы удивился такому счастливому совпадению".

- Я не уверен, что понимаю вас, сэр?

- Когда, по вашим словам, вы прислали этого контактного агента?

- Агент Донн, сэр? Кажется, он прибыл в Лондон в последний день августа.

- И что... всего через неделю агент Милтон передает ему такую, по-видимому, бесценную информацию? Не могли бы вы сказать, что это простое совпадение?

"Я рассматривал вербовку агента Донн как срочный вопрос, как только мы узнали, что Милтон собирается приступить к работе в военном министерстве, поэтому время было выбрано заранее".

- Вы не думаете, что некоторые могут сказать, что все это довольно удобно?

Раутер ответил не сразу. - Возможно, вы правы, сэр. Я допускаю, что у некоторых людей моего положения есть склонность быть настолько довольными получением чего-то от своих агентов, что они не настолько научны, как должны были бы оценивать это. Однако мой подход всегда состоит в том, чтобы быть максимально объективным в отношении любой информации, которую я получаю. В данном случае я бы сказал, что агенту Милтону понадобилось много времени, чтобы начать работу в военном министерстве, и, оказавшись в Управлении военной разведки, он должен был иметь доступ к постоянному потоку первых... классный интеллект. Я просто надеюсь, что еще не слишком поздно, сэр.

- В каком отношении, Раутер?

"В отношении помощи в изменении хода войны, в помощи предотвращения военного поражения. Если бы он был там в мае и июне, мы могли бы получить гораздо более надежную информацию о планах союзников относительно вторжения в Нормандию.

"Это правда: мы, возможно, с меньшей вероятностью поддались всей этой дезинформации. Так вы говорите, что прибытие агента Донн и эта информация об Арнеме - совпадение или нет?

Раутер помедлил, прежде чем ответить. Он выглядел как человек, опасающийся попасть в ловушку. - Я бы предпочел, сэр, сказать, что ключевым фактором здесь является то, что я нанял достойного контактного агента.

- Будем надеяться, Раутер.


Бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг был твердо убежден, что, поскольку это были его разведданные, встреча должна состояться в его кабинете. Таким образом, Берлин стал очень территориальным, особое значение придавалось тому, где происходила встреча.

Однако это мнение не разделял первый человек, которому он рассказал об этом через несколько минут после встречи с Раутером. А поскольку этим человеком был не кто иной, как фельдмаршал Вильгельм Кейтель, встреча в тот же день состоялась в кабинете Кейтеля. Они находились в Бендлерблоке, огромном комплексе, расположенном между Тиргартеном и Ландверканалом, который был штабом различных родов немецких вооруженных сил.

Кейтель был главой ОКВ, верховного командования германских вооруженных сил. В звукоизолированной комнате для совещаний, примыкающей к его кабинету, собралось всего полдюжины мужчин. Среди них были его заместитель генерал Альфред Йодль и начальник штаба ОКХ - верховного командования германской армии - генерал Хайнц Гудериан.

Они с нетерпением ждали, поскольку секретарше потребовалось слишком много времени, чтобы задернуть тяжелые шторы на окнах, а стальные двери в комнату были закрыты. Поверхность стола, за которым они сидели, была покрыта картами Европы. Когда они наконец были готовы, Шелленберг тщательно повторил то, что сказал ему Раутер.

- Это все, Уолтер?

"Это нечто, я бы подумал, Вильгельм".

- Нет ни документов, ни фотографий - ничего подобного?

Шелленберг внимательно посмотрел на Гудериана, сопротивляясь искушению ответить, что почта между Лондоном и Берлином в наши дни не так надежна. Он решил покачать головой.

"Если мы примем эту информацию за чистую монету, то она имеет огромное значение". Йодль улыбнулся Шелленбергу. "Заблаговременное предупреждение о крупной атаке союзников в районе и направлении, которого мы не ожидали, - конечно, мы не можем недооценивать его важность".

- Не знаю... С одной стороны, я согласен, но в то же время беспокоюсь, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. В конце концов, - Гудериан неловко поерзал, - мы должны подумать, не может ли это быть очередной операцией по обману союзников: посмотрите, как они обманули нас в день "Д"! Нас заставили выглядеть полными дураками. Мы слишком легко купились на разведданные, которые сообщали нам, что союзники высадятся в Па-де-Кале, и, чтобы усугубить ситуацию, даже после того, как они высадились в Нормандии, мы предпочли поверить тем же источникам, которые сказали, что Нормандия была всего лишь уловкой. Мы были-'

- Мы все это знаем, Хайнц, и нет смысла повторять это еще раз. Мы признаем, что были допущены ошибки, но теперь нам нужно... Кейтель колебался, необычно не зная, как продолжить.

- Ваш источник, Уолтер, этот агент...

"Милтон".

- Расскажите нам о нем больше.

- Я знаю, что он был завербован задолго до войны, и, похоже, предполагалось, что он подождет, пока он не займет более видное положение. Я думаю, что стратегия Раутера заключалась в том, что, поскольку продолжительность жизни наших агентов, действующих в Соединенном Королевстве, относительно ограничена, Милтона следует активировать только в то время, когда разведданные, которые он предоставит, принесут нам максимальную пользу".

- А этот Раутер - можем ли мы ему доверять? Кейтель нервно теребил очки. - В конце концов, Тирпицуфер - это гнездо предателей. Был ли он близок с этим ублюдком Канарисом?

- Я попрошу его тщательно проверить.

"Я думал, Вальтер, - Кейтель собирал свои бумаги, чтобы обозначить окончание встречи, - вы бы уже это сделали".


В течение следующих двух дней каждый аспект жизни Франца Раутера подвергся тщательному анализу. Раутер не хотел усугублять напряженную ситуацию, но не раз чувствовал себя обязанным указать, что, хотя они приложили столько усилий для расследования его дела, они, похоже, не действовали в соответствии с информацией, которую он предоставил.

"Конечно, - сказал он гауптштурмфюреру Бёме, - это должно быть приоритетом?"

Гестапо расследовало его личную жизнь и обыскало его квартиру на Шпейерер-штрассе, к чему он относился спокойно. Когда в феврале абвер был поглощен РСХА, он решил, что пришло время изъять горстку книг, которые режим не одобрял бы. Они поговорили с его соседями и с фрау Оберг, блоклейтером , которая сказала, что никогда не слышала ничего плохого о господине Раутере. О вежливом, сдержанном человеке, который всегда был элегантно одет, мало что можно было сказать.

Они даже обнаружили, что он почти каждое утро останавливался в захудалом кафе на углу Людендорфштрассе, где однорукий владелец сказал им, что его посетитель никогда много не разговаривает и обычно читает номер Der Angriff .


'Вот и все? В его квартире не нашли фотографию Черчилля в рамке или спрятанный транзистор? Самое большее, что они, кажется, узнали о нем, это его пристрастие к булочкам.

Они снова собрались в охраняемой комнате рядом с кабинетом Кейтеля, и глава вооруженных сил явно был настроен скептически.

"Мой инстинкт, - сказал Шелленберг, - состоит в том, чтобы доверять ему. Если бы он был британским агентом, я подозреваю, что мы бы что-нибудь на него нашли. На мой взгляд, в его пользу говорит тот факт, что в его квартире не было ничего, что свидетельствовало бы о том, что он партийный деятель. Например, не было изображения фюрера или какой-либо нацистской партийной литературы. В гестапо говорят, что если бы он работал двойным агентом, он бы из кожи вон лез, чтобы показать, насколько он лоялен. Моя рекомендация - принять это за чистую монету. В конце концов, у нас не так уж много времени.

"Я думаю, - сказал генерал Йодль, - вам следует попросить Раутера отправить Мильтону еще одно сообщение с просьбой предоставить дополнительную информацию".

- Это уже случилось, Альфред. Мы ждем его ответа.


Звонок в химчистку раздался в обычное время во вторник утром.

Они очень довольны, но хотят больше информации и подробностей - столько, сколько вы можете предоставить: названия подразделений, даты начала, время.

Он не удивился звонку; он ожидал такой реакции от Берлина. Он был доволен, что сумел возбудить их аппетит. Если бы не было ответа, он бы забеспокоился.

Накануне - в понедельник - бригадный генерал Окли вызвал его к себе в кабинет.

- У вас была возможность просмотреть файл - что вы думаете об операции "Маркет Гарден"?

Он ответил, что это очень впечатляюще, но, очевидно, ему нужно больше времени и, возможно, больше подробностей, и если...

Бригадир поднял руку, чтобы он остановился. "Это такая большая операция, что я ее разделяю. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на части Арнема. И помните, что я сказал на прошлой неделе: ваша работа - находить в этом дыры, быть как можно неуклюже. Картографы из МИ-4 помогли?

Он сказал, что они были, хотя он понял, что некоторые из составленных карт были ограничены.

"Чертовы дураки, не для вас они не такие. Не волнуйся. Я скажу Холту, что у вас есть полный доступ.

Понедельник и вторник он провел, обдумывая планы штурма Арнема. Он запомнил названия всех задействованных подразделений и расположение различных зон высадки и высадки, а также маршруты, по которым они должны были пройти от них к мостам.

Холт в МИ-4 явно был наказан последствиями того, что на прошлой неделе он не поделился с ним материалами. Он стоял за большим столом в центре кабинета Холта, а перед ним расстилались одна за другой карты, как если бы они были тонкой тканью, которой он мог любоваться. Через час он вышел из комнаты с охапкой карт, пообещав, что, конечно же, вернет их в конце дня.

Карты были во многих отношениях более информативными, чем файл, который дал ему бригадный генерал Окли. Он был поражен содержащимися в них деталями, большая часть которых, без сомнения, была предоставлена голландским Сопротивлением. На некоторых даже были обнаружены бреши в живой изгороди - таких деталей не могла дать аэрофотосъемка. Он понял, что наиболее полезной информацией является расположение различных зон, и попытался придумать, как представить эту информацию так, чтобы это имело хоть какой-то смысл. Было три зоны сброса: Y, X и K; четыре зоны посадки, X, Z, S и L, и одна зона снабжения. Лично он думал, что они расположены слишком далеко от мостов и слишком близко к лесу к северу и западу от Арнема, но это беспокоило его меньше всего. В конце концов он решил, что будет читать их в виде списка, спускаясь от точки к северо-западу от Арнема к точке к югу от него.

Он встретил Джима в парке Сент-Джеймс, как и планировалось, в четверть пятого вечера. У другого мужчины была некоторая подпрыгивающая походка, и он казался довольно веселым.

- Как вы думаете, я смогу заглянуть на чай? Джим указывал на Букингемский дворец, но настаивал на том, что им нужно сконцентрироваться. Он продекламировал разные зоны - ДЗИ, ЛЗС и так далее - а затем заставил Джима повторить их несколько раз.

"Помните, что DZY находится к северо-западу от города, вы работаете оттуда".

'Понял.'

- А потом надо запомнить названия частей 1-й воздушно-десантной дивизии. Не могли бы вы вспомнить их, пожалуйста?

"1-я воздушно-десантная бригада и 1-я, 2-я, 3-я и 4-я парашютно-десантные бригады".

- Командир?

- Думаю, генерал-майор Ричард Уркхарт.

- Это Роберт, Роберт Уркхарт. Давайте дойдем до конца этой дорожки, и наши пути разойдутся, но перед этим, я думаю, вам лучше еще раз просмотреть информацию.


Агент Байрон ждал в квартире в Шепердс Буш, когда через час туда прибыл Джим Маслин. Маслин провел это время, снова и снова повторяя в уме информацию, которую агент Милтон заставил его запомнить. Только в своей квартире он мог безопасно это записать.

Агент Байрон посмотрел на лист бумаги, как будто ему вручили список покупок. Он аккуратно сложил его и засунул в шов воротника пиджака.

- Ты выглядишь обеспокоенным? он сказал.

- Я думал, ничего не будем записывать... что все по памяти?

- Тебе не о чем беспокоиться, Джим: ты был наиболее разоблачен, когда познакомился с Милтоном. Если бы вы были под подозрением, вас бы уже давно остановили, и я уверен, что никто не преследовал вас здесь. Как только я закодирую сообщение, я сожгу это".

- А если вас остановят по дороге?

- Об этом тоже не беспокойся, я не буду. Мильтон сказал что-нибудь еще?

- Он сказал, что в четверг будет еще. Я встречаюсь с ним в Миддл Темпл в то же время.

- Очень хорошо, я буду ждать тебя здесь. Хорошо сделано, однако. Если они так же довольны этим, как и последним сообщением, мы можем считать, что делаем достойную работу. А теперь, если вы извините меня, мне лучше уйти. Мне приказано передать это как можно скорее.


- Ты пойдешь со мной, Раутер.

Бригадефюрер Шелленберг заявил, что Раутер арестован. Хотя в эти дни его уже ничем не удивить, время показалось ему странным: всего несколькими часами ранее он представил Шелленбергу последний отчет из Лондона. Как и требовалось, агент Милтон предоставил дополнительную информацию, обещая еще больше. Шелленберг, казалось, был в восторге.

- Куда, сэр?

"Меня ждет машина".

Хотя от Принц-Альбрехт-штрассе через Потсдамскую площадь до Бендлерблока было всего несколько минут ходьбы, они путешествовали в "Даймлере" Шелленберга, и бригадефюрер даже попытался завязать светскую беседу. - У тебя достаточно талонов на еду, Франц? Это был его способ показать свое одобрение.

В защищенной комнате для совещаний они обсудили последний доклад: подробности о зонах высадки и высадки, названия задействованных британских подразделений, генерал-майор Роберт Уркхарт...

"Это высококачественная информация, Раутер, - сказал фельдмаршал Кейтель.

Генерал Йодль представился и сказал, что это действительно было глотком свежего воздуха, чтобы увидеть такие хорошие разведданные. - Но можете ли вы гарантировать, что ни один из трех задействованных агентов не был превращен британцами в двойных агентов? У них есть - боюсь, это должно быть сказано - впечатляющий послужной список. В конце концов, это может быть хитрым способом заставить нас отвлечь наши силы на север, что позволит союзникам беспрепятственно двигаться дальше на юг - скажем, в Рур?

- Нет, сэр, я не могу этого гарантировать, сэр, - сказал Раутер.

После его ответа в комнате возник явный дискомфорт.

- Я могу быть честен только с тобой. У агента Байрона есть кодовое слово, которое он всегда включает, чтобы указать, что он не был скомпрометирован, и еще одно, которое он вставлял бы, если бы его поймали, и с этим не было никаких проблем. Но ни одна система не идеальна, сэр: всегда возможно, что сообщение могло быть изменено при передаче. Возможно даже, что один из агентов был схвачен и выдал слова безопасности.

- Вы говорите не очень уверенно, Раутер.

- При всем уважении, сэр, вы не спросили, уверен ли я, вы спросили, могу ли я гарантировать, что ни один из них не был пойман. Это невозможно гарантировать. Но если вы спросите меня, считаю ли я эти сведения подлинными, то мой ответ будет утвердительным, я верю, что да".

- Тогда вам, несомненно, будет приятно узнать, что у вас есть союзник. Я полагаю, вы слышали о фельдмаршале Моделе?

- Конечно, сэр, он командует группой армий "Б"?

Кейтель кивнул. "Он был в восторге, когда увидел это известие. Что касается его, то это подтверждает то, что ему говорили его собственные разведчики, - что союзники начнут крупное наступление через Неймеген и Арнем и что будут широко использоваться воздушно-десантные войска. Модель убеждена, что ваш источник точен, и соответственно планирует свою защиту. Фактически, он собирается обосноваться в Арнеме.

Францу Раутеру было трудно сдержать улыбку.

"Но больше всего он хочет получить ответ на вопрос, когда, черт возьми, это произойдет".

- Боюсь, мы этого еще не знаем, сэр.

- Будем надеяться, что агент Милтон сможет подобрать дату, а?


## Глава 8


Лондон, сентябрь 1944 г.

За несколько дней до этого был первый понедельник сентября и первый день его нового назначения, и это было очень похоже на первый день семестра: то знакомое чувство страха и беспокойства, которое было постоянной тенью в его школьные годы и что сохранилось и сейчас.

Он стоял в обшитом дубовыми панелями коридоре своей маленькой квартирки в современном особняке в Сент-Джонс-Вуде, стоял перед длинным зеркалом и любовался своей новой униформой - единственная майорская корона заменила три капитанские звезды, которые были на его мундире. погон слишком долго.

Он взглянул на часы и понял, что ему нужно двигаться дальше, но ему нужно успокоить нервы. Он слишком хорошо понимал, что они свяжутся с ним в любой день - он был удивлен, что они оставили это так надолго.

Он пошел на кухню и налил себе виски: если он пил виски до обеда, то старался уложиться в одну меру и пить чисто, но у него тряслись руки и учащалось дыхание, поэтому он делал двойную порцию, выпивая. быстро перед тем, как почистить зубы еще раз и убедиться, что в портфеле есть пачка мятных леденцов.

Автобус номер 53 доставил его прямо с Эбби-роуд в его новый офис в Уайтхолле. Это было приятное путешествие по западной стороне Риджентс-парка, вдоль Бейкер-стрит, Оксфорд-стрит и Риджент-стрит, через площадь Пикадилли и Трафальгарскую площадь. Его новое место работы находилось на углу Конногвардейского проспекта: великолепное здание в стиле необарокко, бывшее военным министерством.

Его сопроводили на пятый этаж и по коридору свернули в заднюю часть здания, в комнату с надписью "МИ-18" на двери. Позади него находилась приемная с небольшим участком Темзы, едва видневшимся в окнах, и четыре секретарши, наблюдавшие за ним поверх своих очков.

В конце концов один из них спросил, не может ли она помочь, и он объяснил, кто он такой и к кому пришел. Его заикание, которое он сдерживал до утра, вернулось.

- Бригадный генерал Окли ждет вас, - сказала она, указывая на полуоткрытую дверь.


- Ну, мне определенно пришлось ждать тебя, не так ли?

Бригадир - крупный мужчина, чья форма была меньше по крайней мере на один размер - официально приветствовал его, когда он вошел в кабинет: обмен салютами и формальные рукопожатия. Теперь он вернулся к своему столу и стоял за ним, глядя на открытый файл на рабочем столе.

Он остался стоять посреди кабинета, пока бригадир читал файл, хмурясь и приподнимая брови. На тележке рядом со столом стояла заманчивая бутылка "Далвинни", возможно, его любимого односолодового виски, но он сомневался, что Окли предложит ему выпить в такое утреннее время.

- Значит, ты совсем чокнутый, а? Докторская степень... в средневековой литературе! Пригодилось ли это за последние несколько лет?

- На самом деле я еще не защитил докторскую, сэр. Это заняло довольно много времени, и я боюсь, что я увяз. Я подумал, что если я возьму короткую комиссию за обслуживание, а потом вернусь к ней, то все будет проще. Не совсем так получилось, во всяком случае, пока.

- Я вижу, вы присоединились к нам в начале 38-го: вы видели, как идут дела?

- Не думаю, что кто-то из нас знал, сэр.

"В самом деле... Итак, вы присоединились к "Йоркам" и "Ланкастерам"... воевали в Норвегии... затем в штабе бригады в 41-м работали в разведывательном подразделении, дослужились до капитана... Штаб дивизии в прошлом году, должен был прибыть сюда в июле, но застрял во Франции... и Конечно, Кан. Я всегда говорил, что план Монти захватить Кан в день "Д" был совершенно ошибочным, но, как обычно, он никого не слушал - меньше всего меня. Но два месяца, это было слишком долго. Как Кан?

- Кровь, сэр.

- А твое плечо?

- Кровь, сэр.

- Но это работает?

- О да, сэр. В то время это было довольно болезненно и грязно, но хирург все исправил. Я ношу перевязь время от времени, чтобы дать ей отдохнуть.

- Здесь сказано, что ты не женат.

'Нет, сэр. Думаю, война помешала.

- Я понимаю, но эта рука должна помочь, а? Ничто так не привлекает дам, как раненый офицер. Я познакомился со своей женой, когда ходил на костылях в конце 1915 года после битвы при Лоосе. Я уверен, именно это ее и привлекло!

Они оба рассмеялись, и он отвернулся, чтобы не смотреть на виски.

"Поздравляю с повышением, между прочим, довольно важным шагом от капитана до майора. Садитесь, и я расскажу вам о вашей новой работе.

Они подошли к столу в углу комнаты, над ним к стене была прикреплена большая карта Европы.

- Что вам известно об Управлении военной разведки?

- Что это часть военного министерства, сэр.

"Очень важная и, на мой взгляд, несколько недооцененная часть. Очевидно, что наша роль заключается в координации всех аспектов военной разведки. Мы разделены примерно на двадцать разделов: они обозначены цифрами, перед каждым из которых стоят буквы МИ, обозначающие военную разведку. Я полагаю, вы все это знаете, но позвольте мне немного объяснить эти разделы. В наши дни все внимание привлекает два отдела - МИ5 и МИ6, но это не значит, что другие разделы не важны сами по себе. У меня есть список здесь, совершенно секретно, конечно, но взгляните. Я думаю, мы должны включить свет, а?

Бригадир положил перед собой карту и повернул ее под углом.

- Слишком много, чтобы пройти через них, но, конечно, каждый из них жизненно важен. Например, вы будете много работать с MI4; они следят за картами. Мы также будем очень тесно сотрудничать с МИ-17, которая является директором секретариата военной разведки: именно там я работал пару месяцев назад.

"После дня "Д" директор попросил меня создать МИ-18. Он опасался, что в нашем продвижении в Германию возникнет определенная дезорганизация и даже хаос. Как вы слишком хорошо знаете, продвижение через Францию в Бельгию оказалось самым непредсказуемым, а ссоры между нами и американцами и даже нашими собственными генералами, не сходившимися во взглядах, усугубили ситуацию. Конечно, это в определенной степени неизбежно - в конце концов, такова природа войны: вы можете планировать до мельчайших деталей, но как только выстрелит первая пуля, в игру вступают всевозможные непредвиденные факторы. Но директор очень обеспокоен тем, что вторжение в саму Германию может стать самой опасной кампанией войны, и он хочет убедиться, что Управление военной разведки хорошо подготовлено к этому.

"Наша роль в МИ-18 состоит в том, чтобы координировать разведданные, касающиеся вторжения в Германию. Вы будете работать на меня, составляя отчеты о различных планах союзников, проверяя, не противоречат ли они друг другу, и выискивая в них недостатки. По крайней мере, режиссер хочет быть уверен, что его не обвинят в том, что он что-то упустил".

Он продолжал смотреть на список, пока бригадир не убрал его. Он был уверен, что ему удалось запомнить большинство разделов.

- Надеюсь, все ясно? Возможно, на данный момент это слишком много, но как только вы вчитаетесь в себя, я уверен, что все начнет обретать смысл. Я покажу вам ваш новый офис.

Он последовал за бригадиром и встал. Они оба двинулись к двери.

- Лучше возьмите это с собой, майор, ваше первое домашнее задание. Это совершенно секретно, поэтому я не могу покинуть офис. Не то чтобы мы вам не доверяли, конечно, но я боюсь, что из-за его секретности вам придется вернуть его мне в конце дня, чтобы я мог запереть его в своем сейфе.

Он вручил ему зеленую папку с красным штампом "СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО" и белой наклейкой спереди с тремя напечатанными словами.

ЭКСПЛУАТАЦИОННЫЙ РЫНОК САД


Его новый кабинет оказался маленьким, без окон, явно когда-то входившим в большую комнату, которая была разделена на части. Стены были неприятного светло-коричневого оттенка, а на большом письменном столе не было ничего, кроме телефона и лампы Anglepoise. К одной стене была приколота выцветшая карта Индийской империи.

Вскоре он погрузился в папку "Операция Market Garden", и то, что он прочитал, было экстраординарным: это, несомненно, могло изменить ход войны. Позже тем же утром бригадир попросил о встрече с ним.

- Что вы об этом думаете?

- Очень честолюбивый, сэр, это, безусловно, самый смелый план.

- Так и есть, но ваша работа не в том, чтобы сидеть и восхищаться планами, а в том, чтобы бросить на них очень скептический взгляд: выискивать лазейки, быть как можно более критическим. Если операция Market Garden пойдет не так, у нас будут серьезные проблемы. Я сказал Холту в МИ-4, чтобы он дал вам доступ к любым картам, которые вам нужны, - они прямо за коридором.

К тому времени, когда он вернул файл в сейф бригадира в конце своего первого дня, он знал, насколько это важно. Но это тоже сильно расстроило. Его контакты с этим агентом Байроном были очень прерывистыми: прошли недели, прежде чем он получил от него известие, и закодированные сообщения всегда были одинаковыми: с вами все в порядке? Какова ваша текущая роль? Потерпи; с вами свяжутся в ближайшее время.

Были времена, когда он задавался вопросом, не забыли ли они вообще о нем, и иногда он позволял себе снисходительность, позволяя своим мыслям блуждать. Что бы он чувствовал, если бы они отказались от него: действительно ли это было бы тем облегчением, о котором он всегда мечтал? Напряжение, которое он испытывал с начала войны, никогда не спадало, и опасения ждать, пока они свяжутся с ним и попросят начать предоставлять разведданные, были значительными.

Чего он избегал, так это позволять себе снисхождение сожалеть о своем затруднительном положении. Ничего не стоило вернуться к встрече с человеком по имени Артур в 1933 году или к судьбоносной дружбе с немцем в Кембридже летом 1934 года. Теперь он прекрасно знал, что все это не было совпадением, и к тому времени, когда он отправился провести лето 1935 года в университет Мюнхена, он понял, что происходит. Когда в 1938 году ему сказали идти в армию, он не смог отказаться. Он стал немецким агентом и сомневался, что сможет пойти в полицейский участок и сказать им, что произошло ужасное недоразумение, и надеяться, что они поймут. Единственный способ подойти к делу - быть как можно более профессиональным и таким образом уменьшить свои шансы быть пойманным. В самом деле, в начале войны он даже думал, что в конце концов находится в неплохом положении: Британия была в беспорядке, в Германии, казалось, было чувство порядка, и, возможно, он мог бы сыграть какую-то роль в установлении две страны вместе: в конце концов, они должны были быть на одной стороне.

Но теперь он сомневался, что немцы отпустят его. Он знал, что слишком ценен. Он был уверен, что, как снайпер, откладывающий выстрел как можно дольше, они будут ждать подходящего момента. Но то, что он прочитал в свой первый день в МИ-18, было настолько важным, что он боялся, что будет слишком поздно. Был способ заставить Байрона связаться с ним; его можно было использовать только в экстремальных обстоятельствах, но он считал, что он определенно попадает в эту категорию. Рядом с Пэлл-Мэлл был тихий переулок, который Байрон, по-видимому, считал обязательным посещать каждые несколько дней: два меловых треугольника на втором фонарном столбе, и Байрон знал, что его можно позвать.

Два дня спустя, без двадцати пяти восемь утра, в его квартире в Сент-Джонс-Вуде зазвонил телефон. Он подождал, пока он прозвонит три раза, затем остановился. Он почувствовал обычную смесь страха и волнения и сел на кровать, все время поглядывая на часы, пока секундная стрелка вращалась. Всегда было возможно, что это действительно был неправильный номер, что действительно произошло несколько месяцев назад. Но ровно через две с половиной минуты телефон снова зазвонил. Он подождал, пока он не прозвонит четыре раза, прежде чем ответить. Последовательность гудков подсказала ему, что это звонок из телефонной будки.

Ничего не говорите - подождите, пока он заговорит первым.

- Доброе утро. Это уборщица на Эбби-роуд? В прошлый четверг я оставила у вас коричневый костюм и хотела спросить, готов ли он?

Агент Байрон, человек, которого он знал только по голосу.

- Мне очень жаль, но вы, кажется, ошиблись номером. Я думаю, вы обнаружите, что химчистка не открывается до восьми часов.

- Прошу прощения, я не хотел вас беспокоить.

- Это действительно не проблема.

Они были умны, в этом не могло быть и речи. Даже неправильный номер - номер химчистки - отличался от его номера всего на две цифры. Столько информации содержалось в одном, казалось бы, безобидном разговоре.

Это агент Байрон. Пришел новый агент. Вы должны встретиться с ним завтра, в четверг.

Его ответ - о том, что он позвонил не по тому номеру - заверил Байрона, что все в порядке и встреча будет безопасной.

В Миддл Темпл. В четверть пятого.

На следующий день он позаботился о том, чтобы прибыть в военное министерство немного раньше. Не так рано, чтобы привлечь внимание, но достаточно рано, чтобы убедиться, что он сможет уйти в пять часов.

Он сделал все возможное, чтобы изучить и запомнить самые важные моменты в файле Operation Market Garden, проверяя себя, как он делал это в школьных тестах по словарному запасу. Он смог покинуть Управление военной разведки в пять часов, бодро пройдясь по набережной и под мостом Ватерлоо.


После встречи с человеком по имени Джим он был удивлен тем, насколько спокойным он себя чувствовал. Он ожидал, что испугается последствий того, что, наконец, совершил акт шпионажа - измену, если быть честным с самим собой, - но вместо этого почувствовал облегчение, что ожидание закончилось. Теперь он мог сосредоточиться на практических вопросах сбора разведданных и передачи их дальше, вместо того чтобы позволять себе останавливаться на том, как он вообще оказался в этом затруднительном положении.

Он сказал Джиму, что договариваться о встречах через агента Байрона было запутанно и потенциально рискованно. Он свяжется с ним таким образом только в случае крайней необходимости. В противном случае они встречались бы два раза в неделю.

- Вы знаете парк Сент-Джеймс?

- Вы имеете в виду футбольное поле в Ньюкасле?

Он бросил на Джима грязный взгляд, и Джим сказал, что уверен, что найдет его.

- Отныне мы будем встречаться там по вторникам и здесь каждую пятницу. Парк Сент-Джеймс находится прямо в центре правительства, и вокруг него будет гулять множество парней в военной форме, но не волнуйтесь. Это недалеко от того места, где я работаю, и у меня есть прекрасное оправдание для того, чтобы быть там, и, в конце концов, ни у кого из нас не будет ничего компрометирующего. В южной части парка, прямо у Птичьей клетки, есть мраморная статуя мальчика. Та же процедура, что и сегодня: в четверть пятого вы должны пройти мимо статуи со стороны Уайтхолла. Не ищите меня по сторонам, но, проходя мимо статуи, переставьте зонтик из правой руки в левую. Когда я вас догоню, я дам вам дорогу до Букингемского дворца.


Он был весьма впечатлен этим Джимом. Он казался спокойным, и когда он попросил его повторить сообщение для Берлина, он правильно запомнил практически каждое слово.

Точно так же, как он не ожидал, что Джим будет задавать ему какие-то личные вопросы, и не ему было задавать вопросы Джиму, но он действительно интересовался им. Он почему-то не ожидал, что этот агент окажется соотечественником-англичанином.

Предатель.

Как и он.


## Глава 9


Берлин и Лондон, август - сентябрь 1944 г.

Создайте вокруг него кольцо агентов, и, главное, не торопитесь... Защищайте его как источник. Потратьте время, прежде чем вы поймаете его.

В течение пяти лет последние слова Гельмута Крюгера висели над Францем Раутером. Согласно досье, Крюгер планировал посетить Милтона в Англии в июне 1939 года, но его плохое здоровье положило этому конец. Однако он не был полностью праздным; даже когда болезнь, которая должна была убить его, начала брать верх, он нанял очень хорошего радиста, англичанина, который жил в Челси, на западе Лондона. Радист - кодовое имя Байрон - был предан Милтону: он получал и передавал сообщения только в отношении этого одного агента.

Раутер подумал, не был ли Крюгер слишком осторожен. Его собственная стратегия заключалась в том, чтобы послать агента, который будет связующим звеном между Байроном и Милтоном. Он знал, что оператор беспроводной связи зачастую является самой незащищенной и уязвимой частью сети из-за возможности того, что оборудование может их выдать. Таким образом он гарантирует, что Милтон никогда не окажется рядом с радиопередатчиком, как и агент, который вступит с ним в контакт. Как только Милтон был активирован, именно этот агент передал разведданные радисту и обратно.

Раутер принял меры предосторожности, добавив сведения о Милтоне в центральный реестр, в котором хранились имена членов британской армии, которые в случае поимки или ареста представляли особый интерес для различных немецких агентств. Любая информация, касающаяся этого человека, должна была быть немедленно передана Францу Раутеру, Абвер, Берлин.

Ему повезло в том, что после смерти Прагера Мильтоном заинтересовался сам адмирал Канарис, и как профессиональный разведчик глава абвера оценил необходимость терпения. Каждые несколько месяцев Раутер обсуждал с ним это дело.

"У него все хорошо, - говорил Канарис. "Крюгер и Прагер наняли хорошего агента: лишь бы они все еще были с нами. Но подождем, Франц; Милтон близок к этому, но его еще нет.

В сентябре 1943 года Раутер попросил встречи с Канарисом. У него новости, новая должность Милтона. Канарис выглядел впечатленным. "Это очень полезная позиция для нас. Я думаю, мы должны похлопать себя по спине, Франц: похоже, наше терпение окупилось. Мы были оправданы.

- Теперь нам нужно послать агента для работы с ним и радистом Байроном. Могу я продолжить и завербовать кого-нибудь?

Канарис неловко посмотрел на него. "Главное управление безопасности Рейха настаивает на более активном участии. Говорят, у Sicherheitsdienst есть несколько хороших агентов, из которых мы можем выбирать. Боюсь, нам придется согласиться с этим.

- Серьезно, сэр... СД?

- Я знаю, о чем ты думаешь, Франц, но я должен помнить о том, как дует ветер в Берлине, который не всегда дует в том направлении, в котором нам хотелось бы. Они хотят, чтобы на их Службу внешней безопасности была возложена большая ответственность, и я боюсь, что в данном случае мне придется согласиться с этим".

С того момента, как он впервые встретил его, Раутер не доверял первому новобранцу СД: дерзкому нацисту из Вестфалии с ограниченной концентрацией внимания, которому, казалось, легко надоели подробности его обучения. Его единственная заслуга, насколько мог видеть Раутер, заключалась в том, что он происходил из деревни, граничащей с немецкоязычной территорией Бельгии, и мог сойти за бельгийца. Ему дали кодовое имя Китс, и последнее, что они слышали о нем, было то, что он был убит поездом на железнодорожных путях под Лондоном вскоре после того, как в ноябре приземлился в Англии. Ему так и не удалось связаться с агентом Байроном, радистом.

Если у Раутера и были сомнения по поводу агента Китса, то они были ничто по сравнению с теми, что у него были по поводу следующего рекрута СД. Этот человек был из Бремерхафена, учитель английского языка и свободно говорил на этом языке, но из-за сердечного приступа не смог служить в армии. Когда Раутер указал, что это может быть препятствием для агента на вражеской территории, ему сказали, чтобы он не был таким негативным, и этого человека быстро обучили - слишком быстро, по мнению Раутера, - и он высадился на побережье Норфолка. Они знали это, потому что, по крайней мере, агент Шелли был на связи с Байроном: слишком много длинных и едва зашифрованных телефонных звонков, в которых он рассказывал, как плохо себя чувствовал. Он полагал, что страдал от переохлаждения после того, как высадился на лодке с подводной лодки. Они согласились, что он должен следовать протоколу для таких обстоятельств. Вместо того, чтобы отправиться прямо в Лондон, он должен был найти город далеко от того места, где он приземлился, и сделать все возможное, чтобы восстановить силы в анонимном пансионе. Прошло несколько недель, прежде чем Байрон обнаружил, что Шелли нашли мертвой в своей постели.

В марте они прислали еще одного агента, который, как должен был признать Раутер, выглядел многообещающе, несмотря на явное пристрастие к алкоголю и трогательную уверенность в том, что Бог защитит его, что бы ни случилось. Агент Драйден был поляком из немецкой общины недалеко от Познани, с правдоподобной легендой для прикрытия, и его прислали в феврале. Он отправился в Манчестер, чтобы установить свое прикрытие, но как только он направился в Лондон, все пошло не так. Он связался с агентом Байроном из Бирмингема, и, несмотря на то, что ему дали четкие инструкции относительно того, где его встретить, он так и не появился ни на месте встречи, ни в запасном месте. Байрон полагал, что неправильно понял и время, и место, и, вероятно, был ошеломлен во время своего первого визита в столицу. Через неделю в ряде британских газет появилась статья с его именем и фотографией, а также отчет о его смерти в результате дорожно-транспортного происшествия в Бирмингеме.

К настоящему времени абвера уже не существовало, его функции взяло на себя РСХА. Франц Раутер решил подождать: он чувствовал, что настало время опустить голову, и в любом случае ему нужно было убедиться, что Мильтон не был скомпрометирован. Хотя у Раутера было мало явных врагов, у него было не так уж и много друзей. Агент Милтон, решил он, был другом, которого он никогда не видел, его страховым полисом. Он подождет.

Потом вызов на Принц-Альбрехт-штрассе в сентябре.

Мы думаем, что вы слишком долго ждали, чтобы активировать агента Милтона... Одно дело иметь спящего агента, но этого можно считать коматозным. Мы должны разбудить его!


Они были предметом сплетен в Берлине уже какое-то время, чуть больше года. Они были результатом донкихотской попытки сформировать британское подразделение Ваффен-СС; подобные подразделения уже существовали у голландцев, украинцев, французов и скандинавов. Судя по тому, что собрал Франц Раутер, вербовка прошла не очень хорошо: присоединилось не более нескольких десятков человек, а не тысячи, как рассчитывали. Но группа этих новобранцев все еще была вместе, скрываясь в заброшенной школе на разбомбленной улице в Панкове в северо-восточной части Берлина.

У них было название - Британский свободный корпус - и они были набраны из числа британских военнопленных: фашистов или сочувствующих фашистам, которых убедили, что они не на той стороне и должны присоединиться к борьбе против настоящего врага, особенно Евреи и Советский Союз.

Раутер и его коллеги следили за их продвижением, если можно так выразиться, с кривой усмешкой. Любой из них мог бы сказать СС, что это безнадежная идея, но по какой-то причине группу держали вместе в надежде, что ее численность увеличится и мечты о британском подразделении СС могут быть реализованы.

Ответственный офицер СС на удивление согласился на просьбу Раутера о посещении солдат, чтобы узнать, подходят ли они для "других обязанностей", как он выразился. Через несколько дней после встречи на Принц-Альбрехт-штрассе он появился в школе в Панкове, одетый в форму офицера СС, чтобы сохранить свое прикрытие.

Там было всего тридцать три британца, и Раутер провел четыре дня, просматривая их файлы и опрашивая их. С самого начала был один, который выделялся, мужчина лет тридцати с густыми светлыми волосами и спокойным видом. Его звали Джон Мортон.

- Почему ты вступил в Британский свободный корпус, Джон? - был первый вопрос Раутера.

"Потому что я ненавижу гребаных евреев". Мортон говорил любезно, очень по делу, как будто обсуждал погоду. - И не только гребаные евреи: еще гребаные русские и гребаный Уинстон Черчилль.

Одна из многих вещей, которые Раутеру нравились в Мортоне, заключалась в том, что он не давал добровольно слишком много информации; все, что он говорил, нужно было дразнить из него. Нет ничего хуже, чем агент, который говорит слишком много. За два долгих сеанса вырисовалась история его жизни. По мнению Раутера, это не могло быть более идеальным.

Он родился и вырос в Лестершире, единственный ребенок, осиротевший к двенадцати годам, после чего до четырнадцати лет жил в детском доме. Это, казалось, пробудило в нем недовольство британским государством и заставило его чувствовать себя отчужденным. Он ушел из дома, когда ему было четырнадцать, и начал работать, переезжая по стране от фабрики к ферме, переезжая из ночлежки в пансион, с севера на юг.

Он никогда не был женат и в середине 1930-х годов вступил в Британский союз фашистов Освальда Мосли, после чего его членство прекратилось как раз перед тем, как летом 1939 года он записался в полк Миддлсекса. Его война закончилась, когда он попал в плен в Дюнкерке. в мае 1940 года, и с тех пор он побывал в нескольких лагерях для военнопленных.

Францу Раутеру нравилось, что у Джона Мортона не было семьи в Британии, и он был знаком с Лондоном, поскольку время от времени жил там. В нем мало что выделялось; он был из тех людей, на которых люди не обратили бы особого внимания: идеальный материал для секретных агентов, в нем не было ничего странного, но, тем не менее, что-то вроде одиночки. Он казался тем, кто выполнял то, что ему велели, кто, вероятно, не слишком напрягался, но и не был прогульщиком.

Физически он тоже был в хорошей форме - он прошел медосмотр - и, в отличие от большинства других британских добровольцев в Панкове, употреблял мало алкоголя. Как, спросил его Раутер при их третьей встрече, он отнесется к возвращению в Англию под прикрытием, чтобы работать на Германию?

Мортон колебался ровно столько времени, сколько нужно, прежде чем сказать, что ему было бы интересно узнать больше. Это был правильный ответ с точки зрения Раутера. Чего Мортон не знал, так это того, что если бы он отклонил предложение, его бы передали гестапо: он знал слишком много.

Мортон оказался хорошим учеником, и, в частности, у него была очень хорошая память. Ему дали новое имя - Джим Маслин, те же инициалы, что и его настоящее имя, стандартную практику работы Абвера - и прикрытие, которое показало, что он был освобожден от военной службы из-за неприятного и изнурительного приступа ревматической лихорадки.

Ближе к концу обучения Раутер долго с ним разговаривал: он хотел убедиться в его мотивах. - Вам кажется, что мы просим вас быть предателем?

"Я чувствую, что люди, управляющие Британией, предатели, а не я".

- Но я хочу быть уверен, что вы полностью понимаете смысл того, что мы просим вас сделать - работать против вашей страны.

- Это при условии, что я считаю ее своей страной, не так ли? Это больше не похоже на мою страну".

- Но ты знаешь, что произойдет, если тебя поймают?

Мортон пожал плечами и рассмеялся. - Меня не поймают, не так ли? Однако я хочу кое-что спросить у вас...

- Продолжай, Джон.

- Я знаю, вы сказали, что я получу все необходимые мне средства, пока буду выполнять эту работу для вас, но когда война закончится - так или иначе - мне может быть трудно остепениться. Мне нужно быть очень осторожным, не так ли?

- Я не уверен, что вы имеете в виду.

- Мне понадобятся деньги, когда я закончу эту работу для тебя. Если я буду знать, что у меня есть несколько шиллингов за спиной, думаю, я лучше справлюсь".

Такой корыстный подход был удобен для Франца Раутера. Его беспокоили слишком идеологизированные агенты.


Джим Маслин - агент Донн - высадился на побережье Кента и благополучно добрался до Лондона, куда прибыл в четверг, в последний день августа.

Выяснилось, что агент Байрон все организовал идеально, в том числе организовал для него собеседование на следующий день для работы носильщиком в больнице Святой Марии в Паддингтоне. У Маслина также была собственная квартира в Шепердс-Буш, в полутора милях к западу от больницы. Это была небольшая квартирка, но хорошо снабженная едой и одеждой, а главное, собственным входом и телефонной линией.

Ключ от квартиры был спрятан точно в соответствии с его инструкциями, и на следующее утро после того, как он въехал, он пошел на встречу с агентом Байроном.

Сядьте на автобус номер 11 от Shepherd's Bush до Dawes Road в Фулхэме. Выйдите на первой остановке и продолжайте идти, пока она не станет Фулхэм-роуд. Прямо перед первой автобусной остановкой на этой дороге есть газетный киоск. Зайдите и купите пачку из десяти штук John Player и коробку спичек Swan Vesta - но заходите только в том случае, если вы думаете, что вы в безопасности, что за вами никто не следит. Затем идите к автобусной остановке и садитесь на первый номер 14. Поднимитесь наверх и сядьте в свободную часть автобуса; в это время суток будет тихо.

Агент Байрон подошел к нему вскоре после того, как автобус отъехал от остановки. 'Это место свободно?'

- Только если у вас есть билет! Смейтесь, когда вы это говорите; это должно звучать как шутка.

"Билеты на автобус - это практически все, что сейчас можно купить!" Агент Байрон казался старше, чем ожидал Маслин. Он огляделся: его попутчик открыл " Дейли геральд" на спортивных страницах. Все было отлично.


Инструкции агента Байрона были четкими.

- Ваше собеседование в Сент-Мэри назначено на два часа дня. Вы пойдете на работу: они в отчаянии в эти дни. Как только мы расстанемся после этого путешествия, я передам агенту Милтону сообщение: когда я получу от него ответ, я свяжусь с вами.

Он начал свою работу в больнице Святой Марии в понедельник утром. Когда он вернулся в свою квартиру после смены в среду, агент Байрон сидел в одиноком кресле, держа в одной руке кружку чая, а в другой сигарету.

- Все улажено. Агент Милтон готов вас видеть. Во сколько завтра заканчивается ваша смена?

- Четыре часа дня, как и сегодня.

- Очень хорошо, иди сюда. Байрон передвинул свое сиденье, чтобы Маслин мог присесть рядом с ним. Он открыл карту Лондона от А до Я. - Ты здесь, - он указал на церковь Святой Марии, - и здесь он хочет с тобой встретиться. Он указал на место на северном берегу Темзы. - Когда завтра будешь уходить с работы, иди на Эджвар-роуд - сюда - и садись на автобус ╧ 6, идущий на юг. Оставайтесь на нем до Флит-стрит. Если на каком-либо этапе пути вы подозреваете, что за вами следят, выйдите из автобуса и прогуляйтесь не менее часа, и только если вы уверены, что за вами больше не следят, возвращайтесь сюда. Но в противном случае сойдите на любой остановке на Флит-стрит и оттуда идите до места встречи. Вы встречаетесь с агентом Милтоном в четверть пятого, так что не нужно спешить. Я приду сюда позже вечером, чтобы забрать сообщение, которое он тебе передал. У тебя есть все это?

Он заставил Маслина повторить свои инструкции, а закончив, сложил карту. - И вы все понимаете о встрече и о том, что вы хотите сказать?

Маслин кивнул. - Да, хотя есть одно обстоятельство... Меня беспокоит, что, если там будет очень людно, я могу скучать по Милтону. Как он выглядит?'

Агент Байрон рассмеялся, как будто вопрос был нелепым. 'Не имею представления. Видишь ли, я никогда не встречался с ним!


Джим Маслин впервые в жизни обнаружил, что то, что он делает, действительно приносит удовлетворение. Было одно или два лета на фермах, когда ему действительно нравилась работа и образ жизни был приятным, но в целом он нашел большую часть работы, которую он делал, и места, где он жил, вместе с с людьми, которых он встретил, чтобы быть разочарованием.

Ему очень нравились аспекты службы в армии - это, несомненно, было увлекательно, и существовала определенная степень товарищества, - но он не мог выкинуть из головы мысль о том, что он был не на той стороне. Но эта возможность, предоставленная ему хорошо одетым человеком в Берлине, была слишком хороша, чтобы отказываться от нее, и в любом случае он не был дураком. Он мог только представить, что они сделали бы с ним, если бы он отклонил их предложение. И это оказалось захватывающим: он не только был на правильной стороне для разнообразия, но и обнаружил, что на самом деле очень хорош в том, что должен делать. Он явно хорошо подходил для тайного мира: по правде говоря, это был тот мир, в котором он жил большую часть своей жизни - всегда подозрительный, никогда не доверяющий, всегда в движении, всегда в одиночестве.

Когда его смена закончилась в четверг днем, он пошел на Эджвар-роуд и сел на автобус номер 6, как ему было приказано. Он вышел из автобуса на Флит-стрит: было около пяти минут, и он знал, что пришел слишком рано. Человек в Берлине был совершенно уверен в этом.

Гораздо хуже прийти на встречу раньше, чем опоздать на нее, я не могу не подчеркнуть этого. Быть рано означает, что вы задерживаетесь, и это привлекает внимание. И трудно не выглядеть встревоженным: вы можете легко принять поведение того, кто ждет.

Он прошел по Флит-стрит до Ладгейт-Хилл, а затем по Блэкфрайарс до набережной Виктории. Он вспомнил, как неделю работал в одной из газет на Флит-стрит - кажется, он помнил, что это была " Дейли экспресс" . Это была непосильная работа - таскать стопки бумаг вверх и вниз по лестнице.

Было ровно 5.15, когда он вошел в Миддл-Тэмпл-Гарденс. Овощные грядки, очевидно, теперь заняли место газонов и дорожек, окаймленных ухоженными краями, в отличие от многих окружающих зданий, которые были немногим больше, чем места для бомб. На скамейке с подветренной стороны руин сгоревшей церкви сидел высокий мужчина в форме армейского майора. Одна рука была на перевязи, и он откинулся назад, как будто глубоко задумавшись, наслаждаясь послеполуденным солнцем, с сигаретой во рту и с закрытыми глазами.

Маслин не мог быть уверен, что это он, хотя агент Байрон велел высматривать человека в военной форме, сидящего на скамейке возле церкви.

Он прошел мимо, стараясь не замедляться и не смотреть в сторону мужчины. Продолжая, он переложил зонт из правой руки в левую в знак того, что к нему можно подойти. Еще минута, и он услышал шаги, медленно приближающиеся к нему.

- У вас случайно нет огня? У меня нет спичек.

Убедитесь, что вы носите некоторые!

"Конечно: пожалуйста, возьмите коробку. Кажется, у меня есть еще один.

'Большое спасибо. Нам не помешало бы больше дождя, а?

Все идет нормально.

Точно так же, как агент Байрон выглядел старше, чем ожидал Маслин, агент Милтон выглядел моложе. По какой-то причине он представил себе мужчину лет пятидесяти. Он, казалось, говорил заикаясь, и этого он тоже не ожидал. Возможно, мужчина нервничал.

- В самом деле, мы никогда не бывают довольны, не так ли?

Мужчина зажег сигарету и пошел дальше. Прошло некоторое время, прежде чем он снова заговорил. - Прогуляемся по садам, а потом на набережную Виктории. Если кто-то подойдет слишком близко, я просто переключусь на указание направления к станции "Кэннон-стрит".

Это звучало как приказ. Маслин сказал, что да.

- Когда вы приехали сюда?

'Пару дней назад.'

"Я думал, что кто-то должен был быть здесь несколько месяцев назад... гребаные месяцы назад!"

Маслин был ошеломлен: даже с заиканием он мог сказать, что человек говорил с, вероятно, акцентом среднего класса, и эта вспышка казалась неуместной. Мильтон выглядел напряженным, но продолжал идти, восстанавливая при этом самообладание. - Извините, конечно, не по вашей вине, но я не могу поверить, насколько они медлительны. Должен вам сказать, гадать, забыли ли они обо мне, было чрезвычайно трудно. Я уж было начал думать, что они ушли слишком поздно, но так случилось, что ты появился как раз вовремя.

"Человек в Берлине сказал, что меня нужно отправить сюда как можно скорее, потому что они надеются, что скоро у вас будет что передать. Разве вы не перешли на новую работу или что-то в этом роде?

- Говорите тише, ради бога. Вы говорите, что были в Берлине? Мильтон недоверчиво посмотрел на своего спутника. - Какого черта ты там делал?

'Это длинная история.'

'В другой раз. Кстати, как мне тебя называть?

- Джим, наверное.

"Джим... У нас была собака по имени Джим: золотистый ретривер, который грыз ковры и гонялся за соседским котом: будем надеяться, ты ведешь себя лучше. Я понимаю, как мы это делаем: я говорю вам, что это за сообщение, и вы запоминаете его, и в конце концов оно оказывается у наших друзей в другом месте: это правильно?

Маслин сказал, что, насколько ему известно, так оно и было.

- Красиво и безопасно, я полагаю, хотя есть вероятность того, что сообщение будет искажено, как китайский шепот. Я буду максимально простым, и вам лучше слушать очень внимательно. Вам нужно многое рассказать, и каждое слово чрезвычайно важно".


## Глава 10


Лондон, ноябрь 1944 г.

За последние дни на город обрушился заметный порыв ветра и постоянная сырость, проникшая во все, кроме самых отапливаемых помещений, которых теперь было очень мало. Регулярный снегопад сделал тротуары слякотными и предательскими.

Агент Милтон усвоил рутину в военном министерстве и сумел избежать любых обвинений, возложенных на Управление военной разведки после событий в Арнеме. Слова "поражение" в связи с операцией избегали. Военное министерство предпочитало такие эвфемизмы, как "отступление" или "разгром", если дискуссия была особенно острой.

Две-три недели пытались провести расследование. Что касается агента Милтона, то все началось с несколько тревожных мыслей: почему фельдмаршал Модель базируется в Арнеме? Каким образом 9-я и 10-я танковые дивизии оказались в городе? Почему железнодорожный мост был взорван до того, как парасы подошли к нему? Как получилось, что противник смог предугадать расположение стольких зон высадки и посадки?

Но вскоре это было отвергнуто как сочетание невезения со стороны союзников и удачи со стороны немцев. Это была неудача, просто задержка на пути к победе союзников. Все казались более довольными бормотанием в коридорах и заговорщицкими беседами за закрытыми дверями, где вина распределялась между Монтгомери и американцами.

Управление отряхнулось, решив, что не принимало никакого участия в событиях - еще один эвфемизм - в Арнеме. Агенту Милтону дали новый проект: работа над более подробным планом пересечения Рейна, который, надеюсь, не пойдет не так.

В первую неделю октября Милтон встретился с Донном в Миддл Темпл, и у человека, которого он назвал Джимом, было сообщение. "Наши общие друзья сказали передать вам, что они в восторге". Они шли мимо разбомбленной церкви и остановились, когда пожилой садовник смахнул снег с дорожки перед ними. - Говорят, ты пока затаишься - и я тоже. Когда им понадобится что-нибудь еще, Байрон свяжется с нами.

Милтон сказал Джиму, что все понял, и когда двое мужчин расстались возле станции метро Temple, они пожали друг другу руки, как будто заключили деловую сделку.


Прошло семь недель, прежде чем с ним снова связались. На этот раз звонок из телефонной будки раздался без четверти семь вечера - за три звонка до окончания, перезвон через две с половиной минуты. Вечерние звонки якобы были на домашний номер, похожий на его.

Встретьтесь с агентом Донном завтра в Сент-Джеймс-парке, в обычное время.

Встреча началась не очень хорошо. Когда Милтон вышел из военного министерства и пересек Уайтхолл, коллега поспешил догнать его и настоял на том, чтобы идти рядом с ним, болтая, пока они шли под Адмиралтейской аркой и в торговый центр. Милтон проигнорировал первое "Куда ты направляешься?" а когда его спросили во второй раз, он сказал, что забыл что-то в кабинете и должен вернуться туда.

Когда он, наконец, прибыл в парк с пятиминутным опозданием, агента Донна там не было. Дождь, который шел с перерывами весь день, превратился в ливень. Когда Джим, наконец, появился - слишком долго останавливаясь у статуи и выглядя сбитым с толку, - было почти половина пятого.

- Что, черт возьми, тебя удерживало?

- И я тоже рад тебя видеть. Джим промок до нитки, его дешевый плащ был в темных пятнах, с носа и подбородка капала вода. - Я сказал ему, что это слишком короткий срок. У меня сегодня была поздняя смена: я должен был начать в полдень и закончить в девять. Я позвонил им сегодня утром и сказал, что у меня болит зуб, и я успел записаться на прием к стоматологу в пять, так что они сказали мне приходить на смену с девяти тридцати до четырех тридцати, а они только пошли и урезали мою зарплату.

- Тебе надо было позвонить больному. Слушай, нам лучше двигаться дальше. Полагаю, у вас есть для меня сообщение?

Джим замедлился. "Вы должны получить подробную информацию о развертывании и обороне союзников в районе с Мальмеди в северо-восточном углу и Намюром в северо-западном углу, затем следовать по реке Маас вниз к Седану и обратно к границе между Люксембургом и Германией. . Очевидно, если вы посмотрите на карту, это будет иметь смысл".

Милтон кивнул и повторил сообщение, затем настала очередь Джима кивать. - Они говорят, что хотят, чтобы вы передали их мне в понедельник.

'Понедельник? Это слишком рано, это дает мне только два дня. Скажи им, что я получил сообщение, но не смогу встретиться с тобой раньше следующей среды. И я не думаю, что нам следует снова использовать парк Сент-Джеймс или Миддл-Темпл. Ты знаешь эстраду в Гайд-парке?

- Я найду.

- Несложно - это к юго-восточному углу. Однако нам лучше успеть на пять тридцать.


Работа над новыми планами форсирования союзниками Рейна означала, что агент Милтон ежедневно входил и выходил из картографического отдела управления. Холт, человек, руководивший МИ-4, был непредсказуемым персонажем: в один день он был назойливым и неуклюжим, а в другой - дружелюбным до маслянистости, и никаких проблем не возникало.

В тот день он был в хорошем расположении духа, ему не терпелось рассказать Милтону о новом пополнении, которое он надеялся сделать в своей коллекции марок. Его мысли явно были заняты филателией, когда Мильтон спросил - очевидно, задним числом - может ли он увидеть карты, покрывающие район, описанный Джимом.

- Вы имеете в виду Арденны? Не те охотничьи угодья, которыми вы интересовались в последнее время, майор.

Мильтон объяснил, что более подробно изучает восточные подходы к Рейну.

Холт открыл картотеку на своем столе. - А вас интересует местность или позиции союзных войск?

Он говорил как портной, предлагающий клиенту выбрать материал для костюма. Милтон сказал последнее, если это возможно, пожалуйста.

"Там в основном силы США".

Он сказал, что это не имеет большого значения.

- Вот последняя американская карта, майор: много информации об их развертывании в этом районе.


Снова шел дождь, когда он встретил Джима возле эстрады в Гайд-парке. Был предпоследний день ноября, и казалось, что дождь не прекращался с тех пор, как они виделись в последний раз. Ему пришлось возражать против ударов дождя и свиста ветра, когда двое мужчин шли плечом к плечу.

- Тебе нужно быть очень внимательным, Джим. Это длинный список. Начиная с северо-востока - вокруг Эльзенборна - 5-й американский корпус... К северо-востоку от Динана 1-я армия США, затем 2-я бронетанковая дивизия США сразу за Динаном... У вас есть все это? 101-я воздушно-десантная дивизия США находится в Бастони, 4-я бронетанковая дивизия - к югу от города, 3-я армия США - южнее, в Люксембурге. Господи, если бы дождь прекратился на полдня чертова... Давай еще раз пробежимся по этому поводу, Джим...


## Глава 11


Лондон, январь 1945 г.

- Вы получили все необходимые печати одобрения, принц.

'Хорошо, это-'

- Тебе нужно приехать в Лондон в понедельник утром, чтобы встретиться с парнем, на которого ты будешь работать.

'Понедельник? Это-'

- На следующий день после воскресенья.

Было чуть больше шести часов вечера, и он только что вернулся домой с работы. Он стоял в коридоре в своем мокром плаще и очень хотел провести немного времени с сыном, прежде чем он ляжет спать. Он был не в настроении для телефонного разговора с Хью Харпером. Это был короткий звонок: никаких любезностей, чтобы узнать, как он себя чувствует, или любезностей о погоде или его поездке в Линкольн накануне.

- Я имел в виду, сэр, что у меня почти не остается времени на приготовления. Мне нужно убедиться, что с Генри все в порядке, а еще есть работа - у меня есть несколько дел, которые я...

- Не беспокойтесь об этом, принц. Ваш старший констебль уже проинформирован о ситуации и займется вашими делами. Что касается вашего домашнего устройства, у вас есть няня, не так ли?

- Да, сэр, но...

- Тогда у тебя есть несколько дней, чтобы во всем этом разобраться.


- Так вы и есть знаменитый принц, о котором мы все слышали, а? Детектив-суперинтендант Ричард Принс.

Человек, который так тщательно назвал звание и полное имя Принса, ждал его у входа в конюшню в лондонском районе Мейфэр, узкое здание на мощеной улочке между Брук-стрит и Гросвенор-стрит. Теперь они были в светлой комнате на верхнем этаже, солнце лилось через большое наклонное окно, широко открытое, несмотря на январскую прохладу. Плотные шторы вздымались, как флаги бедствия.

Харпер посоветовал ему попросить человека по имени Кинг и пошутил о встрече принца с королем. Мужчина представился как Лэнс Кинг и больше ничего не сказал, ведя Принца вверх по лестнице. Это был высокий сутулый мужчина лет сорока с небольшим, худощавый до нездорового вида, что усиливалось бледным цветом лица. Мать Принса, вероятно, описала бы его как человека, который слишком много времени проводит в помещении.

Они сидели в паре низких кресел, Лэнс Кинг, скрестив ноги, обнажил пару потертых коричневых ботфортов. - Просто чтобы избавиться от неловкости, я полагаю, вы знаете, кто мы такие?

"Мистер Гилби представил меня мистеру Харперу: он сказал, что я буду работать на МИ-5. Я знаю, что такое МИ-5... конечно.

'Конечно. Перво-наперво: это будет Ричард, или Принс, или детектив-суперинтендант Принс?

- Ну, в последнем уж точно нет нужды: я очень счастлива с Ричардом.

- Хорошо, мне подходит - и ты будешь звать меня Ланс. Он держал сигарету перед собой, как дротик, и направил ее в сторону Принца. - Кстати, это место... это один из многих аванпостов МИ-5. Из соображений безопасности мы, как правило, прячемся в разных зданиях в центре Лондона. На Хью Харпера возложена довольно большая ответственность за обнаружение нацистских шпионов в этой стране. Я один из его оперативников. Скажи мне, Ричард, что они рассказали тебе об этом деле?

"Очень мало - только то, что миссия будет в этой стране, и что-то о том, что роль будет смесью полицейского детектива и офицера разведки".

Лэнс Кинг внимательно осмотрел окурок своей сигареты, проверяя, горит ли он, в конце концов выбросил его в пепельницу и закурил новую.

"С начала войны абвер - германская разведывательная служба - заслал в эту страну несколько десятков агентов. Трудно сказать точно, сколько, потому что, конечно, мы не знаем о тех, кто не попал в плен или кто ушел под землю, как только они прибыли сюда. Но в целом, по моим оценкам, мы захватили более семидесяти немецких агентов, действующих здесь. Около шестидесяти из них были превращены в так называемых двойных агентов - другими словами, мы используем их для передачи ложной информации обратно в Германию, и, конечно, по своей природе это очень полезно для нас и бесполезно для них. Мы использовали эту систему двойного агента для значительного эффекта в D-Day.

"Некоторые немецкие шпионы не подходят для использования в качестве двойных агентов или отказываются вмешиваться, и в их случае их судили, признали виновными и впоследствии казнили, как это было в случае со шпионом, которого вы поймали в Линкольншире".

"Вольфганг Шольц".

- Да, покойный герр Шольц. Есть еще одна небольшая группа: немцы, о которых мы знаем и догоняем, но которые умирают до того, как мы можем сделать с ними что-нибудь полезное. Шпионы, о которых я собираюсь рассказать вам сейчас, из этой группы.

"В начале 1940 года нам стало известно о беспроводных передачах откуда-то из Лондона с сигналом, достаточно сильным, чтобы они могли достичь приемной станции абвера в Куксхафене на северо-западе Германии. Чтобы мы могли проследить источник передачи, в нашу пользу должен сложиться ряд обстоятельств. Одним из них является продолжительность передачи: передача, которая длится более трех минут, дает нам очень хорошие шансы отследить ее. Тогда есть их частота и картина. Даже короткая передача имеет неплохие шансы быть отслеженной, если она делается, например, каждую третью среду вечером между семью пятнадцатью и семью тридцатью. Но эти передачи, которые мы ловили, были очень короткими: всегда меньше двух минут - недостаточно долго, чтобы мы могли их исправить. И не было в них никакого шаблона. Их делали в разные дни и в разное время, и, что еще больше усложняло нам задачу, часто с разницей в несколько недель. Иногда разрыв между ними доходил до двух месяцев.

"Передачи были, как я уже сказал, очень короткими и, конечно, сильно закодированными; также сообщения из Германии, когда они переключились на получение. Ничто никогда не передавалось в чистом виде, но тогда это было бы очень необычно, если бы это было так. Однако наши аналитики уловили два повторяющихся слова, скорее всего, имена: Байрон и Милтон. Из-за шаблона, в котором они используются, мы полагаем, что Байрон относится к агенту, передающему и получающему сообщения, а Милтон - к другому агенту. Есть вопросы?

- Откуда они знают, что Байрон и Милтон - агенты?

"Это связано с частотой появления имен и их контекстом в сообщениях. Но, как я уже сказал, сообщения были слишком короткими, нерегулярными и нечастыми, чтобы мы могли их отследить. Лучшее, что могли сделать наши ребята из радиодетекторов, это сказать, что они, вероятно, идут из центра Лондона и скорее на запад, чем на восток, который, как вы понимаете, все еще является большой территорией. В то же время - совершенно незаметно для немцев - мы перехватываем их самые секретные сообщения и расшифровываем их...

'Действительно! Как же мы умудряемся...

- Я вернусь к этому в другой раз, если вы не возражаете. В ходе перехвата и анализа многих тысяч часов немецких передач мы также обнаружили упоминания о Байроне и Мильтоне из источников в Берлине, которые, как мы ранее установили, были связаны с абвером.

"В ноябре 1943 года кто-то заметил упоминание Китса в сообщении Байрону, в котором также упоминался Милтон. Это было сообщение от источника, код которого мы взломали, поэтому наши аналитики смогли понять большую часть того, о чем оно говорило. Насколько нам удалось выяснить, агент с кодовым именем Китс приземлился на восточном побережье Англии и направился в Челмсфорд в Эссексе, откуда он собирался отправиться поездом в Лондон. Байрону было приказано организовать встречу с ним там. Мы даже хорошо представляли, когда он собирается отправиться в путь, поэтому местной полиции было приказано отправиться на вокзал и проверить всех пассажиров, направляющихся в Лондон. К сожалению, агент Китс понял, что происходит, и попытался сбежать, перебежав через рельсы прямо на путь поезда.

"Несколько недель спустя - в декабре 1943 года - из того же берлинского источника было перехвачено еще одно сообщение, в котором теперь говорилось о Шелли. Оказалось, что это был еще один агент, который прибыл в Англию и направлялся в Лондон, чтобы встретиться с Байроном, и на этот раз аналитики также узнали что-то о его встрече с Милтоном. Мы сделали два или три перехвата, где упоминалась Шелли; в одном из них было упоминание о том, что он находится в Ковентри, а затем еще несколько дней спустя предполагалось, что Байрон ничего о нем не слышал. На этом этапе мы явно волновались - как вы знаете из своего опыта, мы и в лучшие времена не любим немецких шпионов, но чего мы действительно не можем терпеть, так это исчезновения немецких шпионов".

- И не было ни малейшего намека на его личность?

- Даже если они передают в кодовом виде, чертовы немцы избегают таких подробностей. Однако нам удалось установить четкую связь между этими сообщениями и Байроном в Лондоне: в период, когда Шелли, по-видимому, прибыл в эту страну и пропал без вести, между Куксхафеном и Байроном увеличился трафик, передаваемый из Лондона. Мы предупредили местную полицию в Ковентри, и через несколько дней нам сообщили, что в пансионате обнаружено тело. Бумаги оказались фальшивыми, поэтому мы предположили, что это агент Шелли.

- Он был убит?

- Патологоанатом сказал, что он умер от сердечного приступа. Ему было немного за пятьдесят, не из тех людей, которых, как можно было бы подумать, отправят на такую миссию.

- Так, может быть, он все-таки не Шелли?

- Как я уже сказал, Ричард, все его документы были поддельными, не было никаких записей об имени, которое он использовал, и все ярлыки с его одежды были удалены. Теперь, как вы хорошо знаете, когда Служба посылает агента в оккупированную нацистами Европу, они делают все возможное, чтобы их одежда была как можно более незаметной, даже меняя этикетки и пошив, насколько я понимаю. Немцы ошиблись в деле этого парня, он не был должным образом подготовлен.

- А вы слышали что-нибудь еще от Байрона, радиста?

Кинг покачал головой. - Нет, во всяком случае, ненадолго. Немцы, должно быть, считали, что смерть Китса и Шелли требует периода радиомолчания. Однако в марте в новых передачах упоминались Байрон и Милтон вместе с новым агентом. Этот был под кодовым названием Драйден - я полагаю, вы уже видите закономерность. Помните, что в Берлине совершенно не осведомлены о том, в какой степени мы можем перехватывать и расшифровывать их сообщения, особенно те, которые отправляются внутри Германии, и которые часто остаются открытыми. Из этих передач мы знали, что Драйден уже находится в этой стране и будет ехать поездом из Бирмингема в Лондон в определенный день, пробираясь окольным путем в паб в Кентиш-Тауне, где, как мы поняли, он встретится с агентом Байроном.

"Нам удалось проследить за ним, но по неясным причинам он прервал встречу возле паба и отправился в Хэмпстед, который, должно быть, был запасным пунктом. Когда он ушел оттуда, мы арестовали его".

- А... так он еще жив?

Лэнс Кинг избегал смотреть на Принса, насыпая сахар в чашку и энергично его перемешивая.

- Если бы только он был.

'Что случилось?'

- Допрос пошел не так.

- Но ведь вы наверняка что-нибудь узнали о нем?

- Боюсь, дорогого стоит. Он был очень, очень хорош. Он утверждал, что был польским беженцем, который приехал сюда после падения Франции, работал в Манчестере, где его фабрика и квартира были разбомблены, после чего он стал странствующим рабочим. Он придерживался своей истории, никогда не отступал от нее. Видите ли, он был найден без каких-либо изобличающих его вещей, и он это знал. То же самое с двумя другими: чисто как свисток. Мы поставили на него наших лучших людей, и они не смогли его поколебать, поэтому, наконец, мы получили разрешение быть немного более стойкими".

- Вы имеете в виду пытки?

- Боже мой, нет, абсолютно нет: мы ведь не немцы. Как я уже сказал, что-то пошло не так, и Драйден умер. Мы думали, что приближаемся к Байрону и Мильтону, а вместо этого оказались так же далеко от них, как и раньше".

'Вот и все? Не так много, чтобы продолжать.

- Есть еще, Ричард, не волнуйся. После того, как Драйден умер, мы поместили статью о нем вместе с его фотографией в некоторые газеты, надеясь, что это поможет смыть Байрона. Но снова радиомолчание, на этот раз большую часть шести месяцев. Затем, в конце августа, в Германии был шквал сообщений, в которых упоминался, в частности, Милтон, и на этот раз имя Донна также продолжало всплывать. Вскоре стало очевидно, что Донн не только высадился в Англии, но и направился в Лондон, где поддерживал контакты как с Байроном, так и с Мильтоном.

"Было больше передач Байрона, но опять же они были очень короткими, и не было никакой закономерности относительно того, когда они были отправлены. Но, конечно, в первой половине сентября было много трафика. Разочаровывает то, что наши радиолюбители не смогли сузить круг поиска больше, чем они это сделали. В какой-то момент они подумали, что передачи идут из района Уондсворта, потом сказали что-то про Фулхэм, но...

"Может ли Байрон передвигаться, чтобы делать передачи?"

- Сомнительно: он собирается использовать большую и мощную машину, и было бы слишком рискованно таскать с собой что-то столь громоздкое. Честно говоря, я думаю, что нам не хватает опыта в этой области. У немцев, кажется, это получается намного лучше, чем у нас; Я полагаю, они получают больше практики.

"Мы полагаем, что Донн был послан в Лондон в качестве посредника, передавая данные, данные ему Мильтоном, Байрону, который затем передает их обратно в Германию. То, что немцы заходят так далеко, показывает, что Мильтон должен быть очень высокопоставленным агентом. У нас есть очень веские основания полагать, что он передал немцам важные разведданные и предупредил их о нашей атаке на Арнем в сентябре, особенно о том, где должны быть наши зоны высадки и высадки, и что нашей целью были два моста через Рейн. В одном из первых сообщений фраза Operation Market Garden использовалась в чистом виде. На тот момент мало кто знал название операции. И я боюсь, что это еще не конец.

Кинг встал и прошелся по комнате, в конце концов остановившись у карты. На этот раз он постучал карандашом по южной Бельгии.

"Арденны: как вы знаете, немцы застали нас - точнее, наших американских друзей - врасплох, когда 16 декабря начали там крупное наступление. Поначалу они действовали очень хорошо, двигаясь быстро, захватывая запасы топлива и создавая значительный выступ на восток, в Бельгию. Они осадили город Бастонь, который имеет большое стратегическое значение, поскольку является местом слияния всех основных дорог в этом районе. Некоторое время казалось, что они создадут для нас очень серьезные проблемы. Только после того, как погода прояснилась и мы смогли атаковать с воздуха, нам удалось отразить их наступление, но это было с близкого расстояния.

"Американцы убеждены, что в начале наступления у немцев была очень хорошая разведка, которая подсказывала им, где именно находились силы союзников. Нас почему-то обвиняют, и пока мы спорим, что мы в чем-то виноваты, мы не можем игнорировать тот факт, что ближе к концу ноября и в первую неделю декабря было много радиопереговоров. снова упоминая Мильтона, и мы думаем, что это было связано с наступлением в Арденнах. Трудно сказать конкретно, но время трудно игнорировать.

"Естественно, мы не делимся этим с американцами - мы не хотим, чтобы они думали, что у нас проблемы, - но тогда нам любопытно, почему они обвиняют нас в передаче разведданных. Мы встречаемся с ними завтра; все может быть раскрыто тогда. Вы сердечно приглашены.

Кинг остановился, когда послышались приближающиеся к комнате шаги, и дверь открылась. Вошел крупный мужчина в темном костюме-тройке, беззвучно произнеся: "Извините", и придвинул стул поближе к ним.

- Ричард, вы, кажется, знаете Хью Харпера?

- Да, мы встречались на прошлой неделе. Принц наклонился, чтобы пожать руку пожилому человеку.

"Добро пожаловать на борт, Ричард! Рад видеть вас в команде. Я так понимаю, Лэнс подробно вас проинструктировал?

- Я все еще этим занимаюсь, сэр: еще многое предстоит охватить.

- Это сложное дело, принц, и я не стыжусь сказать, что мы зашли в тупик. Я не знаю точно, сколько Лэнс рассказал вам, но конфиденциально, я боюсь, что многие из моих старших коллег в МИ-5 стали довольно самодовольными и настаивают на том, что у нас есть стопроцентный успех в поимке немецких шпионов. действующие в этой стране. Теперь, конечно, как человек, ответственный за это, я должен быть первым, кто согласится с их мнением, но в глубине души у меня всегда было беспокойство. В конце концов, если мы ничего не знаем о конкретном шпионе, то как мы можем знать, если мы его не поймали, если вы меня понимаете?

Харпер сделал паузу, шумно дунул в большой носовой платок и вытер лоб тыльной стороной ладони. - Вы извините меня, принц, но я лечусь от зверской простуды. Я пытаюсь сказать, что мы постоянно похлопываем себя по спине и говорим: "Разве мы не молодцы, - вылавливаем любого немецкого шпиона, как только почувствуем его запах: умные мы, глупые немцы. Но я думаю, что немцы поумнели и их операции стали более изощренными. Я придерживаюсь мнения, что Милтон - особенно высокопоставленный агент, а его куратор в Берлине очень проницателен, отсюда и идея послать посредника. Это хитрая система, похожая на то, как действовали ячейки сопротивления во Франции - независимые друг от друга, поэтому, если кого-то поймают, они не выдадут всю игру.

"Мы не можем доказать, что кто-то передал немцам разведданные о наших планах в Арнеме и диспозиции союзников в Арденнах. Учитывая увеличение количества ссылок на Милтона и даже на Донна, которые мы обнаружили в перехватах, а также тот факт, что Байрон передавал и получал информацию об этих событиях, для нас разумно работать над предположением, что Милтон предоставляет эту информацию. И у нас есть большая проблема здесь. Давайте перейдем к карте, а?

Харпер медленно встал и подвел Принса к карте, взяв со стола линейку и поднеся ее к Роттердаму.

"Могучий Рейн. Болдуин сказал, что в наши дни это больше наша граница, чем белые скалы Дувра, и я думаю, что он был прав, даже если он сказал это десять лет назад. Рейн бежит отсюда, где он впадает в Северное море у Голландского Крюка, через Нидерланды и Германию в Швейцарию - я уверен, вы все это знали по географии. Единственный способ, которым союзники войдут в Германию с запада, - пересечь ее. Арнем и Арденны показали, что немцы по-прежнему являются силой, с которой нужно считаться. Помните, князь, мы вторгаемся в Германию, а не в такие страны, как Франция или Бельгия, где местное население хорошо настроено по отношению к нам и существуют группы сопротивления, которые снабжают нас жизненно важными сведениями.

"Тем временем Красная Армия - грозная боевая сила с явно бесконечными подкреплениями - наступает с востока. Если мы в ближайшее время не войдем в Германию, нашей границей с Европой действительно будет Рейн.

Харпер стоял, молча глядя на карту, отступив на шаг назад и наклонив голову, как будто Рейн с другого ракурса казался меньшим препятствием.

"В Генеральном штабе очень четко об этом говорят, князь: они считают Рейн единственным главным препятствием для нашего продвижения в Германию и прекращения этой войны. Однако они очень нервничают. Они согласны с мнением, что наши арнемские планы были преданы немцам, и теперь американцы говорят им, что то же самое было и в случае с Арденнами. Они сказали Черчиллю, что хотят разобраться с этим до того, как придумают новый план пересечения Рейна, и, естественно, Уинстон обеспокоен; он не предполагал, что война затянется до 1945 года, и...

- Но знают ли наши генералы о возможности того, что шпион передает эти данные?

- Хороший вопрос, принц, и ответ как таковой не тот, но Черчилль прислушался к этому своему советнику по разведке, и сэр Роланд настаивает, чтобы мы разобрались. Он определенно знает о сети Милтона - он называет это моей маленькой проблемой, ради всего святого.

Харпер медленно сел на стул позади стола Кинга и снова высморкался, затем взял сигарету из деревянной коробки. "Последнее, чего мы хотим, - это затягивания окончания войны и возложения на нас кровавой вины за это. Я должен иметь возможность посмотреть Уинстону в глаза и сказать ему, что мы устранили все шансы на то, что планы пересечь Рейн будут раскрыты. Так что это твоя миссия, Принц: выяснить, кто такой, черт возьми, Милтон. Вы курите?'

Принц сказал, что обычно нет, но да, пожалуйста, это было бы очень признательно, и взял сигарету.

"Кажется, сэр, мне не так уж много предстоит сделать".

Харпер и Кинг покачали головами, оба внимательно смотрели на него.

- Можно я на минутку поиграю в адвоката дьявола?

- Продолжайте, принц.

- Если мы признаем, что этот агент Милтон - предатель, который предал нас из-за Арнема и вполне может сделать то же самое из-за перехода через Рейн - ну, если задать неудобный вопрос, разве это так важно? Я имею в виду, что война уже почти выиграна, не так ли? Неужели этот Милтон слишком поздно вступил в игру, чтобы причинить нам серьезный ущерб?

- Резонный вопрос, принц. Я бы ответил, что война еще ни в коем случае не выиграна. Любая задержка может иметь решающее значение, не в последнюю очередь потому, что мы не можем быть уверены, что у Гитлера в рукаве. Они начали стрелять по нам своими ракетами "Фау-2" в сентябре прошлого года, и я могу вам сказать, что они причиняют больше вреда, чем мы показываем. Чего мы не хотим, так это того, чтобы разведка агента Милтона помогала немцам до такой степени, что наш прогресс остановится и у них будет достаточно времени для разработки еще более опасного оружия. Мы слышим много слухов о новых самолетах и тому подобном. Мы не можем позволить себе оторвать глаз от мяча ни на одну минуту. Мы должны относиться к Милтону и двум другим агентам так же опасно, как они были бы, скажем, в 1940 году.

- Я понимаю, сэр.

- У вас есть другие мысли?

- Кодовые имена, сэр, их шесть, не так ли?

'Правильный.'

- А кроме того, что все это имена английских поэтов, может ли быть какая-то закономерность?

- Как вы понимаете, мы изучили это. Лэнс Кинг все еще держал сигарету, как дротик. "Было бы крайне глупо со стороны немцев выбирать кодовые имена для своих агентов, которые имели бы какую-либо различимую структуру, позволяющую связать их с реальными людьми. Обычно спецслужбы, в том числе и наша, выбирают имена или слова наугад. Мы консультировались с парой профессоров в Оксфорде по поводу поэтов, не так ли, сэр?

- Действительно. Я провел очень приятный, хотя и немного анахроничный обед с ними в "Рэндольфе". Конечно, я не мог точно сказать, о чем идет речь, но я попросил их посмотреть, смогут ли они вывести какие-либо закономерности или подсказки из использования этих имен, и в двух словах ответ был отрицательным. Разные стили поэзии: Мильтон и Драйден родились в семнадцатом веке, Китс, Байрон и Шелли - в восемнадцатом, а Донн - в шестнадцатом.

Харпер встал и погасил сигарету в пепельнице.

- Надень пальто, князь; мы собираемся прокатиться.


Это было в нескольких минутах езды на юг от Мейфера, в шикарный жилой район с длинными авеню между площадями таунхаусов в георгианском стиле, окруженными ухоженными садами. Хью Харпер сказал своему водителю, что возьмет свою собственную машину, купе Rover зеленого британского гоночного цвета с черной крышей и капотом, на которой он вел слишком быстро.

"Мы находимся в районе под названием Челси; Я полагаю, вы слышали об этом. Умное жилье, некоторые из них переделаны в квартиры. К западу отсюда жилье не такое красивое и немного более застроенное, но все же то, что они называют желанным районом для жизни. Там еще есть футбольная команда, как мне сказали, - странное место для одного. Раньше считался очень богемным районом, полным художников и им подобных, и в нем до сих пор есть что-то от этого. У моей невестки есть дом за углом; надеюсь, я не столкнусь с ней.

Харпер включил передачу и некоторое время ехал вдоль реки, прежде чем свернуть на другую площадь - на этот раз не такую чистую, как предыдущие. Он припарковался в конце квартала и выключил двигатель.

- Лэнс рассказал вам о Байроне, агенте, который, как мы предполагаем, является радистом?

- Да.

"Было почти невозможно установить, где он находится; Я уверен, что он сказал вам это тоже. Не помогает, когда Лэнс кричит на парней из радиодетекторов. Они стараются изо всех сил. Я подозреваю, что Байрон вещает из Челси: это центр района, откуда, по их мнению, поступают сообщения, но пока они не найдут что-то, за что действительно можно будет укусить, они не возьмут на себя никаких обязательств. Но есть еще одна причина, почему я думаю, что он может быть здесь. Лэнс рассказал тебе о Драйдене?

- Поляк, приехавший в прошлом июне?

- Вот он, Ян Домбровски. Боюсь, каталог катастроф. Я не понимаю, как мы ничего не смогли от него добиться, хотя нужно отдать ему должное за смелость, с которой он придерживался своей истории. Однако я придерживаюсь мнения, что Домбровски - Драйден - запаниковал, когда добрался до Лондона и допустил ошибку, или, что более важно, серию таких ошибок. Я думаю, что по какой-то причине, когда он ждал у паба в Кентиш-Тауне агента Байрона, он думал, что за ним следят, или что он пошел не в то место. Как вы знаете, затем он взял такси до запасного места встречи в Хэмпстеде, после чего мы его арестовали.

"Оказывается, таксист, который отвез его в Хэмпстед, забыл сказать нам, когда мы впервые расспрашивали его, что его пассажир написал письмо во время поездки и попросил его отправить его по почте. Он не мог вспомнить адрес, но помнил, что это где-то в Челси.

Харпер открыл дверцу машины и жестом пригласил Принца выйти. Двое мужчин медленно шли по улице. Когда они свернули за угол, к ним приближался невысокий человек, слегка прихрамывая, и остановился, заметив их.

- Ах, Спенсер, как приятно видеть вас не на службе! По дороге на работу?

'Да сэр.'

'Весьма неплохо. Я вполне могу увидеть вас сегодня вечером.

- Действительно, сэр, добрый день, сэр.

Харпер подождал, пока мужчина не окажется вне пределов слышимости. - Спенсер работает стюардом в моем клубе уже много лет. Хороший парень. Странно видеть людей не там, где обычно. Впрочем, вернемся к Драйдену. Бог знает, если бы я действовал на вражеской территории, я был бы склонен к панике - не знаю, как вам это удалось; у тебя должны быть стальные нервы. Я думаю, у Драйдена был адрес Байрона, чтобы использовать его в крайнем случае, и он решил написать ему. Конечно, безумие, что у него есть адрес, но вот мы здесь.

- Есть еще одна вещь. Лэнс использовал парня по имени Худ, чтобы допросить Домбровски. Худ один из нас, но его нет в книгах, если вы понимаете, о чем я. Лэнс знает, что у меня есть сомнения по поводу того, что мы можем использовать его, но трудно отрицать, что в некоторых случаях он был наиболее эффективным - хотя это был не один из них. Худ сказал Лэнсу, что нанес Дабровски несколько ударов током и немного шлепнул его - ничего больше, чем он обычно делает, но затем поляк рухнул. Худ дал ему немного нюхательной соли и говорит, что пришел в себя.

"Он не имел особого смысла - очевидно, половину времени он говорил по-польски, и почему у нас там не было поляка, я не понимаю, - но Худ убежден, что сказал по-английски: "Я должен встретиться с двумя англичанами". Он дважды повторил эту фразу, после чего потерял сознание и вскоре умер. По-видимому, у него был сердечный приступ - еще один, вы не поверите.

- Он точно сказал два?

"Это то, что нас интересовало, но Худ абсолютно непреклонен. Итак, мы принц: все, что вам нужно сделать, это найти двух англичан.


## Глава 12


Лондон, январь 1945 г.

Агент Милтон и представить себе не мог, что все так закончится. Он всегда думал, что у него будет какое-то предупреждение, что они на него напали, по крайней мере, намек на то, что сеть смыкается.

Но это было так неожиданно, и все, что он мог думать, это то, насколько наивным он был, думая, что все будет по-другому, как если бы они относились к этому как к игре в крикет, а не как к аресту предателя.

Он договорился встретиться с агентом Донном в Гайд-парке, на Уэст-Кэрриадж-драйв, на северной стороне Серпентайна. По какой-то причине в тот день он решил, что будет безопаснее, если он пойдет к югу от парка и войдет в него с запада. Он не совсем понимал, зачем он это сделал, кроме как для того, чтобы изменить свой маршрут. Он вошел в парк возле королевского дворца и прошел через Кенсингтонские сады к месту встречи. Он был близко к озеру, когда увидел их, целеустремленно марширующих к нему.

Они были примерно в сотне ярдов от него, и Окли указывал на него вытянутой рукой, словно прицеливаясь. Когда они подошли ближе, он услышал, как бригадир зовет его по имени, а затем, к своему крайнему ужасу, понял, что знакомый мужчина рядом с Окли был не кем иным, как майором Доркингом, главой службы безопасности Департамента военной разведки.

Он почувствовал, как его грудь сжалась, и у него так закружилась голова, что его зрение казалось неправильным, как будто ему в лицо светили яркие огни. Что еще больше усугубило ситуацию, так это то, что в первый раз, как полный дурак, он спрятал клочок бумаги в своей шляпе. Аккуратным мелким почерком был написан список дислокаций союзников вдоль Рейна. Он знал, что это неправильно, но сомневался, что он или Джим точно запомнят эту информацию. Не было никаких сомнений, что они обнаружат его, когда обыщут его.

Он заметил, как рука майора Доркинга потянулась в карман его пальто, несомненно, чтобы достать пистолет, и задумался, стоит ли поднять руки. Он обернулся, и, как он подозревал, путь к отступлению был перекрыт: навстречу ему шли трое полицейских, и он был уверен, что вдалеке видит еще.

Он стоял рядом с мокрой деревянной скамейкой и решил присесть. Он полагал, что они с меньшей вероятностью застрелят сидящего человека.


- Они хотят, чтобы собрание было на Гросвенор-сквер, Роли.

- Они, должно быть, чертовски шутят, если вы простите мой язык.

"Они настаивают; они говорят, что, поскольку они просили о встрече, они имеют право ее устроить".

- Тебе придется говорить громче, Хью, это плохая линия.

'Так лучше? Я сказал, что, по их мнению, собрание было созвано, поэтому они должны решить, где оно будет проводиться".

- Впервые слышу о такой ерунде. Я не пойду к ним в посольство: зашел туда на рождественские напитки и должен был простоять весь вечер - а в виски положили лед, даже не спрашивая. Скажи им, чтобы шли на Даунинг-стрит - американцы любят сюда ходить: они думают, что наткнутся на Уинстона.

- Они не придут на Даунинг-стрит, Роли, и мы не позволим им бродить по офисам МИ-5.

- Как насчет моего клуба - или даже твоего?

"Это не та встреча. Вот что я вам скажу: в Министерстве внутренних дел есть новая охраняемая комната для совещаний. Я заставлю их прийти туда.

- Очень хорошо, Хью. Будем только ты и я?

- Я попросил Лэнса Кинга пойти со мной - он в этом деле курирует - и я хочу, чтобы там был и парень Гилби, Принц. Он уже на борту.

- Очень хорошо, но, пожалуйста, не слишком расстраивайтесь из-за встречи с американцами. Том и его компания делают это все время. Это просто одна явно дружественная разведывательная служба болтает с другой; все должно быть в порядке.


- Мы не знали, что вас будет четверо.

Атмосфера была морозной еще до того, как собрание началось. Трое американцев прибыли в Министерство внутренних дел пораньше, и им не понравилось, что их заставили ждать десять минут в прохладной приемной, прежде чем наконец появился Лэнс Кинг, чтобы отвести их в комнату для совещаний в подвале.

Главой их делегации был Джозеф Дженкинс, полноватый мужчина лет сорока, с резкой стрижкой и сильным южным акцентом. Он был старшим офицером связи Управления стратегических служб в Лондоне и, казалось, питал глубокую неприязнь к британцам, хотя сэр Роланд Пирсон считал, что он просто один из тех людей, которые ни с кем не ладят. Такова была его натура: очень воинственная и легко обижаемая. Согласно его досье, он трижды разводился, о чем Пирсон никогда не слышал.

К Дженкинсу, который предпочитал, чтобы его звали Джозеф, а не Джо, присоединился один из младших офицеров связи УСС и атташе армии США.

"Да ладно, Джо, это же не командный вид спорта, не так ли? Нам не нужно, чтобы их было одинаковое количество". Пирсон усмехнулся, когда Дженкинс сердито вытащил пачку бумаг из своего портфеля. Он отсчитал три экземпляра и бросил их через стол англичанам.

"Вы можете прочитать это, прежде чем мы начнем - двое из вас должны будут поделиться".

Разведывательный отчет

Совершенно секретно

Ограничено: КАТЕГОРИЯ А

От: майора Марка Б. Файн, исполняющего обязанности начальника отдела разведки штабной роты 7-й бронетанковой дивизии армии США.

Кому: генерал-лейтенанту Кортни Ходжес, командующему Первой армией США

Через: генерал-майора Роберта В. Хасбрука, 7-я бронетанковая дивизия; Генерал-майор Алан В. Джонс, 106-я пехотная дивизия

Тема: Проблемы, возникающие в связи с наступлением Германии в районе Сент-Вит, продолжавшимся с 16 декабря 1944 г.

Манхей, Бельгия, понедельник, 25 декабря 1944 г.

Я вступил в должность исполняющего обязанности офицера дивизионной разведки штабной роты 18 декабря после нападения на Сент-Вит. Немецкое наступление в районе Санкт-Вита началось в 5.30 утра 16 декабря с сильного артиллерийского обстрела, за которым последовали наступающие на наши позиции части 5-й танковой армии. Двумя основными задействованными частями были 18-я и 62-я фольксгренадерские дивизии, которые продвигались к Сен-Виту через лес Шнее-Эйфель, 18-я занимала северный и центральный секторы, 62-я двигалась на юг при поддержке 116-й танковой дивизии.

Что особенно важно для этого отчета, так это то, что, хотя в этом районе есть несколько деревень, не было четкой стратегической схемы, которую немцы предпочитали атаковать и пробивать, а какие пытались обойти. Они подвергли одну деревню продолжительному нападению, несмотря на то, что там не было базирующихся войск Соединенных Штатов, но вошли в другую, очевидно, не обращая внимания на тот факт, что она хорошо защищена.

На нашем участке было два моста через реку Наш. По мере того, как немецкие войска продвигались на запад, они сосредоточили свои усилия на переходе моста в Штайнбрюке на юге. Этот мост был защищен нашими силами сильнее, чем мост у Шенберга на севере. 18-й фольксгренадерский полк переправился через мост у Шенберга только при поддержке танковых частей 6-й танковой армии, которые двинулись на юг со своего участка.

Немецкие войска продолжали наступление на Сент-Вит по главной дороге от реки. Примерно в одной миле к северу от этой дороги находится деревня Валлероде, за пределами которой мы разместили бензобазу. Мы были крайне обеспокоены тем, что немцы захватят этот запас топлива в целости и сохранности, тем самым способствуя их продвижению. Хотя наши саперы не успели вовремя добраться до склада, чтобы его уничтожить, немецкие войска к складу не подошли.

В трех милях к югу от главной дороги находится наша бывшая топливная база к северу от деревни Шлирбах, которая была закрыта с начала ноября, потому что местность оказалась слишком труднодоступной для наших танкистов. Несмотря на это, значительное подразделение 62-го фольксгренадерского полка отклонилось на юг от своего наступления на Сент-Вит, чтобы захватить склад.

В соответствии с действующим приказом наши войска знают, что приоритетной задачей является завладение, где это возможно, любыми вражескими документами, которые они найдут, и особенно картами. Особое внимание я уделил двум картам: одна была взята с тела гауптштурмфюрера, или капитана, из 62-го фольксгренадерского полка, а другая - из брошенного броневика, принадлежавшего 18-му фольксгренадерскому полку .

Между собой эти карты дают нам подробное и всестороннее представление о районе, атакованном 5-й танковой дивизией. Помимо отображения дорог, деревень и мостов, он также охватывает местность и уклоны. Наряду с этим было удивительно много подробностей о том, где, по их мнению, располагались наши силы. По нашему мнению, наступление противника было основано на этих данных, которые объясняли бы, например, почему они допустили описанные мной выше ошибки.

Теперь у меня была возможность ознакомиться с картами армии США, использовавшимися в ноябре прошлого года и показывающими наше развертывание в этом районе. Эти карты почти полностью соответствуют устаревшей информации на захваченных картах.

Поэтому я пришел к выводу, что немцы планировали нападение, используя наши карты, предоставленные им, что, скорее всего, было актом шпионажа.

Я уверен, что вы хотели бы передать эту информацию, чтобы по ней можно было действовать в срочном порядке.

С Рождеством.

(майор) Марк Б. Файн, штабная рота, 7-я бронетанковая дивизия

Сэр Роланд Пирсон был последним из четырех сидевших на его стороне стола, кто закончил читать документ. При этом он издал звук "хм", поднял брови и кивнул, озадаченное выражение исказило его лицо. - Это очень интересно, Джо, и, конечно, я благодарен за то, что ты поделился этим с нами, но, боюсь, я не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что мы так срочно настаиваем на встрече.

"Или в самом деле, - сказал Хью Харпер, наклоняясь вперед, - то, что имеет для нас значение. Мы, в конце концов, контрразведывательная операция. Наверняка это полевое дело, для наших коллег из военной разведки?

Джозеф Дженкинс какое-то время молчал, наблюдая за четырьмя мужчинами напротив него, чтобы узнать, не хочет ли кто-нибудь из них добавить что-нибудь еще.

Доклад майора Файна о картах немцев, показывающих нашу дислокацию по состоянию на ноябрь прошлого года, не является единичным. Мы получили аналогичные отчеты из трех других секторов: атакованных 6-й танковой армией Дитриха на севере и 7-й Бранденбергера на юге, а также 5-й.

"В некоторых районах немецкая разведка была безошибочно точной, но это, как правило, было в тех местах, где наше развертывание не сильно изменилось с ноября. На других участках их продвижение было значительно задержано сочетанием героической обороны наших войск и того, что немцы полагались на явно устаревшие разведывательные данные. Это было особенно заметно в районе города Ставело. Они не смогли захватить там крупный склад горючего и недооценили наши силы в этом районе".

- Ну, как я уже сказал, Джо, мы, очевидно,...

- Слушайте внимательно, Роланд, Хью и вы, двое безымянных парней. Мы не сомневаемся, что кто-то сообщил немцам подробности нашего развертывания".

- Но ведь это мог быть кто угодно?

'Нет! Это именно то, что я пытаюсь сделать. Это не мог быть никто. Мы изучили это очень внимательно и сузили информацию, на которую полагались немцы, до одной конкретной карты, составленной в середине ноября. И прежде чем вы скажете, что карта была передана нашим войскам в Северной Европе, а также британской, канадской, польской и французской армиям, и что любой из них мог быть источником для шпионажа, позвольте мне заверить вас, что это не так. . Карта была отозвана до того, как была отправлена, потому что в ней была ошибка. Единственные экземпляры, которые были распространены, были отправлены нам в посольство США здесь, в Лондоне. Новые карты были отправлены через несколько дней, но, боюсь, из-за административного недосмотра мы не смогли передать их вам, ребята.

- Под "вы, ребята" вы имеете в виду...?

"Я имею в виду всех в Лондоне из этого списка рассылки: штабы армии и Королевских ВВС, различные разведывательные службы, правительственные ведомства..."

Лэнс Кинг пробормотал что-то невнятное, сэр Роланд Пирсон фыркнул и покачал головой, а Хью Харпер снова перегнулся через стол.

- Сколько человек в этом списке рассылки, Дженкинс?

Американец взглянул на лист бумаги, который его ассистент толкнул перед ним. "У нас есть два списка рассылки: один касается нас и канадцев, другой - британцев. Это второй список, который получил неправильную карту, тот, который, как мы обеспокоены, был основой разведки, переданной немцам. В этом списке было тридцать восемь имен.

- И все карты были одинаковыми?

'Да.'

'Что значит...?'

- Это означает, Роланд, что один из ваших парней здесь, в Лондоне, передал эту информацию немцам. Передайте мне эти отчеты, пожалуйста.

Сэр Роланд уставился на Джозефа Дженкинса, когда тот собирал бумаги, показывая, что собрание окончено. Впервые его сердитое выражение лица сменилось легкой улыбкой.

- Значит, у тебя проблемы, а, Роли? У вас есть шпион где-то здесь, наверху, в Лондоне. Тем не менее, - теперь все американцы встали, голос Дженкинса звучал почти весело, - я уверен, что Хью и его безымянные приятели найдут его.


Они остались в комнате после того, как американцы ушли, Хью Харпер расхаживал взад и вперед, а Принц не знал, стоит ли что-то сказать.

"Уинстон будет в ярости, абсолютно в ярости". Сэр Роланд Пирсон выглядел контуженным.

- Ему нужно знать?

- Он премьер-министр, ради всего святого, Хью: вряд ли можно держать его в неведении относительно такого серьезного вопроса. Кровавый предатель...

- Я имел в виду, нужно ли ему знать такой уровень детализации?

"Вряд ли это простая деталь; это гораздо серьезнее, чем это. Если признать, что Дженкинс, каким бы неприятным он ни был, прав, тогда среди нас есть предатель, и нам нужно его найти. Вы понимаете, почему они обвиняют нас, не так ли? В любом случае, скрыть это от Уинстона просто не получится. Он всегда разговаривает с американцами. Он был бы в ярости, если бы узнал об этом парне через них. Кроме того, армия будет очень нервничать по поводу планирования форсирования Рейна, если они узнают, что поблизости есть предатель. Тебе лучше поторопиться и найти его, не так ли, Хью?

Харперу потребовалось некоторое время, чтобы ответить, он казался рассеянным, глядя на стену перед собой. Наконец он заговорил. "Должен сказать, то, что сказал нам Дженкинс, вполне согласуется с тем, что мы уже знаем, - с нашими опасениями по поводу Милтона, Байрона, а теперь и Донна. Я подозреваю, что шпион, о котором он говорит, - Милтон.

Сэр Роланд Пирсон встал и подошел к двери, повернувшись к остальным трем, прежде чем открыть ее. - Он сказал, что в британском списке рассылки тридцать восемь имен, не так ли?

- Да, но это означает тридцать восемь офисов. Лэнс Кинг постукивал карандашом по чистому листу бумаги. - Было бы, конечно, проще, если бы его разослали тридцати восьми поименованным лицам - тогда мы могли бы расследовать каждого и каждого, хотя даже это было бы адской работой. Но доступ к карте будет иметь гораздо более тридцати восьми человек: как только она окажется в офисе, ее сможет посмотреть любое количество людей с определенным уровнем допуска. По моим оценкам, каждую из них сможет увидеть не менее дюжины человек.

- Сколько будет - тридцать восемь умножить на двенадцать?

- Четыреста пятьдесят шесть, сэр. Это был первый раз, когда Ричард Принс заговорил.

- Вы всегда были хороши в математике, принц? Один учитель математики называл меня тупицей. Я бы округлил до пятисот на удачу. Что ж, Хью, вот и все: Милтон наверняка станет одним из пятисот или около того, кто имеет доступ к этой карте. Сэр Роланд теперь стоял в открытом дверном проеме. - Тебе лучше начать с этого, не так ли? Я скажу Уинстону, что, надеюсь, у вас есть какие-нибудь новости для нас через... как скажем, две недели?

- Это сложная задача, Роли, все эти люди...

'Какая сегодня дата?'

"Девятый".

- Значит, конец января.


- Боже мой, старина, как приятно встретить тебя здесь. С тобой все впорядке?'

Он не мог понять, был ли бригадный генерал Окли саркастичен до его ареста. Он пробормотал что-то о том, что его тошнит - это было весь день, - а затем в замешательстве наблюдал, как полицейские прошли мимо, даже не взглянув в его сторону.

- Мы с майором Доркингом встречаемся в Кенсингтонском дворце, хотя в наши дни большая его часть превратилась в бомбоубежище. Куда ты идешь?

Агент Милтон встал, все еще чувствуя дрожь, но безмерно испытав облегчение от того, что его не арестовали. "Честно говоря, сэр, я считаю, что, когда я чувствую себя так, лучше всего уйти. Думал, я пройду через парк, а потом домой.

"Хорошая идея, увидимся завтра".

Трое мужчин попрощались друг с другом, но через несколько мгновений бригадир повернулся.

- Между прочим, надо было сказать, что вы делаете первоклассную работу. Отличная работа.'


## Глава 13


Сен-Вит, Бельгия, январь 1945 г.

Утро вторника 23 января было тихим, как безмолвный пруд летним вечером. Солнце ярко сияло на ясном небе, воздух был свеж, и, хотя все еще было очень холодно, это было довольно приятно по сравнению с ужасной погодой, которую пережила 7-я танковая дивизия с тех пор, как шесть недель назад немцы начали наступление.

Майор Марк Б. Файн должен был быть в более радостном настроении, чем он. Накануне вечером генерал-майор Хасбрук заверил его, что его назначение начальником дивизионной разведки и повышение до подполковника - это формальность. "Как только мы вернемся в Сент-Вит, мы проштампуем его, не волнуйтесь".

И через месяц до того дня, как 7-я танковая дивизия и 106-я пехотная дивизия отступили из Сен-Вита, они собирались отбить небольшой бельгийский городок. Но это был кровавый месяц, намного хуже, чем он мог себе представить, что объясняло отсутствие ликования у майора Файна.

Из Сен-Вита дивизия двинулась на запад, переправилась через реку Сальм в районе Гранд-Алле и обосновалась в Манхее, где они ждали несколько недель, пока ВВС Великобритании и американская авиация остановили немецкое наступление.

Но именно в то время, когда он базировался в Манхее, начался кошмар майора Файна. Стали появляться сообщения о зверствах, совершенных немецкими войсками над американскими войсками. Офицеры разведки из различных подразделений были прикомандированы к специальному подразделению, созданному для расследования этих преступлений, и майор Файн был одним из участников.

Первая бойня - и самая жестокая по численности - произошла недалеко от Мальмеди, к северу от Сент-Вита. 17 декабря части 6-й танковой армии СС подполковника Иоахима Пайпера захватили около ста сорока военнослужащих американского артиллерийского дивизиона на перекрестке дорог в Баугне. Насколько удалось установить Файну и его коллегам, пленных вывели в поле, где рано утром немцы открыли по ним огонь. Они все еще находили тела и пытались выяснить, что именно произошло, но майор Файн допросил некоторых из выживших и не сомневался, что эти люди были хладнокровно убиты. Он помог составить список погибших; когда он видел его в последний раз, на нем было восемьдесят имен.

Он посетил поле у перекрестка Баугнез, когда американские войска отбили этот район 14 января, и видел трупы, замороженные там, где они были застрелены. Они были такими же людьми, как и он, хотя в основном моложе, навеки застывшими во времени.

Несмотря на его решимость подойти к расследованию с беспристрастностью своего адвокатского образования, то, что он увидел рядом с Мальмеди, произвело на него глубокое впечатление. Он еще не оправился от шока, когда его отправили в Хонсфельд, где люди Пайпера убили еще больше американских пленных, в том числе из 394-го пехотного полка. И прежде чем он успел начать там расследование, его отправили в Верет, где бойцами 1-й танковой дивизии СС были убиты одиннадцать чернокожих солдат из дивизиона полевой артиллерии. На этом убийства американских военнопленных не закончились: в Арденнах были инциденты, хотя только их расследовал майор Файн.

Он все еще находился в Верете, когда получил приказ вернуться в 7-ю бронетанковую дивизию, которая теперь была закопана в лесу вокруг Сент-Вита и готовилась отбить город. Почти задним числом ему сказали остановиться по пути в Ставело, деревне в нескольких милях к северу от Сент-Вита. До него доходили слухи о том, что в Арденнах убивают бельгийских крестьян, но он ни на мгновение не мог себе представить, чтобы это было что-то столь же масштабное и хладнокровное, как то, как он видел, как обращались с его американскими товарищами. Ведь местное население было некомбатантом, а это была немецкоязычная часть Бельгии.

Ничто не подготовило его к тому, что он увидел, войдя в Ставело. Его приказы - скорее предложение, чем команда - пришли в радиосообщении, искаженном статикой, когда его водитель готовил джип к короткому путешествию.

Некоторые мирные жители могли быть убиты в ходе боевых действий.

Его первое указание на серьезность ситуации появилось, когда его джип остановили на блокпосту американской военной полиции. Подошедший сержант взглянул на бумаги Файна. Это был суровый на вид житель Нью-Йорка лет сорока, но он казался на взводе, его руки дрожали, и Файн заметил, что его глаза покраснели.

- Это ужасно, сэр. Они животные. Идите к аббатству, это дорога налево.

На территории аббатства американские солдаты и местные жители копали могилы. Некоторые могилы уже были полны, в каждой лежало около дюжины тел, завернутых в грязные одеяла. На траве лежали еще десятки. Майор Файн вынул блокнот и крепко сжал карандаш, записав увиденное, отметив, сколько было жертв. Большинство тех, кто лежал на земле, также были покрыты одеялами или пальто, но, пытаясь скрыть свои лица, тот, кто их накрыл, оставил ноги видимыми.

Вот откуда он знал, что там были дети - десятки, некоторым, по-видимому, меньше десяти лет. Там был мальчик со скрещенными ногами; его туфли выглядели точно так же, как те, что носил собственный сын Файна, с аккуратно завязанными шнурками. Женщин больше, чем мужчин, некоторые в чулках все еще выглядят нарядно, другие с голыми ногами, в пятнах крови. Местный жандарм шел со священником и двумя американскими офицерами. Майор Файн присоединился к ним. Капитан посмотрел на него, как на незваного гостя.

- У нас есть это, майор, с вами все в порядке.

- Мне сказали провести расследование.

Капитан некоторое время смотрел на него, прежде чем отвести в сторону, подальше от остальных.

- Нечего расследовать. Мы получаем имена всех убитых и записываем показания очевидцев.

'Сколько?'

- Может быть, сто: мы все еще находим тела.

'Что случилось?'

"Тяжелые бои в городе девятнадцатого декабря - за домом. Мы думаем, что наши ребята причинили им больше потерь, чем они ожидали, когда мы отступали. Местные жители в основном прятались в своих подвалах, поэтому немцы решили отыграться на них. Насколько нам известно, они построили их у изгороди и расстреляли. Вы слышали, что они сделали с нашими парнями в Мальмеди?

- Конечно, я был там - и в других местах. Сотни наших пленных расстреляны".

Капитан протянул Файну зажженную сигарету. - Послушайте, сэр, мне жаль, что я огрызнулся на вас. Война - это одно, а это... - он повернулся, проводя рукой по полю тел, - это просто резня.

Майор Марк Б. Файн принял ряд решений во время короткого путешествия из Ставело в лес за пределами Сент-Вита. Когда он, наконец, вернулся домой в Чикаго, он уволился с работы юристом в банке и перестал работать в такие нелепые часы. Он найдет работу в небольшой юридической фирме, возможно, в той, которая будет защищать людей с ограниченными средствами. И, надеюсь, он сможет проводить больше времени со своей женой и двумя детьми, которых он не видел три года. Он даже попытался бы навестить своих родителей во Флориде. Он бы меньше беспокоился о деньгах. Он ходил гулять за город. Он бросал курить и меньше выпивал, особенно в течение недели. Он читал больше книг.


Тишина утра вторника 23 января через час после рассвета была нарушена какофонией исходящего артиллерийского огня, когда 7-я бронетанковая дивизия готовилась к наступлению на Сент-Вит. От немцев практически не было никакой реакции, и некоторые из коллег майора Файна из штабной роты предположили, что город может быть незащищенным.

- Это не то, что говорит наша разведка, - сказал Файн.

- Вы когда-нибудь думали, что ваш интеллект может ошибаться? Это был голос пехотного офицера, который затем приказал своим частям наступать на город.

- Я думаю, нам нужно подождать, может быть, сначала послать больше артиллерии.

- Смотрите, майор: авиация разбомбила их к черту, и нам незачем ждать. Если бы мы слушали вас, ребята, из разведки, мы бы до сих пор решали, высаживаться ли в Нормандии. Мы входим.

Хотя штабная рота должна была следовать с тыла, майор Файн оказался во главе конвоя, который неожиданно продвигался по дороге через поле. Когда они, наконец, остановились, они были на окраине города, и его радист сказал ему, что они ближе к нему, чем любое другое подразделение.

- Судя по всему, мы на передовой, сэр. Они говорят, молодцы, и мы должны обезопасить тот перекресток впереди нас, чтобы наша тяжелая броня могла пройти.

- Спроси их, не стоит ли нам дождаться пехотной поддержки? 23-я должна быть поблизости.

- Говорят, переезжайте сейчас же, сэр.

Майор Файн расположился в канаве и оглядел местность в бинокль. Насколько он мог судить, вокруг не было немцев. Бельгийская овчарка в шерсти цвета полированного дерева наблюдала за ними с другой стороны дороги, склонив голову набок. Это была порода, которую он полюбил с тех пор, как они жили в деревне. Это было бы что-то еще, что он сделал бы: завел собаку. Дети всегда хотели. Он мог бы сопровождать его в прогулках по стране.

- Я пойду и посмотрю.

- Я бы подождал, майор: это может оказаться ловушкой. Может, стоит вызвать поддержку с воздуха.

Майор Файн кивнул, но мысль о том, что он был человеком, ответственным за поимку Сент-Вита, начала казаться довольно привлекательной. Это, безусловно, остановило бы тех в штабе дивизии, которые придерживались мнения, что офицеры разведки не являются настоящими солдатами.

- Я перейду через дорогу и посмотрю, что происходит.

Он краем глаза следил за собакой, когда выбирался из канавы, почему-то не обращая внимания на крики позади себя, чтобы они слезли, как-то не замечая серые тени, возвышающиеся над низкой кирпичной стеной за травяным краем, на котором растянулась бельгийская овчарка. .

Первые пули пролетели мимо него, и только тогда он понял, что действительно попал в ловушку. Слева от него была изгородь, и он попытался нырнуть в нее. Когда он это сделал, из канавы, из которой он только что выбрался, раздался ответный залп.

Когда через несколько минут они нашли его тело, он привалился к живой изгороди, та же участь постигла жителей Ставело.


## Глава 14


Концлагерь Равенсбрюк, к северу от Берлина, январь 1945 г.

После двух лет в Равенсбрюке Ханна Якобсен поняла, как много новостей из мира за пределами лагеря могут поддержать вас. Они, конечно, не могли полагаться на еду для этого.

В начале предыдущего сентября начали распространяться слухи о том, что Париж был освобожден за неделю или около того до этого. Воздействие на боевой дух было драматическим. Эта новость подтвердилась однажды утром, когда заключенный нашел в мусорном баке за административным блоком вчерашний номер журнала Völkischer Beobachter . В статье на внутренней странице говорилось о "тактическом выводе" немецких войск из Парижа и необходимости "усилить защиту Отечества". Заключенные знали, что это значит.

Ханна была так взволнована этой новостью, что заплакала от радости. Она никогда не была в Париже, но было что-то знаковое в этом городе, который считался самым красивым в Европе, возможно, его культурным сердцем. Если бы она была вырвана из рук нацистов, то, несомненно, война скоро бы закончилась. Конечно, в Равенсбрюке празднование, каким бы приглушенным оно ни было, длилось недолго. В тот вечер охранник из СС услышал, как двое французских заключенных напевают "Марсельезу". Всем заключенным из женских бараков было приказано собраться на площади переклички, зоне сбора между бараками и административным блоком.

Ханне узнала двух женщин: молодые бойцы сопротивления из Арраса. Они стояли на табуретках с тонкими веревками на шеях, прикрепленными к эшафоту. Остальные заключенные окружили их. Ханна приложила все усилия, чтобы быть как можно дальше, и могла только разобрать, что говорил комендант: что-то о том, как женщины будут сожалеть о том, что пели "эту проклятую песню". Затем он приказал всем поднять глаза: Ханне, как и многие другие заключенные, отводила взгляд. Когда она подняла голову, охранник выбил табуретку из-под одной из девушек. Падения было недостаточно, чтобы сломать ей шею, а петля гарантировала, что она боролась в агонии пару минут, прежде чем сдохнуть. Все это время другая девушка держала глаза плотно закрытыми, как будто это был способ не слышать, а также видеть, что происходит. Комендант усмехнулся, прождав добрых пять минут, прежде чем ее табуретку выкинули.

Как и у других в ее хижине, у Ханны в тот вечер не было аппетита.


К январю 1945 года слухи, которые помогли им питаться, гласили, что некоторые из лагерей на востоке - ужасные лагеря смерти, о которых они слышали, - эвакуировались по мере приближения Красной Армии. В хижине Ханне молодой бельгийский заключенный признался, что другому бельгийцу в другой хижине охранник сказал, что Равенсбрюк собираются эвакуировать. Она казалась настолько убежденной, что это правда, что Ханне показалось жестоким разуверить ее. Конечно, никаких признаков этого не было. Равенсбрюк превратился в огромный промышленный комплекс. Каждый день прибывало все больше заключенных, и ходили слухи - не те слухи, которые вас кормили, - гласили, что теперь заключенных больше пятидесяти тысяч.

Куда нас эвакуируют? Берег?

В середине января пришло известие, что Красная Армия наконец-то освободила Варшаву. Немногочисленные польские пленные, оставшиеся в лагере, не особо праздновали. Они извлекли урок из судьбы французских военнопленных, и в любом случае они знали, что после неудавшегося восстания от Варшавы не так уж много осталось освобождать.

Но настроение охранников и лагерного начальства после этого изменилось. Они становились все более раздражительными, даже нервными, словно оглядываясь через плечо.

В последнюю неделю января Ханне вызвали в район гестапо. Ее отвели на верхний этаж здания между комендатурой и штабом СС. Охранник, который ее сопровождал, провел ее в комнату с видом на Шведтзее, зимнее солнце блестело над озером. Леса подходили к его берегам, и вдали виднелся город Фюрстенберг. Это была настолько обычная сцена, что она обнаружила, что беспокоится меньше, чем обычно в данных обстоятельствах, чувство, которое не изменилось, когда худощавый мужчина, возможно, лет под пятьдесят, вошел в офис и сказал охраннику, что ему следует снять наручники с заключенного и оставить его в покое. Охранник спросил, уверен ли он.

- Конечно, я уверен, дурак. И принеси пленнику воды.

Он сказал ей, что его зовут Мор. На нем все еще было пальто, когда он сел за стол между ними, из-под него виднелся толстый свитер. Он больше походил на переутомленного клерка, чем на офицера гестапо. У него была серая бледность и отрывистый кашель, и он вытер лоб носовым платком.

'Как вы?' он спросил.

У нее был большой опыт работы в гестапо, когда ее заставляли работать вместе с ними в качестве офицера полиции в Копенгагене, а затем в качестве заключенного. Она знала достаточно, чтобы не дать себя одурачить никаким намеком на доброту. Она ответила, что чувствует себя достаточно хорошо: нет смысла говорить иначе, и она сопротивлялась искушению сказать, что ей лучше, чем он казался.

- Я прочитал ваше дело. Он похлопал лежащую перед ним папку и кивнул, словно говоря о хорошей книге. Он остановился из-за очередного приступа кашля. 'Это очень интересно. Может быть, вам есть что сказать?

'О чем?'

- Этот файл говорит мне, что вы - единственный член шпионской сети, действующей в Копенгагене и Берлине, который находится в наших руках. Бизнесмен из Копенгагена Кнудсен умер. Эти предатели в Берлине, Кампманн и Бергманн, тоже мертвы. Остаются только вы и этот Питер Расмуссен. Вы слышали о нем?

Она недоверчиво посмотрела на него. Он не выглядел глупым человеком и уж точно не таким недалеким, как тот дурак, который допрашивал ее в Берлине, но мысль о том, что Питер Расмуссен мог связаться с ней и что, если бы он это сделал, она бы ему рассказала, было более чем смешно.

'Боюсь, что нет. Я не получаю много сообщений здесь.

Он так сильно кашлял, что его серая кожа на короткое время покраснела. - Ты должен быть очень осторожен в том, как говоришь со мной. То, что я веду себя вежливо, не дает тебе права использовать такой тон, понимаешь? Я спросил, есть ли у вас новости от Расмуссена.

'Нет, сэр.'

- Я, конечно, не думаю, что он прислал вам открытку со спа-курорта в Баварии, но я не дурак: сюда постоянно приходят заключенные, многие из них замешаны в той же преступной деятельности, что и вы, и Расмуссены были замешаны в попытках дестабилизировать Рейх, передать секреты врагу. Возможно, кто-то встретил его и передал вам сообщение.

'Нет, сэр.'

- Вы, вероятно, думаете, что пока он на свободе, вы в безопасности, но позвольте мне сказать вам вот что: скоро это может перестать быть таковым. Молчать и отказываться сотрудничать с нами может быть не так умно, как вы думаете. Некоторые люди в Берлине, - Мор сделал жест рукой, как бы показывая, что это, конечно, не относится к нему, - придерживаются мнения, что, поскольку события развиваются не так, как в Германии, мы должны быть менее терпеливы с таким заключенным. как и ты. Я бы подумал об этом на твоем месте. Возможно, вам что-то пришло в голову о том, где может быть Расмуссен, какая-то подсказка из того времени, когда вы знали его, что вы вдруг вспомнили?

Она покачала головой.

Мор закрыл файл и сделал вид, что их встреча подходит к концу. Позади него она могла видеть что-то похожее на прогулочный катер, довольно быстро плывущий по озеру. Что думали его пассажиры, глядя в сторону лагеря? Задумывались ли они когда-нибудь, что там происходит: разве они не заметили крематорий и его дымоход?

- Как давно вы на кирпичном заводе, Якобсен?

Она пожала плечами. - Не уверен - может быть, с октября.

- А до этого вы работали в "Сименс", в офисе?

Она кивнула.

- А теперь ты снаружи и делаешь кирпичи для Рейха. Очень хорошо: вас переводят работать в мастерские Texled, но не дайте себя одурачить. В следующий раз, когда кто-нибудь придет и спросит вас о Расмуссоне, он не будет таким легкомысленным, как я.


Заключенный не просил, чтобы его отправили на работу в Текслед - это был один из способов гарантировать, что вы туда никогда не попадете. Вам просто нужно было надеяться, что вы оказались в нужном месте в нужное время, когда у них была спешка и им внезапно понадобилось больше рабочих. Texled был бизнесом, управляемым СС, аббревиатурой от "Компания по использованию текстиля и кожи", и ходили слухи, что это был один из немногих бизнесов, управляемых СС, которые действительно приносили прибыль.

Часы работы были долгими, а работа монотонной, но портняжные мастерские имели то преимущество, что было тепло, и, по крайней мере, вы могли сидеть, если работали на швейных машинах. Так было не всегда: когда мастерские открылись, охранники сделали все возможное, чтобы заключенным, работающим в них, было не слишком комфортно. Но потом пожаловались менеджеры. Если бы окна и двери оставались открытыми, то униформа и одежда, которые они шили, намокали бы, а что касается стоячих заключенных, то это означало, что они были менее эффективны. И чем менее эффективными они были, тем меньше денег зарабатывало СС.

Теперь мастерские производили новый ассортимент униформы, и Ханне пришлось пришивать пуговицы на пиджаки. Рядом с ней сидела неразговорчивая норвежка, с которой она познакомилась раньше на заводе "Сименс" и к которой не особо прониклась: она даже не могла вспомнить ее имени. Разговоры между заключенными были запрещены, но охранникам было трудно контролировать это из-за какофонии машин.

- Вы ничего не заметили в этих мундирах? - спросил норвежец.

- Они для Вермахта?

- Вы не говорите! Я имею в виду все необычное в них.

Ханна отодвинула стул и подняла куртку перед собой, словно любуясь своей работой. 'Я не уверен, что вы имеете в виду.'

'У вас есть дети?'

'Нет.'

"Посмотрите на его размер. Это для мальчика не старше четырнадцати-пятнадцати лет. Я удивлен, что ты не можешь сказать: я думал, ты умный.

Они замолчали, когда мимо прошла охрана с дубинкой в руке, жаждущая любого предлога, чтобы использовать ее. Ханне и норвежка - теперь она вспомнила свое имя Гудрун - склонили головы и какое-то время усердно занимались шитьем.

- Я скажу вам, что это значит. Немцы призывают детей в свою армию. Как только они это сделают, даже они поймут, что проиграли войну.


## Глава 15


Лондон, январь 1945 г.

- Я бы не стал рисковать пятьсот к одному.

- Да, Лэнс, но ведь это не Аскот, не так ли? В любом случае, я не думаю, что нужно смотреть на это так. Как только мы установим, из какого офиса поступила информация, мы сможем увидеть, кто мог нести за это ответственность. Тем не менее, получить что-то к концу месяца довольно сложно: всего три чертовых недели. Что вы думаете, принц?

Харпер, Кинг и Принц вернулись в конюшню в Мейфэре после встречи с американцами в Министерстве внутренних дел. Два офицера МИ-5 выжидающе посмотрели на Принса.

"Если бы кто-то захотел взглянуть на карту, должен ли он был бы расписаться за нее?"

- Хороший вопрос, но я подозреваю, что в разных офисах он разный. Я полагаю, строго говоря, что во всех офисах должна быть система выдачи документов ограниченного доступа, но по опыту знаю, что так не будет. Мы вполне можем найти офисы, где они были строги в этом отношении и могли предоставить нам исчерпывающий список, но в других местах это было бы бесплатно для всех.

- В таком случае это будет все равно, что искать пресловутую иголку в стоге сена. Но даже если мы обнаружим, что каждое из тридцати восьми отделений, получивших карту, старательно составило реестры тех, кто их видел, такие копания наверняка насторожят Милтона. Мы не хотим, чтобы он - если это мужчина - знал, что мы на него напали.

- Это правда, принц. Что вы предлагаете?'

"Я думаю, нам следует подойти к расследованию с другой стороны. Другими словами, вместо того, чтобы выяснять, кто имел доступ к карте Арденн, мы должны посмотреть, есть ли другие способы найти Мильтона.

- И Арнем, - сказал Лэнс Кинг. "Не забывайте, что тот, кто предал союзников из-за Арденн, предал и нас из-за Арнема".

- Я рад, что вы так думаете, принц, - сказал Харпер. - Есть причина, по которой мы взяли вас на борт для этого дела. Нам нужен был аутсайдер, кто-то, кто не известен в МИ-5, кто-то с проверенным послужным списком. Пока Лэнс занимается картой этого дела, как можно более незаметно, конечно, я хочу, чтобы ты работал под прикрытием в течение месяца или около того. Мы найдем тебе место в Лондоне, и с этого момента оно станет твоей базой. Чем меньше людей знают о вас, тем лучше. Нам нужно каким-то образом внедрить вас в мир, о существовании которого мы только подозреваем: когда вы вернетесь в Лондон, вас познакомят с кем-то, кто знает об этом больше, чем кто-либо другой.

Он взглянул на часы. "Мне нужно двигаться дальше, но есть еще один вопрос, который мне нужно обсудить с Принцем: Лэнс, может быть, вы могли бы дать нам минутку?"

Они подождали, пока другой мужчина не вышел из комнаты. Харпер подошел к стулу напротив Принца и наклонился вперед, уперев руки в бедра.

- Я подозреваю, что Милтон - британец. Что бы это ни стоило, я чувствую, что Байрон тоже - помните, что поляк сказал перед смертью о двух англичанах. Если бы они были иностранцами, я думаю, кто-нибудь уже пронюхал бы о них. Вероятно, они идеально интегрированы. То, что мы дали вам сегодня и вчера, больше, чем что-либо другое, является предысторией дела: улики о Мильтоне и Байроне и радиопередачи, прибытие Донна, тот факт, что все указывает на какое-то предательство над Арнемом и Арденны - и, главное, конечно, опасение, что наши планы форсировать Рейн тоже могут быть выданы. Но есть кое-что, о чем мы еще не сказали вам. Подойди поближе.

Принц огляделся, недоумевая, насколько близко он сможет подойти в маленьком кабинете. Он подался вперед в своем кресле.

"Вчера мы рассказали вам о немецких передачах, которые мы перехватывали и расшифровывали, и вы совершенно справедливо спросили, как мы смогли это сделать. Мы разработали хитроумную и сложную систему для взлома самых секретных и сильно зашифрованных радиопередач немцев. Мы называем эту систему "Ультра" - название указывает на то, что она является еще более секретной, чем классификация максимальной безопасности, которую мы использовали ранее, "самая секретная".

"Немцы используют несколько машин для отправки своих зашифрованных сообщений - наиболее часто используемая называется "Энигма", но у них есть и другие, в том числе "Лоренц". Я не могу подчеркнуть, насколько это секретно, принц. Вы никогда не должны говорить об этом никому. Мы передаем разведданные, которые мы расшифровываем, многим людям в вооруженных силах, разведывательных службах и правительстве, но очень немногие из них знают об источнике".

- Разве немцы не подозревают, что мы взломали их коды?

'Хороший вопрос. Мы приложили немало усилий, чтобы попытаться скрыть "Ультру", в основном создав впечатление, что разведданные были собраны нашими агентами, а не с помощью радиотехнической разведки.

"Я ценю, что вы мне это сказали, сэр, но могу я спросить, почему мне это говорят, если это так конфиденциально?"

Харпер откинулся назад и поправил узел галстука.

"Вам, вероятно, доверяют больше, чем кому-либо другому: вы долгое время действовали на вражеской территории и были арестованы гестапо, но мы знаем, что вы были абсолютно лояльны. Очень немногие люди с нашей стороны подвергались таким испытаниям. Есть еще одна причина: вполне возможно, что вы будете очень разоблачены, действуя под прикрытием в довольно сложных обстоятельствах. Мы считали, что вы будете работать более эффективно, если будете абсолютно уверены в том, что то, что вас просят расследовать, основано на надежной достоверной информации, а не на крыле и молитве.

Харпер встал и затянул галстук. - Вам лучше вернуться в Линкольн, чтобы разобраться во всем. Лэнс позвонит тебе завтра вечером и скажет адрес конспиративной квартиры, которую мы для тебя найдем. Встретимся там в четверг вечером.


- Я уже давно припас это место в рукаве, принц, оно будет идеальным для вас. Не беспокойтесь о запахе; как только окна были открыты какое-то время, это скоро пройдет. Его тщательно проверили и привели в порядок - новые двери, окна, замки, что угодно. Лэнс, как насчет того, чтобы показать Принцу все вокруг?

Они находились в полуподвальном помещении на Грэнвилл-сквер, в несколько запущенном районе, примерно в десяти минутах ходьбы к югу от Кингс-Кросс. Сама площадь, казалось, использовалась как свалка с грудами щебня от того, что Принц предположил, были разбомбленными зданиями. С каждой стороны было по две-три щели, где были разрушены дома. Он бы и не подумал, что это то место, которое заслуживает экскурсии с гидом. Он последовал за Кингом в маленькую гостиную.

- Сюда, принц... береги провод, вот и мы. Это обычный телефон - на серванте, где и следовало ожидать. Однако, в этом шкафу - за теми книгами - есть еще один телефон. Вы поднимаете трубку и держите нажатой эту кнопку - ту, что скрыта сзади, вот и все, - а затем набираете ноль. Это будет связано с безопасным обменом MI5. Они узнают, что звонок поступил по приоритетной линии, связанной с одной из моих операций. Человек на бирже скажет, что вы дозвонились до отеля "Мираж" и должны попросить Альфа в уборку. Когда они спросят ваше имя, скажите Джордж. Тогда они узнают, как соединить вас со мной. Если я буду недоступен, они получат сообщение для меня. Если это срочно - действительно срочно - спросите, можете ли вы поговорить с Мэри. Не волнуйтесь, мы пройдем через все это снова через мгновение. Пойдем со мной.'

Он последовал за Кингом на кухню.

- Видишь там два выключателя? Второй на самом деле тревожный: он зазвонит в полицейском участке Фаррингдона, который находится прямо за углом. Использовать только в крайнем случае. Любые вопросы?'

- Боже мой, Лэнс, бедняга Ричард здесь, собирает чемоданы и следующим поездом возвращается в Линкольн, и я не могу сказать, что виню его! Это всего лишь мера предосторожности, князь, чтобы убедиться, что вы здесь в безопасности. Конечно, самые важные меры предосторожности - это те, которые вы принимаете сами, чтобы никто не узнал об этом месте.

"Это заставляет меня чувствовать себя так, как будто я снова в нацистской Германии, сэр".

Харпер и Кинг усмехнулись, тревожно поглядывая друг на друга на случай, если это не было шуткой. Харпер провел Принца в гостиную, где на поверхности маленького столика лежала стопка документов.

"Изучите все это очень внимательно; это имя, которое нужно использовать, когда вы работаете под прикрытием: Джордж Николсон. Это ваши карточки и книжка, а в этой папке ваша история, которую вы будете изучать и запоминать. Но в двух словах, Джордж, ты полный позор! Харпер громко рассмеялся и хлопнул Принса по плечу. "Поистине полный позор... позорное увольнение из армии".

Принц как раз забрал файл, когда раздался звонок в дверь. Он услышал, как Кинг открыл дверь, а затем позвал его в гостиную. Рядом с ним стояла высокая женщина лет пятидесяти, одетая в темно-синий плащ с тугим поясом на талии. Шел дождь, и, сняв с головы платок, она слегка встряхнула волосами: стальные седые волосы с белыми прядями ниспадали на плечи. Она оглядела Принца с ног до головы так, как он уже привык.

Так вот кто ты.

- Одри, это Ричард Принс, о котором я тебе говорил. Принц, это единственный человек, который узнает о тебе. Одри и я работали вместе много лет, но я позволю ей рассказать вам свою историю. Присядем? Ланс, ты выпил виски, как я просил?

Произошла задержка, когда Лэнс Кинг суетился над виски, Одри упрекала его за то, что он дал ей такой маленький стакан, а Принца даже не спросили, хочет ли он, поскольку перед ним поставили стакан. Одри села на край дивана, скрестив ноги в лодыжках и обеими руками держа стакан с виски на коленях. Она выглядела застенчивой - почти нервной - но когда она говорила, то говорила уверенно.

"Хью очень любезен, когда говорит, что мы работали вместе; на самом деле я был в значительной степени его подчиненным - более того, я был подчиненным большинства людей. Однако, в отличие от многих других его старшин, он всегда был очень добр и корректен со мной. Он был одним из немногих, кому удалось избежать отношения ко мне как к простому клерку.

- Боюсь, Одри больше не работает на МИ-5 как таковую.

- Ну, я вообще на них не работаю, Хью, - в этом нет ничего "как такового". Хотел бы я это сделать. Только благодаря вашей доброте я все еще могу косвенно участвовать в этой работе.

"Возможно, если вы расскажете Принсу какую-нибудь историю...?"

Одри откинулась на спинку дивана, позаботившись о том, чтобы положить сумочку рядом с ним, а затем сделала глоток виски, одобрительно кивнув и отклонив предложение Харпер закурить.

"Я начал работать в МИ-5 еще до того, как это стало МИ-5. В 1909 году я был подростком, машинисткой в Министерстве внутренних дел, и меня отправили в командировку в новую организацию под названием Бюро секретных служб. Его роль заключалась в координации контрразведки в этой стране, в частности в том, что уже тогда воспринималось как угроза Германии. Мое прикомандирование стало постоянной должностью, и меня повысили до секретаря, а затем до офис-менеджера. В начале Великой войны организация стала частью Управления военной разведки в рамках военного министерства. Он был обозначен как Раздел 5, поэтому стал известен под названием MI5. Лэнс, не мог бы ты дать мне еще капельку виски? Не нужно быть злым.

"К 1920-м годам - особенно ближе к концу того десятилетия - наша система документации и записей была в полном упадке, и меня попросили разобраться в ней. При этом я получил непревзойденное знание людей в этой стране, которые попали в поле зрения МИ5, и организаций, к которым они принадлежали. В 1930-е годы меня особенно интересовал рост поддержки фашизма: не только убогое обмундирование Мосли, но и организации еще более экстремистские и секретные, чем его, - и еще были люди, никогда не принадлежавшие ни к какой организации, но в той или иной степени сочувствовавшие в нацистскую Германию.

"В этот период у меня начались конфликты с некоторыми из моих начальников, которые, как мне казалось, уделяли слишком много внимания тому, что они считали коммунистической угрозой, и недостаточно серьезно относились к угрозе фашизма в этой стране. Британский союз фашистов Мосли в какой-то момент насчитывал где-то около пятидесяти тысяч членов, но я чувствовал, что в МИ-5 было слишком много людей, которые были слишком готовы отвергнуть это как проблему правопорядка, а не серьезный фашистский политический вызов. . Хью, должен сказать, определенно не был одним из этих людей, как и ты, Лэнс, хотя я думаю, что ты присоединился к МИ-5 немного позже?

Кинг кивнул. - За год до войны.

"Я чувствовал, что мое начальство игнорирует тех, кто в этой стране сочувствует нацистской Германии. Они хотели сосредоточить имеющиеся у нас ограниченные ресурсы на тех, кого я называю пехотинцами фашизма - на людях, которых, конечно, нельзя игнорировать, но которые не так уж важны в великой схеме вещей. Я так понимаю, вы участвовали в том деле в Линкольншире в 1942 году, мистер Принс?

- Правильно - Лилиан Эбботт, бывший член Британского союза фашистов, укрывавшая нацистского шпиона.

"В начале 1939 года я написал отчет, в котором указывалось, что в этой стране существует три уровня фашистской угрозы. Первый уровень был самым громким, но, на мой взгляд, наименее опасным - это были рядовые члены Британского союза фашистов. Большинство этих людей были доверчивыми дураками, которые, как только начнется война, перейдут на сторону. На следующем уровне были такие люди, как Лилиан Эбботт: более опасные, мотивированные идеологией и, возможно, их было труднее идентифицировать. Наиболее опасный уровень составляли люди, которые, возможно, избегали вступления в организации и чье участие в профашистской и даже пронацистской деятельности носило подпольный характер. Я писал, что у членов этой группы был ряд общих черт: ярый антисемитизм и антикоммунизм; людей было трудно идентифицировать, часто используя вымышленные имена; и, наконец, они, скорее всего, принадлежали к высшему среднему классу или даже к высшему классу, с которым ассоциировалось некоторое количество представителей аристократии".

Хью Харпер похлопал Одри по колену, перебивая ее. "Я могу сказать вам, что отчет Одри не был хорошо воспринят в МИ-5. К тому времени я руководил отделом, занимающимся иностранным шпионажем в этой стране, поэтому не принимал непосредственного участия. Было принято решение оставить отчет в лотке ожидания, где он оставался до сентября 39-го. Когда началась война, дорогая Одри порядком грохнула несколькими клетками с характерно тупым меморандумом "Я же тебе говорила". Властям это ничуть не понравилось; они восприняли все это довольно лично. У Одри восхитительный, но очень прямолинейный стиль письма, и я боюсь, что обвинение старших офицеров в небрежности не принесет ей много друзей".

- Но я не искал друзей, Хью: я беспокоился о врагах.

Остальные в комнате захихикали, когда Лэнс Кинг налил еще напитков.

"Во всяком случае, я не обвинял людей в небрежности прямо: я просто намекал на это. Но затем это был классический случай обвинения посланника. Они перевели меня в отдел связи с полицией за пределами Лондона, а затем предстали перед внутренним трибуналом, где задавались вопросом, симпатизирую ли я коммунистам - это не было основано ни на чем, кроме того факта, что я добровольно предоставил информацию о том, что Я голосовал за лейбористов на всеобщих выборах 1935 года. Потом меня расспрашивали о моей лучшей подруге - еврейской девочке, с которой я учился в школе. Боюсь, я немного вышел из себя и сказал им, что они придерживаются линии допроса, более распространенной в нацистской Германии".

- О, Одри... Одри... - Хью Харпер еще раз похлопал ее по колену и откинулся на спинку дивана. "Я предложил привести ее в свою секцию, но они не согласились. Максимум, что я мог сделать, это убедить их не увольнять ее.

"Они договорились, чтобы меня перевели в Департамент транспорта. Это утомительная работа: в МИ-5 я работал до поздней ночи и по выходным. Теперь, по крайней мере, у меня есть время помочь мистеру Харперу. Видите ли, в то время он не знал, что в 1939 году я был обеспокоен тем, что мои предупреждения будут проигнорированы, поэтому между публикацией моего доклада и моим переводом в транспорт я составил длинный список всех людей, которых я чувствовал. попал в третью категорию, о которой я упоминал. Это, конечно, было совершенно неприлично; безусловно, преступление, подлежащее увольнению. Я оправдывал это тем, что говорил себе, что это в национальных интересах. На создание этой папки ушло много месяцев - я печатал детали на тонких листах формата А4 и убирал лист за листом в подкладку сумочки".

"Я столкнулся с Одри в Уайтхолле, кажется, в 1942 году, и сказал ей, что у меня проблемы с делом, и она смогла помочь мне более или менее немедленно. С тех пор она оказала неоценимую помощь - не в последнюю очередь в просмотре файла, который она вела. На этой неделе я рассказал ей о вас, Принц: что нам нужно, чтобы вы работали под прикрытием, чтобы внедрить вас в мир, где вы могли бы найти какую-нибудь зацепку к Мильтону. Она поможет тебе с этим.

Одри встала и поставила свой пустой стакан на стол, подошла к окну, чтобы еще плотнее задернуть шторы, а затем повернулась лицом к комнате, как учительница перед доской. Она попросила Лэнса Кинга передать ей сумочку и что-то достала из нее, прижав к груди, как любовное письмо.

"В мае 1939 года я исследовал небольшую группу, которая собиралась раз в несколько недель в частной столовой отеля в Пимлико, недалеко от здания парламента. Там был официант-итальянец, беженец из Муссолини, и он утверждал, что слышал, как обедающие поднимали тосты за Гитлера. Я организовал дежурство на этом месте при следующей встрече группы: их было всего восемь человек, плюс приглашенный оратор, который сказал им, что работает в Казначействе и рассказал о том, как евреи контролируют банки и денежную массу в этом городе. страна. Я обнаружил, что он действительно работал на Министерство финансов: на самом деле он был высокопоставленным государственным служащим по имени Артур Чепмен-Коллинз. Однажды ночью я обыскал его офис и обнаружил в ящике стола самые шокирующие материалы: записные книжки, заполненные чепухой о евреях, списки имен людей, которые, как он утверждал, были тайными евреями, сговорившимися с целью контроля над страной. Министерство финансов довольно неохотно согласилось, что у них нет другого выбора, кроме как наказать его, но я пришел в ярость, когда узнал, что они позволили ему подать заявление об отставке до слушания. Я отчаянно хотел заполучить его - в конце концов, это был именно тот человек, которого я охарактеризовал как принадлежащий к третьей категории: верхушка среднего класса, а не член какой-либо организации, неизвестной нам прежде.

- Мне удалось допросить его, но он отказался сотрудничать. В какой-то момент я даже подумывал о том, чтобы попытаться его арестовать, но потом мы получили письмо от его адвоката, в котором сообщалось, что он умер: он обвинил нас в том, что мы его беспокоили, и, очевидно, уехал в Ирландию, чтобы сбежать от всего этого, и он умер. там из того, что нам сказали, был стресс. Его похоронили на каком-то деревенском кладбище в глуши.

- Когда вы получили это письмо?

- Думаю, это был июль - возможно, конец июня - 1939 года. Мне нужно проверить свои записи. Конечно, это было примерно за два месяца до начала войны, а потом, конечно, я ушел из МИ-5. Вот фотография Чепмена-Коллинза.

Она передала фотографию невзрачного мужчины лет сорока, с залысинами, бледным лицом и светлыми глазами, которые как будто двигались. Его рот был слегка приоткрыт, как будто в середине речи. На оборотной стороне фотографии стоял штамп "HM Treasury".

"В начале прошлого ноября я ехал на работу на 29-м автобусе. Я, как обычно, сидел на верхней палубе, откуда и заметил Артура Чепмена-Коллинза.

Она сделала паузу и подошла к дивану.

- Вы уверены, что это был он? Говоря, Принц смотрел на фотографию. - Он не выглядит особенно выдающимся.

- Но помните, мистер Принц, я встречался с ним в реальной жизни, и я совершенно убежден, что это был тот человек, которого я видел на Чаринг-Кросс-роуд. Он стоял у входа в книжный магазин, а автобус остановился, так что я смог хорошенько его разглядеть. Я знаю, что его должны были похоронить на ирландском кладбище, но я также знаю, что видел его: я был всего в нескольких футах от него, но когда я встал, чтобы выйти, автобус снова тронулся. Следующей остановкой была Трафальгарская площадь, и к тому времени, когда я вернулся туда, где видел его, он уже исчез. Я провел два часа в этом районе, ища его, но безуспешно.

- Откровенно говоря, я всегда чувствовал, что неправильно вел дело Чепмена-Коллинза. Я должен был быть намного тверже и настоять на его аресте с самого начала, а не позволять Министерству финансов рассматривать это как внутреннее дисциплинарное дело. У меня было неприятное ощущение, что он может быть более значимым персонажем среди ультраправых, чем я первоначально думал: он все-таки был высокопоставленным государственным служащим и рисковал очень многим. И теперь я убежден, что он жив, и что кто-то приложил усилия, чтобы инсценировать его смерть, что докажет, насколько он важен. Я был так уверен, что пришел к тебе, Хью, не так ли?

- Да, Одри, и ты попросила меня оказать тебе большую услугу.

- Не знаю, как вы относитесь к осведомителям, мистер Принс, но я всегда относился к ним довольно скептически.

'Я знаю, как ты себя чувствуешь; Я сам всегда испытывал к ним смешанные чувства. Я чувствую, что они говорят вам то, что, по их мнению, вы хотите услышать.

"До войны я иногда использовал информатора по имени Кертис, имя Винс. Я всегда считал, что Кертис был гораздо ближе к прогерманскому крылу британских ультраправых, чем к партии Мосли, и я помню, как он однажды упомянул, что знал британцев, которые вербовали для немцев, хотя его не привлекали к этому. что. Я слышал, что он был одним из фашистов, содержащихся под стражей в Брикстонской тюрьме в соответствии с Положением о защите 18B, и Хью организовал для меня встречу с ним. Думаю, он согласился встретиться со мной из любопытства. Когда я показал ему эту фотографию Артура Чепмена-Коллинза, он сказал: "О, это Артур Уокер. Он один из тех, кто помогал вербовать немцев". Это были его точные слова; Я записал их сразу после того, как мы встретились. Но когда я попросила его уточнить, он замолчал, словно сожалея об этом, и тут же закончил нашу встречу.

"Когда Хью связался со мной, чтобы спросить совета по поводу Милтона, я сразу подумал о Чепмен-Коллинзе. Если он действительно жив - а я в этом уверен, - то я считаю, что он может быть связующим звеном с Милтоном. Я думаю, это более чем возможно, что он завербовал его. Найдите Чепмена-Коллинза, и вы вполне можете найти Милтона.

- И как бы вы предложили Принцу найти его?

- Мне сказали, что вы высокоуважаемый полицейский, мистер Принц, детектив, не меньше! Считайте Чепмен-Коллинз пропавшим без вести; может быть, поспрашивать, где он жил. Лэнс дал вам файл, в котором есть все, что у меня есть о нем, последний известный адрес и так далее. У меня есть еще одна информация, которая может быть полезной: слушайте внимательно.

"Я думал, что у меня есть какие-то записи, относящиеся к группе, собравшейся в отеле в Пимлико - той самой, которая пригласила Чепмен-Коллинз выступить, - но будь я проклят, если смог их найти. Однако на днях мне наконец удалось кое-что раскопать. Судя по всему, встречи организовывал человек по имени Фентон, начальная буква Л - он все забронировал и оплатил, а официант-итальянец подтвердил, что именно он был организатором. Я не думаю, что он когда-либо подвергался расследованию: как только Чепмен-Коллинз был допрошен, группа перестала встречаться. Это было упущение, но мы были очень заняты, а наши ресурсы были ограничены. Если бы Л. Фентон был коммунистом, я почти не сомневаюсь, что мы бы занялись его делом.

- Он еще жив?

- Это вам, мистер Принц, предстоит выяснить, не так ли?


## Глава 16


Лондон и Бакингемшир, январь 1945 г.

Когда вечером того же дня остальные покинули его квартиру в подвале, Ричард Принс пододвинул кресло поближе к газовому камину и внимательно прочел аккуратно отпечатанную биографию. Мало кто сомневался, что Джордж Николсон был, по словам Хью Харпера, полным позором.

Новая личность Принса родилась через год после него, в 1909 году. Его дата рождения была такой же, как и у отца Принса, чтобы ему было легче его запомнить, и, как и сам Принс, он провел свои ранние годы в Ноттингемшире. В отличие от Принса, он бросил школу при первой же возможности и провел следующий период своей жизни, путешествуя по Ист-Мидлендсу. Это была совершенно ничем не примечательная жизнь, переезды с работы на работу, из города в город, с редкими незначительными столкновениями с законом. Он был сторонником фашистов Мосли, но никогда не был официальным членом партии. Это важно, подчеркивалось в документе: если он заявит, что был членом, это можно будет проверить. В документе были указаны даты и места проведения митингов Мосли, на которых он был в Бирмингеме и Ноттингеме, но в биографии подчеркивалось, что он не должен распространяться о жизни Джорджа Николсона и, конечно же, не должен сообщать о ней слишком много информации.

Ключевое событие, которое легло в основу его прикрытия и укрепило его авторитет, произошло в 1941 году. Джордж Николсон был призван в конце 1940 года и присоединился к 12-му батальону Ноттингемширско-Дербиширского полка, который был известен как как Шервудские лесники, базирующиеся в своих главных казармах в Дерби. В 1942 году батальон был отправлен в Индию, но Николсона, который, как и ожидалось, никогда не поднимался выше рядового, с ними не было. Часть 1941 года и первую половину 1942 года он провел в Гласхаусе, печально известной военной тюрьме в Олдершоте. К его биографии была приложена выписка из его дела, хранившегося в штабе полка.

В воскресенье, 25 мая 1941 года, рядовой Джордж Николсон опоздал на караульную службу в Нормантонских казармах в Дерби. После выговора было замечено, что он плюнул в сторону сержанта, а затем был доставлен к дежурному офицеру, капитану Марксу. Рядовой Николсон отказался объяснить свое поведение, кроме как сказать, что это было воскресенье, и он намеревался сделать его днем отдыха. Капитан Маркс спросил его, пил ли он, и Николсон ответил, что это не его дело, и в любом случае он не понимает, почему еврей должен отдавать ему приказы. Он сказал, что он гордый англичанин, "в отличие от этого предателя Черчилля". Капитан Маркс приказал немедленно его арестовать, после чего рядовой оказал некоторое сопротивление.

На последующем военном трибунале Николсон был признан виновным в пьянстве при исполнении служебных обязанностей и неподчинении вышестоящим офицерам и приговорен к одному году тюремного заключения. Он был освобожден из военной тюрьмы Олдершот 7 июня 1942 года, и ему было приказано явиться в свои полковые казармы для участия в дальнейшем дисциплинарном слушании с целью его увольнения с позором. Однако он не явился в казарму, поскольку считалось, что он отсутствует без разрешения, и был выдан ордер на его арест.

В биографии ясно сказано, что любой, кто проверит записи как в штабе полка, так и в военной тюрьме в Олдершоте, найдет послужной список Николсона и отчет о его аресте и последующем заключении. Лэнс Кинг сделал карандашную пометку внизу страницы: " Вполне возможно - более того, весьма вероятно, - что в Дерби или в Олдершоте, или в обоих местах есть сочувствующие фашистам, и у них могут быть способы проверить ваши записи в этих местах. Вы также числитесь в полицейских записях как самоволка и, следовательно, подлежите аресту и передаче военной полиции.

После своего освобождения из тюрьмы в июне 1942 года и последующего исчезновения Николсон в основном выполнял низкооплачиваемую работу - не забывайте об этом неясно, не привязывайтесь к датам и местам - и находился в Лондоне с начала декабря.


Перед отъездом той ночью Одри пообещала зайти утром с дополнительной информацией. - Однако будет рано, - предупредила она.

Несмотря на это, он не ожидал, что звонок в дверь раздастся сразу после шести часов. Когда она вошла, он все еще был в халате. Она велела ему одеться. Когда он присоединился к ней в гостиной, она уже сидела за столом с двумя чашками чая и полдюжиной аккуратно разложенных листов бумаги.

"Подойди и сядь рядом со мной; Сомневаюсь, что вы умеете читать вверх ногами. Я не клала тебе сахар в чай - чаша на месте. Итак, мистер Артур Чепмен-Коллинз: не так много подробностей, как я надеялся. Лэнс сказал мне, что его основные файлы ушли в регистратуру и, возможно, в одно из хранилищ за пределами Лондона. Тем не менее, у меня есть этот лист бумаги, который, я думаю, я, должно быть, напечатал после того, как ему разрешили уйти из казначейства - дата рождения, дата поступления на государственную службу, такая основная информация. Это его адрес в Джеррардс-Кроссе. ты слышал об этом?'

- Нет, не могу сказать, что видел.

- Это небольшой городок к западу от Лондона, на самом деле в Бакингемшире. Это очень приятно, с приличным поездом до Лондона. Это его семейный дом: он жил там со своей матерью, пока она не умерла в 1937 году, а затем остался там один. Он никогда не был женат.

- Дом был продан после того, как он якобы умер?

- Лэнс проверил это и сказал, что, по-видимому, нет.

- Есть ли еще какая-нибудь семья, которая может там жить?

"Мы знаем только о младшем брате, но его зарегистрированный адрес - квартира в Кенсингтоне".

- Тогда я должен пойти и увидеть его.

- Не без значительных затруднений: он в плену у японцев.

- Прошлой ночью у меня была мысль - насчет Чепмен-Коллинза.

'Продолжать.'

- Вы сказали, что его поверенный написал, что он умер в Ирландии и похоронен там на деревенском кладбище.

'Правильный.'

- Что, если мы найдем могилу и...

- И выкопать его?

- Ну, конечно, задайте несколько вопросов.

- Я думаю, вы не совсем понимаете, насколько враждебно настроены к нам ирландские власти. Я считаю, что было бы контрпродуктивно, если бы мы начали выяснять, где он похоронен. Мы не хотим предупреждать людей, что мы его ищем.

'Справедливо. Вы также упомянули этого парня Фентона - того, кто организовал ужин?

"Я собирался перейти к нему - на самом деле записи, которые у меня есть, более обширны, чем я думал. Я и забыл, что помимо имени Фентона нам также удалось узнать имена других посетителей. Посмотри на это.' Она передала ему исписанный от руки лист бумаги.

Встреча в отеле Abbey (St George's Road, Pimlico, London SW1)

Спикер: Артур Чепмен-Коллинз (казначейство?)

Организатор: Л. Фентон (Ротерхайт?)

Другие участники: Баннистер; Спенсер; Дэвис; Филипс; Каммингс; Карвер; Кемп

- Не слишком много зацепок, а?

- Нет. Но мне сказали, что если кто-то и может что-то из этого сделать, так это ты. Конечно, не мне рассказывать вам о вашей работе, но если бы это зависело от меня, я бы начал с...

- Джеррардс Кросс?

'Действительно. Я рад, что мы одного мнения. Удачной охоты: кстати, поезда на Джеррардс-Кросс отправляются со станции Мэрилебон.

Перед отъездом Принс сделал один телефонный звонок по линии, соединяющей его с телефонной станцией МИ-5, и сказал оператору, что это Джордж звонит Альфу. Через несколько мгновений он разговаривал с Лэнсом Кингом. Он объяснил, что хотел.

- Когда вам будет нужна эта информация, Ричард - и, пожалуйста, не говорите "в течение часа" или что-то в этом роде. С местной полицией нужно подходить осторожно: не стоит поднимать лишнего шума.

Принц ответил, что на следующее утро все будет в порядке. Тем временем он уехал в Бакингемшир.


Когда Принс прибыл в Джеррардс-Кросс, он нашел очень приятный городок, где все было аккуратно и на своих местах. В отличие от большинства других частей страны, он не казался чрезмерно обеспокоенным или действительно измененным войной. Ему пришло в голову, что это не то место, куда мог бы вписаться Джордж Николсон.

Его первой остановкой была приходская церковь Святого Иакова, богато украшенное здание, которое напомнило ему о некоторых церквях, которые он видел на континенте. Внутри он объяснил растерянному служителю, что пытается найти могилу старого друга семьи.

"Миссис Чепмен-Коллинз, она умерла в 1937 году; она была в школе с моей бабушкой.

Служитель возился с пыльной гроссбухом намного дольше, чем Принц считал нужным, снимая очки, а потом кладя их куда попало, прежде чем снова надеть. Когда Принц предположил, что, может быть, ему стоит посмотреть самому, привратник отнесся к нему так, как будто он предложил вознести молитву сатане.

- Нет записей о похоронах миссис Чепмен-Коллинз в 1937 году. Вы говорите, что не помните ее имени?

- Это на кончике моего языка, но...

о похоронах миссис Чепмен в том же году. Если вы дадите мне минутку, я могу показать вам могилу.

Мюриэл Маргарет Чепмен

3 мая 1860 г. - 8 июня 1937 г.

Любимая жена покойного Уильяма Чепмена

Очень любимая мать

Артур Чепмен-Коллинз и Чарльз Чепмен

Служитель слонялся вокруг, потирая руки то ли в предвкушении чего-то, то ли чтобы защититься от холода. Принц не был уверен, давать ему чаевые или нет, но решил этого не делать. Он сказал ему, что ужасно благодарен, но был бы признателен за несколько минут наедине.

В начале своей карьеры его научили ценить надгробия. "Они, как правило, единственное место, где люди могут быть уверены в том, что они говорят правду", - сказал ему коллега, и с годами он понял, что они могут быть источниками ценной информации. Это надгробие не стало исключением. Что наиболее важно, он сообщил ему, что у Артура не было братьев и сестер, кроме Чарльза, а также дал ему имена родителей. Могила сообщила ему еще одну информацию: Артур дал себе двойную фамилию, которой не знали ни его родители, ни его брат. Это кое-что говорило об этом человеке, что он чувствовал потребность возвеличить себя таким образом.

От церкви было приятно дойти до района Остинвуд на севере города. Адрес Артура Чепмена-Коллинза был поворотом недалеко от Булл-лейн, жилого района, который можно найти в каждом богатом английском городке: ухоженные эдвардианские дома, расположенные достаточно далеко друг от друга, чтобы обеспечить максимальную конфиденциальность, длинные подъездные пути и безупречные палисадники. выглядели так, как будто они соревновались с соседями.

Учитывая, что в доме уже много лет никто не жил, он был удивлен, что дом не выглядел более заброшенным. Не было ни намека на заброшенность. Сад был не таким совершенным, как другие, которые он встречал по пути туда, но он был достаточно опрятен и определенно ухожен.

Когда он приехал, было около 1.30, и минут десять он простоял в тени огромного дуба, и дом был хорошо виден с другой стороны дороги. За это время мимо него не проехал ни один автомобиль или пешеход, и единственными звуками были звуки сельской местности, крики птиц и трактора где-то вдалеке. Выбранное им положение также давало ему хороший вид на переднюю часть дома: это было двухэтажное отдельно стоящее здание, в котором на первом и втором этажах преобладали большие эркеры с меньшими окнами по обе стороны от них. Все окна нижнего этажа были закрыты ставнями; наверху были плотно задернуты шторы.

Он перешел дорогу и перелез через запертую калитку, позволив себе еще минуту или две, стоя спиной к живой изгороди, наблюдая за домом, прислушиваясь к любым звукам или намекам на то, что в нем могут быть обитатели. Он почувствовал, как у него забилось сердце, но не от напряжения, а от азарта погони; то же чувство возбуждения, которое он испытал в нацистской Европе, но теперь не смешанное со страхом, обвившим его плечи.

Он быстро прошел по усыпанной гравием дорожке, отметив отсутствие сорняков, и пригнулся, чтобы заглянуть в почтовый ящик, помня, что фасад дома совершенно открыт. Ворота слева были заперты, но он смог довольно легко взломать замок и пройти вдоль стены дома. Было темно, но что-то в этом было, что-то, чего он не мог уловить. Он казался холодным и пустым, хотя и не таким, как он ожидал, если бы там никто не жил. В помещении царили опрятность и порядок: боковая дверь, казалось, была недавно выкрашена, а медная ручка только что отполирована. Он снова вынул отмычки, но это было бесполезно: дверь была наглухо заперта изнутри. Он решил обойти и посмотреть на заднюю часть дома: он взглянул на часы и прикинул, что у него есть час до того, как начнет темнеть.

Со стороны передней части дома донесся краткий звук падающего стекла. Это было трудно описать, но как будто шум кончился рано, прежде чем стекло успело разбиться - как сдавленный крик. Он не мог быть уверен, исходил ли он из передней части дома или из-за него. Он не мог быть уверен в том, что услышал.

Лужайка была покрыта листьями, и все окна, выходившие на нее, были задернуты. Он попробовал запереть французские окна, но, как и боковая дверь, они были прочно заперты изнутри. Он остановился, так как ему показалось, что он услышал звук, может быть, легкий скрип, и в то же время скворцы на ближайшем дереве с шумом разбежались. Он привык к тишине за пределами оживленного города, когда маленькие звуки усиливаются. Он присел на террасе, которая тянулась по ширине дома. На нем не было мусора, и, похоже, его недавно подметали. Он подумал о том, чтобы сесть на деревянную скамью и насладиться сигаретой. Но время поджимало, и он повернулся, чтобы вернуться к боковым воротам.

'Кто ты?'

Ему потребовалось некоторое время, чтобы разглядеть человека, который с ним говорил. Она стояла в конце темного переулка у боковых ворот, одетая в черное, того же цвета, что и дерево позади нее. Они находились примерно в двенадцати футах друг от друга.

- Я спросил, кто вы, что вы здесь делаете?

Женщина шагнула вперед, немного света упало на красивое лицо с сердитым выражением. Принц оглянулся, чтобы убедиться, что там никого нет, и попытался заглянуть за нее, чтобы увидеть, одна ли она, хотя ворота были почти закрыты. Он был почти пойман в ловушку и знал, что ему придется приложить усилия, чтобы отговорить себя от этого.

'Мне ужасно жаль; Я старый друг Артура, Артур Чепмен-Коллинз. Мы вместе работали в Министерстве финансов и были большими приятелями, а потом меня отправили в Индию в... что, должно быть, в 36-м году. Мы поддерживали связь, обменивались рождественскими открытками, как обычно, а потом, конечно, началась проклятая война, и мы совсем потеряли связь. Он сделал паузу, чтобы отдышаться, понимая, что говорит бессвязно и, вероятно, нервничает, что было неплохо. Неуклюжие дураки не выглядели зловещими.

- А что ты здесь делаешь сейчас?

- Я впервые за много лет вернулся домой и подумал, что нужно заглянуть к дорогому Артуру. Я не смог найти его телефонный номер, а у меня есть все время мира, поэтому я решил съездить в Джеррардс-Кросс и повидаться с ним.

- Вы не думали попробовать Казначейство?

- Нет, я скорее поссорился с ними, понимаете.

- Значит, вы пришли сюда среди дня, в будний день...

- Я это понимаю. Я так понимаю, его здесь нет?

"Артур умер несколько лет назад. Я очень удивлен, что вы не знали.

"Боже мой, бедный Артур! Что бы ни случилось?' Он потрясенно приложил руку ко лбу.

Она подошла к нему на шаг ближе, сердито скрестив руки перед собой, глядя на него сверху вниз.

"Он внезапно скончался во время отпуска в Ирландии".

- Боже милостивый, это ужасно. Когда это было?'

'Пять лет назад. Я не могу поверить, что вы не слышали; вы говорили, что вы большие приятели. В ее голосе слышался скептический тон.

Принц покачал головой. - Я знаю, и я полагаю, что в такие моменты так жалеешь, что не поддерживал связь.

- Как, ты сказал, тебя зовут?

Он сделал паузу дольше, чем собирался. - Джордж, Джордж Николсон. Он протянул руку, чтобы пожать ей руку, но она сделала шаг назад. - Вы сосед, могу я спросить?

- Я слежу за домом.

- Здесь кто-нибудь живет?

- Его брат Чарльз, но сейчас он в армии.

'Конечно.'

- Эти ворота были заперты, мистер Николсон.

- Уверяю вас, я нашел его открытым.

Женщина теперь открыла боковую калитку и отошла в сторону, показывая, что он должен уйти. Как только они оказались на гравийной дороге, он повернулся к ней лицом. - Надеюсь, вы не возражаете, если я упомяну об этом - не хочется быть нескромным, - но я слышал, что Артур довольно внезапно покинул Казначейство. Я не знаю, знаете ли вы что-нибудь об этом?

- Я действительно не знаю.

Крошечное движение над ним привлекло его внимание. Он взглянул на дом, но ничего не увидел, хотя что-то казалось неправильным. Большая ворона уселась на коньке крыши и, казалось, смотрела на него. Пока он смотрел, на гребень приземлились еще полдюжины ворон, приняв ту же любознательную позу.

"Я думаю, может быть, мне лучше уйти сейчас..."

- Я думаю, вам лучше, мистер Николсон.

Он вышел на тротуар, затем повернулся к женщине. - Я ужасно благодарен за вашу помощь. Могу я узнать ваше имя?

Она бросила на него взгляд, который ясно дал понять, что она не собирается отвечать. - Если вы не возражаете, я сейчас запру парадные ворота.

Когда она наклонилась, чтобы запереть висячий замок, он оглядел дом. Что-то определенно было не так.

- Вот и мы. Вам захочется отправиться в путь прямо сейчас. Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы, чтобы я сказал Чарльзу, когда напишу ему в следующий раз?

- Только чтобы передать мои соболезнования.

- Может быть, вы хотите дать мне свой адрес и номер телефона?

"Боюсь, я жду, чтобы разобраться со своим жильем - вы знаете, как это бывает. Вот что я вам скажу, когда я где-нибудь найду, я напишу здесь Чарльзу. Могу я спросить, бедняга Артур был нездоров?

- Он был в сильном стрессе, мистер Николсон.


Он надеялся увидеть, куда ушла женщина после того, как он ушел. Он медленно пошел по переулку обратно к центру города, время от времени оглядываясь, но она оставалась стоять у ворот, как часовой, крепко скрестив руки на груди, наблюдая за ним, чтобы убедиться, что он идет. Он не сомневался, что она останется там еще какое-то время.

Возвращаясь на поезде в Лондон, он размышлял о том, что было во многом неудовлетворительным визитом. Он узнал немногим больше, чем уже знал, и его легенда для прикрытия была недостаточно хороша: она не выдержала бы серьезной проверки, если бы женщина была кем-то большим, чем любопытная соседка. Но вернувшись в подвальную квартиру возле Кингс-Кросс, его тревога осталась. Что-то в доме на Джеррардс-Кросс беспокоило его. Он видел или слышал нечто иное, чем звук падающего стекла; это привлекло его внимание, но он не мог понять, что это было.

Он позвонил Лэнсу Кингу через телефонную будку МИ-5.

- Как прошла ваша поездка в Бакингемшир?

- Не совсем удовлетворительно, если честно. Что-то не в порядке.'

'В каком плане?'

- Вот в чем я не уверен. Удалось ли вам выполнить просьбу, которую я сделал сегодня утром?

- Я думал, ты сказал, что завтра все будет хорошо?

- Да, но я просто подумал, может быть...

- Как это случилось, тебе повезло. Очевидно, у нас есть очень хороший человек в полицейском участке в Ротерхайте - инспектор.

'И?'

- В их поместье, как они его называют, живет Ленни Фентон, который отвечает всем требованиям: карьера довольно неудачного вора, судимости за насилие, несколько тюремных сроков и известное участие в ультраправых действиях перед войной. '

'Сколько ему лет?'

'Пятьдесят шесть.'

- Тогда слишком стар для призыва. И знают ли они, чем он занимается в эти дни?

- Нет, наш контакт в местном полицейском участке говорит, что в последние пару лет Фентон ведет себя тихо. Его не арестовывали с 1940 года, и даже это вас беспокоило?

- Нет, Лэнс, было что-то еще. Если бы я только мог положить на это свой чертов палец.


## Глава 17


Лондон, январь 1945 г.

Принс был в Бермондси, направляясь в один из пабов, которые, как известно, часто посещал Ленни Фентон.

"Я бы не пошел к ним обоим в один и тот же вечер", - предупредил инспектор. - Это будет выглядеть подозрительно.

- Я это понимаю. Какой из двух вы бы порекомендовали?

"Ха! Я бы не рекомендовал ни один из них: герцог Йоркский может быть тихим в выходной вечер, поэтому я бы предложил таверну Tower на Ямайка-роуд. Вы когда-нибудь были в Бермондси?

'Нет.'

Инспектор нахмурился, как будто раздумывая, не впустить ли Принсу секрет. "Мне всегда кажется, что в этом районе темнеет на час раньше, чем в остальной части Лондона, и светит на час позже. Это как другой город, а не часть этой страны. Лучше быть начеку. Главный вход в Башню находится на Ямайка-роуд, но я бы посоветовал вам воспользоваться боковым входом на Драммонд-роуд.

Принц прошел милю или около того от станции "Лондон Бридж", чтобы прочувствовать это место и лучшие маршруты от паба, если они ему понадобятся. Это был самый бедный район, который он когда-либо видел в Англии, временами напоминающий ему разрушенные бомбами части нацистской Европы. Атмосфера напоминала сцены из картины Хогарта: было восемь часов вечера, но маленькие дети собрались на углах улиц, и он улавливал звуки криков и споров, когда шел. Почти в каждом квартале у него просили денег, требования становились все более настойчивыми и настойчивыми, когда он добрался до Джамайка-роуд. Он мог начать понимать, что имел в виду инспектор. Несмотря на то, что он носил ветхую одежду, как подобает незадачливому Джорджу Николсону, он все еще чувствовал себя неловко. Он начал чувствовать себя таким же незащищенным, как чувствовал себя в оккупированной Европе.

На этом этапе войны строгое затемнение было заменено тем, что газеты называли "затемнением", когда разрешалось освещение, если оно было не ярче лунного света. Некоторые из домов, мимо которых он проходил, казалось, не обращали на это внимания, и когда он приблизился к пабу, из окна с открытыми занавесками лился яркий свет. Раздался громкий крик, а затем занавески на соседнем окне открылись, встряхнув его память. Теперь он понял, что так беспокоило его, когда он покидал дом на Джеррардс-Кросс.

Когда он впервые подошел к дому, все окна нижнего этажа были закрыты ставнями, а окна первого этажа - эркер и два меньших по бокам от него - были плотно задернуты занавесками. Но когда он взглянул на дом, когда женщина заперла ворота, в его сознании появилось нечто, о чем он вспомнил только сейчас: занавески в одной из комнат наверху были открыты.

И это пробудило еще одно воспоминание. Когда он подошел к дому, на пороге стояла пустая бутылка из-под молока. Это было такое обыденное зрелище, что он не считал странным, что в пустом доме может быть молочная бутылка. Но теперь в его памяти он представил фасад дома, когда уходил: бутылки там не было, что могло объяснить звук падающего стекла, который он услышал, когда был в саду.

Прокручивая это в уме, он сделал паузу, и мальчик воспринял это как сигнал попросить денег. Принц вручил ему трехпенсовик и пошел к пабу, поглядывая на окна в надежде, что они расскажут ему что-нибудь еще. К тому времени, как он добрался до Драммонд-роуд, он был уверен в том, что видел. Когда он подошел к дому Чепменов-Коллинзов, дом был надежно заперт и заперт, а все окна закрыты ставнями или занавесками. Когда он уходил, одна занавеска была открыта. И молочная бутылка исчезла.

Кто-то был в доме.


Он ожидал, что паб замолкнет, когда он войдет в него, и целая комната повернет к нему головы, не сводя глаз с него, пока люди шепчутся на ухо своим товарищам. Он был знаком с атмосферой подозрительности, которая встречала полицию в местах, где они не были нужны, и это чувство многократно усиливалось при входе в бары и кафе в оккупированной Европе, где его жизнь зависела от того, чтобы он не выделялся.

Один или два человека взглянули на него, но большинство, похоже, боялись потерять свое место в переполненном баре. Парочка проституток присмотрелась к нему как к потенциальному клиенту: одна из них что-то сказала другой, и обе громко расхохотались. Принц слабо улыбнулся в их сторону и огляделся в поисках дружелюбного лица, которому можно было бы пожелать доброго вечера и сказать о погоде: "Здесь хорошо и тепло!"

Он всегда делал это, завязывая какую-нибудь беседу, в идеале короткую. Это помогало, если кто-нибудь наблюдал за ним; они надеялись, что они подумают, что он знает людей, что он не чужой. Это было худшее, чем ты мог быть, если не хотел вызвать подозрений: незнакомцем.

В баре открылась брешь, и он проскользнул внутрь и заказал пинту биттера, сказав барменше оставить себе сдачу. Паб был Г-образной формы, а та часть, в которой он находился - у боковой двери - была меньшей частью. Перед баром была гораздо большая комната, и он протиснулся в нее.

К тому времени, как он добрался туда, он уже знал, что люди смотрят на него; не много, но определенно несколько мужчин, и в частности одна группа: полдюжины мужчин в возрасте от сорока до пятидесяти, стоящих вместе в дальнем конце бара, над ними висит облако серовато-коричневого сигаретного дыма. Вдоль стены рядом с ними стояло молчаливое пианино, и Принц подошел к нему, поставил сверху свой пинтовый стакан и достал пачку сигарет. В пабе было слишком жарко и накурено, чтобы он мог себе это представить, но процесс извлечения и зажигания дал ему возможность осмотреть комнату. По его подсчетам, девять из десяти клиентов были мужчинами, и немало из них, по его расчетам, были призывного возраста. В субботу вечером он ожидал увидеть больше женщин. Вероятно, это было то место, куда мужчины не брали своих жен.

Он подошел к бару, чтобы взять пепельницу, и оказался рядом с группой мужчин, наблюдавших за ним с тех пор, как он вошел. Когда он потянулся к пепельнице, один из них оттолкнул ее подальше от него. Это был преднамеренно провокационный поступок, предназначенный для начала драки, и Принс инстинктивно проигнорировал это и ушел.

"Люди обычно спрашивают, не хотят ли они одолжить пепельницу".

Мужчина откинулся назад, как боксер, удаляющийся от удара. Он мог быть кем угодно, от сорока пяти до шестидесяти, с двух-трехдневной бородой, цветом лица человека, работающего на открытом воздухе, и яркими голубыми глазами, полными угрозы.

Никогда не будьте слишком вежливы... Не ведите себя слишком рассудительно или понимающе... Стоя на своем, вы вызываете меньше подозрений, чем уходите, поджав хвост...

- Не знал, что это твоя пепельница. Акцент: опущено "я", "было" больше похоже на "ух".

- Не видел тебя здесь раньше. Это был голос позади группы.

Шесть пар глаз теперь были устремлены на Принца, и все они подталкивали его к тому, чтобы что-то сказать.

"Нет, ты бы не стал этого делать, потому что я здесь раньше не был, не так ли?" Он звучал скорее сухо, чем агрессивно.

Человек, заговоривший с ним первым - тот, что оттолкнул пепельницу, - наклонился к нему.

- Вы не местный, не так ли?

Принц покачал головой, размышляя, не пора ли предложить им сигареты. Еще нет .

- Не слишком много говоришь, а?

Он знал, что двое из группы теперь двинулись вокруг него, и он был окружен.

"Чем меньше сказано, тем лучше".

- Мистер чертов умник, а?

Он слегка склонил голову, избегая зрительного контакта, и заметил, что все они были в ботинках со стальными голенищами. Он рассчитывал, что сможет оттолкнуться от группы, но сомневался, что сможет добраться до главного входа.

"Нет, я просто занимаюсь своими делами и пытаюсь выкурить чертову сигарету".

Мужчины переглянулись, словно решая, что делать.

"Послушайте, мне очень жаль; Я не хотел быть грубым. Я измотан, я хожу весь день и всю неделю, пытаясь найти работу. Вот... - Он украдкой огляделся, доставая сигареты. - Я украл их на днях. Помогите себе.

Все сами себе помогали. - У вас есть еще пакеты, от которых вы хотите избавиться?

- Не на меня.

Казалось, это помогло. Один из них принес пинту Принса от рояля.

- Значит, вы не в войсках?

Принц саркастически рассмеялся и уставился в свою пинту. Злой. "Да, и я могу сказать вам, что это были худшие три гребаных года в моей жизни, и за это есть конкуренция, поверьте мне".

'Что случилось?'

Он огляделся и приблизился к мужчинам, понизив голос, когда они столпились вокруг него.

"Чертов еврей-офицер пытался сказать мне, что делать, и я сказал ему , что делать!"

Мужчины засмеялись, двое из них сильно хлопнули его по спине.

'Что случилось? Ты заслужил за это чертову медаль!

"Я надеялся, что меня вышвырнут, но они бросили в меня книгу. Вы слышали о Гласхаусе в Олдершоте?

Вся группа скривилась, и один из них указал на мужчину позади группы. - Сид был там, не так ли?

Человек по имени Сид кивнул и шагнул вперед. "Худшая гребаная тюрьма, в которой я когда-либо был, а я был в нескольких. Я был на четвертом этаже, а вы на каком?

- Во-вторых, но в Стеклянном доме всего три этажа.

"Конечно, приятель, я перепутал свои тюрьмы!"

Остальные кивнули, и один из них спросил: "Что случилось после этого? Вас выгнали из армии?

Принц обернулся, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает, и придвинулся еще ближе к своим новым друзьям. "Я не стала ждать, чтобы узнать... Я думала, что меня могут отправить в один из этих трудовых батальонов - слишком тяжелая работа для меня. Так я исчез. Меня все еще ищут.

'Как давно это было?'

"Два с половиной года назад. По крайней мере, я сам по себе, но теперь с меня достаточно. Я думал, что мне будет легче найти работу, если я приеду в Лондон, но пока безуспешно.

'Где ты живешь?'

- Какая-то ночлежка недалеко от Кингс-Кросс.

- Далеко отсюда.

- Я знаю, тебе не нужно мне говорить. Я думал, что приеду в эту часть Лондона, чтобы посмотреть, что из себя представляют доки - я слышал, что вас могут нанять на один день, не задавая вопросов.

- Только не в субботу вечером.

"Я подумал, что сначала осмотрюсь, решу, куда идти, прежде чем вернуться на следующей неделе".

- Как, ты сказал, тебя зовут?

- Это Джордж.

- Просто Джордж?

"Николсон, Джордж Николсон".

- Возможно, мы сможем вам помочь, Джордж. Приходи сюда в понедельник вечером и...

- Нет, лучше во вторник, Сид.

- Рой прав, приходи сюда в семь часов вечера во вторник. И никому ничего не говори до этого.

Принц допил свою пинту и пробормотал что-то о том, что ему нужно вернуться. Он увидит их во вторник.

- И ты мог бы принести сигареты, которые, как ты сказал, ты украл.

Он повернулся, чтобы уйти, но не успел сделать и пары шагов, как услышал: "Вернись сюда!" Он почувствовал, что похолодел, и подумал, достаточно ли близко он к двери, чтобы бежать к ней. Он медленно повернулся. Это был один из мужчин, которые раньше не разговаривали. В руке у него был карандаш, а перед ним на стойке лежал лист бумаги. - В каком полку, по твоим словам, ты служил, Джордж?


Воскресным днем они собрались в его подвальной квартире: Лэнс Кинг, Одри и полицейский инспектор из полицейского участка Ротерхайта. Принц тщательно пересказал каждую деталь, которую смог вспомнить.

- Значит, никто из них не был похож на этого человека? Полицейский инспектор показывал ему фотографию Фентона. Он уже извинился за то, что не принес его в пятницу.

'Точно нет.'

- Я думаю, того, кого вы назвали Сидом - смуглый цвет лица, голубые глаза - это, вероятно, Сид МакКоннелл, известный партнер Фентона. Я не удивлюсь, если Ленни будет там, когда ты вернешься во вторник.

"Я полагаю, они подождут до тех пор, чтобы проверить вас", - сказала Одри. - Это многообещающий знак.

- Не забудь, я обещал им несколько пачек сигарет, которые, как я сказал, украл.

"Не беспокойтесь, я принесу вам коробку", - сказал Кинг. - Какой марки?

"Player"s Medium Navy Cut - упаковки по десять штук".

"Двенадцать пачек в мультфильме: дайте им девять, выглядит более правдоподобно".

- Если хочешь, я мог бы попытаться найти кого-нибудь в пабе - чтобы он присматривал за тобой? Инспектор, похоже, хотел помочь.

Принц хотел было сказать, что это хорошая идея, но Кинг сказал, что в этом нет необходимости.

- И вы уверены, что никто не преследовал вас здесь прошлой ночью?

- Я в этом уверен.

'Очень хорошо. Проведите понедельник, бродя по докам - тем, что на южном берегу, где Фентон, скорее всего, услышит о вас: Гренландия, Квебек, Канада, Альбион и Леди - подойдите ко всем и спросите, есть ли работа. Убедитесь, что вы назвали свое имя.

"Что, если мне что-то предложат?"

- Сомневаюсь, но в любом случае вас обычно заводят на следующий день.


Из Кингс-Кросс Лэнс Кинг отправился прямо в свой офис в Мейфэре. На нем все еще было пальто, когда он встал за письменный стол и снял трубку.

'Варфоломей? Вам лучше прийти ко мне с утра: у меня есть для вас работа во вторник вечером.


Принц рассчитал свой вход в таверну "Башня" в десять минут седьмого: если бы он пришел раньше, то почувствовал бы, что слишком торопится, но и слишком позднее прибытие тоже не годится. Воротник его тонкого и испачканного плаща был поднят, а на голове была матерчатая кепка, защищающая от моросящего дождя. Дважды по пути от станции "Лондон Бридж" он объезжал боковые улицы Джамайка-роуд, чтобы убедиться, что за ним не следят. Он был уверен, что нет, но, подойдя к пабу, заметил человека, прислонившегося к фонарному столбу напротив главного входа: мужчина не сводил с него глаз, внимательно следя за его движениями. Не было никаких сомнений, что он наблюдал за ним. Князь привык к большей тонкости. Он был уверен, что видит другого мужчину на Драммонд-стрит, наблюдающего за входом.

Войдя в паб, он остановился, оглядевшись, не видя никого из группы, с которой познакомился в субботу. В главном баре было тихо, но посыпанный песком деревянный пол уже был влажным, а в комнате пахло дождем и потом. Барменша поймала его взгляд и помахала рукой.

- Вы Джордж, не так ли?

Он кивнул и сказал, что был, когда в последний раз смотрел, и она улыбнулась, как будто впервые услышала это, обнажая ряд желтых зубов, испачканных темно-красной помадой. - Видишь вон ту дверь, в конце бара? Пройдите туда и поднимитесь по лестнице. Вот пинта, возьми с собой.

Сид встретил его наверху лестницы и сказал, что уверен, что Джордж поймет, если обыщет его. Принс ответил, что знает, и достал открытую пачку сигарет, которую прятал под пальто. Сид взял их, ничего не говоря, и провел его в узкую комнату, освещенную голой желтой лампочкой. Стены, обшитые деревянными панелями, были неравномерно окрашены чем-то вроде темной краски. Пара столов была сдвинута вместе, а за ними в полумраке, где не было света, сидел мужчина. Сид указал на стул напротив себя, а затем пододвинул стул позади Принса.

Он чувствовал себя неловко. В комнате царила неловкая атмосфера, и он не знал, как ее разрушить. Он сделал глоток пива. - Я принес тебе сигареты. Человек за столом кивнул, его лицо все еще было скрыто тенью. Через некоторое время он с шумом отодвинул стул вперед, и лицо его стало видно. Без сомнения, это был Ленни Фентон. Его фотография не в полной мере отразила шрам, который шел почти идеально прямой линией от ноздри до челюсти, вызывая у него постоянную ухмылку. На фотографии не удалось передать покраснение шрама и то, насколько он уродовал. Фентон ничего не сказал, глядя на Принца знакомым взглядом человека, оценивающего его.

- Мне сказали, что вы дезертир, Джордж Николсон. Я хочу, чтобы ты рассказал мне свою историю. Он не представился.

Принс начал рассказывать об инциденте на карауле в мае 1941 года, но Фентон остановил его. "Начни с самого начала. Я хочу историю твоей жизни. Мне нравится слушать о жизни других людей: это мое хобби".

Помня о неопределенности в датах и местах, он рассказал о своем несчастном детстве и уходе из дома, упомянул митинги Мосли ( нет, я не умею с датами ), как его призвали, его нежелание быть в армии и его сомнения по поводу войны, скука и суровость армейской подготовки, несправедливость по отношению к нему, кошмарный год, проведенный в Глассхаусе в Олдершоте, а затем его дезертирство и последние два с половиной года в бегах.

"Я не понимаю, почему вы не пришли на это слушание после того, как вас освободили, - сказал Фентон. - Зачем превращаться в беглеца, когда тебя бы вышвырнули из армии?

Это был хороший вопрос, и он ответил длинной тирадой о том, как евреи и коммунисты захватили страну, и что он никому не доверяет и не может быть уверен, что они не бросят его в трудовой батальон или, что еще хуже, отправят его обратно в Стеклянный дом, и если бы они это сделали, он бы превзошел себя и... Он знал, что повысил голос, и его голос звучал сердитым и взволнованным.

- Если бы они собирались это сделать, они бы тебя не выпустили, не так ли?

"Сейчас я это вижу, конечно, но тогда... Я думаю, что год, который я провел там, перевернул мое сознание, если честно: я вел себя ненормально".

- И с тех пор?

- Кочует в поисках работы... ворует тут и там. Нашла в Норфолке женщину, муж которой был на Дальнем Востоке и оставался там некоторое время, пока ее соседи не заподозрили. Но это становилось все труднее, поэтому я приехал в Лондон перед Рождеством: устроился грузчиком в Кингс-Кросс, а затем в Юстон, но потом потерял ее, потому что они сказали, что я украл пальто, и теперь я отчаянно хочу быть с вами честным. Извините, вы не возражаете, если я спрошу ваше имя?

Фентон выглядел оскорбленным и пожал плечами. - Чего ты хочешь, Джордж?

- Мне надоело быть беглецом. Когда я встретил Сида и его друзей в субботу, у меня сложилось впечатление, что они могли бы помочь. Мне нужны новые документы и, возможно, какое-то безопасное место, где я могу остановиться на некоторое время.

Фентон откинулся на спинку стула, пока тот не стал балансировать на двух ножках. Его руки были высоко скрещены на груди, а взгляд был неумолим.

- Что вы думаете об этой войне?

'Я не уверен, что вы имеете в виду.'

Фентон казался раздраженным. "Теперь, когда кажется, что эта страна собирается победить - что вы думаете об этом?"

Принц допил пиво: не годится показаться слишком умным. "Я не знаю, я не политик... Мне просто интересно, победила ли правая сторона, если вы понимаете, о чем я... Ну, не столько победила ли правая сторона, сколько проиграла ли неправильная сторона".

Это звучало слишком умно.

- Не понимаю.

- Ебаные русские теперь будут править Европой, не так ли - они и евреи, или то, что от них осталось. Позади него он слышал, как Сид посмеивается, но выражение лица Фентона не изменилось. Принс подумал, не связано ли это с его шрамом.

'Пойдем со мной.'

Фентон встал и обернулся, и когда он это сделал, за его спиной открылась дверь, которую Принц не заметил во мраке. С другой стороны была пожарная лестница, и Фентон остановился, чтобы Принц нагнал его. Сид был позади них. Пожарная лестница, казалось, вела вниз, в заднюю часть паба. Изморось теперь превратилась в сильный дождь, из-за чего металлические ступени были довольно ненадежными.

'Куда мы идем?'

Ответа не последовало. Сид был так близко к нему, что чувствовал, как его тело прижимается к нему. У подножия пожарной лестницы был двор за пабом, груды пивных бочек и ящиков с пустыми бутылками, стена, за которой будет аллея. Насколько Принц мог разглядеть, одни из двойных ворот были приоткрыты, и в темноте едва виднелась фигура человека. Сид вел его за локоть под пожарную лестницу, пока они не остановились у закрытой задней двери паба.

Какое-то время никто не сказал ни слова. Он знал, что по крайней мере еще один мужчина присоединился к ним в темноте. Единственными звуками были сильный дождь и стук, который он издавал, когда отражался от пожарной лестницы. Также было слышно дыхание мужчин: тяжелое и, возможно, слегка нервное. Принц был уверен, что они услышат стук его сердца. Он поймал взгляд Сида; Сид улыбнулся, и то немногое, что там было, поймало блеск золотого зуба.

- На что ты смотришь?

Принц сказал, что ни на что не смотрел.

- Вы католик?

Он сказал, что это не так.

- Значит, вам не понадобятся последние обряды, не так ли? Сид хрипло рассмеялся, пока Фентон не сказал ему заткнуться.

'Стой здесь.' Сид повернул его лицом к закрытой двери. Фентон постучал. Принц услышал, как кто-то открыл дверь, и Фентон сказал: "Это я, зовите ее".

Они стояли под дождем, сетчатое покрытие пожарной лестницы создавало впечатление, что они стоят под душем. С тех пор, как он вошел в паб, вокруг царила атмосфера угрозы и враждебности, но теперь он понял, насколько опасным было его затруднительное положение.

Он услышал шаги, приближающиеся к двери из паба, и когда они подошли ближе, Сид достал факел и посветил ему в лицо мощным светом. Он едва мог держать глаза открытыми.

"Стой на месте, не двигайся".

Дверь открылась, и он заметил перед собой еще двух или трех человек, но не мог разобрать ни одного лица. Фентон крепко держал его за плечо, и, по крайней мере, еще один мужчина двигался позади него, прижавшись всем телом к нему.

- Это человек, называющий себя Джорджем Николсоном?

- Думаю, да, но мне нужно услышать, как он что-нибудь скажет. Это был женский голос, и в нем было что-то очень знакомое.

Фентон крепче сжал его плечо. "Давай, говори; скажи, кто ты и что здесь делаешь... Продолжай.

Свет приблизился к его лицу, и он почувствовал его тепло. "Джордж... Мы с Джорджем Николсоном здесь, в пабе..."

'Продолжать идти.'

"Ну, это вечер вторника, идет дождь, и я действительно не уверен, что, черт возьми, все это вообще такое..."

'Это он.'

- Вы уверены?

"Конечно, я уверен: это точно тот самый Джордж Николсон, который был вчера - тот самый, который сказал, что он друг Артура".

- Достаточно, - резко сказал Фентон. - Сейчас вы идете.

Сид слегка пошевелился, достаточно, чтобы луч фонарика на пару секунд оторвался от лица Принца, и за это время он мельком увидел женщину, освещенную светом изнутри паба.

Он знал, кто она теперь.

И он знал, что попал в беду.


Его окружили четверо мужчин: Фентон и Сид, еще один, который появился позади них и сжал ему руки за спиной, и один из мужчин, вышедших из паба. Его вытолкнули из-под пожарной лестницы, так что теперь он оказался на открытом дворе, где было больше света. Он мог видеть, как группа обменивается взглядами, словно не зная, что делать дальше. Они, казалось, подчинялись Лену Фентону, который ничего не сказал, засунув руки глубоко в карманы, сгорбившись и наблюдая за Принсом, как боец.

- Послушайте, - сказал Принц дрожащим голосом, - я не знаю, что, черт возьми, происходит, но вы, кажется, мне не верите, и я обещаю вам, что я просто тот, кто пришел к вам за помощью. Я имею в виду, кто была эта женщина? Мне нужно только...

'Замолчи!' - прорычал Фентон. "Я ненавижу таких, как ты... подонки, предатели своего народа". Он кивнул Сиду, который вытащил что-то из кармана и поднес к лицу Принца. Когда он это сделал, раздался щелчок, и лезвие его складного ножа распахнулось.

Фентон подошел ближе, красный шрам на его лице пульсировал.

- К тому времени, когда мы с тобой закончим, мы уже узнаем, кто ты, черт возьми, такой. Ты сказал Сиду, что тебе нужна работа в доках, а? Что ж, вот что я вам скажу, Джордж Николсон или кто бы вы ни были, ваше желание обязательно исполнится, и вы окажетесь в доках.

Впервые Фентон улыбнулся.

Первой мыслью Принса было то, что ему удалось сбежать из гестапо в Берлине, так что он должен быть в состоянии сделать то же самое с какими-то толстыми головорезами в Ист-Энде, но когда он огляделся, стало ясно, что он попал в ловушку. Двор позади паба был обнесен высокой стеной, а ворота теперь были закрыты. Сид размахивал складным ножом перед лицом, позволив его холодному кончику коснуться себя прямо под глазом. Он почувствовал запах мокрого металла, когда лезвие скользнуло по его переносице.

- Честно говоря, я не понимаю, о чем, черт возьми, ты говоришь. Я думаю, вы меня с кем-то перепутали: меня зовут Джордж Николсон, и я дезертир из армии; проверьте это, если хотите.

'Мы сделали.'

"Ну вот и все, так что же все-таки?"

"О да, мы узнали, что человек по имени Джордж Николсон служил в Ноттингемширском и Дербиширском полку, был заключен в тюрьму в 1941 году, освобожден из Глассхауса в 1942 году, а затем дезертировал. Но мы не думаем, что вы на самом деле Джордж Николсон.

'Я говорю вам-'

Один из них сильно ударил его кулаком в живот, и когда он согнулся пополам, человек позади него схватил его за волосы и отдернул голову назад.

- Нет, я тебе говорю - ты только послушай. Мне плевать, какие умные удостоверения спецслужбы, МИ-5 или евреи придумали для тебя... Я не куплюсь на это. Все, что я знаю, это то, что в прошлую пятницу вы появились в доме на Джеррардс-Кросс и задавали вопросы о моем партнере. Леди, которая только что опознала вас, она нашла вас там, не так ли? Как дурак, ты использовал то же имя и наплел ей какую-то чепуху о том, что ты старый друг, который приехал, чтобы возобновить твое знакомство после стольких лет. Конечно, я все слышал об этом и не мог поверить своему счастью, когда ты явился в мое поместье под тем же именем. Я думаю, вы тоже меня преследовали.

- Я даже не знаю, кто вы.

- Ты прекрасно знаешь, что я Ленни Фентон.

- Я никогда о вас не слышал... Обещаю, я...

Еще один удар, на этот раз в пах, гораздо сильнее, и когда он опустился на колени, то почувствовал, как колено сильно упирается ему в почки. Он думал, что вот-вот потеряет сознание. Похоже, они тоже так думали, потому что позволили ему остаться на коленях, пытаясь отдышаться. Между двумя мужскими ногами он мог различить стопку коробок у одной из боковых стен. Возможно, это был его лучший шанс, хотя и слабый. Его снова подняли на ноги.

- Я хочу, чтобы ты рассказал мне все: свое настоящее имя, на кого ты работаешь, какова твоя миссия и что ты знаешь обо мне и о человеке, которого ты искал в Джеррардс-Кросс. Если ты меня обманешь, я обещаю тебе, что ты будешь страдать - мы знаем, какие части тебя нужно отрезать в первую очередь.

- Я тебе не верю.

Фентон выглядел искренне озадаченным, словно такой реакции он меньше всего ожидал. Он сам нанес удар, который сильно попал Принцу в челюсть, а затем по крайней мере двое других попали в него. Они остановились только тогда, когда Принц корчился на земле в агонии. Он знал, что у него есть всего несколько секунд, чтобы действовать. Он застонал и убедился, что его дыхание звучало болезненно.

- Оставьте его на минуту. Нам все еще нужно, чтобы он рассказал нам, кто он такой и на кого работает. Пусть приходит в себя.

Принц оставался неподвижным, насколько это было возможно, и думал о своей тренировке рукопашного боя в холодном сарае в Дербишире, о тренере, внушающем ему, как воспользоваться преимуществом того, кто стоит над тобой.

Они выйдут из равновесия.

Используйте гравитацию.

Потяните их вниз.

Сид наклонился, чтобы поднять его, и, когда он это сделал, Принц сел, врезавшись плечом в колени другого мужчины, отчего тот упал. Он вскочил на ноги, зная, что любое преимущество, которое у него было, продлится не более двух-трех секунд, и побежал к боковой стене, схватив пустую бутылку из ящика, а затем толкнув коробку на пути тех, кто следовал за ним. Фентон был ближе всех, и Принц развернулся, замахиваясь пустой бутылкой из-под пива себе в лицо. Фентон закричал и отшатнулся, но двое других приблизились к нему, и Принс понял, что его левый бок пронзила жгучая боль. Он вскарабкался на груду ящиков, его руки сумели ухватиться за верхнюю часть стены, и он уже собирался перелезть через нее, когда почувствовал, как его хватают за лодыжки, и услышал зловещий звук взводимого револьвера.

Ему удалось оттолкнуть руку, удерживающую одну лодыжку, но в этот момент он услышал выстрел и звук пули, ударяющейся в стену рядом с ним, выплевывая осколки кирпича. Они снова схватили его за обе лодыжки и тянули вниз. Его протащили по земле, и в итоге он растянулся рядом с Фентоном, который стоял на коленях, с его лица текла кровь.

- Тебе пришлось использовать гребаный пистолет и предупредить весь гребаный Лондон, не так ли? Прикончи ублюдка и давай валим отсюда. Быстрый...'

Принц поднял глаза и увидел пистолет в нескольких дюймах от своего лица. Мужчина, державший его, удерживал его двумя руками, выражение его лица было сосредоточенным, а язык высунулся изо рта. И тут пришла пуля.

Он был удивлен, что сначала ничего не почувствовал, а потом на него навалилась огромная тяжесть, как будто его протолкнули сквозь мокрый бетон глубоко в землю. Тьма окутала его, и пока он медленно удалялся, единственным чувством, которое у него было, было то, что, по крайней мере, ему не было слишком больно. Последнее, что он осознал, был звук новых пуль, который показался ему чрезмерным.


## Глава 18


Лондон, январь 1945 г.

- Вы религиозный человек, Джордж?

Комната, в которой он находился, была настолько яркой, что ему потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться. Удобная кровать с белоснежными простынями, оборудование вокруг него и присутствие медсестры, сладко улыбающейся ему с изголовья кровати, наводили на мысль, что он находится в больнице. Человек повторил вопрос и понял, что это Лэнс Кинг. Рядом с ним стоял мужчина в плаще. Он был похож на коммивояжера.

- Я спросил, религиозны ли вы?

Принц сказал, что на самом деле нет, и попытался сесть, но почувствовал острую боль в левом боку, и медсестра погладила его по ноге и сказала, чтобы он не двигался, через минуту ему дадут лекарство. .

- Это вызовет у него сонливость, сестра?

- На пару часов точно.

- Может быть, вы могли бы оставить его на некоторое время? Я перезвоню тебе, когда мы закончим, и тогда ты сможешь делать с ним все, что тебе нужно. Он подмигнул Принцу.

- Это Бартоломью, - сказал Кинг, когда медсестра вышла из палаты. Он хлопнул коммивояжера по спине. - Он работает на нас. Я организовал для него сегодня вечером команду в таверне "Башня"; последнее, чего я хотел, так это вмешательства местной полиции. Я подумал, что если Фентон объявится, у тебя может быть небольшая передряга. Хорошо, что он был там. Вот почему я спросил, религиозны ли вы.

'Я не уверен, что вы имеете в виду.'

"Если я правильно помню из воскресной школы, первоначальный Варфоломей ассоциировался с чудесами. Наш современный Варфоломей, безусловно, совершил сегодня чудо.

'Что случилось?'

Бартоломью расстегнул плащ и пододвинул стул. "Я поставил команду из четырех человек, включая себя. Двое наблюдают снаружи, двое из нас внутри: в идеале у меня было бы еще двое, и я мог бы покрыть больше периметра, но в данный момент мы немного растянуты. Я забеспокоился, когда ты поднялся наверх, поэтому решил подождать десять минут, а потом пойти и посмотреть. Когда я увидел, что тебя там нет, мы зашли в заднюю часть паба и добрались туда как раз вовремя, чтобы увидеть человека, стоящего над тобой с ружьем. Мы выстрелили в него, а потом навалились. Один из моих парней бросился на тебя сверху. Произошла небольшая потасовка, и Фентона застрелили.

'Мертвый?'

- Боюсь, да, вместе с парнем, который собирался вас застрелить.

"Очевидно, что Бартоломью и его люди проделали первоклассную работу". На лице Лэнса Кинга было слегка разочарованное выражение. "В идеале мы бы хотели, чтобы Фентон был жив, но вот так. В итоге лучше, чтобы он умер, чем ты, а?

Принц сказал, что согласен, и задался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем ему разрешат получить обещанное обезболивающее.

'Скоро, очень скоро. Двое, которых мы держим под стражей, это Сид Макконнелл и еще один головорез по имени Картер. Они не разговаривают, но я удивлюсь, если они что-нибудь знают. Нам действительно был нужен Фентон. Лучше расскажи нам, что случилось.

Принц сделал все возможное, чтобы рассказать о событиях вечера: его отвели в комнату наверху, обыск, вопросы Фентона, а затем выход на улицу и женщину.

- Какая женщина?

- Это та женщина, которая на прошлой неделе застукала меня в доме Чепмена-Коллинза в Джеррардс-Кросс. Они привели ее с собой, чтобы опознать меня. Как только я понял, что это была она, я понял, что игра проиграна. Было большой ошибкой использовать одну и ту же личность - использовать Джорджа Николсона в обоих местах. Вы поймали ее?

- Мы впервые о ней слышим: вы уверены, что это была та самая женщина?

- Абсолютно уверен - никаких сомнений.

- Ты узнал ее имя, когда встретил ее на прошлой неделе?

- Нет, она сказала, что присматривает за домом Чарльза, брата Артура.

- Который на самом деле имеет дом в Лондоне и является пленником япошек. Бартоломью, нам нужно послать команду в Джеррардс Кросс, чтобы проверить это. Который сейчас час?'

- Одиннадцать часов, сэр.

- Пришлите пару парней, чтобы они присматривали за домом до утра, а потом я разберусь с местной полицией и получу ордер, чтобы войти и осмотреть дом. Вам чертовски повезло, Принц: врачи говорят, что вы отделались ужасными синяками и, возможно, сломанным ребром или двумя, но ничего такого, что могло бы служить основанием для вылета из игры. Проведите здесь ночь, и завтра вы снова будете в деле.

- Я хотел бы увидеть своего сына.

- Я думаю, это, вероятно...

'Какой это день?'

- Ну, уже почти среда, но...

- Найди машину, чтобы утром отвезти меня в Линкольн, а обратно в четверг утром, и я буду как ни в чем не бывало. К тому времени вы, возможно, узнали, что, черт возьми, происходит в Джеррардс-Кросс. А теперь, если ты не против, Ланс, я бы хотел немного обезболивающего.

- Конечно, как только вы дадите нам подробное описание женщины.


Принца забрали из его дома в Линкольне в четверг утром и отвезли прямо в центр Лондона. Он понятия не имел, где находится, кроме того, что они проехали станцию Холборн незадолго до того, как въехали в подземный гараж. Водитель сопроводил его на лифте на верхний этаж и провел в пропахшую плесенью комнату с опущенными шторами и четырьмя людьми вокруг стола. Хью Харпер и Лэнс Кинг были там вместе с Одри и Бартоломью.

- Боюсь, вы пришли позже, чем мы думали, - чай остыл. Однако есть много хороших новостей, не в последнюю очередь то, что вчера я был у сэра Роланда, и он любезно организовал прикомандирование Одри к нему в офис на несколько недель. Конечно, это формальность; означает, что она может работать на меня без ведома коллег из МИ-5".

"Еще одна хорошая новость заключается в том, что Бартоломью провел очень продуктивную поездку в Джеррардс-Кросс". Кинг жестом пригласил Варфоломея продолжать. Принц заметил, что на нем все еще был плащ.

- Во-первых, женщина, которая опознала вас в пабе: один из моих парней действительно помнит, как видел, как женщина, подходящая под ее описание, ушла как раз перед тем, как мы отправились вас искать. Говорит, что казалось, она спешила, но не настолько, чтобы это его насторожило, если вы понимаете, о чем я. Мы поспрашивали в Джеррардс-Кроссе: на этой улице двадцать два дома, включая дом Чепмена-Коллинза, и никто из тех, с кем мы разговаривали, не смог опознать женщину, подходящую под это описание. Ни одна из женщин, живущих на этой улице, не похожа на нее.

- Как вы знаете, это очень уединенная территория - высокие изгороди, длинные подъезды - такое место, где у соседей не так много возможностей увидеть, что происходит в других домах, как бы им ни хотелось. Единственным соседом, который мог чем-то помочь, был пожилой джентльмен, живущий по соседству, который говорит, что дружил с покойной миссис Чепмен. По его словам, несколько лет назад он получил письмо от Чарльза Чепмена, в котором говорилось, что он поддерживает порядок в доме и будет организовывать время от времени уборщицу. Он говорит, что очень редко видит женщину, входящую или выходящую, но не может дать приличного описания: я боюсь, что его зрение не очень хорошо, да и память, если честно.

- Однако, - Бартоломью откинулся назад, голос его звучал более оживленно, - я убежден, что недавно там кто-то жил. Он улыбнулся и скрестил руки на груди, склонив голову в знак того, что остальные должны оценить значение того, что он сказал. "Это место скорее напомнило мне "Златовласку" и "Трех медведей", и вся моя команда, пришедшая туда, пришла к одному и тому же выводу, что там кто-то был. Конечно, не было ничего такого вопиющего, как неубранная постель или каша на кухне, но в доме не было так холодно, как в домах, когда в них годами не было отопления, пыли было немного, и было очень чистое ощущение, что кто-то был рядом. Например, в ванной были полотенца, а у раковины кусок мыла, который выглядел так, будто им недавно пользовались.

- Может быть, уборщица?

- Возможно, но есть еще кое-что: на кухне у раковины мы нашли полдюжины стаканов и две кружки, и...

- Отпечатки пальцев?

'Действительно. Еще мы нашли две бутылки в холле, на тумбочке у кресла: одну виски и одну коньяка. У меня был с собой дактилоскопист, и мне удалось снять отпечатки Артура Чепмена-Коллинза с обеих бутылок, обеих кружек и двух стаканов.

Одри наклонилась вперед. - Вам следует знать, что в 1939 году я приложил немало усилий, чтобы получить отпечатки пальцев Чепменов-Коллинзов. Конечно, это было довольно нерегулярно, но в этом и заключалось многое из того, чем мы занимались. Мы сняли их со стакана, который он использовал, когда его допрашивали".

Харпер радостно захлопал в ладоши. - Ну вот, ублюдок жив!

"Я не хочу лить на это холодную воду, но я думал, что отпечатки пальцев могут сохраняться ужасно долго?" Лэнс Кинг выглядел извиняющимся.

- Могут, но наш эксперт по отпечаткам пальцев уверяет меня, что этим отпечаткам меньше года, и вполне возможно, что они датированы прошлым месяцем.

- Чепмен-Коллинз вполне мог быть в доме на прошлой неделе, - сказал Принс. "Это объясняет открытую занавеску на окне наверху, но не объясняет, почему, если ему суждено умереть, он прячется в таком очевидном месте, как семейный дом".

"Кто знает, но я думаю, что до прошлой недели он не думал, что мы подозревали, что он все еще жив", - сказал Харпер. - Ваше появление насторожило его, и когда вы отправились на поиски Фентона в Ротерхайт, тревожные звоночки действительно зазвенели.

"Христос знает, куда он подевался. Есть ли в доме что-нибудь, что могло бы дать нам ключ к разгадке его местонахождения?

- Еще нет, Лэнс: мы его тщательно обыскиваем, но я удивлюсь, если мы что-нибудь обнаружим.

"Я не знаю, что мы теперь будем делать, - сказал Принц. - Если мы не сможем найти Чепмена-Коллинза, нам нужен другой способ найти Милтона.

- А еще Байрон и Донн... любой из них приведет нас к Мильтону.

- Мог ли Фентон быть либо Байроном, либо Донном, или той женщиной, или кем-то еще из списка людей в отеле "Пимлико"?

- Не уверен, Хью. Насколько я понимаю, в этом списке просто... что, еще семь имен? Семь фамилий, ни имен, ни даже инициалов, ни местонахождения: верно, Одри?

Она посмотрела на лежащую перед ней папку и кивнула, прежде чем прочитать имена: "Баннистер, Спенсер, Дэвис, Филипс, Каммингс, Карвер, Кемп: все довольно распространенные имена. Было бы невозможно знать, с чего начать.

- Судя по тому, что мы узнали о Фентоне, это не он. Мы нашли спальную комнату, в которой он жил, и там ничего не было. Все, что мы о нем знаем, указывает на то, что у него не было ни благоразумия, ни ума, чтобы быть агентом под прикрытием".

"Интересно, не лаяли ли мы все это время не на то дерево?" Принц выглядел очень несчастным.

- Возможно, но нам осталось разыграть последнюю карту. Одри посмотрела на него, и на ее лице появилась легкая улыбка. - Я думаю, мы должны отправить вас в тюрьму.


Принц был достаточно знаком с тюрьмами, чтобы знать, что у каждой есть свой уникальный саундтрек. В Брикстонской тюрьме на юге Лондона его поразили непонятные механические звуки, отчаянные крики, протяжное эхо, редкие крики сменялись моментами полной тишины.

Они были в кабинете губернатора, мужчина с внешностью распорядителя похорон. Он был трудным: был ранний вечер, и он ясно дал понять, что надеется быть дома к настоящему времени. По телефону из министерства внутренних дел ему сказали оставаться на месте. Двое мужчин из одной из наших секций уже в пути: задавайте им как можно меньше вопросов и помогайте, чем можете .

- А что, если Кертис откажется вас видеть? - спросил он сейчас.

- Вам придется его уговорить, не так ли?

- Это не так просто.

- Это тюрьма, не так ли? Когда Лэнс Кинг наклонился вперед, губернатор нервно откинулся назад. - Я думал, вы можете заставлять заключенных что-то делать?

Губернатор покачал головой.

- Он содержится под стражей в соответствии с Положением о защите 18В, не так ли?

- Да, у нас есть несколько заключенных, содержащихся здесь по этому закону, и все они чертовски трудны. Они думают, что они политические заключенные, и с ними следует обращаться соответственно. Кертис задержан из-за так называемой "враждебной ассоциации".

- И имеет ли он право оспорить свое задержание?

"Они все время пытаются оспорить свое заключение".

- Тогда скажите ему, что это связано с этим, - сказал Принц. - Скажите ему, что к нему пришли два человека из министерства внутренних дел по поводу его возможного освобождения. Не волнуйтесь так, губернатор: мы разберемся с любыми последствиями.


Винс Кертис уставился на двух мужчин, которые, как ему сказали, были из министерства внутренних дел, как на сумасшедших.

- Что значит, вы здесь в связи с моим освобождением: какое освобождение?

"Вы подали заявление на освобождение из-под стражи 18B".

"Я подал заявление, когда меня впервые арестовали пять лет назад. Я подал апелляцию и нанял адвоката, но уже два года ничего не слышно, так что же все это вдруг?

- Ты не хочешь, чтобы тебя выпустили, Кертис?

- Я не расслышал ваших имен.

"Мы сказали вам, что мы из министерства внутренних дел, и я спросил вас, хотите ли вы, чтобы вас освободили".

"Конечно, я хочу, чтобы меня выпустили на свободу: меня держали в тюрьме из-за моих политических взглядов. Я не сделал ничего плохого.

"Помимо многократных посещений нацистской Германии до войны, встречайтесь с официальными лицами этой страны и вступайте в отношения с лицами и движениями, враждебными интересам Соединенного Королевства, тем самым подвергая себя задержанию в соответствии с разделом 1A Постановления об обороне, но не исключая, - Принц сделал паузу и поднял взгляд от листа, который читал, - обязательств по другим разделам Регламента.

Винс Кертис пожал плечами. - Это все было до войны. Я имел право на свое мнение. Я до сих пор не понимаю, почему ты появился именно сейчас. Вы имеете какое-нибудь отношение к этой женщине?

- Какая женщина?

- Тот, что пришел в конце прошлого года. Она сунула мне под нос фотографию и хотела, чтобы я сказал ей, кто это, и назвал его адрес, вес, рост и размер обуви".

Кинг начал говорить, но почувствовал, как Принц хлопнул его по бедру. Подожди .

Ни один из них не сказал ни слова какое-то время, за это время поведение Кертиса медленно изменилось с дерзкого на изворотливое и неудобное.

- Вы сказали, что узнали в этом человеке Артура Уокера.

Он огляделся, колеблясь. - Я сказал, что это может быть он. Я не был уверен.

- Давай перейдем к делу, ладно, Кертис? Кинг подвинул свой стул вперед. "У моего коллеги сложилось отчетливое впечатление, что вы узнали этого человека и знаете о нем больше, чем хотели сказать. Я уполномочен дать вам обещание здесь и сейчас: если вы предоставите нам информацию, которая приведет нас к этому человеку, ни одна душа не узнает о вашей причастности, и, кроме того, вы будете освобождены из-под стражи. Приказ министра внутренних дел может вывести вас отсюда в течение нескольких часов.

Двое мужчин смотрели, как думает Винс Кертис. Они почти могли читать его измученные мысли, когда он взвешивал все за и против: цена свободы против цены предательства товарища. Затем ему пришлось подумать о том, верить ли им, воспримут ли они информацию только для того, чтобы отрицать какие-либо знания о сделке.

На лбу заключенного выступил пот, он провел пальцами по волосам и поерзал на стуле. Некоторое время он смотрел вниз и прикусил губу; когда он в конце концов поднял взгляд, его глаза были слезящимися, а голос неуверенным.

- Говорят, война почти закончилась.

- Какое это имеет отношение к этому?

- Значит, меня все равно скоро освободят, не так ли?

Принц пододвинул свой стул ближе к разделявшему их железному столу. - Было бы ошибкой так полагать, Кертис. Вы серьезно недооцениваете нашу способность к злому умыслу.

Кертис удивленно поднял бровь. "Я подумал об этом и понял, что ошибался. Я не знаю этого человека, понятия не имею ни о нем, ни о размере его обуви. Я думал, что это мог быть Артур Уокер, но я ошибался. Пять лет внутри делают вещи с вашим разумом.

Как только надзиратель отвел Кертиса обратно в камеру, Принц и Кинг остались в комнате для допросов. Оба мужчины выглядели на удивление расслабленными, даже довольно бодрыми.

- Я думаю, все прошло неплохо, не так ли?

'Действительно. Как вы думаете, сколько времени это займет?

- Думаю, не более десяти-пятнадцати минут.


- Ты в порядке, Винс?

Кертис огляделся. Были только он и Лен, надзиратель, которому он больше всего доверял. Лен был скорее другом, чем кем-либо еще, - на самом деле, он был товарищем.

- Знаешь, Лен... ублюдки хотят, чтобы я снова вылил на товарищей. Я вспомнил, что ты мне сказал, придерживайся наших принципов и придерживайся нашей истории, и наше дело восторжествует.

- Так и будет, Винс, если только ты не дашь себя обмануть этим коммунякам и любителям евреев. Пошли, в моем кабинете тебя ждет вкусный мясной пирог.

Кертис рассмеялся, и его шаги ускорились. Лен был настоящим товарищем, который заботился о нем. Он стал доверять ему.

Кабинет надзирателя был уютным и теплым, а пирог с мясом превосходным. Лен запер дверь и передал Кертису фляжку. Он знал, что Кертис может сдержать свой напиток, но не свой язык.

- Было приятно, спасибо, Лен.

- Что ж, с тем, с чем приходится мириться таким патриотам, как ты, ты это заслужил. Кем они были после этого времени?

"Опять Артур Уокер... они явно отчаянно пытаются его найти". Он наклонился вперед, так близко, что надзиратель мог видеть тонкие красные вены в его глазах. - На самом деле его зовут Артур Чепмен-Коллинз, и он настоящий олигарх, Лен. Самое главное - прямые связи с нашими друзьями в Германии.

- Так что с ним случилось?

- Не стоило тебе этого говорить, но я знаю, что могу тебе доверять. Они были на него как раз перед войной, но по какой-то причине позволили ему ускользнуть, и тогда ему удалось инсценировать собственную смерть. Он до сих пор связан с... ну, знаешь... нашими друзьями. Я слышал, что он проводит часть времени в своем старом доме где-то в Бакингемшире, но большую часть времени здесь, в Лондоне, прямо у них под носом!

Винс рассмеялся, и надзиратель ощутил запах виски. Лен тоже рассмеялся, восхищенно покачав головой, а затем похлопал Винса по предплечью. - Не знаю, умный ублюдок, а? Нам нужно больше таких, как он. Где ты, Винс?

"Где что?"

- Ты сказал, что он прямо у них под носом. Мне было интересно, где это было. Он ожидал, что Винс снова замолкнет, но заключенный пододвинул стул ближе и поманил его вперед.

- Он остановился у короля и королевы, не так ли... во дворце! Он смеялся почти безумно, но внезапно остановился, когда раздался стук в дверь. К тому времени, когда Лен заверил товарища-надзирателя, что все в порядке, Винс решил, что будет лучше, если он вернется в свою камеру.


- Это все, что он сказал?

- Господи, сэр, достаточно, не так ли? Похоже, он достаточно знал об Артуре Чепмен-Коллинзе и даже сказал, что живет в Лондоне.

- Очевидно, прямо у них под носом? Принц все записал и проверял свои записи.

'Да сэр.'

- А вы спросили его, где, и он ответил...

"Оставаясь с королем и королевой - во дворце".

Принц взглянул на Лэнса Кинга, который покачал головой. - Он больше ничего не сказал?

- Нет, я же говорил вам: кто-то постучал в дверь, но, думаю, к тому времени он уже сказал все, что собирался сказать.

Кинг согласно кивнул. - Да, я полагаю, вы правы. Спасибо, Лен, как всегда полезно".

Принц закрыл блокнот. Он был очень доволен тем, как все прошло.


## Глава 19


Берлин, февраль 1945 г.

К началу февраля Франц Раутер почувствовал, что он, возможно, единственный человек, работающий на режим в Берлине, у которого есть повод для оптимизма. Он прекрасно знал, что в городе, вероятно, есть несколько тысяч человек, которые были бы рады поражению Германии, и ему также были хорошо известны слухи о том, что там все еще прячутся сотни евреев.

Но для всех остальных пелена мрака, опустившаяся после Сталинграда, теперь превратилась в отчаяние. Все, кого он знал, были пессимистичны и подавлены, и, хотя никто не хотел этого признавать, большинство боялись того, что будет означать поражение. У него был один или два нервных разговора с некоторыми из очень немногих людей, которым он мог довериться, о том, когда Красная Армия достигнет Берлина и что это будет означать.

А утром во вторник 6 февраля стало ясно, что это еще более вероятная перспектива. Накануне пришло известие, что Красная Армия форсировала реку Одер. Скоро они услышат свою артиллерию. На прошлой неделе на работе случился эпизод виселицы, когда они узнали, что Эквадор объявил войну Германии. Это привело к забавной встрече с коллегами в Тирпицуфере, когда они изучали карту Южной Америки, чтобы точно определить, где находится Эквадор, а затем планировали сложные шпионские операции против него, которые потребовали бы их немедленной отправки в этот район.

Но это настроение длилось недолго. В субботу ночью Берлин подвергся массированному авианалету. Шёнеберг сильно пострадал, но, к счастью, не в районе Баварского Виртеля, где жил Раутер. Из-за авианалета он провел большую часть воскресенья, обдумывая свои планы: дождаться, пока Красная Армия подойдет к городу, а затем принять гражданскую идентичность, которую он вынашивал последние несколько месяцев. Если повезет, это уведет его подальше от русских и в какое-то безопасное место.

Но не это было причиной того, что он чувствовал себя таким оптимистичным. С тех пор как он активировал Милтона, агент в Лондоне производил первоклассные разведданные. Верховное командование армии было в восторге от того, что он сообщил об Арнеме, и, хотя сведения об Арденнском наступлении были более смешанными, Мильтон, несомненно, считался превосходным источником. И теперь они рассчитывали на то, что он предоставит информацию о планах союзников по форсированию Рейна.

Бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг, конечно, был в восторге. Он, естественно, претендовал на полную ответственность за разведданные агента Милтона, но в частном порядке, в РСХА, у него хватило такта признать роль Раутера в этом. В самом деле, он не раз говорил Раутеру, что его терпение перед активацией Милтона и то, как он поставил агента Байрона на место радиста и агента Донна в качестве контактного лица между ними, было прекрасным примером хорошо... провести разведывательную операцию.

Ты должен написать это в учебнике по шпионажу, Франц! Если бы у нас было больше таких операций, мы бы не столкнулись с... трудностями, через которые сейчас проходит Рейх.

Ему так доверяли, что Шелленберг разрешил ему вернуться в свой старый офис в Тирпитцуфере с Принц-Альбрехт-штрассе. Раутер знал, что ему ничего не угрожает, кроме бомб Королевских ВВС и наступающей Красной Армии. В Тирпицуфере коллеги смотрели на него с восхищением и не без легкой зависти. Франц Раутер, наш главный шпион - кто бы мог подумать! Некоторых из них отправили в передовые части на восток, их возраст и отсутствие боевого опыта считались несущественными.

И наряду с славой, он обнаружил, что ему нравится управлять такой успешной и хорошо зарекомендовавшей себя операцией. Это было бесспорно захватывающе.

Но к полудню 6 февраля его настроение стало более мрачным. В Куксхафене было получено сообщение от агента Байрона, и это были плохие новости. До Байрона дошли слухи о том, что МИ-5, по-видимому, обнаружила, что человек, известный как Чилтерн, жив и идет на него. Он хотел знать, что ему делать. Франц Раутер раньше не встречал имя Чилтерн. Он запер дверь своего кабинета и достал из сейфа одну из тетрадей Отто Прагера. Ему потребовалось некоторое время, чтобы найти то, что он искал, среди страниц мелкого, плотного письма, некоторые из которых были написаны горизонтально, некоторые вертикально.

Он обнаружил, что Чилтерн был человеком по имени Артур Чепмен-Коллинз, симпатизировавшим нацистам и человеком, который впервые определил Милтона как потенциального агента еще в 1933 году, а также различных других агентов, включая самого агента Байрона. Чепмена-Коллинза подозревала МИ5 в 1939 году, и абвер помог ему инсценировать его смерть. Насколько мог судить Франц Раутер, ему приказали исчезнуть, но теперь оказалось, что он этого не сделал. Он явно был неосторожен; все они были в конце.

Несмотря на дневную прохладу, Раутер открыл окно своего кабинета и закурил сигару. Ему нужно было подумать. Если британцы выследят Чилтерна, это может привести к Милтону и Байрону и к концу шпионской сети Раутера. Он вздрогнул при одной мысли об этом: расследование, которое ему предстояло, грехопадение, и только если ему очень повезет, он будет избавлен от уголовного расследования, что означало стать гостем гестапо. Он, вероятно, закончил бы свои дни, прячась в руинах здания на окраине Берлина вместе со стариками и юношами, когда они пытались остановить Красную Армию с помощью оружия времен Великой войны.

Ему не потребовалось много времени, чтобы решить, что делать - он понял, что у него не было большого выбора. Это касалось как его собственного выживания, так и выживания Мильтона, Байрона и Донна. Он оставался у открытого окна достаточно долго, чтобы докурить сигару, затем закрыл его и вернулся к своему столу. Он написал четыре черновика сообщения агенту Байрону. Когда он, наконец, получил то, что его удовлетворило, он позвонил: старший шифровальщик должен был немедленно явиться к нему.

- Закодируй это, Манфред, и прикажи отправить из Куксхафена сегодня вечером. Пусть завтра повторят передачу. Вы понимаете?'

Манфред сказал, что да, но когда он собирался покинуть комнату, Франц Раутер сказал, что хочет еще раз взглянуть на сообщение. Он внимательно прочитал его, затем медленно кивнул и вернул обратно клерку. Он был удовлетворен, но хотел убедиться.

В конце концов, он только что подписал человеку смертный приговор.


## Глава 20


Лондон, февраль 1945 г.

Хью Харпер умирал в одной из гостевых спален обширного георгианского загородного дома в Хэмпшире, который был домом для его семьи на протяжении полудюжины поколений. Далекий Новый Лес был едва виден в угасающем свете.

Путешествие к неминуемой смерти было далеко не таким болезненным, как он представлял себе всю жизнь, но оно сопровождалось сожалениями, чего он всегда боялся. Он чувствовал себя так, будто проспал несколько дней, и слегка обиделся на жену за то, что она перевела его в свободную спальню на последние дни его жизни на земле. Однако он мог понять ее точку зрения и был полон решимости не поднимать суеты; он не хотел умирать со злобой - этого было достаточно в его жизни. Он очень сожалел о своей неосмотрительности в Париже несколько лет назад, но чувствовал, что сейчас не время поднимать этот вопрос. Он решил быть настолько безмятежным и достойным, насколько это было возможно. Он провел последний час, думая о своем некрологе в "Таймс" . Это неизбежно было бы несколько разреженным; они неизменно предназначались для людей из его мира.

Старший государственный служащий... Министерство внутренних дел... служба своей стране...

Он надеялся, что люди увидят код. Он взглянул на стену, на цветочные обои висели фотографии различных животных. Его взгляд упал на Шутера, рыжего сеттера, которого он получил, когда они впервые поженились, и который прожил пятнадцать замечательных лет, пожалуй, самую выдающуюся собаку, которую он когда-либо имел. Он почувствовал, как слезы наполняют его глаза и начинают течь по его лицу, и вытер их, раздраженный таким проявлением эмоций. С некоторым усилием он поднялся в постели и уставился на иву посреди лужайки, ее великолепные ветви напоминали ему застывшую в движении танцовщицу. Его дед сказал ему, что это дерево посадил его собственный дед, и взял с него обещание заботиться о нем. Каждый год он ждал, когда он снова станет зеленым, и когда это произошло, он почувствовал облегчение, что выполнил свой семейный долг. Он почувствовал, как его глаза снова наполняются слезами, и в этот момент его жена вошла в спальню с большим шумом, чем он считал уместным в данных обстоятельствах.

Он рассказал ей о своих чувствах, протягивая ей руку.

- Не будь смешным, Хью: у тебя неприятный приступ гриппа, и если бы ты легла спать, когда тебе впервые посоветовали, тебе, вероятно, уже стало бы лучше. Вместо этого ты лежишь здесь, жалея себя. Я полагаю, ты думаешь, что умираешь, как обычно?

Он пытался возразить, настаивая на том, что она полагалась на диагноз одного врача, человека далеко за пенсионного возраста. Возможно, стакан виски поможет его выздоровлению...

- Ты примешь таблетки, которые он тебе дал, и выпьешь мед, глицерин и лимон.

- Но я слышал, как он сказал, что я должен выпить.

- Он не имел в виду алкоголь, Хью. А теперь давай, садись и принимай эти таблетки".

Позже тем же вечером он почувствовал себя немного лучше, достаточно хорошо, чтобы встать с постели. Убедившись, что его жена спит, он прокрался вниз и нашел неоткрытую бутылку односолодового виски, которую спрятал от нее в багажнике. Через час он оказался в странном мире, созданном, как он предполагал, сочетанием болезни, лекарств и виски. Он почувствовал себя оторванным от реальности и понял, что его разум обладает странной ясностью, на этот раз не имея дело с несколькими заботами одновременно, а вместо этого способный сосредоточиться на одном предмете.

И пока он лежал в темноте, а впереди луна была разбита призрачными ветвями ивы, его мысли сосредоточились на беспокойных поисках неуловимого агента Милтона. Ричарда Принса очень рекомендовали, но, вероятно, не его вина, что не было достигнуто никакого прогресса. Харпер назначил Кингу и Принсу крайний срок поиска Милтона - конец января, а этот крайний срок истек неделю назад.

И теперь на его спине стояли генералы, настаивавшие на том, что планы союзников по форсированию Рейна срываются из-за его - его - неспособности найти предателя.

Он был убежден, что инстинкт Принса был верен, что лучший способ найти Милтона - через Артура Чепмена-Коллинза и других посетителей обедов в отеле "Пимлико". Они добились некоторого прогресса - по крайней мере, он так думал, - когда отправились навестить парня в Брикстонской тюрьме. Он снова и снова прокручивал в уме то, что сказал о Чепмен-Коллинзе; как он жил в Лондоне, прямо у них под носом, гостил у короля и королевы во дворце.

Харпер был убежден, что ответ на загадку кроется в этих трех словах: "во дворце" - настолько, что это привело к крупной ссоре с королевским двором, которая, вероятно, свела на нет все его жалкие шансы на успех. рыцарство. Шурин Харпера был в Мальборо с Томми Ласселлесом, личным секретарем короля, и он надеялся, что неформальный подход прояснит весьма отдаленную возможность того, что Чепмен-Коллинз каким-то образом действительно мог быть во дворце с королем и королевой. .

Но Ласселлес сказал, что он слишком занят и в любом случае проводит большую часть своего времени в Виндзоре, так что Харперу подсунули нервного помощника личного секретаря, который слишком остро отреагировал - лучше сказать, запаниковал - и предположил, что МИ-5 верит в это. был немецким шпионом в Букингемском дворце. Было бы справедливо сказать, что разразился весь ад. Король услышал об этом и спросил Черчилля, что, черт возьми, происходит, в результате чего разразился еще больший ад, и Харпер должен был признать, что потребовалось удивительно спокойное вмешательство сэра Роланда Пирсона, прежде чем все дело было улажено. Одним из благоприятных последствий было то, что нервный помощник личного секретаря, по крайней мере, проверил каждого члена семьи, и было установлено, что Артур Чепмен-Коллинз не изображал из себя лакея или даму из спальни, что Харпер всегда считал неприятным. только внешний шанс в лучшем случае.

Где-то около полуночи он начал мыслить иначе. Они восприняли эту фразу слишком буквально. Что, если "во дворце" на самом деле означает не сам Букингемский дворец или любой другой королевский дворец, а другой тип дворца? Его мысли блуждали, пока он шел по этому району вокруг Букингемского дворца и Сент-Джеймсского дворца, району, который он хорошо знал: там жили родители его матери и где он сам часто прогуливался по дороге в свою городскую квартиру. Бледно-зеленые светящиеся стрелки на прикроватных часах сказали ему, что уже час дня, когда он прошел вдоль Букингемских ворот и решил повернуть налево на Уилфред-стрит, и почти сразу же увидел паб на углу Кэтрин-плейс.

Это было ранним утром четверга - 8 февраля - когда Хью Харпер получил откровение о Palace Arms, пабе, где он несколько раз выпивал. Он завел будильник на шесть часов. Он первым делом позвонит Лэнсу Кингу.


Рано утром Джима Маслина разбудил звук поворачивающегося ключа в главной двери его маленькой квартирки в Шепердс-Буш. Он сначала растерялся и взглянул на свои наручные часы на прикроватной тумбочке: было семь часов. К тому времени, как он потянулся за ножом, который держал под кроватью, в дверном проеме спальни вырисовывался силуэт мужчины, небрежно прислонившегося к двери, шляпа лихо сдвинута набекрень, а зажженный окурок сигареты светился оранжево-красным светом. во мраке.

- Приляжете, агент Донн?

- Господи Иисусе, Байрон, я мог бы заколоть тебя.

- Ну, ты определенно не торопился с этим. Быстро одевайся и иди в гостиную. Я поставлю чайник.

Пятнадцать минут спустя агент Донн сидел рядом с агентом Байроном за маленьким столиком и смотрел на карту, которую набросал Байрон. Его чай остыл в чашке, на его поверхности блестела неприятная пленка. Ему уже не хотелось пить, но он уже курил третью сигарету, а остатки двух других погасли в блюдце.

- Во сколько, ты сказал, твоя смена сегодня? - спросил Байрон.

- Я же говорил, с двенадцати до восьми, но в эту смену всегда есть сверхурочные. Прошлой ночью я не уходил до одиннадцати. Мне пришлось пройти весь путь сюда пешком.

Байрон высоко поднял запястье, циферблат отражал мрачный свет крошечной комнаты. - Сейчас почти половина седьмого. Давайте еще раз пройдемся по нему. В любом случае, утро - лучшее время, чтобы поймать его, и вы можете отправиться в город в час пик. Вам нужно уйти к четверти одиннадцатого, чтобы быть уверенным, что к двенадцати будете на работе.

- А когда, вы сказали, вам об этом сказали?

- Вчера вечером, но, как я уже сказал, больше никаких вопросов. Они подчеркнули, что это срочно. Автобус номер 11 доставит вас прямо до улицы Виктория. Чтобы вернуться в госпиталь, возьмите номер 36 на Гросвенор-плейс... там, видите?

Агент Донн закурил еще одну сигарету, смесь нервозности и волнения заставила его руку слегка дрожать. - Мне лучше поторопиться, не так ли?

- Лучше бы ты это сделал. И что бы вы ни делали, ни слова об этом Мильтону, понимаете? Ему не нужно знать.

Маслин кивнул.

- Этот нож, которым ты собирался махнуть на меня...

'Что насчет этого?'

'Давайте посмотрим.'

Агент Байрон изучал нож, как эксперт, оценивающий кусок редкой слоновой кости, водя пальцем по лезвию. "Этого недостаточно. Вот, возьми это. Он положил выкидной нож на карту.

- Я сам должен быть на работе позже, и я не закончу допоздна. Что бы вы ни делали, не беритесь за сверхурочную работу сегодня вечером. Убедитесь, что вы вернетесь сюда к девяти. Я позвоню вам тогда - я должен сообщить им, что случилось. Я спрошу, видел ли ты сегодня Мать, и, если все пойдет хорошо, ты скажешь да, и что она была немного не в своем цвете.

- А если все пойдет не так?

Агент Байрон ничего не сказал, но выражение его лица ясно выражало его чувства по этому поводу.


Было 9:30, когда Хью Харпер проснулся. Впервые за несколько дней он почувствовал себя лучше. Его температура спала, он больше не был в поту, а боли в значительной степени ушли. Когда он сел в постели, это уже не было с трудом. Он смотрел на лужайку. На иве за ночь появилось больше листьев, и теперь она приобрела зеленый оттенок. Только тогда он понял, что проспал свой будильник. Он собирался позвонить Лэнсу Кингу тремя с половиной часами ранее. Он поспешил вниз и прямо в свой кабинет.

- Судя по звукам, вам лучше, сэр?

- Неважно, Лэнс. Мне кажется, я знаю, о каком дворце мог говорить Кертис.

- Продолжайте, сэр.

- На углу Уилфред-стрит и Кэтрин-плейс есть паб: Дворцовый герб. Это, как сказал Кертис, прямо у нас под носом.

На другом конце линии воцарилась тишина, прежде чем Хью Харпер услышал что-то вроде подавленного кашля, за которым последовал ответ Кинга. - Боже мой, сэр... вы правы!


Женщина была очень ясной.

Они на вас, но вы не должны паниковать.

Ей было достаточно легко сказать это, но кто в его ситуации, по крайней мере, не стал бы волноваться - быть напуганным до смерти, если честно?

Они ничего не знают об этом месте. Они знают только о Джеррардс Кросс. Они не догадаются, что вы используете имя Родни Бёрд.

Почему-то это не звучало особенно обнадеживающе.

Оставайтесь в этой квартире. Не оставляйте это. Никого не впускайте. Хозяин будет присматривать за вами и приносить вам еду. Если ты останешься на месте и не наделаешь глупостей, все будет в порядке. Мы что-нибудь уладим. Вы понимаете?

Он ничего не сказал, и она повторила вопрос; он сказал да, он понял. Она была очень твердой и ясной. Он считал ее чрезмерно властной, и ему не нравилось, когда женщина указывала ему, что делать, но он понимал, что у него нет выбора. Он останется в мансарде над пабом - какой бы тесной и душной она ни была - и надеется, что им не понадобится слишком много времени, чтобы что-то выяснить. Однако он не был дураком; у нее хватило наглости предупредить его, чтобы он не делал глупостей.


Агент Донн еще раз изучил нарисованную от руки карту Байрона, прежде чем убедился, что запомнил ее. Он разорвал его в клочья и сжег в раковине, используя чашку с нетронутым чаем, чтобы смыть их в сливное отверстие. Кончиком чайной ложки он протолкнул несколько оставшихся крошек.

Путешествие заняло немного больше времени, чем он предполагал, и было около девяти часов, когда он вышел на Виктория-стрит и пошел вверх по Пэлэс-стрит, а оттуда на Кэтрин-плейс. Palace Arms представлял собой красивое четырехэтажное угловое здание в конце жилой улицы. Он прошел мимо нее на Уилфред-стрит, где нашел узкий переулок, ведущий к задней части здания, и внешнюю лестницу, ведущую на чердак четвертого этажа.

Перед тем, как покинуть свою квартиру в Шепердс-Буш, он обдумал свою историю на случай, если его остановят. Он приготовил рюкзак, который брал с собой на работу: обычно в нем лежала термос, бутерброды и запасной пуловер. Он нашел в квартире отвертку и молоток и упаковал их вместе со своим коричневым рабочим пальто. Он оставил фляжку, чтобы освободить место. У подножия лестницы он надел рабочий халат и убедился, что выкидной нож все еще в кармане брюк.

Дверь в мансардную квартиру открывалась прямо на лестницу. Сначала на его стук никто не отвечал, а когда он постучал снова, раздалось глухое эхо, как будто место было безлюдно. Однако через некоторое время он заметил, как в маленьком окошке рядом с дверью дергается цветочная занавеска. Он постучал еще раз.

- Доброе утро, сэр. Извините, что беспокою вас, но это насчет электричества - хозяин попросил меня проверить. Он поднял отвертку как доказательство своей невинной цели. Дверь открылась на цепочке, и за ней едва было видно лицо мужчины.

'Что вы сказали?'

Он ходит под именем Птица: похоже, он тоже похож на него.

- Я сказал, что пришел от домовладельца, чтобы починить электричество, мистер Бёрд.

На чердаке Родни Бёрд колебался. Женщина сказала никого не впускать, но это не звучало так, будто это был кто угодно. Это был человек, посланный хозяином, которому они доверяли, и только накануне он рассказал хозяину о чулане.

- А, так вы ремонтник, не так ли?

'Да сэр.'

Рука Родни Берда замерла на цепи. Не делай глупостей, сказала ему женщина, и он надеялся, что это не будет считаться глупостью. Он всегда мог позвонить домовладельцу; он был всего на несколько этажей ниже его.

- Я немного тороплюсь, мистер Бёрд, сэр.

Он услышал, как шевельнулась цепь, и дверь полностью открылась.

"Должен сказать, я очень впечатлен. Я рассказал домовладельцу о дверце шкафа только вчера утром, и он сказал, что пригласит кого-нибудь, чтобы починить ее. Обычно это занимает как минимум неделю, а теперь ты явился на следующий день! Он был красноречивым человеком, почти нервным, но Донн был не в настроении узнать его слишком хорошо.

- Да, сэр. Он хочет, чтобы я починил шкаф, а потом проверил электричество. Вы знаете, что были некоторые проблемы.

- Вам не нужно мне говорить.

- Давай сначала взглянем на этот шкаф, хорошо?

Дверца кухонного шкафа сорвалась с петель, и он заверил мистера Бёрда, что это не проблема. На самом деле, если бы он был так любезен встать перед ним и удерживать его на месте - вот так, спасибо, сэр, - то он был бы установлен в кратчайшие сроки.

Он вынул нож из кармана, и мужчина полуобернулся, когда лезвие открылось. - Держитесь лицом к шкафу, пожалуйста, сэр, иначе он будет шатким, а мы этого не хотим, не так ли?

Птица все еще посмеивался, когда Донн вонзила нож ему в основание шеи. Он ударил его еще раз, прежде чем мужчина отшатнулся, издавая звук, похожий на задыхающийся. Он все еще был на ногах, его рука отчаянно тянулась к затылку. Донн глубоко вонзил нож ему в бок, и только сейчас он рухнул на землю. Он толкнул его на спину и опустился на колени сверху. Мужчина что-то бормотал: глаза, до сих пор ничем не примечательные и даже безжизненные, сверкали теперь, когда жизнь его угасала. Донн вонзил нож глубоко в то место, где, как он думал, находилось его сердце, и повернул его. Мужчина задыхался еще немного, и изо рта у него хлынула струйка темной крови. Он подождал минуту или около того, переводя дыхание, когда мужчина выдохнул свой последний вздох. Он заметил, что на Птице были дорогие на вид наручные часы, циферблат которых теперь был в пятнах крови. Еще не было 9.30.

Он подумал о том, чтобы взять наручные часы, но понял, что они могут быть слишком отличительными, но все же открыл бумажник мужчины и вынул из него несколько купюр: кроме всего прочего, ограбление будет рассматриваться как невинный мотив. Эта мысль заставила его улыбнуться. Может быть, ему все-таки стоит взять наручные часы. Он чистил себя, как мог. На рабочем халате была кровь, но она могла попасть прямо в стирку в больнице. На его черных ботинках тоже была кровь, но он вытер ее мокрым полотенцем. Он огляделся: он был настолько уверен, что не оставил своих отпечатков нигде, кроме бумажника, поэтому вытер и его, а потом и все дверные ручки на всякий случай. Затем он пошел в ванную, вымыл руки и лицо и причесал волосы мужским гребнем. Вернувшись на кухню, он откинулся на бок, чтобы собраться. Теперь он был довольно голоден и накормил себя печеньем для пищеварения, съев его, глядя на тело.

Он был доволен: все прошло очень хорошо, и ему даже очень понравилось. Не в первый раз он размышлял о том, насколько полноценной была его новая жизнь. То, как все обернулось, было довольно неожиданно, но все к лучшему.

У него возникло искушение остаться в квартире мужчины еще на какое-то время: там было уютно с льющимся внутрь утренним светом, и он беспокоился, что если он уйдет сейчас, то прибудет в больницу слишком рано. Потом он заметил лицо мужчины: оно стало странного сине-серого цвета, а язык казался распухшим и высунутым, как будто он хотел что-то сказать. Возможно, лучше уйти сейчас. Перед работой он угощался жареным в кафе на Прейд-стрит.


Агент Донн был на Гросвенор-плейс без четверти одиннадцатого, а на остановке ждал 36-й автобус, как будто он его заказал. День действительно прошел очень хорошо. Он сидел на переднем сиденье на верхней палубе и наслаждался поездкой в Паддингтон, слегка самодовольная ухмылка застыла на его лице.

Если бы он остался в квартире на чердаке еще хотя бы на десять минут, это было бы очень близко. Если бы он оставался там до десяти часов, ему грозила бы опасность быть пойманным с поличным.

Лэнс Кинг вызвал Принца и Бартоломью в свой кабинет после телефонного разговора с Хью Харпером. Соберите как можно больше людей и машин, чтобы отвезти нас на Кэтрин Плэйс.

Без пяти десять они допрашивали сбитого с толку и испуганного вида домовладельца в дверях его подвальной квартиры под Дворцовым гербом. Он был босиком, закутанный в грязный халат.

- Вы узнаете этого человека? Кинг сунул фотографию Артура Чепмена-Коллинза под лицо домовладельца, который быстро побледнел.

'Я не уверен.' Он выглядел испуганным.

Это было самое неубедительное "я не уверен", которое Принц слышал за всю свою карьеру, и, положив руку на плечо мужчине, он более или менее толкнул его в свой подвал. Кинг последовал за ним. - Либо ты узнаешь его, либо нет, но если мы узнаем, что этот человек имеет какое-то отношение к этому месту, а ты не полностью сотрудничаешь, то потеря лицензии будет наименьшей из твоих проблем: понятно?

Мужчина сказал, что прекрасно все понял, и, возможно, если бы он мог еще раз взглянуть на фотографию...? Он кивнул. - В этом свете все гораздо яснее. Конечно, это мистер Бёрд - он снимает квартиру на чердаке. Я не вижу его из недели в неделю, держится особняком.

Десять минут спустя в маленькой квартире на чердаке царил полный хаос. Тело валялось на кухонном полу на поверхности липкой крови, а домовладелец стоял, прислонившись к дверному проему, его халат был запачкан рвотными массами. Он отказывался подойти ближе, чтобы опознать жертву, и Лэнс Кинг потерял терпение.

- Если вы как следует не осмотрите тело и не скажете нам, тот ли это человек, которого вы знали как мистера Бёрда, нам придется вас арестовать.

- Отсюда он выглядит так.

- Отсюда не видно его лица. Князь взял хозяина за локоть и подвел к телу. Мужчина зажал рот рукой и приглушенным голосом подтвердил, что это действительно был Родни Бёрд.


В следующий вторник они собрались в офисе Хью Харпера в тревожной тишине, нервный кашель только усилил напряжение. Ричард Принс не мог припомнить более мрачной атмосферы на работе, когда никто не пытался казаться оптимистичным или смотреть на светлую сторону.

Харпера вызвали на Даунинг-стрит, и он приказал остальным четверым ждать его по возвращении. Помимо Принса, там был Лэнс Кинг вместе с Одри и Бартоломью. Когда Харпер вернулся, его сопровождал армейский офицер, что создавало мимолетное впечатление, что он находится под арестом. Двое сели рядом.

"Я думаю, будет справедливо сказать, что я никогда не видел сэра Роланда в таком отвратительном и неумолимом настроении". Харпер хлопнул ладонями по столу и держал их там, ладонями вниз и надавливая на поверхность, словно пытаясь удержать ее неподвижной. - И я едва ли могу сказать, что виню его. Излишне говорить, что новости об этом предателе Милтоне и о том, что нам не удалось его найти, достигли Уинстона. Также представляется, что в соответствии с протоколом мы должны были задействовать столичную полицию, прежде чем войти в дом Чепмена-Коллинза над Дворцовым гербом, хотя я должен сказать, зная, на что похожи эти парни, я думаю, что вы были вполне оправданы, входя туда, когда вы сделал, Лэнс. К счастью, сэр Роланд принял на себя гнев Уинстона и заверил его, что разберется с этим - честь, которую он теперь передал мне".

Он обвел взглядом сидящих за столом, но никто из остальных не оглянулся на него. "Извините, я должен был представить генерал-лейтенанта Каннингема..."

"Каннингтон".

"Извинения. Генерал-лейтенант Каннингтон из Генерального штаба армии, и он разделяет со мной честь разобраться в этом беспорядке. Генерал, может быть, вы...

"Я уверен, что мне не нужно сообщать вам об очень серьезной озабоченности Генерального штаба тем фактом, что предатель, по-видимому, имеет доступ к ключевой разведывательной информации, касающейся наших операций в Западной Европе. Тот факт, что это затрагивает и Соединенные Штаты, только усугубляет ситуацию". Он говорил с североирландским акцентом и улыбался, когда упоминал Соединенные Штаты. - Насколько я понимаю, посольство США считает, что эта информация исходит из одного из тридцати восьми офисов в Лондоне - и сколько человек, по вашим словам, имели к ней доступ, Хью?

- Мы думаем, возможно, около пятисот.

Генерал покачал головой, потрясенный этим числом. - Я вполне понимаю, почему невозможно расследовать каждое из них. Насколько я понимаю, вы надеялись идентифицировать этого Мильтона под другим углом...

- К чему я перейду через минуту, генерал.

- Очень хорошо, Хью. Но я хотел, чтобы вы знали позицию Генерального штаба по этому поводу. Проведя арденнское наступление противника, последней оставшейся преградой между нашими войсками и вторжением в саму Германию является река Рейн. Переправа через Рейн - дело срочное, но мы не можем позволить себе начать операцию, если немцы узнают о наших планах и развертывании благодаря какому-то предателю здесь, в Лондоне.

Лэнс Кинг хотел было что-то сказать, но генерал остановил его.

- Подождите, пожалуйста... Мы довольно подробно обсудили этот вопрос, и я точно сказал сэру Роланду Пирсону, на чем мы стоим. Мы просим изъять все карты и разведывательные отчеты, относящиеся к нашим текущим и будущим операциям в Западной Европе, из списка рассылки лиц и ведомств, которые в настоящее время их получают".

- Разве это не...

- Что - неудобно? Абсолютно никаких сомнений: это вызовет негодование и замешательство. Но мы считаем, что это единственный способ свести к минимуму, если не исключить, возможность того, что наши планы окажутся в руках врага.

Наступило долгое молчание, пока до него доходили его слова.

- Тем временем мы продолжаем искать агента Милтона. Хью Харпер выглядел смущенным из-за того, что провал его операции был раскрыт перед армией. - Возможно, если мы...

- Надеюсь, вы не возражаете, если я сделаю предложение, сэр?

Все головы повернулись к Ричарду Принсу.

"Что, если бы мы подкорректировали карты - создали тридцать восемь карт, которые во всех отношениях идентичны, но на каждой из которых есть что-то уникальное, что-то, что станет очевидным, если противник отреагирует конкретно на это?"

Харпер наклонился к генералу и пробормотал что-то вроде того, что это парень из полиции, о котором он ему рассказывал.

"Например, если бы одна карта была подделана, чтобы показать, что мы планировали пересечь Рейн в точке, скажем, в десяти милях к северу от Кельна, и мы увидели бы, что немецкие войска были переброшены туда для защиты этого района, тогда у нас были бы веские основания. подозревать, что это был источник немецкой разведки. Это значительно сузило бы круг поиска.

Генерал одобрительно кивнул. - В том, что вы говорите, есть доля правды, но я сомневаюсь, что у нас есть на это время. Сегодня тринадцатое февраля: нам нужно пересечь Рейн в ближайшие две-три недели. Все наши операции направлены на это. В любом случае, я сомневаюсь, что мы стали бы распространять карту с крестиком, обозначающим точную точку, в которой мы планируем пересечь Рейн. Скорее всего, мы пересечемся в нескольких местах более или менее одновременно, и расположение этих мест будет зависеть от того, как пройдет операция. Карты, как правило, показывают развертывание - тем не менее, очень полезно для врага. Однако постарайтесь организовать какое-нибудь оповещение: нам нужно знать, если кто-то настаивает на картах, относящихся к переходу через Рейн. Может быть, напишите что-нибудь вроде того, что все такие просьбы желательны в письменном виде.

Харпер поблагодарил генерала и попросил Кинга проводить его. Когда он вернулся, он выглядел напряженным.

- Что-нибудь из квартиры Чепмен-Коллинз?

- Ничего, сэр: ни компрометирующих документов, ни отпечатков пальцев, ни намека на то, кто мог его убить. Мы все еще проходим через все.

"Что бы это ни стоило, сэр, я думаю, что в этом есть многообещающий аспект". Это снова был Принц.

"Пожалуйста, скажите нам: мы могли бы немного подбодрить".

- Я думаю, вы сказали, сэр, что, по вашему мнению, список гостей в отеле в Пимлико может дать ответ. Я считаю, что убийство Чепмен-Коллинз показывает, что вы правы, особенно теперь, когда мы установили причастность Фентона. Думаю, нам нужно сосредоточиться на этом списке. Я понимаю, что имена, оставшиеся на нем, довольно распространены, но если мы сопоставим их с именами в файлах МИ5 и полиции, мы можем кое-что найти.

Харпер сказал, что согласен. У них не было другого выбора, кроме как продолжать. Когда остальные вышли из комнаты, он перезвонил Принцу.

- Как дела, принц?

- На самом деле, я очень расстроен из-за всего этого, сэр. Мне кажется, что моя вина в том, что я не смог поймать Милтона. Интересно, работа агентом в этой стране означает, что я просто не такой сообразительный, каким должен был быть, когда был на континенте. Я чувствую, что совершил ошибку, отправившись в Джеррардс-Кросс, не разобравшись в своей истории, а затем снова назвав имя Джорджа Николсона... Прошу прощения, сэр.

- Такова природа контрразведки, принц. Это длинная игра по сравнению со шпионажем. Я всегда говорю, что мы играем в крикет, а МИ-6 играет в реггер. Со шпионажем события происходят быстрее, он гораздо более черно-белый: ты либо успешен, либо терпишь неудачу. Это гораздо более постепенный бизнес. Вам нужно терпение, хотя Бог знает, что временами это тяжело, и это, безусловно, может вас измотать. Я так понимаю, вы поехали домой, чтобы увидеть своего мальчика на выходных. Надеюсь, это тебя развеселило?

- Это было великолепно, спасибо, сэр, очень развеселило меня - и его тоже.


Агент Милтон ничего не знал о судьбе Артура Чепмена-Коллинза. Агент Байрон был полон решимости не обращать на это внимания; он был обеспокоен тем, что если узнает, то может запаниковать или, по крайней мере, потерять концентрацию на поставленной задаче. Каждая передача из Германии подталкивала его к необходимости подробностей планов союзников по форсированию Рейна.

Ровно через неделю после убийства Чепмен-Коллинз Милтон встретился с агентом Донном, который дал понять: дело срочное. Это прозвучало как угроза.

Он дождался понедельника, 19 февраля, и забрел в картотеку МИ-4. Он позволил Холту подробно поговорить с ним о марках Южной Америки, к которым он в настоящее время проявлял большой интерес. Он подождал, пока Холт закончит, прежде чем попросить две или три карты, не связанные с Рейном.

- Что-нибудь еще, сэр?

Милтон сказал, что десять штук Вудбайна были бы великолепны, и Холт рассмеялся.

- О да... еще одно: последняя карта развертывания войск на Рейне. Разве к настоящему времени не должно было быть выпущено новое?

Холт перестал смеяться и стал более деловым. - Рейн, вы говорите, сэр? Судя по всему, эти карты теперь только по специальному запросу. Вы не поверите, вам нужно сделать письменный запрос, чтобы получить его, указав, зачем он вам нужен, и так далее. Как только вы дадите мне это, я смогу достать вам карту. Кажется странным, что они заходят так далеко, особенно на данном этапе войны, но мы здесь.

- Это относится ко всем картам?

- Только рейнские, насколько я понимаю, сэр.

- Есть идеи, почему?

Холт понизил голос и сделал шаг вперед. - Между вами и мной, сэр, я понимаю, что это как-то связано с защитной крышкой.

Милтон почувствовал, как у него скрутило желудок и забилось сердце. Он никогда раньше не слышал о таком и знал, что это неправильно. То, что подобные ограничения вводятся сейчас, предполагает, что кто-то что-то заподозрил. Он пожалел, что использовал так много карт. Если бы его спросили, Холт был бы обязан сказать, что он был одним из его лучших клиентов. Он сказал Холту не беспокоиться; это было лишь запоздалой мыслью - на самом деле совсем не важно.

Ему было трудно сосредоточиться весь день, и когда он вернулся в свою квартиру в Сент-Джонс-Вуде в тот вечер, он не удосужился поесть, вместо этого проведя вечер, расхаживая по квартире и куря, наконец, думая о предмете, который он хотел. Я давно знал, что рано или поздно ему придется обратиться, но до сих пор избегал.

Он всегда знал, что однажды сеть начнет смыкаться на нем. Он также знал, что поймет, что это началось, возможно, еще до того, как власти займутся им. Это было, решил он, предупреждением, не прислушаться к которому было бы глупо. Он просто надеялся, что еще не поздно.

Ему нужно было строить планы.


## Глава 21


Германия, март 1945 г.

Лейтенант Нейт Маркхэм из Миннеаполиса мало что помнил из школы подготовки офицеров: это был вынужденный курс в спешке и казался слишком академическим - слишком много о теории войны, ничего, что подготовило бы вас к тому, чтобы оказаться лицом вниз в грязной канаве при минусовой температуре с ваше радио едва работало, или объяснять своим людям, почему у них закончились боеприпасы, или, что хуже всего, держать за руку умирающего товарища, не в силах заверить его, что все будет хорошо.

Но одну вещь он помнил, это выступление заезжего генерала, который немного подумал, прежде чем ответить на вопрос о том, на что на самом деле похожи сражения. "Планируй все, планируй ничего", - сказал он в конце концов, и с того момента, как в сентябре прошлого года 9-я бронетанковая дивизия высадилась в Нормандии, Нейт Маркхэм понял, насколько это верно.

Дивизия "Фантом", как называлась 9-я, упорно сражалась в наступлении в Арденнах и была в авангарде наступления союзников на западные берега Рейна. Теперь река расстилалась перед ними, как бы побуждая их даже подумать об этом. Они знали, что немцы уже разрушили более сорока мостов, а те немногие, что уцелели, заложили достаточным количеством взрывчатки, чтобы шум был слышен в Мичигане.

Это напомнило Маркхэму лето в Айове, когда он и его брат-близнец гостили у бабушки и дедушки и часами играли в близлежащем лесу, гуляя по берегу ручья, пока не находили место, достаточно узкое, чтобы перепрыгнуть через него. Но он и все остальные бойцы 9-го танкового полка знали, что единственный путь через Рейн будет по лодке и по наплавным мостам. Это будет долгая и кровавая битва: кровь потечет рекой, а до конца войны еще далеко.

Утром в среду, 7 марта, лейтенант Нейт Маркхэм был в составе отряда, направлявшегося в Ремаген, небольшой городок на западном берегу Рейна. Сила представляла собой смесь частей, в основном из 27-го бронетанкового пехотного батальона, плюс три танковые роты и взвод из 9-го инженерно-бронетанкового батальона. Полагаясь, как всегда, на принцип планирования всего и ничего, Маркхэм понятия не имел, чего ожидать. Это была такая стремительная битва, что разведданные, как правило, очень быстро устаревают. Вполне возможно, что город с населением около пяти тысяч человек будет хорошо защищен, и в равной степени возможно, что они смогут войти в него без сопротивления.

Маркхэм командовал взводом 89-й разведывательной эскадрильи, что означало, что они были одним из первых подразделений, подошедших к Ремагену. В час дня его броневик остановился на холме к югу от Мелема, откуда открывался вид на город. Решив вести вперед, он первым вышел из машины; через несколько мгновений подъехали два других броневика. Он приказал водителям развернуть машины и оставаться в них с работающими двигателями, а других людей поставил охранять периметр. Затем он взял своего радиста и сержанта и пополз к гребню холма, мокрая трава намокла на его гимнастерке. Дойдя до края, он прилег и приставил бинокль к глазам.

В те первые несколько секунд он понял, что его жизнь вот-вот изменится навсегда.

Его радистом был американец итальянского происхождения из Питтсбурга, который, должно быть, что-то почувствовал, потому что спросил, все ли в порядке, и положил руку на плечо лейтенанта, когда тот не ответил. Когда Маркхэм убрал бинокль, у него тряслись руки. - Пол, дай мне карту.

- Вот, сэр, в чем проблема? Как выглядит город?

- Такой же, как в любом другом чертовом немецком городке.

- Вы казались потрясенными.

- Там внизу чертов мост, Пол. Сержант, возьмите вот это, видите?

- Не первый мост, который мы видели, сэр, при всем уважении.

- Этот мост, - сказал запыхавшийся лейтенант Маркхэм, - называется мостом Людендорфа.

- Рад это знать, сэр.

"Немцы должны были взорвать все свои чертовы мосты. Но Людендорфский мост цел. Поль, немедленно собери мне штаб!


Только в пятницу утром Франца Раутера вызвали на Принц-Альбрехт-штрассе. Он был удивлен, что его не вызвали туда раньше. Слухи о форсировании Рейна дошли до Берлина накануне утром, и к обеду в Тирпитцуфере только и говорили, что говорили шепотом с людьми, которым можно было доверять, когда все оглядывались друг у друга через плечо.

Мост к югу от Бонна - цел! Конечно же, они хотели его взорвать!

Наверное, кто-то забыл нажать на кнопку... или что-то пошло не так.

Они уже перешли Рейн... скоро будут здесь.

Помощник бригадефюрера Шелленберга гауптштурмфюрер Бёме лично вызвал Раутера, вошел в его кабинет без стука в дверь и заговорил громким, высоким голосом, чтобы все остальные в коридоре могли слышать.

- Бригадефюрер хочет вас видеть, немедленно!

Он изо всех сил старался не отставать от молодого человека, пока они спешили на Принц-Альбрехт-штрассе. Шелленберг стоял спиной к карте, когда вошел Раутер. Не оборачиваясь, он сказал ему подойти и встать рядом с ним.

- Я полагаю, что как компетентный офицер разведки вы уже слышали эту новость, Раутер.

- Вы имеете в виду мост, сэр?

Шелленберг кивнул головой. Раутер был рад, что генерал был спокоен, но сомневался, что это продлится долго.

"Американская 9-я бронетанковая дивизия нашла здесь, в Ремагене, мост неповрежденным и пересекла его в среду днем. Теперь они прибывают тысячами и со всем своим снаряжением. Это катастрофа!'

Было выкрикнуто слово "катастрофа", и Шелленберг повернулся к нему лицом. - Итак, мой вопрос, Раутер: ваш агент Милтон, почему он не сказал нам об этом?

Раутер колебался. Это был такой нелепый вопрос, это могла быть только ловушка.

- Простите, сэр, но я не уверен, что понимаю.

- Этот Милтон - агент с таким хорошим положением, что вы ждали годы, прежде чем использовать его, - он ведь должен был знать об этом? Шелленберг выкрикнул слово "годы".

- Со всем уважением, сэр, я не уверен, что агент Милтон знал, что мост в Ремагене останется нетронутым. Он не должен был знать, что его не взорвут. Разве он не был заминирован, сэр?

Шелленберг посмотрел на Раутера так, словно тот пытался уловить хоть малейший намек на сарказм. Прежде чем ответить, он глубоко вздохнул. - Я не дурак, Раутер, конечно, я не ожидал, что Милтон узнает, что мост цел, и, конечно же, он был заминирован взрывчаткой, достаточной, чтобы выбить несколько оставшихся окон в Кельне, как я понимаю. Я имел в виду, что разведданные - хотя это явно не то слово - которые мы получали от Мильтона о планах союзников переправиться через Рейн, были скудными: скудными и скудными. Это заметил даже фельдмаршал Кейтель.

'Но я-'

- Он не сказал нам, что 9-я бронетанковая дивизия находится в этом районе, не так ли? Что он говорил нам в последние дни? Во-первых, мы ничего не слышали от него в течение нескольких недель, а затем сообщения, которые мы получили, были расплывчатыми и в значительной степени неточными. Возможно ли, что он был скомпрометирован?

- По словам агентов Байрона и Донна, нет. Я могу предположить, что у него не было такого состояния, как в Арнеме, сэр, и в меньшей степени в Арденнах.

- Ты защищаешь его, Раутер.

- Моя работа - защищать своих агентов, сэр. Они работают в условиях чрезвычайного давления и не всегда могут дать то, что мы от них хотим. Может быть, англичане усилили свою охрану в Лондоне, кто знает? Я согласен, что в последнее время мы очень мало слышали от Милтона.

- Как вы думаете, почему?

Раутер пожал плечами. - Кто знает, сэр? Возможно, он не наткнулся на разведданные, может быть, из-за войны... - Он сделал паузу, подыскивая форму слов, которая не уличала бы его. - Я пытаюсь сказать, сэр, что по мере перехода кампании союзников к новой фазе в Лондоне, возможно, изменились процедуры, из-за которых Милтону стало труднее получить доступ к разведданным. Не следует также исключать, что после Арнема и Арденн они ужесточили ситуацию: я ничуть не удивлюсь, если ему придется быть осторожнее. Это может объяснить, почему мы давно ничего о нем не слышали".

Шелленберг подошел к двери, и было ясно, что он провожает Раутера. "Будут вопросы о том, обратился ли он. Вы можете искупить себя и его, увидев, сможет ли он придумать что-то вроде калибра того, что он предоставил в Арнеме. Понимать?'

Раутер сказал, что да.

- Поймите, Раутер, что я защищаю вас здесь - по крайней мере, пока.

Франц Раутер был настолько потрясен столкновением на Принц-Альбрехт-штрассе, что решил вернуться прямо в Шёнеберг. В одном квартале от своей квартиры на Шпейерер-штрассе он заметил, что небольшой подвальный бар на Лютер-штрассе открыт. Он был закрыт уже несколько недель, как и многие другие места в городе; он предположил, что пожилого владельца призвали на военную службу.

Но он был там и кивнул Раутеру, когда тот вошел и занял свое обычное место в конце бара. Как будто он никогда не закрывался, а герр Раутер закрывался почти все дни. Не говоря ни слова, он поставил перед собой стакан шнапса. Раутер заметил, что стакан грязный, а прилавок пыльный, но ничего не сказал.

Вряд ли это имело значение.

Я защищаю вас здесь - по крайней мере, пока.

Проблема, как ее видел Раутер, заключалась в том, что война почти закончилась. Он был потерян в течение нескольких месяцев, но теперь, когда союзники переправились через Рейн, а Красная Армия приблизилась к Берлину, это был просто вопрос времени. Он подумал о бедняге Гельмуте Крюгере, которого перевели в боковую комнату в "Шарите", зная, что его жизнь достигла последней фазы. Именно так теперь чувствовалось в Берлине, и он представлял, что Милтон будет чувствовать то же самое. Он не мог себе представить, какие разведданные, которые мог бы получить агент, помешали бы Германии проиграть войну.

Единственное, в чем нацисты совершенствовались, так это в поиске козлов отпущения, и Раутер был уверен, что рискует стать одним из них. Он позволил себе еще одну порцию шнапса, прежде чем вернуться в свою квартиру. Завтра он начнет постепенно удалять доказательства своего существования в Тирпицуфере.

Вернувшись в свою квартиру, он отодвинул кровать от стены и осторожно отодвинул плинтус. Его документы все еще были на месте. Они еще не были готовы, но было приятно знать, что они там.


## Глава 22


Германия и Лондон, февраль - март 1945 г.

Она не собиралась бежать.

Она и не собиралась убегать; просто, пробыв в концлагере более трех лет, она смирилась со своей судьбой и сомневалась, хватит ли ей физической или умственной энергии для побега - или возможности.

Когда они услышали новости о высадке в день "Д", заключенные решили, что война закончится в течение нескольких недель - определенно к концу года. Ее ближайшей подругой в лагере была датчанка Ханна Якобсен, которая пробыла там гораздо дольше ее и, без сомнения, в результате приняла гораздо более пессимистический взгляд на мир. Ханна настаивала на том, что она была реалистичной, а не пессимистичной, и предупреждала ее, что, несмотря на успехи союзников на севере Франции, до конца войны еще далеко. "Конечно, не в этом году", - сказала она и велела ей и другим французским пленным в особенности не питать слишком больших надежд. В любом случае, указала она, Равенсбрюк находится в центре Европы; последнее, что они слышали, что союзники были примерно в трехстах милях к западу, и ей нужно было идти именно в этом направлении.

В последние дни атмосфера в лагере была особенно мрачной. В начале недели нацисты казнили трех британских агентов ЗОЕ: Виолетту Сабо, Дениз Блох и Лилиан Рольфе. Ходили слухи, что они были убиты выстрелом в затылок в присутствии коменданта лагеря.

Но она забыла, что жизнь имеет обыкновение преподносить возможности самым неожиданным образом, и именно это и случилось с ней одним морозным февральским утром в пятницу. День начался как обычно: мерзкий на вкус тепловатый суп и кусок черствого хлеба с последующей перекличкой на сборочной площадке между их хижинами. Никто не пропал без вести и не умер за одну ночь - она впервые за долгое время могла припомнить, что это произошло, - и все, казалось, было в порядке. Скоро они побредут в мастерские Текследа и еще один день будут пришивать пуговицы к униформе.

Но как только она собиралась отправиться в путь, ряд, в котором она находилась, был остановлен одним из охранников, вонючей австрийкой с плохими зубами, которая недавно пыталась - без особого успеха - быть более дружелюбной с заключенными. В конце концов подошел офицер и приказал восьми из них следовать за ним. Когда их уводили, она заметила Ханне, идущую в противоположном направлении, собирающуюся приступить к работе. Ее подруга-датчанка выглядела потрясенной и что-то шептала ей, но она не могла разобрать, что говорила.

Их подвели к грузовику. Обычно она беспокоилась о том, куда их везут, но офицер, казалось, был в хорошем настроении и развлекался тем, что швырял окурки на пол и смотрел, как заключенные борются за них.

Это было короткое путешествие, и когда грузовик остановился, офицер сказал им, что они в Райнсберге. Она слышала о нем раньше, в маленьком городке в нескольких милях к западу от лагеря, куда заключенных иногда отправляли на работу. Их отвели в здание позади ратуши и отвели в большую комнату, где они должны были красить стены. Что касается принудительного труда, то все могло быть намного хуже. Конечно, в комнате было сыро, и они были покрыты краской, но, по крайней мере, это было в помещении и не слишком требовательно физически.

Поздно утром ее послали за краской в хижине за зданием. И тогда она увидела это: фургон, стоящий у входа, с работающим двигателем. Она поняла, что водитель остановился, чтобы открыть ворота на дорогу. Она не стала останавливаться, чтобы подумать, взвесить все за и против, риски, связанные с побегом. Она не думала, что сделает Ханна, но подбежала к фургону, открыла заднюю дверь и залезла внутрь, закрыв ее как раз перед тем, как водитель снова забрался в кабину. Насколько она могла судить, в основном это были коробки с документами.

- Стой - остановись! Водитель отпустил тормоза и двинулся вперед, но теперь она могла слышать, как кто-то кричит из-за фургона, прежде чем ударить по боку, чтобы привлечь его внимание. Кто-то, должно быть, заметил, как она забирается внутрь. Она хотела выпрыгнуть, но знала, что это безнадежно. Слезы потекли по ее лицу, когда она поняла, насколько импульсивной она была. Это была одна из ее ошибок. Разве Ханна всегда не советовала ей быть более терпеливой? Водитель опустил окно.

- Да, что это?

"Эта форма, вы не поставили парафы на первых двух страницах".

"Правда, мои инициалы так важны? Вот ты где.

В течение следующего часа она была слишком занята тем, чтобы сохранять неподвижность и молчание, чтобы думать о последствиях того, что она сделала. Она знала, что фургон должен был повернуть налево у ворот, поэтому предположила, что они двигались на запад. Она понятия не имела, сколько времени они ехали, но, должно быть, прошло около двух часов, когда фургон остановился.

Она подождала, пока водитель выйдет, затем осторожно открыла заднюю дверь. Они находились посреди сельской местности, и, выглянув из-за борта фургона, она увидела, как водитель справляет нужду у изгороди. Она перебежала на другую сторону дороги и спряталась в канаве, пока он снова не уехал.

Следующий месяц был размытым: ночи и дни, проведенные под открытым небом, сарай, где она нашла кров и пищу, и, что более важно, комплект одежды, которую она смогла украсть со бельевой веревки, и немного денег, которые она нашла в мужском магазине. куртка, которая доставила ее на автобусе в Магдебург, а оттуда на ночной поезд в Кассель. Город подвергся сильной бомбардировке, а это означало, что она была просто еще одним бездомным, пробирающимся сквозь руины. Несколько дней она работала в бригаде, помогающей расчищать завалы разбомбленных зданий, и там нашла сумочку и удостоверение личности. Из Касселя она продолжала двигаться на запад.

Ей крупно повезло, если можно так сказать, на окраине Марбурга. У нее кончились деньги, и она потеряла удостоверение личности, но на пути в Бонн встретила молодого офицера вермахта, который сказал, что возьмет ее без вопросов, если она проведет с ним ночь.

Как только они прибыли в Бонн, она исчезла в руинах города, который быстро покинуло то, что осталось от его населения, когда союзники приблизились. Она нашла подвал, в котором пряталась, пока однажды утром не проснулась и не услышала английские голоса. . Когда она выбралась из-под обломков, она рухнула к ногам группы американских солдат, слезы запятнали ее лицо, покрытое густой пылью. Ее единственной мыслью была Ханна и то, как она должна поступить правильно.

- Я должен поговорить с британским офицером.


- Полагаю, если бы были какие-нибудь новости, я бы их уже слышал, принц?

Хью Харпер казался взволнованным, его расслабленная уверенность высшего класса не была так очевидна, как обычно. Это было утро четверга - 15 марта - и он попытался растопить лед вымученной шуткой о мартовских идах и Мильтоне. Ричард Принс вежливо улыбнулся, не в силах понять кульминацию шутки, а если бы она и была.

"Лэнс говорит мне, что прогресс идет медленно".

- Думаю, это вежливый способ сказать, что у нас нет никакого прогресса, сэр.

- Сэр Роланд подвергся ужасной критике из-за изъятия карт Рейна, но, конечно, с тех пор, как мы действительно так неожиданно пересекли чертову реку на прошлой неделе, все изменилось, и это определенно сняло с нас нагрузку. Сегодня утром я прочитал в служебной записке, что почти двадцать тысяч солдат и ужасно много машин уже пересекли мост.

- Будем надеяться, что он останется, сэр.

- Действительно, но кто бы мог подумать, что немцы из всех людей не взорвут его? Каталог ошибок с их стороны, я так понимаю. Между нами говоря, я слышал по слухам, что для того, чтобы взорвать мост, требовалось письменное разрешение ответственного офицера, но его заменили в то самое утро, когда американцы наткнулись на него, и никто не знал имени его замены. так и не смог его спросить. Такова рука судьбы, а?

Принц согласился, и оба мужчины кивнули, на мгновение погрузившись в размышления об этом чуде бюрократии.

"Могу ли я сделать это очень ясно". Хью Харпер кашлянул и замолчал, возможно, понимая, что говорит как школьный учитель. - Я хочу сказать, что тот факт, что мы пересекли Рейн, не должен означать, что мы расслабляемся в нашей охоте на Милтона и двух других агентов. Даже несмотря на то, что финишная черта уже видна, предатель все равно может нанести неисчислимый ущерб. Задержка всего на несколько дней или предоставление врагу важной информации об операции может стоить сотен, если не тысяч жизней. Разрушить эту шпионскую сеть как никогда важно, и так будет до тех пор, пока мы не найдем ублюдков.

Принц согласно кивнул.

- И в любом случае вопрос в том, чтобы поступать правильно. Ему просто нельзя позволить избежать наказания за измену только потому, что война почти закончилась. Итак, давайте удвоим наши усилия. Насколько я понимаю, агент Байрон не перехватывал сообщения уже несколько дней. Мы знаем, подавал ли кто-нибудь письменный запрос на карты?

'Нет, сэр.'

- Удалось перепроверить имена тех, кто побывал в отеле в Пимлико - как он снова назывался?

"Отель "Эбби", сэр, и сверка имен посетителей оказались гораздо более сложной задачей, чем мы предполагали. Как вы знаете, в нашем списке семь имен: проверка файлов МИ-5 и специального отдела - это одно, но затем мы должны обратиться во все полицейские подразделения страны, чтобы узнать, есть ли у них записи о людях с такими фамилиями, участвовал в фашистском движении. Я некоторое время занимался этим в Линкольншире, сэр, и могу сказать вам, что это долгая работа, но, надеюсь, мы что-нибудь получим.

"Это вопрос времени; в идеале до конца войны. Между прочим, князь, есть еще кое-что. Харпер неловко поерзал на стуле и покрутил колпачок авторучки. - Агент, с которым вы работали в Дании... арестованный гестапо...

"Ханне! Есть новости? Принц резко выпрямился, почти наполовину стоя.

- Действительно, новости есть, но не стоит слишком на них надеяться. Судя по всему, Ханна Якобсен была жива восьмого февраля или около того: я подумал, что лучше сразу сообщить вам об этом. Слушай, я посылаю тебя к моему другу из МИ-9; они несут ответственность за всех наших военнопленных и, очевидно, имеют отношение почти ко всему, что касается нацистских военнопленных союзников, включая концлагеря. Том Беннет - мой старый приятель - мы учились в одном колледже - и он занимает высокое положение в этой секции: насколько я понимаю, Том Гилби попросил его сделать выяснение о Ханне приоритетом. Он ждет вас этим утром. Вы знаете отель "Грейт Сентрал"?

'Боюсь, что нет.'

- Это напротив вокзала Мэрилебон. МИ-9 заняла часть четвертого этажа. Мой шофер отвезет вас туда - и, само собой разумеется, я надеюсь, что вы ее найдете.


Во время своего путешествия в Мэрилебон Принс думал о том, как ваша реакция на смерть кого-то, кого вы любили, была мерилом этой любви. Он не сомневался, что будет скучать по Ханне всю оставшуюся жизнь, настолько велика была его любовь к ней. Он понял, что в течение последних двух лет он испытывал своего рода горе. Когда Харпер сказал, что есть новости, он испытал такое облегчение, что позволил слезам навернуться на глаза.

Том Беннет оказался сухим персонажем, мало проявляя эмоций или манер и обращаясь с Принцем так, как будто он пришел, чтобы прояснить некоторую путаницу с налоговой декларацией. Он сидел за столом и, с очками для чтения на кончике носа, высоко держал папку перед собой, закрывая лицо.

"Итак, вот мы здесь... Я внимательно следил за всем, что связано с Ханной Якобсен, с тех пор, как Том Гилби впервые спросил меня почти два года назад. Я вас понимаю, и она сблизилась во время вашей миссии, а? Он ненадолго передвинул папку вниз, чтобы видеть Принса, и неодобрительно посмотрел на него. "Совмещение приятного с полезным редко срабатывает, но это так. В течение двух лет мы ничего не слышали: лучшее, что я мог сказать Тому, это то, что никакие новости не могут быть хорошими новостями, но, по правде говоря, для этого было не так уж много оснований. Надеюсь, это заставило вас чувствовать себя лучше. Затем на прошлой неделе у нас был прорыв. Когда американцы освободили Бонн, женщина в ужасном состоянии выползла из подвала и...

- Ханне!

- Нет, боюсь, что нет, принц. Эта женщина подняла настоящий шум из-за встречи с британским офицером, настаивая на том, что у нее важное сообщение. К счастью, поблизости находился британский офицер связи. Женщину зовут Полетт Дюбуа, она была борцом французского сопротивления, три года провела в концлагере под названием Равенсбрюк. Месяц назад ей удалось сбежать, и она направилась на запад. Ее ближайшей подругой в Равенсбрюке была Ханна Якобсен, и у них был договор: тот, кто первым сбежит или освободится, передаст сообщение другому. Сообщение Якобсена заключалось в том, чтобы попросить кого-нибудь из лондонских властей сообщить Питеру Расмуссену, где она находится. Я так понимаю, вы тот самый Питер Расмуссен?

- Да, я использовал это имя в Дании. Эта француженка сказала, как она себя чувствует?

- Насколько я понимаю, она была жива, когда Полетт Дюбуа сбежала примерно восьмого февраля. Это все, что мы можем сказать.

- Разве мы не можем спасти ее?

"Со временем, я уверен, это произойдет".

- Но я мог бы пойти и...

- Принц, вы должны понимать, что Равенсбрюк находится в сотнях миль от того места, где сейчас находятся западные союзники. Это в пятидесяти милях к северу от Берлина. Даже Красная Армия еще не рядом. Ты должен быть терпеливым. Мы немного знаем об этом лагере, потому что там содержались некоторые агенты ЗОЕ. Он предназначен в основном для женщин-заключенных, а также является рабочим лагерем, и на данный момент, как мы понимаем, он очень занят, что, я полагаю, является хорошим знаком".

Принц сидел неподвижно, совершенно не зная, как воспринять новость.

"Я обещаю вам, как только мы узнаем что-нибудь еще, мы дадим вам знать, но, надеюсь, это место будет освобождено в течение нескольких недель".

Принц сказал, что он очень благодарен, и если есть шанс, что он будет там, когда это произойдет, он очень хотел бы, чтобы с ним считались. Он стоял у двери, перекинув плащ через руку, когда заметил, что Беннет остановился посреди комнаты, приложив палец к губам и глубоко задумавшись.

- Том и Хью очень хорошо отзываются о вас.

'Спасибо, сэр.'

- Вы спешите, принц? У вас есть несколько минут?

Принц сказал, что не торопится.

Человек из МИ-9 сделал паузу, все еще глубоко задумавшись. - Интересно... На днях я наткнулся на странную историю: не возражаешь, если я пропущу ее мимо тебя?

Он подвел Принца к столу и сел напротив него.

"Пару недель назад молодой летный офицер по имени Тед Палмер добрался сюда, совершив хоумран: он сбежал из "Дулаг Люфт" в Германии и сумел добраться до наших войск во Франции. Я сам допросил его, и он рассказал мне очень странную историю, которую я никак не могу понять.

"В июле прошлого года Палмер был сбит над Фландрией, недалеко от города Алст. К счастью для него, сопротивление спасло его, и они доставили его в Брюссель, где по плану он должен был затаиться и ждать, пока мы появимся, но в конце концов его поймали и отвезли в отель "Метрополь", который является штаб Люфтваффе. Там его допрашивал один из их разведчиков, на самом деле все довольно стандартно. Они даже сказали ему, что его вот-вот отправят в один из их специальных лагерей для летного экипажа союзников. Затем ни с того ни с сего - и, очевидно, к удивлению офицера люфтваффе - его увезли в местную штаб-квартиру гестапо на авеню Луиз.

По его словам, там его долго допрашивали, и у него сложилось впечатление, что их гораздо больше интересовала его личность, чем его миссия и то, как он был спасен. Вы говорите по-немецки, князь?

'Некоторый.'

"Палмер немного понимает по-немецки, но никогда не подает виду, и он слышал, как они говорят: " Берлин канн эс сортирен ".

"Берлин может разобраться".

'Действительно. На следующий день из Берлина прибыл человек, который, по словам Палмера, был вполне приличным. Он убедился, что его залатали, и разрешил ему принять душ и что-нибудь поесть. Палмер говорит, что после медосмотра и нескольких вопросов - в основном о его возрасте - этот парень не показался им ужасно заинтересованным. Доктор настаивал, что ему не может быть больше двадцати пяти - на самом деле ему двадцать, - и человек из Берлина сказал местным парням из гестапо, что все это было пустой тратой его времени, а затем использовал фразу "любой может видеть, сколько ему лет". ". Они были почти извиняющимися, и молодой Палмер сказал, что это было так, как будто они думали, что он был кем-то другим. Странно, вам не кажется?

'Это довольно. Я полагаю, это обычно не происходит?

- Должен сказать, что я никогда раньше не слышал о таком. Разведка люфтваффе и гестапо не ладят. Первые считают своей и только своей ролью допрос экипажа ВВС Великобритании. Что вы об этом думаете?

Принц покачал головой. - Как намекнул Палмер, возможно, случай ошибочного опознания?

- Похоже на то, но за кого, черт возьми, они думали, что был этот бедняга? Он похож на школьника - они все такие.

- И вы говорите, что для допроса его привезли из Берлина?

- Да, герр Раутер, если верить Палмеру. Вот что особенно странно: если бы местное гестапо допустило ошибку и немного потрепало его перед тем, как отпустить, это было бы одно, но привозить кого-то явно очень важного из Берлина не имеет большого смысла. . Имейте в виду, так мало в наши дни.


## Глава 23


Лондон, апрель 1945 г.

- Ты пьян, Джим?

'Неа.' Агент Донн хмуро посмотрел на Милтона: "Что тебе до этого?" выражение лица, затем отвел взгляд, надеясь, что это будет означать, что дискуссия окончена.

'Вы уверены?'

- Конечно, я чертовски уверен - в любом случае, это не твое чертово дело.

- Я чувствую это по твоему дыханию.

Два нацистских агента сбились в кучу под деревом в Риджентс-парке, укрываясь от особенно продолжительного апрельского дождя.

- Я пил, но не пьян: человек с вашим образованием должен знать разницу. Донн вынул недокуренную самокрутку из жестянки и снова закурил.

- Вы ничего не знаете о моем образовании. На самом деле... - Мильтон осекся, тут же пожалев о сказанном. Последнее, что ему было нужно, это вступать в спор с агентом Донном или разглашать что-то личное. Но ему все еще не нравилась мысль о том, что он будет пить.

- Судя по тому, как вы говорите, вы...

- Прости, Джим, давай забудем - это моя вина. Мы все напряжены, не так ли? Мы не должны позволять вещам добраться до нас. Он понял, что снова заикается, и протянул руку Джиму, который коротко пожал ее, все время глядя перед собой, и теперь зажженный кончик сигареты был в опасной близости от его губ.

Вещи.

Даже самым фанатичным нацистам было ясно, что конец войны близок. Это было 19 апреля, четверг, и в тот день Милтон просмотрел последние брифинги. Союзники приближались к Берлину. Западные союзники находились на берегу Эльбы, последней оставшейся сухопутной преграде перед Берлином. Накануне американцы вошли в Магдебург. Красная Армия была еще ближе к столице Германии: насколько он мог судить по карте, Советы уже могли быть в некоторых пригородах Берлина.

Агент Донн только что сообщил ему, что пришло сообщение из Берлина с требованием объяснить, почему от него ничего не было слышно какое-то время. Он бы подумал, что это очевидно: нечего сказать им, чего они уже не знали. Он был удивлен, что кто-то в Берлине проявляет к нему интерес. В любом случае, что он мог сказать - американцы приближаются? А англичане, канадцы, советские? У него было ощущение, что они уже должны были знать обо всем этом.

- Сегодня четверг, не так ли, Джим?

- Очевидно, целый день.

- Давай встретимся в следующий вторник, в то же время, в том же месте. Скажи Байрону, чтобы он передал Берлину, что к тому времени я приготовлю для них кое-что, хорошо?

Агент Донн щелкнул окурок сигареты перед собой, словно подбрасывая монету, и увидел, как она на мгновение зашипела на мокрой траве. - Думаешь, встречаться в одном месте - хорошая идея?

- Мы встречались здесь только однажды. Это будет последний раз, когда мы его используем. После этого я подумаю о другом месте. Он хотел уйти, но Донн остался на месте.

- Подожди немного. Я хочу задать вам вопрос.'

'Продолжать.'

- Что мы будем делать, когда все это закончится?

- Вы имеете в виду войну?

- Я не имел в виду дождь. Донн мельком взглянул на него, на его лице все еще была хмурая гримаса.

"Я думаю, мы просто живем своей жизнью и надеемся, что никто нас ни с чем не связывает. Нет причин, почему они должны; мы были так осторожны, не так ли? Может быть, когда война закончится, они все равно не будут беспокоиться. Пока ни вы, ни я, ни агент Байрон не ошиблись, у нас все должно быть в порядке. Они никогда не узнают, что мы существовали.

"Что я буду делать за деньги?"

- У тебя нет? Я думал, ты работаешь?

"Они дали мне немного, когда я приехал, но я потратил их, и как только война закончится, мне придется бросить работу и двигаться дальше. Мне нужно уехать из Лондона.

'Почему это?'

- Мне нужно уйти от всего этого - от тебя, Байрона, от всего. Кроме того, я не говорил тебе об этом раньше, но есть еще одна причина, по которой я не хочу торчать здесь.

Тон его голоса изменился. Он звучал испуганно, и Милтон заметил, что его рука дрожит, когда он держал сигарету перед своим ртом.

- Что такое, Джим?

- Байрон велел не говорить об этом ни слова, особенно тебе. Господи, я не могу поверить, во что я вовлечен; Я на это не подписывался, могу вам пообещать.

- Лучше скажи мне, Джим. Может быть, я могу помочь?

Джим ухмыльнулся и издал короткий саркастический смешок. - Я уверен, что ты можешь. Байрон приказал мне убить человека.

- А ты?

- Что я сделал?

- Убей его, Джим, ты убил этого человека?

Агент Донн коротко кивнул.

'Когда это было? Скажи мне, что произошло.'

- Это было в феврале. Человек по имени Бёрд - Родни Бёрд. Он жил над пабом недалеко от Виктории.

'Продолжать.'

"У меня сложилось впечатление, что они ему больше не доверяли: Байрон сказал, что этот парень стал обузой. На самом деле это было легко. Я хорошо поработал.

- Как, вы сказали, его зовут?

"Родни Берд".

- Вы можете его описать?

Несомненно, Джим описывал Артура Чепмена-Коллинза, человека, с которым он впервые столкнулся в Кембридже почти двенадцать лет назад: человека, который в первую очередь втянул его в этот кошмар. Дождь стал проливным, как в ту роковую ночь в Кембридже. Если Артур Чепмен-Коллинз стал обузой, это означало, что он сам был в опасности. И никто его не предупредил. Он знал, что вода просачивается в его ботинки, и Джим сердито спрашивал его, почему он ничего не говорит.

'Мне жаль. Почему ты не сказал мне об этом тогда?

- Потому что Байрон сказал не делать этого.

Если Чепмен-Коллинз был скомпрометирован, то след мог привести к нему: он был удивлен, что этого еще не произошло. Ему стало совсем плохо, и он порылся в кармане пиджака в поисках сигареты, которую дрожащими руками закурил. - Я никогда о нем не слышал, - сказал он. Он пытался говорить как можно более серьезно, но знал, что сильно заикается, поэтому сказал Джиму, что увидит его во вторник, и поспешил уйти.

Он всегда очень внимательно следил за тем, чтобы агент Донн покинул место встречи раньше него, а если они уходили вместе, то позволял другому мужчине сесть в автобус или дойти до станции метро раньше него. Он даже отправился в совершенно другом направлении, куда ему нужно было идти: меньше всего он хотел, чтобы Донн имел какое-либо представление о том, где он живет.

Но он был так поглощен новостью о том, что Джиму было приказано убить Артура Чепмена-Коллинза, что потерял бдительность. Он направился на запад через парк, огибая Внешнее кольцо, сгорбившись от проливного дождя и не утруждая себя развернуться, вернуться назад или использовать какие-либо другие очень простые движения, которые он обычно использовал, чтобы убедиться, что за ним не следят.

Он свернул к Ганноверским воротам и задумался об ожидании автобуса, но не было никаких признаков автобуса, поэтому он продолжил идти мимо поля для крикета Лорда и в конце концов вышел на Эбби-роуд. Дождь стал еще сильнее, отражаясь от скользкой поверхности тротуара, а он ни разу даже не удосужился оглянуться.

Единственный раз, когда он обернулся, был, когда он вошел в свой особняк, и в этот момент он заметил человека, неподвижно стоящего на другой стороне дороги, по-видимому, наблюдающего за ним. Это был только проблеск, и он не мог быть в этом уверен, но, оказавшись внутри входа, он смог рассмотреть его получше. Несмотря на конденсат на окнах, он определенно был похож на Джима. Милтон был в ярости на себя за то, что позволил другому мужчине следовать за собой, но его гнев длился только до тех пор, пока он не попал в свою квартиру. Оказавшись там, он знал, что должен делать, и сосредоточился на этом.

Он уже давно знал, что до этого дойдет: ограничения на доступ к картам Рейна, новости о Чепмен-Коллинзе и его небрежности, позволившей Джиму следовать за собой, приняли решение.


У Лэнса Кинга был возможный прорыв в охоте на агента Милтона, и ему было трудно сдерживать волнение. Он позвонил Хью Харперу и договорился, что утром они все встретятся.

Утро оказалось ближе к обеду из-за брифинга МИ-5 где-то под Уайтхоллом, который задержал Харпера. Он выглядел изможденным, когда прибыл в офис, коротко кивая остальным и прося Кинга продолжить.

- Вы, может быть, помните, сэр, что в конце марта мы решили посетить каждый из тридцати восьми отделов в списке рассылки карт американского посольства? Принц и я разделили их между собой, и это было довольно утомительно: назначать встречи, а затем выяснять, сколько людей имеют доступ к картам и что они просматривают. У нас ничего не получалось, но вчера у меня была назначена встреча в военном министерстве, точнее в Управлении военной разведки. У них там есть отдел - МИ-4, - который специально занимается картами: составляет их, распространяет, хранит и...

- Пошевеливайся, пожалуйста, Лэнс. Кто-нибудь может открыть окно?

- Главного там зовут Холт, и я пытался встретиться с ним на прошлой неделе, но он был в отпуске. Настаивает на разговоре о марках, но когда мне удалось вывести его на тему того, кто какие карты запрашивает, он упомянул парня, который работает в другом их отделе - МИ-18, - который координирует разведку, связанную с вторжением в Германию".

- Я это знаю - им управляет Джонни Окли.

- Верно, сэр, бригадный генерал Окли.

- Он был в штабе моего отца в битве при Лоосе: много лет спустя приехал на его похороны. Приличный вид.

- По словам Холта, этот парень - майор, прикрепленный к армейской разведке, и постоянно то там, то там; пожирает карты, говорит он.

- Но что бы он ни сделал, не так ли... ведь это входит в его обязанности?

- Конечно, Одри, но, по словам Холта, сразу после того, как мы забрали карты Рейна, этот майор попросил одну, но изменил тон, когда Холт сказал, что ему нужно запросить ее в письменном виде, - сказал ему, что он больше не заинтересован. Я спросил его о других картах, которые он просматривал, и он дал мне длинный список, включая Арнем и Арденны".

"Конечно, мы должны изучить это подробнее; звучит многообещающе. Я позвоню Джонни Окли. Я пропустил имя этого парня?

- Простите, сэр, я должен был упомянуть об этом раньше. Это Палмер. Майор Эдвард Палмер. Йоркский и Ланкастерский полки... Разведка штаба дивизии... сражалась в Нормандии, ранена в Кане...

- Пожалуйста, не могли бы вы повторить его имя, Лэнс? На лице принца отразилось потрясение.

"Конечно, это Эдвард Палмер. Я говорю, вы в порядке, князь?

Прошло некоторое время, прежде чем Принц ответил, и когда он наконец ответил, в его голосе звучал намек на волнение.

- Знаешь, это может быть он.

'ВОЗ?'

- Этот Эдвард Палмер из военного министерства - он может быть Милтоном.

"Подождите, принц, подождите..." Харпер выглядел удивленным. - Не будем забегать вперед, а? Все, что мы знаем, это то, что парень, у которого была вполне веская причина для использования этих карт, случайно спросил о карте Рейна, а затем решил не подавать письменный запрос на нее. Позвольте мне переговорить с Джонни: скорее всего, будет невинное объяснение - майор все-таки.

- Я понимаю это, сэр, но есть еще кое-что. Возможно, вы помните, что месяц назад я отправился в МИ-9 по поводу Ханне, агента, с которым работал в Дании. Перед моим отъездом мистер Беннет рассказал мне историю о том, как он недавно провел допрос пилота британских ВВС, сбежавшего из своего лагеря для военнопленных. По словам этого летчика, он был схвачен в Брюсселе и доставлен на допрос в штаб-квартиру люфтваффе, но явилось гестапо и забрало его в свой штаб, где его немного избили и допросили. Забавно было то, что они хотели знать меньше о его миссии и больше о его личности и возрасте. На следующий день к нему явился герр Раутер из Берлина, чтобы допросить его, но вскоре стало ясно, что он не слишком заинтересован и...

- Надеюсь, вы подходите к делу, принц.

- Я, сэр. Короче говоря, пилота осмотрел врач, который сказал Раутеру, что ему не больше двадцати пяти лет, после чего Раутер приказал отпустить его. Пилот убежден, что они думали, что он был кем-то другим.

'Как кто?'

- В том-то и дело, сэр, что пилота зовут Тед Палмер, Эдвард Палмер.

Целую минуту никто не говорил.

- То же имя, что и у нашего парня из военного министерства.

- Совершенно верно, сэр.

- А сколько ему лет?

- Ему было двадцать, когда его поймали. Сколько лет Эдварду Палмеру из военного министерства, Лэнс?

Кинг просмотрел лежащий перед ним файл. 'Конец тридцатых годов.'

- Значит, это может быть случай ошибочного опознания, не так ли? Они думали, что Тед Палмер из Королевских ВВС был другим Эдвардом Палмером, и поняли, что это не так, потому что он явно был слишком молод".

- Но если Эдвард Палмер - один из их шпионов, почему гестапо привлекло пилота Королевских ВВС с таким же именем?

- Похоже, нам нужно найти этого герра Раутера и спросить его.

- А пока, - сказал Хью Харпер, вставая, - нам нужно поговорить с этим майором Палмером, но сначала позвольте мне позвонить Джонни.


Эдвард Палмер был очень спокоен и организован в тот четверг вечером. Добравшись до своей квартиры, он некоторое время смотрел на Эбби-роуд и понял, что Джима там больше нет. Уже несколько месяцев он считал, что знает подходящий момент, чтобы исчезнуть, и встреча с Джимом дала понять, что это сейчас.

Он напечатал письмо домовладельцу с отказом от аренды, потому что его неожиданно отправили в другое место, и приложил арендную плату за два месяца. Он проверил папку с фальшивыми документами, удостоверяющими личность, вместе с пятью сотнями фунтов, деньгами, которые он накопил за эти годы, плюс различные суммы, переданные ему агентом Байроном. Это продержит его достаточно долго; это равнялось почти полугодовому окладу. У него было не так много продуктовых карточек, но у него было достаточно наличных, чтобы какое-то время полагаться на черный рынок.

Труднее было решить, что взять с собой. Он прикинул, что один чемодан и рюкзак - это то, чем он может рискнуть. Уже много лет он планировал путешествие, в которое собирался отправиться. Сначала он ехал на север на поезде, а потом продолжал двигаться, не более двух ночей на одном месте, по возможности пользовался автобусами и все время искал, где остановиться, где было бы очевидно, что он подойдет. После войны закончился - это не должно быть долго теперь - жизнь была бы намного легче.

Он проснулся в четыре часа, уверенный, что Джим пойдет в полицию и все им расскажет. Джим бы увидел, как он был потрясен известием об убийстве. После этого он не спал, постоянно наблюдая за Эбби-роуд на случай, если кто-нибудь еще наблюдает за его кварталом. Он отнес несколько сумок в мусорное ведро, а затем принял ванну и позавтракал. Он сделал один телефонный звонок, который, как он надеялся, выиграет ему несколько дней, по крайней мере, до понедельника, затем снова все проверил. Убедившись, что все в порядке, он отложил в сторону кучу всего, что могло идентифицировать его как Эдварда Палмера. Он смотрел, как бумаги сгорают до почерневших углей в маленькой решетке, прежде чем покинуть квартиру.

Он пошел в агентство недвижимости и вложил ключи и письмо в дверь, затем подождал пять минут, прежде чем подъехало черное такси. Он сказал водителю, что хочет поехать на станцию Юстон, и сказал ему, что направляется в Манчестер. В Юстоне он дождался, пока исчезнет такси, и пошел пешком до Кингс-Кросс.

К тому времени, когда он вошел в оживленный вестибюль, он все еще не был уверен, куда идет. Прежде чем принять решение, он изучит табло отправления.

Вот такой теперь будет его жизнь.

Он почувствовал что-то близкое к чувству облегчения, и это застало его врасплох.


## Глава 24


Равенсбрюк, апрель 1945 г.

Хотя в эти дни было трудно оценить течение времени, Ханне подсчитала, что прошло не менее двух месяцев с тех пор, как ее вызвали в отделение гестапо в лагере. Как долго это длилось, казалось, не имело большого значения.

Она была уверена, что это было ближе к концу января, когда ее привели к офицеру гестапо по имени Мор. Ее непреходящая память о нем заключалась в том, как плохо он выглядел и говорил, мало чем отличаясь от заключенного в лагере. Он спросил ее о ее англичанине, человеке, которого они знали только как Питера Расмуссена. Она была удивлена наивностью его вопросов: слышала ли она что-нибудь от него? Кто-нибудь пытался передать ей сообщение от него? У нее была какая-нибудь подсказка, где он может быть?

Она была ошеломлена тем, что даже если бы она услышала от Питера или имела какое-либо представление о том, где он может быть, они думали, что она им расскажет - не в последнюю очередь потому, что было ясно, что в интересах гестапо сохранить ей жизнь на случай, если они поймал его. Мор предупредил ее, что в следующий раз, когда ее навестит кто-то из гестапо, они не будут такими легкомысленными, как он, и она подозревала, что это правда. И как бы для того, чтобы показать, какой он легкий на подъем, он сказал ей, что ее переводят в мастерские Текследа.

Несомненно, изготовление униформы предпочтительнее кирпичного завода. Работа там была тяжелой, с постоянным риском получить травму, и она сомневалась, что выдержит ее дольше, возможно, поэтому Мор организовал ее перевод. В мастерских было не очень приятно: охрана такая же жестокая, работа однообразная, и это был еще концлагерь, с постоянной угрозой расправы и даже смерти.

Но у этого места были свои преимущества: было тепло, и в течение долгого времени она могла сидеть. Еще одним преимуществом было то, что там она встретила Полетт.

Полетт Дюбуа была борцом французского Сопротивления, и хотя Ханна знала ее недолго, их дружба быстро достигла того уровня, когда они смогли довериться друг другу.

на контрольно-пропускном пункте у нее обнаружили копии подпольной газеты Combat . "Они думали, что я просто бумажная девчонка!" Ей было около двадцати пяти - на несколько лет моложе Ханне, - но они, казалось, смотрели на жизнь одинаково, с таким чувством юмора, какое только можно было вызвать в лагере. У них обоих был своего рода оптимизм, подпитываемый уверенностью, что они каким-то образом выживут в том аду, в котором оказались, и они смогли раскрыть причину этого. Обе женщины были глубоко влюблены: Ханна - в Питера Расмуссена, а Полетт - в Оливье, который был ее бойфрендом еще со школы.

Две женщины делили рабочий стол, и, хотя разговоры между заключенными были запрещены, из-за шума механизмов охранникам было трудно поддерживать тишину. Они тихо разговаривали, глядя на свои машины, концентрируясь на работе и следя за охранниками. Они редко смотрели друг на друга, и это придавало их разговорам какую-то странную близость, тип, исходивший от отрешенности, связанной с избеганием зрительного контакта, как влюбленные, шепчущиеся друг другу в темноте.

Полетт рассказала Ханне, как Оливье бежал от гестапо и скрывался в деревне в Солони. Ханна рассказала Полетт о Питере и о том, как они вдвоем работали на британцев, даже намекнув, что сам Питер был британцем. Она задавалась вопросом, не зашла ли она слишком далеко, но каким-то образом разговор о нем с кем-то еще оживлял его, и временами она чувствовала, что он был рядом с ней, уверяя ее, что все будет хорошо и что они скоро будут вместе.

Она была настолько уверена, насколько это возможно, что Полетт не была марионеткой гестапо. Она никогда не просила Ханну разглашать какие-либо подробности о Питере или о том, где он может быть. И вскоре они заключили договор: если один выживет в лагере, а другой нет - или даже в том маловероятном случае, если одному удастся сбежать на свободу - другой получит сообщение либо к Питеру, либо к Оливье.

Их недолговечная дружба внезапно оборвалась одним февральским утром, когда Полетт была одной из небольшой группы, взятой в рабочий отряд. Это происходило все время, и Ханна мало думала об этом до того вечера, когда бельгийка рассказала ей, что произошло: их увезли в Райнсберг красить зал, а Полетт сбежала.

Следующие двадцать четыре часа Ханна ужасно волновалась. Возможно, Полетт действительно была марионеткой гестапо: нередко их удаляли из лагеря до того, как их цель была арестована. Но даже если она не была марионеткой, опасность все же существовала: беглецов неизменно ловили в течение первых суток, и комендант лагеря должен был убедиться, что все заключенные знают о ее судьбе.

Но в течение двух дней ее не было видно, и ни один офицер даже не посмотрел в сторону Ханны. Следующим беспокойством были репрессии, которые неизбежно последуют. Проблема для немцев заключалась в том, что заключенные, оставшиеся в Равенсбрюке, оказались там только потому, что они были достаточно пригодны для работы, и их труд теперь был как никогда необходим.

Это не оказалось непреодолимой проблемой: во время утренней переклички француженку, имени которой Ханна не знала, вытащили из строя. Она была явно больна - похоже, у нее был тиф - и поэтому теперь без нее не обойтись. Казалось, она смирилась со своей судьбой, когда комендант зачитал предупреждение другим заключенным на случай, если они захотят сбежать. В тот момент, когда они завязали ей петлю на шее, пошел снег: сначала легкий шквал, но к тому времени, когда ее тело в конце концов перестало крутиться, он превратился в метель.

Ханна и сама начала чувствовать себя плохо, но тот факт, что два дня на Полетт явно не были пойманы, вселил в нее огромную надежду, которая поддерживала ее в последующие недели. Если Полетте удалось сбежать, у нее есть шанс обрести свободу, и Ханна знала, что сдержит свое обещание.

Питер знал, что она жива.

Ее англичанин придет и спасет ее, в этом она не сомневалась.


В пятницу, 20 апреля, Гитлеру исполнилось пятьдесят шесть лет, но празднования в Берлине не было. Звук артиллерии Красной Армии на востоке испортил любое партийное настроение.

В тот же день к северу от Берлина, в концентрационном лагере Равенсбрюк, настроение заключенных колебалось между отчаянием и оптимизмом. Отчаяние исходило не только от того, что они все еще находились в концентрационном лагере, но и от того, что они были в ужасе от того, как поведут себя нацисты теперь, когда война явно подходила к концу. Лагерные мастерские и фабрики были остановлены, а это означало, что заключенные теперь изжили любую экономическую ценность, которую они могли иметь. Несколькими неделями ранее более двадцати тысяч заключенных были отправлены маршем смерти в направлении Мекленбурга, и с тех пор о них ничего не было слышно. Тысячи заключенных оставались в лагере и умирали сотнями.

Что-то странное произошло в начале месяца. Шведский Красный Крест появился в лагере и увез с собой сотню заключенных. В основном это были скандинавы, и им сказали, что их везут в Данию. Ханне узнала об этом только после того, как они ушли, но потом поползли слухи, что Красный Крест вот-вот вернется и на этот раз возьмет с собой еще много заключенных. Казалось, что шведы заключили какую-то сделку с нацистами.

В то пятничное утро у Ханне Якобсен были все основания для оптимизма. В конце концов, она была датчанкой, поэтому должна была быть среди спасенных. И это не могло произойти слишком рано. Сейчас она чувствовала себя очень плохо, и у нее начались проблемы с ходьбой.

После переклички в то утро ее вызвали в комендатуру, где она была потрясена, обнаружив Мора, болезненного офицера гестапо, ожидающего ее. Она была удивлена, что он еще жив. Он по-прежнему выглядел ужасно, но теперь его манеры были гораздо более угрожающими.

- Я полагаю, вы думаете, что эти шведы увезут вас обратно в Данию, не так ли?

Она пожала плечами, не зная, что ответить. Она положила руку на спинку стула, чтобы не упасть.

- Вы слышали что-нибудь от Питера Расмуссена?

Она покачала головой, может быть, слишком энергично. Это вызвало у нее головокружение и слабость.

- Вы хотите что-нибудь рассказать мне о Питере Расмуссене?

- Я не знаю, что сказать, сэр, я...

- Вы можете сообщить мне какую-нибудь информацию о нем?

- Я ничего не могу тебе сказать.

- Что ж, позволь мне прояснить ситуацию, Ханна Якобсен, если ты мне ничего не скажешь, ты останешься последним человеком, оставшимся в этом проклятом месте.


## Глава 25


Лондон, апрель 1945 г.

Прошла неделя с тех пор, как они опознали майора Эдварда Палмера как вероятного немецкого агента: предателя. То, что они узнали за последние семь дней, превратило то, что было вероятностью, в почти наверняка. Встреча возобновилась.

"Джонни Окли в абсолютной ярости: сверкает - не могу поверить". Хью Харпер покачал головой, словно тоже не мог в это поверить. - Он завербовал Палмера, сказал, что делает достойную работу: он ему тоже очень нравился. Как вы знаете, я позвонил Джонни, как только мы закончили нашу встречу в прошлую пятницу, и спросил его, где его майор Эдвард Палмер, и он сказал, что позвонил дежурному офицеру рано утром, чтобы сказать, что он нездоров и не придет. в тот день. Я подошел к нему. Он настаивал на том, что он первоклассный парень - Кембридж и все такое, хорошо себя зарекомендовавший в военной разведке - и не поверил бы тому, что я ему говорил, но к тому времени вы позвонили из дома Палмера, не так ли, Принц?

'Да сэр. Я пошел прямо туда и должен был вломиться: место было заброшено. Насколько мы можем судить, он ушел рано утром. Соседка в квартире напротив видела, как он три или четыре раза сходил к мусорным бакам в задней части дома, а затем заметил, что он уходит с чемоданом. Я вызвал местную полицию, чтобы обезопасить квартиру и обыскать мусорные баки, но в них не оказалось ничего интересного. Мы разыскали агентство недвижимости, у которого он арендовал это место. Он оставил там письмо, в котором говорилось, что он должен в кратчайшие сроки отказаться от аренды, и вложил двухмесячную арендную плату и свои ключи. Мы понятия не имеем, куда он делся после этого, но с тех пор его никто не видел.

"Зачем вам платить за квартиру за два месяца, если вы собираетесь исчезнуть?"

"Понятия не имею, сэр; может быть, он хотел свести подозрения к минимуму - кто знает?

- Значит, он тщательный: ничего не оставляет на волю случая.

- А что мы знаем о его происхождении, принц?

Принс листал маленькую черную тетрадку. - Родился в Киддерминстере в 1907 году, значит, ему... сколько, тридцать восемь? Его отец был банковским служащим, а мать работала в магазине: оба умерли несколько лет назад. Он единственный ребенок, и, кажется, у него нет другой близкой семьи. Он пошел в местную гимназию, затем в Кембридж - сначала дважды - затем пару лет преподавал, прежде чем вернуться в Кембридж, чтобы получить докторскую степень по средневековой литературе. Бросил его в 1938 году, когда прошел непродолжительную службу. Присоединился к Йоркам и Ланкастерам, воевал в Норвегии, после чего базировался в штабе бригады и был переведен в разведку бригады. Затем штаб дивизии, затем "Нормандия" - раненый в Кане - получил звание майора и поступил на службу в военное министерство в сентябре прошлого года.

- Значит, у него тогда была хорошая война. Лэнс Кинг выглядел впечатленным.

- Достаточно приличный. Какая-нибудь политика, о которой мы знаем, принц?

- Ничего, сэр, никаких досье на него нигде - спецподразделение, полиция Кембриджа, столичная полиция, МИ-5.

- Друзья, любовники?

- Опять ничего не можем найти. Несколько человек в Кембридже помнят его, хотя и не очень хорошо. Тихо и сдержанно всплыли слова, не очень общительный тип, какой-то одиночка; очень сообразительный, по-видимому, и говорил заикаясь, когда нервничал. Единственная информация, которая может помочь, это то, что летом 1935 года он учился в Университете Людвига-Максимилиана в Мюнхене: кажется, он получил финансирование из Мюнхена.

- Там могли завербовать.

- Кто знает, сэр?

"Значит, тропа иссякла..."

- Да, Лэнс, да - мы внесли его имя, фотографию и данные в списки наблюдения полиции и портов и отметили его самым срочным образом, но давайте помнить, что это человек, который успешно действовал как немец. шпионил по крайней мере шесть лет, если не больше, и до самого последнего времени оставался вне подозрений.

- Верно, и он должен был изменить свою личность: скорее всего, и внешность. Не будем забывать, что нам еще нужно найти агентов Байрона и Донна. Что-нибудь появилось, чтобы помочь нам с этим?

- Нет, Лэнс, ничего. Я убежден, что ключ к раскрытию этой шпионской сети находится в Берлине.

'Почему это?'

"Помните, как я рассказывал вам на прошлой неделе о молодом пилоте Королевских ВВС, которого в Брюсселе явно приняли за Эдварда Палмера? Ну, вы помните, он сказал, что этот парень Раутер приехал из Берлина, чтобы допросить его. Он почти наверняка из Абвера или РСХА. Если я смогу поехать в Берлин и выследить его, он может стать ключом к их нахождению.

- Но Берлин все еще в руках нацистов.

"Конечно, теперь это ненадолго".

- Верно, но тогда он окажется в советских руках. Что ты думаешь, Хью?

Хью Харпер откинулся на спинку стула, подперев руками подбородок, как будто его голова была опущена мыслями. - Возможно... Сегодня утром я был на брифинге военной разведки в военном министерстве - Джонни Окли выглядел несколько смущенным, изо всех сил старался избегать меня, и я не могу сказать, что виню его... Где я был?

- Сэр, военное министерство, брифинг.

- Ах да... Ужасно сообразительный малый, едва достигший подросткового возраста, сказал, что к Берлину приближаются две основные части Красной Армии: 1-й Белорусский фронт Жукова и 1-й Украинский фронт Конева: я бы поставил на Жукова, гениальный генерал. Всего полмиллиона красноармейцев... представляете? По последней оценке, штурм центра Берлина начался вчера поздно вечером. Этот парень сказал, что они ожидают, что город перейдет под советский контроль в начале следующей недели.

- Значит, Принц может войти?

- Ближайшая к нам армия - 9-я армия США, и они бездельничают на берегу Эльбы. Насколько я понимаю, как только Советы установят контроль над Берлином, мы сможем послать сюда офицеров связи. Я потяну за каждую ниточку, чтобы ты стал одним из них. Но нам лучше с вами разобраться с экстренной комиссией - мундир, чины и все такое.

- Мы предполагаем, что этот Раутер все еще жив. Судя по слухам, советская артиллерия уже десять дней бьет по Берлину. От этого места мало что останется, и даже если Раутер выживет, как Принц его найдет?

- Я очень ценю твою заботу, Лэнс, но если я хотя бы не попытаюсь, какие у нас шансы?

- Ты понимаешь, насколько опасным будет это место?

- Я был там не так давно, помнишь?

- И Советы не станут из кожи вон лезть, чтобы помочь. Хью Харпер слегка склонил голову. - Я не дурак, принц, я знаю, вы захотите найти эту женщину, эту...

- Ханна?

- Не вините вас, и я восхищаюсь вашей настойчивостью в том, что мы ее ищем. Но я хочу, чтобы вы были ясны: найти Раутера и разрушить сеть шпионов - это приоритет, без вопросов. Понял?'

- Да, сэр, но...

- Просто послушай: как только ты это сделаешь, даю тебе слово, что ты сможешь вернуться в Европу и потратить столько времени, сколько потребуется, чтобы найти ее. Ты собираешься в Линкольн на этих выходных?

- Да, сэр, я не видел своего сына всю неделю.

- Возвращайся сюда первым делом в понедельник утром. К тому времени Берлин должен был находиться под советским контролем. Мы приготовим для вас униформу. Наслаждайся своими выходными.'


## Глава 26


Минск, оккупированный нацистами Советский Союз, август 1941 г.

Жизнь семьи Гуревич никогда не была особенно легкой до того страшного июньского дня 1941 года, но по сравнению с тем, что было сейчас, казалось, что они жили в раю.

У Михаила и Евгении Гуревичей была небольшая квартирка на верхнем этаже большого доходного дома на улице Широкой, недалеко от реки Свислочь. Они переехали туда после того, как их дети ушли из дома. Их сыновья Иосиф и Зелик присоединились к Красной Армии - особенно хорошо себя проявил Иосиф; теперь он был комиссаром не меньше. Он всегда был очень способным мальчиком - его отец беспокоился, что он слишком сообразителен для его же блага. Но он был убежденным марксистом-ленинцем, что, конечно же, не повредило ему: если бы только он однажды встретил симпатичную девушку.

Их дочь Лея вышла замуж за мальчика по имени Мотик - Михаил вырос в том же доме, что и его отец. Гуревичи не были особенно религиозными евреями, но Мотик был более ортодоксален и, по мнению Михаила, тратил слишком много времени на учебу. Лея и Мотик жили на другом берегу реки, недалеко от еврейского кладбища, недалеко от железной дороги, с дочерью Ривой и сыном Ильей. Ранее, в 1941 году, Мотика призвали в армию, хотя Михаил не мог себе представить, почему любая армия, не говоря уже о Красной Армии, хочет, чтобы он воевал в ней.

Поскольку Лея больше не могла платить за аренду, она и дети переехали к ее родителям. В квартире тесновато, но терпимо. У Михаила еще была работа в швейной мастерской, а Евгения была, наверное, лучшей швеей на улице Широкой, и им очень нравилось иметь с собой внуков.

Но все изменилось воскресным утром 22 июня. Рано утром их разбудил брат Михаила, сильно постучал в дверь.

Разве они не слышали новости? Немцы вторглись!

В этот момент начался кошмар, который никогда не закончится. Михаил поспешил с братом на улицу, но через несколько минут немцы начали бомбить город. Среди мирного населения Минска, особенно среди евреев города, царила паника. У них были очень смешанные чувства по поводу пакта Советского Союза с нацистской Германией; им, конечно, это не нравилось, но они не могли высказать свое мнение, и, по крайней мере, это гарантировало, что немцы не будут рядом с ними. Они слышали такие ужасные истории о том, что происходит в других частях Европы, и особенно в Польше.

В то воскресенье некоторые люди планировали бежать на восток, но для большинства это было легче сказать, чем сделать. Трудно было с семьями, и куда они делись? Михаил и Евгения молились, чтобы Иосиф как-нибудь их выручил, и написали ему по тому адресу, который был у них в Москве, даже заплатив за специальную марку, чтобы письмо быстрее доставили туда.

Но к следующей субботе было уже поздно: немцы вошли в Минск.

Семья осталась в своей квартире, совершенно напуганная и сожалеющая о своем решении не уезжать из города. Улица Широкая была смешанным районом, и у Михаила был сосед-нееврей по имени Иван, добрый и порядочный человек. Его жена умерла в прошлом году, и Михаил и Евгения оказали ему значительную помощь. У брата Ивана была небольшая ферма к югу от Минска, и он сказал, что может переправить туда Михаила и Евгению, но им придется оставить здесь Лею и внуков.

Их дочь настояла, чтобы они поехали: в конце концов, по ее словам, немцы не собирались причинять вред женщине и ее детям. Михаил настоял, чтобы они остались: может быть, со дня на день они получат известие от Иосифа; он что-нибудь уладит. Он не мог бы что-то решить, если бы их не было дома, не так ли?

В конце концов, однако, у них не было выбора. К середине июля нацисты создали гетто для евреев города, примерно в полумиле от того места, где жили Гуревичи. Это было на другой стороне Свислочи, и все толпились на улицах вокруг Юбилейной площади. Семью поместили в комнату на Черной улице - всех пятерых вместе, с одной кроватью и грубым деревянным полом, с одним туалетом и крохотной кухонькой с дюжиной других семей. Михаила отправили работать на фабрику гетто, но он старался не отчаиваться. Он был уверен, что, как только Иосиф получит их письмо, он что-нибудь предпримет. Он был таким находчивым мальчиком, а теперь он офицер. Может быть, он свяжется с Зеликом, и они смогут спасти их вместе.

Ему даже удалось отправить сообщение Ивану, в котором говорилось, что он все-таки хотел бы поехать на ферму своего брата, и, пожалуйста, не мог бы он это устроить? Оказавшись там, он что-то улаживал для остальных членов семьи. Он так и не получил ответа.

На самом деле Иван пытался помочь. Дважды он пытался проникнуть в гетто, и его повернули назад; И вот однажды утром в понедельник в августе - это было 18-го числа, как будто он мог когда-нибудь забыть - ему все-таки удалось попасть внутрь.

С тех пор то, что он там увидел, преследовало его каждый час бодрствования.

Он действительно добрался до Черной улицы, но обнаружил, что дорога перекрыта. Подразделение айнзатцгрупп собирало людей, загоняя женщин и детей в ожидающие их грузовики и отталкивая мужчин в сторону. Иван заметил Михаила Гуревича, спорившего с немецким офицером, но как раз в этот момент подошел участковый и потребовал документы.

'Какого черта ты здесь делаешь?'

"Один из здешних евреев должен мне денег".

- Я бы на твоем месте не торчал.

'Что происходит?'

"Они уводят женщин и детей. Этот дурак спорит с ними. Видишь того немецкого офицера, с которым он разговаривает?

Иван кивнул и подошел ближе к милиционеру, явно желавшему поделиться сплетнями.

- Это гауптштурмфюрер Альфред Штрассер, зверь из гетто. Он тот человек, с которым уж точно не поспоришь.

Но Михаил сейчас больше, чем спорил; он возражал и продолжал это делать, даже когда офицер вытащил свой маузер. Он оттолкнул Михаила с дороги и нацелил полуавтомат на жену, дочь и внуков, прижавшихся к стене. Он продолжал стрелять, пока последний из них не остановился.

Михаил стоял как вкопанный, с широко открытым ртом и выражением ужаса на лице. Когда полное осознание того, что он видел, поразило его, он огляделся и на краткий миг встретился взглядом с Айвеном. Именно в этот момент немец выстрелил в него. Это не был точный выстрел, и ему позволили некоторое время стонать и корчиться на земле, прежде чем Штрассер, в конце концов, небрежно ушел и приказал ближайшему солдату прикончить его.

'Понимаете?' Полицейский шептал. - Я же говорил вам, что ему не следовало спорить со Штрассером. Вот в чем проблема с этими евреями: они достаточно умны, но всегда спорят".


## Глава 27


Берлин, апрель - май 1945 г.

На свой четырнадцатый день рождения Франц Раутер был взят на обряд посвящения своим дедом по материнской линии, строгим и лишенным чувства юмора пруссаком, чьей единственной страстью, помимо работы и, возможно, его семьи, была охота. Он отнесся к этому событию как к религиозному ритуалу, разбудив Франца до рассвета и уехав на север Бранденбурга.

Они припарковались на опушке леса и шли по ней примерно час, Франц беспокоился о мухах, о том, что они могут упасть, и о том, как, черт возьми, они собираются вернуться к машине. Когда они подошли к месту, которое, казалось, ничем не отличалось от остального леса, дедушка присел рядом с ним и торжественно вручил ему винтовку. Он долго учил его, как им пользоваться: куда наводить, когда дышать, когда нажимать на курок, не закрывать глаза, не колебаться.

Они подождали еще час, Франц начал чувствовать, как холод и сырость разъедают его, и отчаянно пытался облегчиться. Дедушка то и дело хлопал его по плечу - впервые он мог вспомнить какую-либо физическую привязанность с его стороны - и рассказывал, как это весело. Он даже вручил ему фляжку шнапса и велел выпить. Это была единственная часть дня, которую Франц вспоминал без отвращения.

Вскоре после его первого шнапса в поле зрения появился олень: прекрасное животное с потрясающей шерстью, блестящей в пятнистом свете, и темными глазами, понимающе оглядывающими лес и навострив уши. Дедушка шепнул ему на ухо: цельтесь в сердце... будьте решительны... нажмите на курок... сейчас...

Франц колебался: он не знал, что делать, не знал, в каком порядке ему действовать, должен ли он был вдохнуть или выдохнуть, когда нажимал на спусковой крючок, и больше всего ему не хотелось убивать такое красивое животное. Когда он выстрелил, было уже поздно: олень что-то услышал, и выстрел Франца попал в дерево в нескольких метрах от него. Животное убежало, а дед закричал, что он дурак. Франц понял, что должен искупить свою вину: он встал и сделал еще один выстрел, и каким-то образом этот выстрел попал убегающему животному в заднюю часть. Им потребовалось полчаса, чтобы найти оленя, чтобы прикончить его.

Обратный путь в Бранденбург прошел в тишине, дед был явно разочарован. Единственный раз, когда он заговорил, было бормотание: "Ты колебался... колебался..."

Это было все, о чем мог думать Франц Раутер, поскольку советский артиллерийский обстрел начался еще до рассвета того ужасного понедельника в середине апреля. У него было три возможности покинуть город, и каждый раз он колебался, как испуганный четырнадцатилетний мальчишка в лесу. Первый раз был наиболее вероятным: во вторник утром он пробрался в офис в Тирпицуфере, где застал своего босса, наблюдающего за хаотичной сценой, пока солдаты загружали файлы в грузовик, припаркованный во дворе.

"Они окружают город", - сказал он Раутеру, как будто сообщая ему секрет. - Но на северо-западе есть брешь - между советской и американской армиями. Я беру эти файлы; они обязательно пропустят меня. Пойдем со мной.'

Раутер не был уверен. В конце концов он решил, что это все-таки хорошая идея, и поспешил в свою квартиру в Шёнеберге, чтобы собрать кое-какие вещи, но к тому времени, когда он вернулся в Тирпицуфер, было уже слишком поздно: грузовик уже уехал.

Позже на той же неделе - он не мог вспомнить, какой это был день - друг сказал ему, что Люфтваффе вывозит ключевой персонал с аэродрома их штабного колледжа в Гатове, на юго-западе города. - Вы работаете с Шелленбергом, не так ли, Франц? Он подпишет для вас бумаги. Но он снова поколебался, прежде чем решил, что бригадефюрер Шелленберг скорее подпишет ему смертный приговор, чем бумаги, разрешающие ему покинуть город.

Через день или около того его призвали в фольксштурм, гражданское ополчение, которое должно было сдерживать мощь Красной Армии, и он решил, что шансов бежать из города больше нет. Он был прикомандирован к подразделению, базировавшемуся вокруг Бендлерблока, огромного армейского штаба, где располагался его офис в Тирпитцуфере - или находился до того, как советский снаряд превратил его в руины. Преимущество Бендлерблока заключалось в наличии сети превосходных бомбоубежищ, и в течение нескольких дней Раутер чувствовал себя там в такой же безопасности, как и в любом другом месте Берлина.

Но затем его часть перешла под непосредственное командование 18-й танково-гренадерской дивизии, которая предположительно отвечала за центр Берлина, и он обнаружил, что им командуют фанатики, поведение которых колебалось между состоянием крайней паники и почти эйфорией от перспективы отдавших свою жизнь за Отечество.

Его третья возможность покинуть город представилась в понедельник утром, в последний день апреля, когда Красная Армия уже была в центре города. Раутер обнаружил, что ждет их в развалинах здания, которое, как он думал, было Шеллинг-штрассе. Сбоку от него сидел мужчина лет семидесяти, который все бормотал, что всегда был коммунистом и как он рад приходу русских. Старик с другой стороны сказал ему, что гражданские все еще покидают город. "Нам лучше всего идти через Вильмерсдорф, - сказал он.

Раутер колебался в течение часа, а затем решился на новый шквал снарядов. Он снял повязку фольксштурма, выбрался из-под обломков и направился на юг, планируя зайти в свою квартиру на Шпейерер-штрассе и собрать документы, которые он лелеял последние несколько месяцев, документы с новым именем. Затем он направится из города на запад через Вильмерсдорф. Ему удалось пересечь канал и оказаться в месте, похожем на Карлсбад, когда он услышал, как кто-то приказал ему остановиться.

Он обернулся и увидел, что это был один из офицеров танковой гренадеры.

- Куда, по-твоему, ты идешь? Ты оставайся и борись! Предатель!' Офицер СС, похоже, был ранен и медленно вытащил пистолет. Раутер одновременно вытащил свой автоматический маузер, прицелившись в офицера. Он снова был в лесу к северу от Бранденбурга, не зная, куда целиться и когда дышать, но все равно нажал на курок и в шоке наблюдал, как человек рухнул на землю.

В этот момент на дороге показалась часть Красной Армии. Раутер бросил свое оружие и опустился на колени, подняв руки вверх, надеясь, что пуля, которая прикончит его, будет быстрой.


"Поздравляю, принц: вы присоединились к Королевским драгунам, одному из наших самых престижных кавалерийских полков. Дядя моей жены был там майором.

- Я никогда не ездил верхом, сэр, не уверен, что буду полезен...

- Не смешите, князь, у вас больше шансов попить чаю со Сталиным, чем вас попросят прокатиться на чертовой лошади. Так получилось, что Королевские драгуны - наше ближайшее подразделение к Берлину, так что имеет смысл быть с ними. Твоя униформа вон там; Примерь. Это была дьявольская работа, чтобы разобраться с этим так быстро, могу вам сказать. А вот ваши документы: теперь вы капитан Джон Хэдли. Вам лучше поторопиться.

Принц прибыл в Берлин во второй половине дня в пятницу, 4 мая. В среду город перешел под полный советский контроль, но Красная Армия настояла на том, чтобы подождать пару дней, прежде чем допустить офицеров связи британской и американской армий. Другие британские офицеры знали, что Принс находится там с разведывательными обязанностями, поэтому оставили его, чтобы он занимался этим. Было ясно, что он не единственный с этой ролью.

До субботнего утра он пребывал в оцепенении, совершенно не в силах смириться с разрухой и хаосом вокруг себя. Он был в Берлине в декабре 1942 года, выдавая себя за датского бизнесмена. С его врожденным чувством направления и хорошей памятью он думал, что чувствует город, и полагал, что найдет дорогу. Но было ясно, что он может оказаться в другом городе, если не на другой планете: пейзаж напомнил ему цветные рисунки луны из книг, которые он читал в детстве.

В любом случае его чувство направления было бы мало пользы. Советы настаивали на том, что из соображений вежливости и гостеприимства они не могут позволить своим товарищам - действительно, их уважаемым товарищам - бродить по городу в одиночку. Это все еще было опасно. Каждому офицеру связи будут предоставлены услуги автомобиля и водителя вместе с сопровождающим их офицером.

В субботу Принц попросил своего водителя проехать в районе Потсдамской площади: они проехали так далеко, как только могла проехать машина, а оттуда Принц пошел пешком сначала в Тирпицуфер, где базировался абвер, а затем на Принц-Альбрехт-штрассе. , который был штаб-квартирой РСХА. Оба превратились в тщательно охраняемые горы щебня. Было ясно, что найти этого Раутера - безнадежная задача. Он не был уверен, что Хью Харпер одобрит это, но сказал сопровождавшему его офицеру, что ему срочно нужно увидеть старшего офицера. Он инстинктивно подсказывал, что любой вопрос, который покажется ему деликатным, будет решаться комиссарами, о которых он так много слышал, - политработниками, которые, по-видимому, имели все влияние в Красной Армии.

Его чутье было правильным. Около шести часов вечера капитана Джона Хэдли из Королевских драгун отвели в одно из немногих зданий в центре Берлина, которое можно было назвать неповрежденным. Насколько он мог судить, это было где-то между Фридрихштрассе и Вильгельмштрассе. Его провели в кабинет с заколоченными окнами, но в остальном он был безупречен. За большим столом сидел мужчина примерно того же возраста, что и он, его ноги стояли на столе, обнажая пару начищенных до колен сапог. Также на столе лежала синяя офицерская фуражка. Мужчина улыбнулся и указал на кресло, в котором должен был сидеть Принц, затем толкнул в его сторону открытую коробку сигар. На полу у стола стояли две картины маслом.

- Я так понимаю, вы говорите по-немецки?

Принц кивнул.

"Военные трофеи в Берлине были несколько ограничены, в чем мы должны винить только себя. Я поражен, что они продержались так долго. Эти сигары очень хороши... пожалуйста.

Князь налил себе одну, и русский подошел, чтобы отрезать конец и зажечь его. Он тоже был примерно ростом с Принца, но его внешность была немного темнее, чем славянская или азиатская внешность, столь распространенная среди советских солдат, которых он видел в Берлине. Принц заметил, что на нем золотые часы, а еще двое лежали на столе.

'Ваше имя, пожалуйста?'

"Капитан Джон Хэдли из королевских драгун: я офицер связи с британскими войсками".

- А что я могу сделать для вас, капитан Джон Хэдли?

Принс объяснил, что британским силам срочно нужно допросить базирующегося в Берлине офицера немецкой разведки по имени Раутер... Нет, мы не знаем его имени... Возможно, бывший абвер, теперь, скорее всего, работает на РСХА - возможно, работает с агентами за пределами Рейха, в том числе в Великобритании.

Русский офицер делал записи. - Есть фотографии?

- Боюсь, что нет: по нашим сведениям, ему около сорока пяти.

- А вы точно знаете, что он в Берлине?

- Мы знаем, что он был в июле прошлого года.

Русский скривился. - Итак, только фамилия, без надлежащего описания, без адреса и подозрение, что он работал либо на Тирпитцуфере, либо на Принц-Альбрехт-Штрассе - ни того, ни другого не существует.

- Так я видел.

- Зачем вам нужно найти этого человека?

За то короткое время, что он провел в комнате, Принц понял, что русский офицер умен. Он знал, что должен быть максимально честным. - Мы считаем, что у него есть информация о немецких агентах, все еще действующих в Британии.

- А если вы - мы - его найдете, что это даст Советскому Союзу?

Принц пожал плечами и кашлянул. Сигара была крепче всего, что он курил раньше. - Мы союзники, не так ли?

- Так мне сказали, капитан. Русский закрыл глаза и снова поставил ноги на стол, зажав сигару в зубах. Снаружи послышались крики и вопли, за которыми последовала автоматная очередь. Русский даже глазом не моргнул. Он оставался в этом положении некоторое время, прежде чем кивнуть в знак одобрения, улыбка снова появилась на его лице.

- Дайте мне один день, капитан. Я скажу вашему шоферу, чтобы он привез вас сюда завтра днем, может быть, в пять часов.

- Могу я узнать ваше имя?

"Иосиф Леонид Гуревич - Подполковник Иосиф Леонид Гуревич".


- Судя по тому, как вы его описываете, я полагаю, что он будет сотрудником НКГБ. Вы слышали о них?

Принц покачал головой: он рассказывал майору разведки британской армии о своем столкновении с русским.

"Народный комиссариат госбезопасности - они следят за всеми аспектами безопасности и разведки, особенно в захваченных ими районах. Трудно сказать, что это за советская организация в наши дни, но НКГБ, кажется, правит насестом, где бы они ни оказались. Каким он был?'

- На самом деле довольно приятно.

- Конечно, не мне спрашивать вас о вашей миссии, но вы должны быть осторожны. Не доверяйте никому из этих парней, насколько вы можете их бросить. И какого ранга, вы сказали, он был?

- Он сказал Подполковник; Не знаю, правильно ли я это произнес.

- Ну, вы точно нашли того парня: подполковник более или менее соответствует нашему званию подполковника.


Принц очень хотел вернуться в то воскресенье в Берлин, где он был в городе два с половиной года назад. Насколько он мог судить, отель "Эксельсиор" лежал в руинах. Он хотел вернуться в ресторан Das Bayerischer Haus на Донхофф-штрассе, хотя и сомневался, что там будет на что посмотреть. Но больше всего он хотел увидеть Софию, немку, появившуюся из ниоткуда, чтобы спасти его, и оказавшуюся таким грозным союзником.

Он внимательно посмотрел на немногочисленных людей на улицах, на тех, кто не прятался в тенях: трудно было уловить их лица, так как большинство шло, сгорбившись, глядя в землю. Когда они подняли глаза, на их лицах отразились голод и страх. Ни одна из них не была похожа на Софию.

Что было наиболее примечательным в Берлине, так это то, что вездесущие и огромные флаги со свастикой, которые украшали почти все здания, исчезли, но затем исчезло и большинство зданий, на которых они висели. Как будто город, который он видел раньше, был иллюзией, декорация показала, какой она была на самом деле, как только реквизит был удален.

Запах тоже был заметен: пыль была всепроникающей, словно душила город, а в воздухе пахло гарью и взрывчаткой.

Он вернулся в здание, которое, как он вычислил, находилось на Беренштрассе, к пяти часам, и его прямо повели к Подполковнику Гуревичу. Русский казался более взволнованным, чем накануне, ни ног в сапогах на столе, ни улыбки, ни сигар.

- Пойдем со мной, капитан.

Он провел Принца по ряду коридоров и вниз по извилистым лестничным пролетам, пока они не пришли к тому, что оказалось подвалом. Его обыскали до того, как несколько стальных дверей были отперты, и обоим мужчинам пришлось согнуться, когда они шли по узкому коридору. В конце у Гуревича был, похоже, напряженный разговор с охранником, после которого их пропустили через другую запертую дверь. Через несколько мгновений дверь камеры открылась. На полу в конце крошечной комнаты рядом с ведром сидел небритый мужчина средних лет, одетый в рваный пуловер и запачканные брюки. На его ботинках не было шнурков. Он казался изможденным, испуганным и дрожал.

'Вставать.'

Он быстро встал. Принц заметил, что его ноги были скованы кандалами.

- Вы его узнаете? Гуревич повернулся к князю.

'Нет.'

Русский достал из кармана какие-то бумаги и помахал ими мужчине. - Это ваши, да?

Мужчина кивнул, пытаясь улыбнуться, но только еще больше испугавшись.

- Они были при вас, когда вас поймали. Он снова кивнул. 'Скажите мне ваше имя.'

"Ротер: Франц Раутер, сэр... Послушайте, я хочу, чтобы вы знали, что я..."

'Замолчи и слушай! Насколько я понимаю, вас видели убивающим офицера СС, верно?

- Да, сэр, но он...

- Насколько я понимаю, это единственная причина, по которой ты еще жив. Это был мудрый шаг с вашей стороны. Гуревич повернулся к князю и улыбнулся. - Вам повезло: к счастью, имя Раутера было внесено в список, когда его схватили, так что найти его оказалось не так сложно, как я опасался. Его держали в казарме в Шпандау, и я приказал привести его сюда. Раутер, скажи моему товарищу, где ты работал.

"Я был профессиональным разведчиком, на самом деле офицером полиции. Я никогда не был нацистом. Я-'

"Знаете, самое смешное в этом городе то, что в нем теперь не было ни одного нациста! Пожалуйста, скажите ему, где именно вы работали.

Раутер колебался, явно не желая ничего говорить. Гуревич помахал бумагами перед собой. - Не забывай, что они у меня есть - если, конечно, ты не хочешь, чтобы я обращался с тобой как с гестаповцем. Я не уверен, что есть большая разница.

- Но есть, сэр! Я работал в Абвере, пока в прошлом году он не стал частью Управления безопасности Рейха. Я занимался чисто военными делами, никакого отношения к гестапо не имел. На самом деле я...

Принц шагнул вперед. - Возможно, если бы я мог спросить...

Гуревич перебил его. 'Не сейчас. Надеюсь, у вас скоро будет возможность допросить его.

'Но когда?'

- Это зависит от вас, капитан Хэдли. До тех пор он будет в безопасности. Я скажу охранникам, чтобы они дали ему еще одежды и немного еды. Пойдем со мной в мой кабинет.


К коробке сигар на столе примыкала овальная бутылка. Гуревич пододвинул к Принцу стакан и показал, что тот должен его наполнить. - Это коньяк, барон Отард, особенно хороший. Мы нашли два ящика в подвале.

Принц отхлебнул коньяк и вскоре допил рюмку. Гуревич наполнил его и протянул ему сигару.

- Я очень благодарен, что вы нашли Раутера, но я должен допросить его, это срочно!

- У меня есть к вам предложение, капитан Джон Хэдли. Гуревич откинулся назад и закурил сигару, прежде чем запустить руки в свои густые волосы. Когда он поднял взгляд, его поведение изменилось: он больше не выглядел собранным. "Я из Минска: вы слышали об этом?"

- Думаю, да, возможно...

- Это в Белоруссии, к западу от Москвы. Я уехал из города в 1925 году, когда мне было всего семнадцать. Я был убежденным коммунистом и был выбран для поступления в военную академию в Москве. С тех пор я в Минске не живу. Но моя семья осталась". Он сделал паузу, чтобы наполнить свой стакан и прийти в себя. "Моя семья - евреи, и после немецкого вторжения в июне 1941 года..." Он махнул рукой перед собой и кашлянул, слегка отодвигая стул от Принса. "Я буду краток, потому что мне трудно рассказывать эту историю. За немецкими войсками следовали так называемые айнзатцгруппы - мобильные отряды смерти, целью которых было убить как можно больше евреев, партизан и партийных чиновников. Боюсь сказать, что они были очень эффективными. Они убили сотни тысяч людей - мужчин, женщин и детей. Возможно, они убили более миллиона человек. Моих родителей убили, мою сестру и ее семью убили - ее детям обоим было меньше восьми лет: тети и дяди тоже - вся моя семья. У меня остался только брат Зелик, тоже в Красной Армии.

"Мы освободили Минск в июле прошлого года, и я смог поехать туда, чтобы увидеть, что случилось с моей семьей. Был сосед - Иван, нееврей - который был хорошим другом моего отца, и он рассказал мне всю историю.

"То, что с ними случилось, было поистине ужасно, и с тех пор я не сплю ни ночи без ужасных кошмаров. Хотел бы я, чтобы Иван не рассказал мне подробностей, которые он рассказал, но иначе я бы не узнал имя человека, ответственного за убийство моей семьи. Выпейте еще коньяка, пожалуйста... Гауптштурмфюрер Альфред Штрассер, так его зовут. Я запишу это для вас. С тех пор я обнаружил, что в 1941 году Штрассер был офицером СС, прикомандированным к айнзатцгруппе B, но в 1943 году он присоединился к 17-й танково-гренадерской дивизии СС, когда она была сформирована. Вы поймете, что я сделал все, что мог, чтобы узнать о нем все, что мог. Он также получил звание штурмбаннфюрера - майора. Я хочу, чтобы вы привели ко мне Альфреда Штрассера, а взамен я дам вам Франца Раутера. Это честный обмен.

- Но где мне его найти во всей Европе - если он еще жив?

- О, он все еще жив. На самом деле, два дня назад я узнал, что он в одном из ваших лагерей для военнопленных, в Мюнстере. Приведите его сюда, как только сможете, и Раутер полностью ваш.

Принс сказал, что обязательно попытается, хотя понятия не имеет, где находится Мюнстер. "Я уеду из Берлина завтра утром и пойду найду это..."

"...Штрассер: но сейчас вам следует уйти. Я позабочусь о том, чтобы вас сопровождали до ваших войск на Эльбе и предоставили все необходимые документы.

Несмотря на сигару и коньяк, у Принса теперь было очень ясное сознание. Настолько трезвый, что даже почувствовал себя способным обсудить с Гуревичем еще кое-что. - Могу я попросить вас об услуге?

'Другой?'

"К северу от Берлина есть немецкий концлагерь, место под названием Равенсбрюк: вы не знаете, его уже освободили?"

- Мне нужно будет проверить, но насколько я понимаю, наши силы освободили его где-то неделю назад. Почему ты спрашиваешь?'

Князь перегнулся через письменный стол и написал на листе бумаги, отодвигая его по-русски. "Ханне Якобсен - моя подруга: она датчанка и убежденная антифашистка. Она была там, точно в феврале. К тому времени, как я вернусь со Штрассером, ты сможешь узнать о ней что-нибудь?


## Глава 28


Германия, май 1945 г.

- Боюсь, это совершенно исключено. Вы можете забыть об этом. А теперь, если вы не возражаете, мне нужно...

- Но я же сказал вам, это срочно.

- А я тебе говорил, что ты просто не можешь явиться сюда, как какой-нибудь приехавший Джонни, требующий, чтобы я выдал тебе пленника. В отношении военнопленных действует Женевская конвенция, и существуют строгие протоколы относительно того, что с ними можно и что нельзя делать. И одна из вещей, которую вы, безусловно, не можете сделать, это отдать их какому-то парню, который появляется без предупреждения. И не просто заключенный, а офицер.

"Офицер СС".

- Он все еще офицер, капитан...

Хэдли: капитан Джон Хэдли из королевских драгун. Я офицер связи с британскими войсками в Берлине, и это дело государственной важности, что штурмбаннфюрер Альфред Штрассер теперь передан мне".

- Итак, вы говорили мне, капитан, и не раз, но при всем уважении, для этого мне потребуется гораздо больше, чем устная просьба младшего офицера.

- Что вам тогда нужно?

Ричард Принс находился в лагере британской армии в Мюнстере. Он покинул Берлин в воскресенье вечером и с помощью эскорта Красной Армии вернулся на американскую базу к ночи. Старший британский офицер несколько неохотно согласился, что на следующий день он может воспользоваться джипом и шофером. Они покинули лагерь на берегу Эльбы в шесть часов утра в понедельник и прибыли в Мюнстер во второй половине дня. В течение последнего часа все более краснеющий майор отказывал ему в разрешении отвезти штурмбаннфюрера Альфреда Штрассера обратно в Берлин. Он лишь неохотно признал, что немца даже держат в лагере.

"Что вам нужно сделать, так это заполнить эту форму". Он пододвинул к Принсу через стол стопку бумаг. Это была анкета, состоящая из полудюжины страниц, напечатанных печатным шрифтом.

- И тогда я смогу его забрать?

- Нет, нет, нет... - рассмеялся майор, покраснев еще больше. - Господи, нет. Как только вы заполните форму, я передам ее по служебной цепочке, и в конце концов она попадет в комитет, который примет решение.

- И сколько времени это может занять?

Майор Эдвардс пожал плечами и начал вставать, выпрямляясь, чтобы казаться выше, чем он был на самом деле. "Я отмечу это как срочное, чтобы оно попало в верхнюю часть стопки".

- Так как долго?

- Одну неделю, при попутном ветре.

Принц внимательно посмотрел на майора: напыщенный человек, который, как он сомневался, участвовал в боевых действиях во время войны, но теперь явно наслаждался возможностью быть как можно более служебным. Он понял, что ничего с ним не добьется, поэтому не чувствовал, что должен рисковать.

- Хорошо, спасибо за помощь. Возможно, если бы я мог взять бланк и заполнить его где-нибудь?

Майор направил его в офицерскую столовую, где он чувствовал себя так, будто попал на вечеринку: офицеры хлопали друг друга по спине, а стюарды раздавали бокалы с шампанским. Кто-то сунул один в руку Принца. Подошел молодой лейтенант и сказал: "Ура! Мы сделали это!"

'Мне жаль я...'

- Вы не слышали новости, сэр? Война окончена - мы только пошли и выиграли ее! Судя по всему, несколько часов назад в Реймсе начальник немецкого штаба подписал безоговорочную капитуляцию.

"Отличная новость! Великолепный!' Принц спросил, может ли лейтенант указать кого-нибудь, кто связан со связью. Через пять минут он уже был в радиорубке и разговаривал с молодым офицером. "Мне нужно передать сообщение кое-кому в Лондон: это действительно очень срочно. Вы можете помочь?

- Я могу передать сообщение в нашу штаб-квартиру в Лондоне, и они смогут его передать, но только при наличии смягчающих обстоятельств. Запишите это здесь, и я посмотрю, что можно сделать".

Принс записал имя и номер телефона Хью Харпера, а затем сообщение. Выследили FR в Берлине, но сначала нужно разрешение забрать штурмбаннфюрера Альфреда Штрассера из лагеря британской армии Мюнстер. Пожалуйста, санкционируйте это с майором Эдвардсом здесь, с указанием ускорить его в срочном порядке.

Радист пообещал разобраться с этим немедленно и предложил Принцу подождать в офицерской столовой, и он найдет его, как только получит ответ. Принц предполагал, что потребуется несколько часов, чтобы сообщение дошло до Хью Харпера, чтобы разобраться с ним. Он дремал в кресле, когда понял, что кто-то стоит перед ним и нервно кашляет, чтобы привлечь его внимание. Это был майор. Он не мог быть более раскаивающимся.

- Я понятия не имел, насколько это важно... Если бы ты только сказал.

'Я сделал.'

- Если бы я тогда понял, я бы, конечно, немедленно занялся твоей просьбой... Не знал, что ты... В любом случае, парень весь твой. Просто нужно, чтобы вы подписали эту форму.

Они спешили на базу заключенных, теперь Принц был главным. - Мне понадобятся все документы, которые у вас есть на заключенного, его документы, протоколы допросов, все...

'Конечно.'

- Расскажите мне об обстоятельствах его ареста.

- Насколько мы можем судить, еще в марте 17-й танково-гренадерский полк СС был разгромлен американцами в лесу Пфаэльцер, к югу отсюда. Некоторым из них удалось бежать и отправиться на север. Когда мы захватили Мюнстер в начале апреля, Штрассер был в форме сержанта вермахта, и, вероятно, ему сошло бы с рук обращение с ним как с обычным военнопленным, если бы другие немцы не донесли на него. Очевидно, они возражали против того, чтобы он застрелил некоторых из их раненых, обвинив их в дезертирстве".

К нему привели штурмбаннфюрера Альфреда Штрассера: он был ниже ростом, чем ожидал Принц, но и старше, возможно, под сорок. Несмотря на свой взлохмаченный вид, он вошел со всем высокомерием офицера СС, намек на ухмылку на его лице маскировал чувство замешательства. Принц быстро понял, что он из тех, кто привык добиваться своего. Он приказал охранникам не снимать наручники со Штрассера и попросил майора уйти. Он уже позаботился о том, чтобы в унылой комнате не было стула, поэтому немец неуклюже встал перед столом, за которым сидел Принц.

- Судя по вашим документам, вы - штурмбаннфюрер Альфред Штрассер из 17-й танково-гренадерской дивизии СС. По моим данным, ваша дивизия была сформирована в октябре 1943 года, поэтому буду признателен, если вы расскажете, чем вы занимались до этой даты".

Штрассер пожал плечами, словно не мог вспомнить. - Я обязан только назвать вам свое имя, звание и порядковый номер - не так ли?

'Да действительно. Я просто подумал, что вы могли бы рассказать мне, чем вы занимались до октября 1943 года.

Он наблюдал, как на лице немца появилось выражение "я не понимаю, что вы имеете в виду".

- Видите ли, Штрассер, есть утверждения, что вы, возможно, были причастны к военным преступлениям до октября 1943 года, и я уверен, вы понимаете, что в ваших интересах выяснить это.

"Я служил в Вермахте, в основном во Франции и Бельгии. Я был администратором. Штрассер говорил с австрийским акцентом, и Принсу приходилось сильно концентрироваться, чтобы его понять.

- Значит, вы никогда не служили на востоке?

Немец покачал головой, все еще умудряясь выглядеть уверенно.

- Вы знаете, что война окончена, не так ли, Штрассер? Ваш генерал Йодль подписал безоговорочную капитуляцию несколько часов назад. Безусловный...'

Штрассер смотрел прямо, решив не допустить, чтобы англичанин получил удовольствие от реакции.

"Несмотря на то, что вы говорите, я полагаю, что вы служили в айнзатцгруппе Б".

Он еще раз покачал головой, но только после короткого колебания. Его самоуверенность исчезла, и он начал волноваться.

- Я же говорил вам, что был только во Франции и Бельгии - и некоторое время в Люксембурге.

- Значит, если бы кто-то сказал, что вы были в Минске в августе 1941 года, это было бы ошибкой?

Рот Штрассера открылся от потрясения, и на его лбу выступили капельки пота. Он слегка покачнулся и сжал кулаки.

Принц закрыл папку перед собой. - Но нам не нужно сейчас вдаваться во все это, не так ли? Я просто проверял, у меня есть правильный мужчина. Вас отведут обратно в вашу камеру, и утром мы уйдем первым делом.

- Куда?

- В Берлин, герр Штрассер, где офицер Красной Армии очень ждет встречи с вами.


Они покинули лагерь в Мюнстере на рассвете и через день поехали в Берлин. Штрассер молчал большую часть пути: он выглядел так, как будто не спал, и время от времени засыпал, каждый раз просыпаясь от тряски джипа и наручников, тянущихся за раму автомобиля.

Это было изнурительное путешествие, но они без труда прошли через британские и американские контрольно-пропускные пункты. Принц думал, что это будет сложнее, как только они вступят на территорию, контролируемую Красной Армией, но, во всяком случае, это было проще: документы, предоставленные Гуревичем, казалось, настолько впечатлили советские контрольно-пропускные пункты, что у Принса сложилось впечатление, что они могли попасть в Кремль вместе с ним.

На контрольно-пропускном пункте в Потсдаме поздно вечером он показал комиссару НКВД письмо, которое ему дал Гуревич. Офицер сказал, что немедленно позвонит своему товарищу, чтобы сообщить ему, что они уже в пути. Действительно, для него было бы честью обеспечить сопровождение.


Они прибыли в штаб-квартиру НКГБ на Беренштрассе рано вечером во вторник и въехали прямо во двор, где их с нетерпением ждал подполковник Иосиф Леонид Гуревич. Он едва узнал Принца, когда двое его людей вытащили Штрассера из джипа еще до того, как водитель успел затормозить. Принц смотрел, как немца прижали к стене, и впервые увидел настоящий страх в его глазах. Гуревич ничего не сказал; просто двинулся вперед, пока его лицо не оказалось в дюйме или двух от лица немца. Затем он отступил назад и выкрикнул команду, и Штрассера уволокли прочь. Сотрудник НКГБ обернулся и пожал Принсу руку.

"Сегодня вечером я разберусь со Штрассером, чтобы убедиться, что это он убил мою семью. Завтра ты получишь Раутера. Будь здесь в семь часов. Что-то случилось?

- Помните, я просил вас разузнать все, что можно, о датской узнице концлагеря Равенсбрюк - Ханне Якобсен?

Русский кивнул. - Я собирался подождать до завтра, друг мой. Боюсь, это плохие новости. Не смотри так обеспокоенно; это тоже неплохая новость - просто ее нет и в помине. Мне удалось поговорить с одним из наших комиссаров там наверху. Насколько они могут судить, несколько тысяч заключенных были спасены Шведским Красным Крестом и доставлены в Данию, но ее в этом списке не было. Ее также не было в списке выживших в лагере или в списках погибших. Теперь, когда у меня есть комиссар, мы должны скоро получить новости.

В тот вечер Принс смог передвигаться по городу без советского сопровождения. Он отчаянно пытался найти Софию, но понятия не имел, где она живет, и понимал, что сообщать русским ее имя было бы слишком опасно. Он обнаружил, что Королевские ВВС превратили отель "Эксельсиор" в полую оболочку. Он нашел ресторан Das Bayerischer Haus, место, где она спасла его от гестапо. В нем отсутствовали окна, а деревянные доски лишь частично закрывали щель, сквозь которую он мог видеть блеск дюжины глаз, уставившихся на него, но когда он подошел ближе и поздоровался, то услышал шум убегающих детей. Неподалеку, на Коммандахтенштрассе, он заметил груду тряпья, сваленную в дверной проем, похоже, элегантного офисного здания. Тряпки зашевелились, когда он приблизился, и испуганное лицо уставилось на него. Глаза и когда-то стильная шляпа могли принадлежать Софии, но когда он назвал ее имя, женщина продвинулась дальше в дверной проем, протягивая руку, чтобы держать его подальше от нее.


В ту ночь он мало спал, городская тишина нарушалась случайными выстрелами или грохотом советских танков. Но что действительно не давало ему уснуть, так это мысли о Ханне и новостях - или их отсутствии - которые принес ему Гуревич. Не живой, но и не мертвый. А потом росло беспокойство, что его одурачили. Он нашел Франца Раутера, но затем уехал из Берлина без него по слову офицера Красной Армии. Он должен был настоять на обмене двух немцев где-нибудь под Потсдамом: Гуревич вышел с Раутером навстречу ему и Штрассеру.

Он решил, что это еще один пример того, что он менее бдителен. Когда он работал в нацистской Европе, он был на грани своего существования, зная, что одна маленькая ошибка может стоить ему жизни. Все чувства были тонко настроены. Он пережил три поездки в Германию и множество других инцидентов. Он уклонился от гестапо, сбежал из концлагеря и дважды возвращался в Британию. Но он беспокоился о том, что в Англии он не так остро охотился за Мильтоном, и теперь он чувствовал, что его наивность может удержать от него Раутера. Гуревич не был дураком: он знал, что у него есть кто-то, кто нужен англичанам. Он все еще мог попросить что-то еще взамен. Принц лежал на неровной раскладушке, подложив куртку под подушку, глядя в потолок и гадая, как же он собирается объяснить это Хью Харперу.

Он вернулся на Беренштрассе к семи часам, и Гуревич встретил его в подъезде. Он выглядел так, словно не спал всю ночь, и казался взволнованным.

- В конце концов Штрассер признался.

- Хорошо, но как насчет Раутера? Ты обещал...'

Русский остановился и обнял Принса за плечо. - Ты беспокоишься, что я не отдам его тебе, не так ли? Звучит так, как будто вам сказали не доверять русским, да? Не волнуйся; он все готов для вас. Но сначала, пожалуйста, пойдем со мной.

Он провел Принца в небольшой дворик в задней части здания. Одна из его кирпичных стен рухнула, и им пришлось перешагнуть через обломки, в конце концов наткнувшись на группу мужчин. Штрассера вытолкнули из их среды: он потерял остатки высокомерия и самоуверенности, присущие офицеру СС. Он выглядел окаменевшим, прихрамывая, шаркая ногами, а его лицо было покрыто синяками.

- Как вы думаете, мне следует относиться к нему с некоторым достоинством и быстро прикончить или сделать с ним то же, что он сделал с моей семьей?

- Это действительно не мне говорить.

'Не так ли? Ты англичанин; ты так хорошо разбираешься в правилах.

Принц покачал головой.

- Если тебе нужен Раутер, друг мой, скажи мне, что делать.

- Если вы спрашиваете о правилах, то он военнопленный и...

'Уже нет; теперь он военный преступник".

Принц посмотрел на Штрассера, сгорбившегося у стены, его темные глаза умоляли его, а руки в наручниках были сложены вместе, словно в молитве. Он начал говорить, и Принц увидел, что у него почти нет зубов.

"Пожалуйста, умоляю вас, позвольте мне написать одно письмо, это все, о чем я прошу".

- Что бы вы сделали, если бы это была ваша семья? Гуревич повернулся лицом к Принцу, живо интересуясь, как тот ответит. "Дайте мне ответ, и я дам вам Раутера; если не...'

"Если бы это была моя семья, я бы заставил его страдать точно так же".

Первый выстрел Гуревича попал немцу в лодыжку, второй - в бедро. Принц понял, что пробирается вверх по телу Штрассера, которое теперь корчилось в агонии среди обломков. Красноармеец с тревогой посмотрел на Гуревича и поднял автомат. Гуревич покачал головой: еще нет . Третий выстрел попал Штрассеру в живот, после чего раздались вопли боли. Гуревич некоторое время смотрел на него со слезами на глазах. Пока они текли по его лицу, он кивнул человеку с автоматом.

Они стояли в тишине, пока стихало эхо выстрелов, наблюдая, как вокруг тела Штрассера растекается лужа крови. Когда они удалились, Гуревич подозвал Принца и указал на окно первого этажа, выходящее во двор.

- Видишь того мужчину у окна?

'Да.'

- Я приказал, чтобы Франца Раутера наблюдали за казнью Штрассера. Это должно обеспечить его сотрудничество с вами.


- Я так понимаю, вы британский офицер?

Принс не мог не быть впечатлен поведением Франца Раутера. Для того, кто был военнопленным Красной Армии и только что наблюдал жестокую казнь своего товарища-немца, он казался спокойным. Он также продемонстрировал некоторые характеристики, которые Принц заметил среди офицеров разведки: способность взять ситуацию под контроль, не бросая ее в глаза. Задать первый вопрос и попытаться диктовать ход разговора - классический пример этого.

Он внимательно наблюдал за Раутером, не торопясь с ответом. С тех пор, как в марте он узнал его имя, он представлял себе, каким будет куратор Милтона в Берлине. Он создал образ человека враждебного и трудного, пожилого человека с осанкой прусского офицера и фанатизмом нациста.

Но мужчина напротив него был совсем не таким. Он производил впечатление учтивого человека лет сорока пяти, и, несмотря на состояние его одежды и взлохмаченный вид, он казался человеком, которого при других обстоятельствах можно было бы назвать элегантным. Он напомнил Принсу некоторых адвокатов, с которыми он столкнулся в Линкольне, людей, излучавших определенное обаяние и уверенность, с некоторыми из которых он подружился.

- Да, я британский офицер.

- Могу я узнать ваше имя? Франц Раутер поднял руки на случай, если Принц не понял, что на нем наручники. Принц вызвал охрану и указал, что ему следует снять наручники, и задавался вопросом, какое имя он должен использовать, когда понял, что Раутер незаметно получил контроль над допросом.

"Мы придем к этому. Не могли бы вы подтвердить свое имя, пожалуйста? Принц постучал по небольшой стопке бумаг, лежавшей перед ним.

"Франц Раутер".

- И вы работаете на...?

- Я думаю, правильнее было бы сказать "работал ", не так ли? Я предполагаю, что потерял работу! Раутер рассмеялся: он переключился на английский, еще один способ контролировать ход событий. "Я профессиональный разведчик - мне действительно нечего скрывать. я был офицером полиции; Я вступил в абвер в 1932 году и переехал в Берлин, с тех пор я здесь. В прошлом году Абвер был объединен с РСХА, потому что нас считали недостаточно нацистскими. Меня прикрепили к отделу 6Б, занимающемуся иностранным шпионажем. Я занимался исключительно военным шпионажем. Я вообще не участвовал ни в какой политической деятельности. Мы полностью отделены от гестапо. И я не нацист".

Раутер сделал паузу. Две недели назад он сжег свой Mitgliedskarte , членский билет нацистской партии. От него он закурил праздничную сигару. Он знал, что, возможно, его имя все еще значилось где-то в списке, но рассчитывал, что англичанин об этом не знает.

- А в рамках вашей работы в качестве профессионального офицера разведки вы работали с агентами в Британии?

Немец замолчал, определенно дольше, чем ожидал Принц. Он как будто не ожидал этого вопроса. Принц сосредоточился на том, чтобы не показывать, что он доволен. Его старый инспектор, который показал ему, как допрашивать подозреваемых, был бы горд.

Вопросы должны быть короткими и по существу... Задавайте по одному вопросу за раз: таким образом они не смогут выбирать, на какой из них отвечать.

Когда Раутер ответил, он уже не был таким уверенным и красноречивым, как прежде. "Моя роль была более... сложной. Я следил за несколькими операциями и я...

- Мой вопрос был очень конкретным, герр Раутер: вы работали с агентами в Британии?

- У меня были агенты на востоке, в Польше и...

- Это не ответ на мой вопрос, но это не проблема. Если ты признаешься в работе агентов на востоке, я могу вернуть тебя моим русским друзьям. Как вы видели сегодня утром, у них совсем другие методы работы с подозреваемыми, чем у нас.

Принц ждал, единственными звуками были тяжелое дыхание Раутера и какие-то крики снаружи. В коридоре хлопнула дверь, и вдалеке послышались звуки выстрелов, одиночный ружейный выстрел. Принц обдумывал идею собрать бумаги и уйти, но он знал, что может сделать это только один раз, и думал, что время еще не пришло.

'Один.'

'Извините?'

"Первый: я руководил одним агентом в вашей стране. Только один - и не важный.

- А имя этого агента?

Раутер покачал головой. - Это было некоторое время назад.

- Я могу уйти, герр Раутер: конечно, я буду разочарован, но подумайте об этом - я оставлю вас с русскими. Если вы скажете мне, кто ваш агент в Британии, я возьму вас с собой в Англию. Там с тобой будут обращаться справедливо, я могу тебе это обещать.

Раутер уставился на свои туфли без шнурков и поправил обтрепанные манжеты грязного пуловера. - Как я могу тебе верить?

- Вам придется поверить мне на слово, но, конечно, вы не знаете наверняка. Но что ты знаешь наверняка, так это то, как русские будут обращаться с тобой, если я оставлю тебя с ними. Назовите мне кодовое имя вашего агента в Британии.

Раутер не ответил, теперь глядя в потолок.

- Мое терпение на исходе, герр Раутер. Я должен скоро покинуть Берлин. Я понимаю ваше нежелание давать мне эту информацию, но вы должны понимать, что война окончена. Кто поблагодарит вас за ошибочную лояльность? В конце концов, ты говоришь мне, что ты не нацист. Я даю тебе возможность спасти себя. Как насчет того, чтобы я дала вам кодовое имя агента, которого вы, как я полагаю, держите в Лондоне?

Малейший кивок от немца.

"Милтон".

Глаза Раутера расширились, и он побледнел. Он заволновался, заерзал на стуле и провел рукой по лбу и по волосам.

- Это Милтон?

'Да.'

- А какое настоящее имя Милтона?

"Палмер, Эдвард Палмер. Но я его не вербовал.

- А другие агенты, которые с ним работают - Байрон и Донн: кто они?

Раутер, казалось, обрел самообладание. Он попросил воды и медленно выпил. Он выигрывал себе время подумать.

"Я обещаю вам, что когда буду в Англии, я вам все расскажу, я вам все расскажу. Но сначала забери меня отсюда. Но позвольте спросить вас кое о чем: как, черт возьми, вы узнали обо мне?

- Эдвард Палмер был подозреваемым, но потом мы узнали, что вас привезли в Брюссель для допроса пилота Королевских ВВС с таким же именем. Я сложил два и два. А теперь вы мне кое-что скажете: как получилось, что гестапо в Брюсселе решило, что молодой пилот Королевских ВВС может быть одним из ваших шпионов?

- Потому что они дураки, вот почему. Когда Палмер сказал нам, что его отправляют воевать в Нормандию, я внес его имя в список наблюдения на случай, если он попадет к нам в плен. Я хотел, чтобы его привели ко мне. Детали списка наблюдения были достаточно четкими: они указали его возраст и сказали, что он служил в британской армии. Эти идиоты в Брюсселе... Офицер Королевских ВВС выглядел как подросток. Он покачал головой.

- Ты хоть представляешь, где сейчас Палмер?

- Я полагал, что вы его арестовали.

Принц покачал головой.

- Так где же он тогда?

Принц встал и поправил мундир. - В этом, герр Раутер, я очень надеюсь, что вы сможете нам помочь.


## Глава 29


Англия, май 1945 г.

Это был чудесный день, приятный ветерок дул с близлежащих невысоких холмов через аккуратно устроенные и, казалось бы, идеально квадратные поля и врывался в открытые двери дома.

Состояние истощения Принса было слишком знакомым: он достаточно часто испытывал его во время своих тайных миссий в Европе, а до этого в качестве полицейского детектива, работавшего день и ночь над раскрытием дела. Это была такая усталость, когда человек переходил из истощения в странную легкомысленную эйфорию, слегка пьяный, не притрагиваясь к алкоголю. В оккупированной Европе это породило мужество, граничащее с безрассудством. В последний раз он спал - хотя и с перерывами - во вторник вечером в Берлине, а утром в среду отправился на Беренштрассе, чтобы забрать Франца Раутера. Они добрались до Гамбурга, где британцы захватили аэропорт в целости и сохранности, и улетели рейсом Королевских ВВС рано утром в четверг.

Все это время Франц Раутер был спокоен, обещая принцу, что не доставит хлопот и ему нечего скрывать. Его облегчение от того, что его спасли от русских, было очевидным.

Когда они приземлились в Англии, Лэнс Кинг уже ждал их у трапа самолета, а через час Принс был с Хью Харпером в гостиной большого и уединенного викторианского загородного дома где-то на юге Англии. Раутера увезли на осмотр к врачу.

- С ним все в порядке, сэр.

- Вполне может быть, принц, но позвольте мне сказать вам, что в головном офисе по этому поводу было много шума.

- Шутка о чем, сэр?

- Насчет того, чтобы привести сюда Раутера. Я не виню вас, Принц, но вы должны понимать, что наверху моей организации замешана политика, и когда один из моих коллег услышал об этом, он усомнился в законности того, что мы сделали. Очевидно, это проблематично, потому что Раутер не является комбатантом и, насколько нам известно, не совершал преступлений против британских подданных. Фактически-'

- Конечно, сэр, это...

"Подождите, принц, подождите... У нас были чертовы адвокаты, и их решение состоит в том, чтобы Раутер подписал заявление о том, что он прибыл сюда по собственной воле. Мы признаем, что он здесь как свидетель, а не как подозреваемый, и что он сможет вернуться в Германию, как только поможет нам. Форма сейчас составляется и доставлена сюда курьером. Сам генеральный директор вмешался и настоял на медицинском осмотре Раутера, так что, надеюсь, ничего непредвиденного не произошло".

- Советы немного потрепали его, но я его пальцем не трогал. Простите мою наивность, сэр, но я думал, что в мире шпионажа и контрразведки правила несколько мягче. Конечно, привлечение немецкого шпиона для важного расследования - это вопрос срочности?

- Я согласен с вами, принц, но как только война закончилась, некоторые из моих коллег вернулись к своему менталитету государственной службы. Будем надеяться, что Раутер подпишет чертову форму. Но давайте взглянем на светлую сторону: у нас было немного, кроме косвенных улик против Эдварда Палмера, но теперь, когда Раутер подтвердил, что он действительно агент Милтон, у нас есть ясное дело против него. Вы очень хорошо справились, принц.

- У меня все получится, только если мы найдем Милтона. Полагаю, новостей нет?

- Нет, боюсь, нет, но я надеюсь, что Раутер поможет нам с этим. Кстати, какой он?

"Хорошо, - настаивает он, - профессиональный офицер разведки, занимающийся военными вопросами и не имеющий отношения к политике. Утверждает, что он не нацист, но вряд ли он станет цитировать выдержки из " Майн кампф" , я полагаю. Кажется, довольно приятный парень, если вам интересно мое мнение, сэр, и я действительно думаю, что у меня есть разумное чутье, чтобы знать, когда кто-то пускает пыль в глаза. Я думаю, мы должны поверить ему на слово и относиться к нему соответственно. Он будет более сговорчив, если поймет, что он свидетель, а не подозреваемый.

- Есть идеи , почему он такой приятный, как вы выразились?

"Говоря прямо, потому что мы не русские. Насколько мне удалось там узнать, все немцы изо всех сил стараются избегать Красной Армии.

- Итак, я понимаю. На днях я был в своем клубе, и кто-то сказал, что единственная причина, по которой Йодль согласился на безоговорочную капитуляцию, заключалась в том, что Эйзенхауэр сказал ему, что, если он этого не сделает, он остановит немцев, приближающихся к позициям союзников, чтобы сдаться. Вы выглядите измученным, принц. Иди, прими ванну и отдохни: форма скоро должна быть здесь, а мы не можем начать нашу беседу с Раутером до тех пор, не так ли?


Это было больше похоже на светское мероприятие, чем на допрос, когда они собрались в столовой сразу после семи часов вечера в четверг. Двое охранников, присматривавших за Францем Раутером, оставались на заднем плане. Раутеру дали переодеться в чистую одежду, и он казался расслабленным, помогая себе в буфете. Хью Харпер отвел Принса в сторону и сказал, что немец подписал форму: они могут продолжать интервью.

К ним присоединились Лэнс Кинг, Бартоломью и Одри, и когда все поели, они перешли в другую комнату, где в круг стояло полдюжины кресел. Раутер сказал, что он очень благодарен за то, как с ним обошлись, и испытал большое облегчение, когда ему подтвердили, что он был здесь в качестве свидетеля, не более того. - Так чем я могу вам помочь? Он откинулся на спинку кресла, скрестил ноги и улыбнулся.

Принц снова узнал тон: обаяние и попытка взять ситуацию под контроль. Задайте первый вопрос.

Хью Харпер был слегка ошарашен и бормотал что-то о том, что война окончена, но все еще нужно искоренить...

Прервал Принц. - Может быть, если я начну, сэр? Герр Раутер подтвердил мне в Берлине, что агент Милтон - это кодовое имя майора Эдварда Палмера. Мы хотим знать как можно больше, герр Раутер, о Милтоне и других агентах, с которыми он связан, особенно об агентах Байроне и Донне, которые, как мы верим, все еще живы. Если бы вы могли начать с самого начала вашего участия в этом деле, это было бы полезно.

Харпер одобрительно кивнул, и Раутер налил себе стакан воды с маленького столика перед ними. Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями, и на его лице мелькнула улыбка.

"Я уже говорил вашему коллеге, с которым мне посчастливилось встретиться в Берлине, что я был офицером полиции до прихода в абвер, где моя роль заключалась исключительно в качестве профессионального офицера разведки, занимающегося военными вопросами. Я никогда не участвовал в политической деятельности режима и не был нацистом. Прежде всего позвольте мне заявить, что я не вербовал агента Милтона. Насколько я понимаю, его впервые заметил один из ваших соотечественников, кажется, в 1933 году.

- Как звали этого человека - того, кто завербовал Милтона?

- Его кодовое имя было Чилтерн, и я узнал о нем всего несколько месяцев назад. Я узнал, что его зовут Артур Чепмен-Коллинз.

- Почему ты говоришь "был"?

Раутер наклонился вперед в кресле, а затем снова откинулся назад, прежде чем потянуться за стаканом воды. Некоторое время он ничего не говорил, но потом пожал плечами, как будто это не имело значения. - Я не уверен, к чему ты клонишь.

- Вы сказали "было", герр Раутер: это прошедшее время. Это подразумевает, что Артур Чепмен-Коллинз мертв.

"Вы должны понимать, что мой английский не очень хорош. Я ничего не имел в виду.

- Вы сказали, что узнали об Артуре Чепмен-Коллинзе лишь несколько месяцев назад. Вы можете вспомнить, когда это было?

Раутер пристально посмотрел на Принса, словно понял, что его ведут в ловушку. Он провел пальцами по волосам и кашлянул, снова пожимая плечами. - Нет, боюсь, я не могу точно вспомнить.

- Позвольте мне помочь вам, герр Раутер. Это было в этом году?

'Я думаю, что да.'

'Какой месяц?'

- Я действительно не уверен.

- Видите ли, нам тоже известно об Артуре Чепмен-Коллинзе, и он был убит в своей квартире в Лондоне в феврале. Вы поймете, почему мы можем предположить, есть ли связь между тем, что вы узнали о нем, и его смертью.

Раутер улыбнулся и оглядел комнату. "Похоже, произошло недоразумение. Когда я говорю, что узнал об этом человеке, я просто имел в виду, что читал некоторые записи в файле и наткнулся на его имя: его последняя связь с абвером была в 1933 или 1934 году. Я ничего не знаю о его смерти. Случилось так, что мой коллега по имени Хельмут Крюгер приехал в Кембридж летом 1934 года и фактически завербовал Палмера, хотя, как я понимаю, Палмер понял, что он агент абвера, прошел год или два. Я уверен, что вы все знакомы с тем, как это работает. Ряд тонких шагов, и к тому времени, когда кто-то поймет, что работает на вас как на агента, ему будет уже слишком поздно от этого отвернуться".

- Вы хотите сказать, что Палмер был шпионом поневоле?

"Хороший вопрос. Я бы сказал, что к тому времени, когда он понял, что произошло, он решил, что должен относиться к этому профессионально. Нет сомнений, что он симпатизировал Германии".

- Могу я задать вопрос, пожалуйста? Это была Одри, проверяющая свои записи. - Вы говорите, что его завербовал Гельмут Крюгер. Вы знаете, где Крюгер?

- Он умер в 1939 году, когда Мильтона передал мне мой начальник Отто Прагер, который тоже умер, если вы тоже хотите с ним познакомиться. И прежде чем вы спросите, оба мужчины умерли по естественным причинам. Это произошло при нацистах". Раутер продолжил: как только началась война, идея заключалась в том, чтобы Мильтону дали несколько лет, чтобы утвердиться, прежде чем он станет шпионом; как к нему прислали ряд агентов, и все они погибли.

- Первый из них был под кодовым названием... не будете ли вы так любезны сказать мне кодовое имя, герр Раутер? Одри говорила, не отрываясь от блокнота.

Раутер откинулся назад и на мгновение закрыл глаза. "Китс".

- А Китс когда-нибудь вступал в контакт с Милтоном?

'Нет.'

- И он погиб в железнодорожной катастрофе в... ноябре 1943 года.

Раутер сказал, что это правильно.

- Не могли бы вы сообщить мне кодовое имя агента, заменившего беднягу Китса, и когда?

- Это был агент под кодовым именем Шелли, и он приехал в следующем месяце.

- И его нашли мертвым в декабре 1943 года. Вы не долго ждали, не так ли? Вы прислали еще одного агента, который умер в январе 1944 года, верно?

- Я думаю, вы обнаружите, что на самом деле это был Марш.

- А его имя? Имя, которое он использовал здесь?

- Домбровски, Ян Домбровски.

'Кодовое имя?'

"Драйден".

- Три агента, - сказал Принс, - все умерли в течение нескольких недель, если не дней после прибытия сюда. Скорее полоса неудач, не так ли?

Раутер пожал плечами. - Первые три агента были завербованы не мной. Но скажи мне, откуда ты знаешь их кодовые имена?

Принц наклонился к нему. - Я думаю, вы обнаружите, что это работает так: мы задаем вопросы, а вы на них отвечаете, если вы не возражаете. Итак, вы подтвердили, что Китс, Шелли и Драйден были вашими агентами. Насколько мы знаем, в прошлом августе или сентябре, кажется, это было, вы прислали еще одного агента.

Раутер полукивал, в то же время хмурясь.

- И его кодовое имя, пожалуйста.

"Донн. Могу я спросить, он еще жив?

Принц проигнорировал вопрос. - Вы сказали, что не вербовали первых трех прибывших агентов. По-видимому, это означает, что вы завербовали Донна?

Раутер ничего не сказал.

- Что вы можете мне о нем рассказать?

- Скажи сначала - он жив, и если да, то в плену?

Принц посмотрел на Хью Харпера, который кивнул. "Мы считаем, что он все еще жив, и нет, он не находится под стражей".

'Действительно? В таком случае, он молодец, что прожил так долго. Агент Донн - британский военнопленный по имени Джон Мортон. Была безумная схема набрать британское подразделение СС из числа ваших военнопленных. Они назвали его Британским свободным корпусом, но так и не смогли набрать более пятидесяти человек, и большинство из них были довольно жалкими случаями. Я посетил их и подумал, что Мортон был хорошим кандидатом - единственным, кто был таким".

- Вы помните о нем какие-нибудь подробности - звание, полк?

Раутер откинул голову назад, глубоко задумавшись. - Если бы я знал, что вы будете задавать все эти вопросы, я бы зашел в свой офис в Тирпицуфере и забрал его дело! Он рассмеялся и оглядел комнату. - Это была шутка: все мои файлы теперь наверняка превратятся в пепел. Джон Мортон, дайте-ка посмотреть... Я помню, он был всего лишь рядовым и попал в плен в Дюнкерке в мае 1940 года. Что касается его полка, я проверил, просто чтобы убедиться, что он действительно был в Дюнкерке. Полк Миддлсекса - может быть, это правда?

Лэнс Кинг сказал, что такой полк есть.

- Я полагаю, вы дали ему другую личность?

'Конечно.'

- И вы собираетесь сообщить нам эту личность?

Раутер помедлил и откинулся на спинку кресла.

- Видите ли, герр Раутер, до сих пор вы не сказали нам ничего, чего бы мы еще не знали. Вы послужили определенной цели, подтвердив эти факты, но для того, чтобы это было полезно для нас - в рамках подписанного нами соглашения - нам нужно, чтобы вы рассказали нам больше того, чего мы еще не знаем, если вы поймай мой дрейф".

- Вы согласились, что я свидетель и здесь добровольно.

'Действительно.'

- И что я смогу вернуться в Германию, когда закончу?

"Мы определим, когда закончим, герр Раутер, и еще не решено, куда в Германии мы обязаны вас вернуть".

- А теперь послушайте, я... - Раутер выглядел разъяренным.

- Подождите, - сказал Принц, бросив на Кинга гневный взгляд. - Я спросил у герра Раутера удостоверение личности, которое использует агент Донн, и я уверен, что он собирается дать его нам.

Раутер покачал головой. - Личность, которую мы ему предоставили, - Джим Маслин. Он наклонился вперед, положив руки на бедра и склонив голову.

- А вы знаете, где он может быть?

'Нет. Система, которую мы использовали, заключалась в том, что контактный агент - в данном случае Донн - был посредником, связывающим Милтона с радистом.

- Агент Байрон?

'Правильный. Работа Байрона была - и есть - заботиться о Донне. Он найдет ему место для ночлега и будет использовать его для передачи наших сообщений Милтону, и наоборот. Таким образом, мы могли гарантировать, что Байрону и Милтону не нужно будет встречаться лично, тем самым обеспечив их безопасность".

- Значит, Байрон - ключевая фигура во всем этом?

'Действительно.'

- И теперь вы собираетесь назвать нам его имя, не так ли, герр Раутер?

- Прежде чем ты снова начнешь мне угрожать, позволь мне сказать тебе вот что. Думаю, мне не нужно читать вам лекции о том, как работает шпионаж. Вы будете знать, что даже тот, кто координирует шпионскую операцию, как я в этом случае, не будет знать каждую деталь о каждом вовлеченном человеке. Иногда агент известен только под своим кодовым именем. В конце концов, чем больше вы знаете, тем больше безопасности может быть скомпрометировано. Так было и с агентом Байроном. Его завербовали за несколько лет до начала войны, и он уже был радистом, когда я принял Милтона, так что я не вербовал его, я унаследовал его. Я знал его кодовое имя, и наши радисты знали, как с ним связаться. Я писал ему сообщения, которые затем кодировались и передавались, а также его сообщения нам. Боюсь, я не могу назвать вам его имя. Я понимаю, что мне было бы легче, если бы я мог. Я только знаю, что он в Лондоне, как и Донн.

- Есть идеи, где в Лондоне?

- Кто, Байрон или Донн?

'Оба из них.'

"Я понятия не имею, где будет Донн; это было бы организовано Байроном - я уже говорил вам об этом.

- Так ты знаешь, где Байрон?

Раутер начал было говорить, но остановился и не торопясь выпил немного воды. "Единственным человеком, который знал о Байроне, был мой старый босс Отто Прагер. Отто был старомодным офицером разведки и уж точно не нацистом. Он очень внезапно покинул абвер вскоре после начала войны, примерно в середине сентября 39-го. Он умер через несколько дней, как я уже говорил, естественной смертью. У него было больное сердце, но я не сомневаюсь, что он находился в состоянии сильного стресса. Что вам нужно понять о нацистах, так это то, что им не нужен был какой-либо предлог, чтобы кого-то убить. Если бы они хотели убить Отто, то отвезли бы его на Принц-Альбрехт-штрассе и сделали бы это в подвале - они были бы рады использовать это в качестве примера для остальных из нас в Тирпицуфере, которых они никогда не знали. доверял.

- Вы предположили, что Отто Прагер больше знает о Байроне.

- Да, но насколько, я не уверен. Он знал, что Байрон был британцем и какое-то время находился на своем посту, а также что он жил в районе Лондона под названием Челси. По крайней мере, в 1939 году; там ли он еще..."

- Вы не представляете, где в Челси?

'Нет. Знал ли Отто его личность, я не уверен. В файле были рукописные заметки, но ничего о настоящем имени Байрона. Интересно, что все трое в шпионской сети - британцы - Палмер, Мортон и Байрон. Просто идет, чтобы показать, а? Всех этих дураков, которых мы подослали, - голландцев, немцев, поляков, кого угодно, - всех поймали. Но ваши местные предатели процветали!

По комнате обменялись взглядами. Лэнс Кинг заговорил первым. - И это все, что вы можете сказать нам о Байроне - что он британец?

Раутер кивнул. - А где он жил - это я вам говорил.

- Милтон пропал без вести уже почти три недели. Вы не можете сказать нам, где он?

- Понятия не имею, но, может быть, вам стоит начать с агента Донна. Он определенно встречался и с Мильтоном, и с Байроном, и я назвал вам имя, которое он будет использовать.

- Вы что-нибудь слышали о ком-нибудь из них в последнее время?

Раутер рассмеялся. - Серьезно, ты хоть представляешь, каково было в Берлине последний месяц? У нас была Красная Армия, о которой нужно было беспокоиться: она скорее мешала проводить какие-то разведывательные операции. Если вам нужно мое мнение...

Он сделал паузу и посмотрел вверх, его брови поднялись, задаваясь вопросом, действительно ли другие хотят знать его мнение. Харпер пробормотал: "Давай".

"Я думаю, что Эдвард Палмер очень умен и находчив. Он был эффективным агентом, которому удалось успешно действовать в очень уязвимом положении. Даже поддержание своего прикрытия, когда он был спящим агентом, требовало умения и храбрости. Думаю, он заподозрил, что игра проиграна, и исчез. Мое мнение таково, что если он ничего и не подозревал, то точно знал, что война окончена. Если бы у него был какой-то смысл, у него была бы другая личность, ожидающая использования: я знаю, что знал. У меня просто не было возможности воспользоваться своим".

Хью Харпер сказал, что на вечер хватит, и утром они снова встретятся. Охранники отвели Раутера в охраняемую комнату.

"Что мы делаем из этого?" Харпер выглядел слегка опустошенным.

- Честно говоря, Хью, не уверен, что стоило затрачивать все эти усилия. Я имею в виду, конечно, молодец, Принц, но что сказал нам Раутер такого, чего мы еще не знали?

- Он сообщил нам настоящее имя агента Донна и личность, которую он здесь использует.

- Если он говорит правду.

"Но это то, что нужно продолжать".

"Что бы это ни стоило, - сказала Одри, - я ему верю. Ты провел много таких допросов, Хью, и ты тоже, смею предположить, Лэнс. Я думаю, он говорил правду. Мы попросили его назвать нам кодовые имена всех трех контактных агентов, и когда я намеренно ошибся в месяце смерти Драйдена, он меня поправил.

- Верно, Одри, и он не приукрасил свою историю и не сообщил нам много посторонних подробностей; никаких длинных рассказов, которые мы бы упивались. К тому же он предложил Байрону связи в "Челси". Харпер теперь выглядел менее подавленным.

Принц встал и зевнул. - Если не возражаете, я не спал бог знает сколько времени, и мне нужно немного поспать. Как насчет того, чтобы завтра мы с Бартоломью отправились в Лондон и начали поиски Джима Маслина? Если мы его найдем, это может привести нас к Байрону.

- И кто знает, Милтон тоже.

- Хорошая идея: Лэнс, тебе тоже лучше уйти. Мы с Одри останемся здесь и тщательно проверим отчет Раутера. Однако раздражает Байрон; если бы у нас было что-нибудь на него...


## Глава 30


Англия, май 1945 г.

- Боже, лучше бы это было важно.

"Я бы не звонил вам, если бы это не было важно: вы сказали мне использовать этот код только в крайнем случае, а я думаю, что это считается чрезвычайным положением".

- Пойдем туда.

Несмотря на то, что он был ниже Джима Маслина и ходил с некоторыми трудностями, любой, наблюдавший за этой парой, мог бы заметить, что старший мужчина контролировал ситуацию, а младший подчинялся ему.

- Это действительно лучшее место для нашей встречи - за чертовой тюрьмой?

Байрон бросил на него еще один гневный взгляд, и двое мужчин молча пошли дальше. Это было рано утром в четверг в середине мая, и они находились в Вормвуд-Скрабс, большом открытом участке земли за одноименной тюрьмой, рядом с которой находилась больница Хаммерсмит. Земля была еще мокрой после прошедшего утром ливня.

"Я занимаюсь этим достаточно долго, чтобы не нуждаться в вашем совете, где встретиться, большое спасибо. У нас там есть станция Ист-Эктон и как минимум два автобусных маршрута на Дю-Кейн-роуд, и там есть больница: если кто спросит, мы здесь, чтобы навестить больного родственника. Вы можете войти в больницу через дверь сзади, и легко потерять кого-либо во всех коридорах, которые приведут вас к главному входу спереди. Так что, пожалуйста, отдайте мне должное, хорошо?

- Нам все еще нужно быть такими осторожными - война закончилась, не так ли?

Байрон бросил на него еще один гневный взгляд. - Не для нас, нет: для нас это никогда не кончится - все эти гребаные уличные гулянки, идиоты празднуют... Давайте посидим здесь. Скажи мне, что такое чрезвычайная ситуация.

Двое мужчин сидели на скамейке спиной к больнице и тюрьме. Джим Маслин наклонился вперед, и Байрон сделал то же самое.

- Они на меня.

Байрон резко выпрямился. 'Что! Кто?'

- Не знаю... власти. Я имею в виду, ради всего святого, я... Джим Маслин выронил сигарету и еще больше наклонился вперед, чтобы поискать ее в траве.

"Успокойтесь и начните сначала. Ты пил?'

- Ты бы поступил так же, будь ты на моем месте.

- Я сказал тебе вырезать это. Лучше расскажи мне, что случилось.

"Сегодня утром я должен был прибыть в больницу в десять часов - смена с десяти до шести. Я закончил в восемь вчера вечером, и несколько других носильщиков собирались выпить и попросили меня пойти с ними. Это была еще одна кровавая победная вечеринка, на этот раз в их местном районе на Эджвар-роуд. Я подумал, что если я не пойду, это будет выглядеть не так, поэтому я пошел и...

- Напился?

"Я признаю, что выпил немного, но как бы это выглядело, если бы я сидел на своей собственной питьевой воде и выглядел несчастным? Так или иначе, я поговорил с этой женщиной: должно быть, ей было около сорока, слишком много помады, но пара огромных сисек и...

"Ближе к делу".

"Она стонала о том, что теперь, когда война окончена, ее муж вернется домой, и она больше не будет свободной женщиной, и я спросил ее, что она имела в виду, и следующее, что я знаю, она опустила свой язык. мое горло и ее рука мне в штаны, и через десять минут мы снова были в ее квартире, которая была всего за углом, и когда мы закончили с... вы знаете, мы выпили еще несколько рюмок, а затем пошли туда, где мы оставили выключенный. Я, должно быть, заснул после этого, потому что следующее, что я знаю, это десять часов утра.

'Ты дурак.'

"Христос знает, сколько я, должно быть, выпил. Так что я оделся и выбежал, остановился у телефонной будки рядом с автобусной остановкой и позвонил в контору портье в Сент-Мэри, чтобы сказать им, что опоздаю на несколько минут, и девушка, которая присматривает за конторой - Кэт - сказала: "Говорите о дьяволе", и я сказал, что вы имеете в виду, и она сказала: "У вас, должно быть, горели уши, потому что люди спрашивали о вас", и я сказал, какие люди, а она сказала, что полиция.

'Полиция?'

"Она сказала, что двое мужчин в штатском, но с полицейскими удостоверениями, появились в восемь часов утра, спрашивая меня, и сказали, что это обычное дело или что-то в этом роде, и она сказала им, что я не приду раньше десяти. Она дала им мой адрес в Шепердс Буш, и, очевидно, меня там не было, но теперь они ждали меня возле конторы носильщика. Так что молодец, что я напился, не так ли? Если бы я этого не сделал, я бы попал прямо в ловушку.

"Это чертовски не смешно; Я не знаю, почему ты смеешься. Ты сказал ей, где ты был?

- Конечно нет, я не дурак. Я выдумал историю о потере удостоверения личности и сказал, что это, вероятно, какое-то недоразумение по этому поводу, и я был на пути внутрь. Затем я перешел дорогу и сел в автобус, идущий в другом направлении, нашел другую телефонную будку и позвонил вам. и использовали этот код, который, как вы сказали, был для чрезвычайной ситуации, и вот мы здесь. Правильно ли я поступил?

- Конечно, Джим, ты молодец. Сейчас... что, без четверти двенадцать. Я сам опоздаю на работу. Дай подумать, дай мне минутку. Жди здесь.'

Маслин наблюдал, как Байрон с трудом встал и принялся расхаживать перед ним взад-вперед.

- Само собой разумеется, вы не можете вернуться в свою квартиру в Шепердс Буш. Вам нужно будет покинуть город. Уезжайте как можно дальше от Лондона, но, разумеется, держитесь подальше от ваших старых прибежищ.

- Уехать когда?

- Сегодня как можно скорее вам придется избавиться от своего удостоверения личности Джима Маслина; вы не можете рисковать, имея это при себе, если это тот, кого они ищут. Получите новый, где бы вы ни оказались.

"А что, если меня остановят до этого и у меня не будет ни одного?"

- Думаю, по закону у вас есть до сорока восьми часов, чтобы пойти в полицейский участок и предъявить его там. Просто раскайся и скажи, что оставил его дома или что-то в этом роде.

"Мне нужны деньги на новую карту - это будет работа на черном рынке".

- Тебе дали достаточно. Я полагаю, вы все пропили?

- Он в квартире в Шепердс Буш.

Байрон продолжил ходить взад-вперед, глубоко задумавшись, изредка поглядывая на Джима, словно проверяя, все ли там. - Христос знает, как они на тебя напали. Надеюсь, у них нет Милтона. Ты ведь никому ничего не проболтался, не так ли?

'Конечно, нет.'

- Даже когда ты был пьян?

'Неа. Послушайте, если я собираюсь быть в порядке и не пойти и не попасться, мне понадобится изрядная сумма денег, не так ли?

Байрон открыл бумажник и вынул несколько банкнот в фунтах стерлингов, сложив их в руку Маслина. - Вот наличные.

- Восемь фунтов - вы шутите?

- Это все, что у меня есть.

"Господи, - сказал Маслин, - может быть, мне лучше сдаться. Пару лет в тюрьме, а потом я смогу начать новую жизнь, не беспокоясь все это чертово время..."

- Давай, Джим, соберись. Вы не хотите сдаваться. Это будет намного больше, чем два года, я могу вам сказать; на самом деле они, вероятно, бросят вам книгу.

- Они не станут, если я буду сотрудничать, а?

Байрон улыбнулся. - Вот что я тебе скажу, Джим, вот что я тебе скажу... Подожди здесь до вечера, и я смогу достать тебе еще денег.

'Сколько?'

- Сколько ты имел в виду?

- По крайней мере, сто, если я хочу избежать неприятностей.

- Я могу достать вам сотню, может быть, немного больше.

Глаза Маслина загорелись.

- Слушай, иди отсюда на север, в Харлсден, и держись особняком. Может, на эти деньги купишь себе новую шляпу, куртку и сумку. Вокруг есть дешевые пансионы; найди себе комнату на сегодня. Некоторые из них с Харроу-роуд не будут просить вас зарегистрироваться, если вы подсунете им немного больше. Тогда встретимся здесь в девять часов: подожди, если я опоздаю на несколько минут.

'Девять часов?'

"Я не смогу уйти с работы раньше этого времени, и мне все равно нужно получить деньги, не так ли?"

'Могу я задать вам вопрос?'

- Поторопись, Джим, мне нужно двигаться дальше.

- Как вы начали работать на них?

'ВОЗ?'

- Ты знаешь... немцы.

Пожилой мужчина остановился и сосредоточенно нахмурился, как будто это был хороший вопрос, требующий тщательного рассмотрения.

"Как и многие из нас, я не стал работать на них, я начал работать на какое-то дело, а потом пришли они и, полагаю, стали этим делом, если вы понимаете, о чем я. Тот парень, которого ты убил в феврале...

- Родни Берд?

- Да, он завербовал меня: это была его специальность - находить людей для работы. Он нашел и Милтона. Как только он нашел тебя, было уже поздно: он напомнил мне в этом отношении графа Дракулу - ты был под его чарами. Это не было плохой причиной для работы, но теперь... кто знает. Увидимся здесь в девять, Джим.


Принц, Кинг и Варфоломей вернулись в Лондон в пятницу утром, на следующий день после приезда Раутера в Англию. Они договорились, что Кинг и Бартоломью сосредоточатся на поисках человека по имени Джим Маслин, а Принц проверит Джона Мортона.

Он направился прямо в офис МИ-9 на четвертом этаже отеля "Грейт Сентрал" и заверил раздраженную секретаршу, что, хотя у него и нет назначенной встречи с Томом Беннетом, ему все же необходимо его увидеть. Сотрудник МИ-9 был удивлен, увидев его.

- Как ты поладил со своей датчанкой, той, что в Равенсбрюке?

- Я все еще ищу ее.

- И ваш визит связан с этим?

- Нет, сэр. Помните, вы рассказывали мне историю об арестованном в Брюсселе летчике Королевских ВВС и о том, как из Берлина привезли кого-то для его допроса?

- Тед Палмер, да, верно. Из этого что-нибудь выйдет?

- Так случилось, сэр, и мы вам очень благодарны. Мой приезд косвенно связан с этим. Насколько легко проверить одного из наших военнопленных?

"Когда вы говорите чек..."

- В деле, которое я расследую, всплыло имя - якобы один из наших военнопленных помогал немцам. Нам срочно нужно это проверить.

- Я так понимаю, он в плену у немцев?

Принц кивнул.

- У тебя есть имя? Том Беннет снял пиджак и положил на промокашку лист бумаги.

- У нас есть имя Джон Мортон, скорее всего, рядовой Миддлсекского полка, захваченный в плен в Дюнкерке в мае 1940 года.

'Вот и все?'

'Да сэр.'

- Ну, в эти дни Регистратура отсутствует в Уилтшире. Сотрудник МИ-9 закручивал колпачок на авторучке. - Но я могу позвонить им, если вам это нужно сейчас?

- Если вы не возражаете, да, пожалуйста.

Беннет говорил с клерком, тщательно повторяя информацию, которую дал ему Принц. Да, я подожду . Он закурил сигарету, зажав ее зубами сбоку от рта, а затем набил перьевую ручку. Он был на полпути к этому, когда Принц услышал, как он сказал: "Да... О, правда? Ну-ну, представляете, а? ... Подождите, помедленнее, позвольте мне написать это аккуратно".

Принц с тревогой наблюдал за ним, заметив, как на лице Беннета появилась широкая ухмылка.

- Похоже, это вполне может быть ваш человек: рядовой Джон Мортон из Миддлсекского полка, взят в плен в Дюнкерке в мае 1940 года, как вы говорите. В последний раз о нем слышали в Шталаге IV-B, который является одним из их самых крупных лагерей для военнопленных; это в Саксонии - недалеко от города Мюльберг. Даты неизвестны, но кажется, что рядовой Мортон был одним из очень небольшого числа наших заключенных, которых привлекла идея присоединиться к британскому подразделению СС, вы не поверите. Очевидно, он был чем-то вроде фашистского агитатора в лагере. Последний раз о нем слышали в Берлине. Я хотел бы заполучить этого ублюдка.

- Я бы тоже.


Принц должен был признать, что выследить Джона Мортона было достаточно легко, хотя он предпочел бы, чтобы Бартоломью и Лэнс Кинг проявляли к этому меньше скупости. Все они знали, что он не будет использовать эту личность: им нужно было найти человека, Джима Маслина.

Был полдень пятницы, 11 мая, и они втроем сидели за маленьким столом, а Бартоломью читал свои записи. - Раутер сказал, что агенты Байрон и Донн оба были в Лондоне, поэтому я предлагаю исходить из предположения, что Донн все еще в городе.

- Какого числа исчез Эдвард Палмер?

- Он пропал двадцатого апреля.

- Итак, три недели назад сегодня?

'Действительно.'

- Джим Маслин вполне мог пойти с ним.

- Возможно, - сказал Принц, - но я очень в этом сомневаюсь. Двое из них, путешествующие вместе, делают их более уязвимыми. Я согласен с Варфоломеем: давайте исходить из того, что Джим Маслин все еще в Лондоне. Если мы ничего не получим за неделю, тогда мы можем подумать еще раз.

"Боже, это будет утомительная работа". Лэнс Кинг теперь сидел у открытого окна, положив ноги на стол. - Вы, очевидно, знаете, как все это работает, не так ли, принц?

- Национальные регистрационные удостоверения личности? Конечно знаю... проклятие нашей жизни в полиции. Все должны быть зарегистрированы в своем местном полицейском участке, и если вы переезжаете в другой район и не регистрируетесь, это является правонарушением. Сомневаюсь, что агент, проработавший здесь так долго, совершил бы основную ошибку, не зарегистрировавшись.

"Каждый чертов полицейский участок в Лондоне будет иметь реестр... Нам потребуется вечность, чтобы просмотреть их. Возможно, если мы поговорим со Скотленд-Ярдом, мы сможем заставить их разослать сообщение по всем их участкам с указанием проверить наличие Джима Маслина.

- Я бы не стал.

- А с чего бы это, принц? Кинг закурил еще одну сигарету.

- Потому что это ненадежно, Лэнс. Я знаю, как работают полицейские участки: они недоукомплектованы и перегружены работой, и когда из штаба приходит указание, половина из них оставляет его в очереди. Если мы хотим сделать работу основательно, нам нужно, чтобы один из наших людей - желательно парочка - посетил каждый полицейский участок Лондона и сам просмотрел записи".

- Я согласен, - сказал Бартоломью.

- Сколько полицейских участков в Лондоне?

- Точно не знаю, но определенно больше двухсот.

- Тогда нам лучше начать, не так ли?


К утру среды они проверили регистрационные журналы во всех полицейских участках Лондона и не обнаружили ни Джима, ни Джеймса Маслина. Они нашли несколько Джимов Мартинов и Джеймса Мастеров, а также дюжину Маслинов мужского пола, одному из которых - Джону Маслину - было за сорок. Выяснилось, что он был уволен из армии по инвалидности и жил со своей семьей в Лейтоне. Они снова собрались в среду утром, Лэнс Кинг ясно дал понять, что все это время сомневался, что агент Донн зарегистрируется в полиции. Или он использовал другое имя. Или уехал из Лондона.

- Есть еще один вариант, сэр. Бартоломью позволил Кингу закончить.

'Продолжать.'

"Полицейские участки ведут отдельные реестры для некоторых мест работы на своем участке, обычно более крупных, которые считаются важными, например, правительственные учреждения и больницы. Это скорее список людей, которые там работают, чем данные их удостоверений личности: полезно иметь запись на случай, если это место взорвут. Я полагаю, практика началась во время Блица.

Они начали с крупных полицейских участков в центре Лондона, и именно Бартоломью нашел его незадолго до девяти часов вечера. Позже той же ночью они собрались в кабинете Кинга.

- Может быть, ты хочешь ввести Хью в курс дела, Бартоломью?

- В полицейском участке Паддингтона есть реестр всех сотрудников госпиталя Святой Марии, сэр. У них есть Джим Маслин в качестве носильщика: он начал работать там в сентябре прошлого года.

- Что согласуется с прибытием сюда агента Донна, не так ли?

- Да, сэр, но, к сожалению, у него нет домашнего адреса: он хранится в больнице.

- Я только что вернулся из больницы. Все повернулись и посмотрели на Принца. - Я нашла контору носильщиков и держала ее в тайне на случай, если он сегодня там работает. Оказывается, он по расписанию должен начать в десять часов утра. Я думаю, что самым безопасным подходом было бы дождаться его завтрашнего появления. Женщина, которая смотрит за конторой, приходит пораньше, и тогда мы можем узнать его адрес.


Это была катастрофа с самого начала.

Между несколькими часами сна, которые он выхватил той ночью, Принц беспокоился, что совершил еще одну ошибку. Он был слишком осторожен. Они должны были найти женщину, которая присматривала за носильщиками, и узнать адрес Маслина той ночью.

Он и Лэнс Кинг прибыли в больницу на следующее утро как раз в тот момент, когда женщина по имени Кэт пришла на работу в контору носильщиков. Как только они показали ей полицейские ордера, которые у них были с собой, она дала им домашний адрес Джима Маслина. Они заверили ее, что у него нет никаких проблем. Обычный .

Затем двум мужчинам удалось поспорить, стоя под дождем возле офиса. Лэнс Кинг настоял, чтобы они немедленно отправились по адресу в Шепердс-Буш; Принс решил, что будет безопаснее подождать в больнице. К половине девятого они пришли к компромиссу и позвонили Варфоломею из телефонной будки, поручив ему прислать на квартиру бригаду. Когда они перезвонили ему через полчаса, у него были плохие новости.

- Его там не было.

Принц держал трубку между собой и Кингом. Двое мужчин прижались друг к другу в ложе, окна которого запотели от конденсата. На улице дождь усиливался. Сигарета Кинга была всего в дюйме от лица Принса.

- Похоже, это правильный адрес?

- Вам нужно говорить громче.

"Я сказал, это похоже на правильный адрес?"

"Это определенно правильный адрес; на столе на его имя лежит платежная ведомость из больницы. Если он был здесь прошлой ночью, значит, он прибрался: кровать заправлена, на кухне нет ничего грязного. Это не то место, которое я ожидал от носильщика в больнице.

'Что ты имеешь в виду?'

"Очень хорошенькая квартирка: отдельный вход, приличная мебель и - вот что интересно - свой телефон. У скольких носильщиков есть такая квартира? Только что девять часов, сэр; Я думаю, он ушел на работу.

Принц и Кинг стояли в дверном проеме напротив входа в контору носильщиков, не в силах избежать промокавшего их дождя и споривших о том, что делать дальше. Ночью им удалось заполучить фотографию рядового Джона Мортона из штаба полка, и они изучали каждого проходящего мимо человека. Принц сказал, что будет лучше, если один из них войдет внутрь на случай, если он воспользуется другим входом.

- Это единственный вход, принц. Будьте терпеливы.

Наконец они вошли в четверть одиннадцатого. Никаких следов Джима?

- Не беспокойтесь, моя дорогая, он скоро будет здесь: я только что с ним говорила.

'Ты что?'

- Он звонил. Она похлопала по телефону перед собой на случай, если они не были уверены. "Сказал, что опаздывает, и я сказал ему, что вы ждете его, и он сказал, что это должно быть как-то связано с его удостоверением личности, и что он уже в пути".

Кинг и Принц бросили друг на друга яростные взгляды.

- Он сказал, где был?

- Нет, но я бы не беспокоился: Джим обычно хороший хронометрист. Почему бы вам не устроиться там поудобнее? Не смотри так беспокойно - война окончена!


Джим Маслин не был уверен. Он не был уверен, что остаться в Лондоне было хорошей идеей; он не был уверен, что находиться в темном пространстве за тюрьмой и больницей было разумно, и он не был уверен в агенте Байроне. Он больше не был уверен, что доверяет этому человеку: хотя тот был старше и ниже его и хромал, в нем было что-то угрожающее, что ему не нравилось. Он заставлял его чувствовать себя неполноценным, как будто Байрон всю свою жизнь подчинялся приказам и так наслаждался возможностью обращаться с Маслином так, как с ним обращались другие. Ему было не по себе в его обществе.

Он присел у низкой стены с больницей слева от него. Чем дольше он ждал, тем больше росли его сомнения. Он остался в Лондоне только потому, что Байрон предложил ему деньги, и теперь беспокоился, что был слишком жаден. У него и так было с собой двадцать фунтов - он всегда брал с собой крупную сумму на всякий случай - и ему следовало на это положиться. Это была почти месячная зарплата. Это и восемь фунтов, которые дал ему Байрон, должны были подойти. И было что-то слишком поспешное в том, как пожилой мужчина пообещал получить сто фунтов, а потом сказал, что может быть и больше. Он не был уверен, что это правильно.

Он решил уйти. Он оставался на ночь в блошиной яме в Харлсдене, где снял комнату на ночь, а утром первым делом уезжал на автобусе.

- Ты куда-то идешь, Джим?

Он едва мог разглядеть Байрона. Это был просто голос из темноты.

- Нет, я ждал тебя.

- Вы выглядели так, будто собирались уйти.

- Нет, нет... я просто хотел узнать, где ты; уже девять пятнадцать.

- Я сказал подождать, если опоздаю. У меня есть деньги. Нам лучше пойти туда, Джим, мы слишком близко к больнице. Кто-нибудь может увидеть нас с той автостоянки.

Маслин колебался. Была почти полная луна, но она была скрыта облаками. Он мог только разглядеть, как Байрон отдалялся от него, углубляясь в кусты.

- Давай, давай покончим с этим. В конце концов я принес тебе сто шестьдесят; это устроит вас хорошо. Вы сможете позволить себе новую личность, и у вас останется много денег. Этого вам хватит на несколько месяцев.

Маслин колебался. Он считал, что находится ближе к больнице, чем Байрон. Если он убежит сейчас, старик никогда его не поймает. С другой стороны...

"Да ладно, Джим: послушай, прости, что я был немного резок. Напряжение доходит и до меня, знаете ли. Приходите и возьмите деньги, и тогда мы закончили.

Маслин решился. Как только у него будут деньги, он уйдет. Он мог различить Байрона, идущего к нему теперь с пачкой банкнот, и шагнул вперед, чтобы взять ее. Он не мог оторвать глаз от толстой пачки денег, а когда заметил нож, было уже поздно. Он застыл на месте, когда Байрон рванулся вперед, вонзив длинное лезвие ему в живот, а затем рухнул на землю, все еще тянущийся за деньгами.

Байрон был удивлен тем, насколько несопротивляющимся был Джим, все еще молчавший, когда он одной рукой поддерживал себя на земле, а другой, протягивая деньги, двигался к своему животу. Он быстро двинулся сзади, схватил его за волосы и отдернул голову назад, прежде чем перерезать ему горло. Затем он толкнул его вперед, ногой вдавливая его лицом в длинную влажную траву.

Он присел на корточки и подождал некоторое время, переводя дыхание и наблюдая за телом агента Донна, чтобы убедиться, что оно не двигается. Затем он оттащил его на несколько ярдов за большую полосу кустов и вытер ботинки и руки о мокрую траву.

Может быть, мне лучше сдаться... если я буду сотрудничать...

Странно, подумал он, как легко люди могут осудить себя. Когда он встал, у него болела нога; шрапнель делала это, когда была сырая погода и он напрягался. Еще не было половины девятого; если он поторопится, то сможет успеть на последний поезд из Восточного Эктона в центр Лондона. Он отказался от этого. Они почти наверняка найдут тело на следующий день, и он не хотел, чтобы какой-нибудь пронырливый парковщик на станции вспомнил о прихрамывавшем человеке, прошедшем прошлой ночью.

Он направится на север через открытую местность, пока не дойдет до Скрабс-лейн.

Если ему не изменяет память, автобус 626 доставит его прямо в Челси.


## Глава 31


Англия, май 1945 г.

- Итак, в итоге мы можем сказать, что это тело Джона Мортона. Вы согласны, принц?

Принц вздохнул, готовясь ответить на вопрос Хью Харпера в третий раз. По какой-то причине Харпер был тупым. Они не могли доказать, что тело, найденное в Вормвуд-Скрабс, принадлежало Джону Мортону, но Принс полагал, что они подошли к этому достаточно близко. Франц Раутер опознал его, и у них была фотография Мортона, предоставленная его полком. И группа крови была такой же, как у Мортона, согласно его армейским записям.

- И помните, мы можем доказать, что это тело человека, называющего себя Джимом Маслином, сэр: у нас есть его отпечатки пальцев по всей квартире.

В конце концов Харпер признал, что это действительно тело Джона Мортона.

- А результаты второго посмертного Принца?

- То же, что и в первом случае, сэр, - что он умер в результате серьезной травмы, нанесенной лезвием в живот и горло, причем последнее было основной и смертельной раной.

- А время смерти?

Оба патологоанатома сходятся во мнении, что он был убит накануне вечером перед тем, как было обнаружено его тело, то есть в ночь на четверг. Тело было найдено в десять часов утра в пятницу, и к тому времени наступило полное трупное окоченение, поэтому трудно сказать точное время смерти".

- И по всему району проводятся расследования?

- Естественно, сэр, хотя они пока ничего не нашли.

- А Франц Раутер... как он поживает, Ланс?

- Скорее наслаждаюсь быть хозяином поместья. Охранники говорят, что с ним вообще нет проблем; проводит время в библиотеке или в саду. Говорит любому, кто готов его слушать, что он всегда был англофилом и определенно ведет себя соответственно.

- Я бы на его месте сказал то же самое: английский загородный дом предпочтительнее красноармейской тюрьмы. Но можем ли мы быть уверены, что он говорит нам правду? Не будем забывать, этот парень был профессиональным офицером разведки двенадцать или тринадцать лет, как мне постоянно напоминают. Мы знаем, что он настроил против нас по крайней мере одного очень успешного агента, и если верить тому, что он нам говорит, - что он не был нацистом, - то он был необычайно умен, раз выжил так долго, особенно после того, как в прошлом году абвер был в значительной степени расформирован. .'

Харпер откинулся на спинку стула, осматривая комнату, и сердито отодвинул папку с другой стороны стола. - Итак, если мы согласны с тем, что он говорит правду, у нас есть шпионская сеть, состоящая из трех предателей. Один растворился в воздухе, другой мертв, а Байрон продолжает оставаться человеком-загадкой - даже Раутер говорит, что не знает, кто он на самом деле. Нам нужно удвоить усилия, чтобы найти Палмера, но если мы найдем Байрона, это вполне может привести нас к Милтону.

- Со всем уважением, сэр, я не согласен с тем, что мы понятия не имеем, кто такой Байрон.

- Продолжайте, принц.

"Ротер подтвердил, что он британец и живет - или жил - в Челси. Он не должен был знать, что мы уже подозревали Байрона в связях с Челси, что касается радиослежения и таксиста, которому агент Драйден передал письмо и любезно отправил его...

- Адрес в Челси, да, напоминать не надо. Однако это вряд ли сужает круг, не так ли?

Принц листал свой блокнот, выглядя рассеянным. Он ничего не сказал, когда Харпер закрыл собрание и приказал Кингу и Принсу разработать план по поиску Милтона.

Через несколько минут Принс постучал в дверь Хью Харпера. Может ли он сказать личное слово?

- Я предполагаю, что вы собираетесь сказать, что ваша работа выполнена и вы хотите вернуться в Линкольншир - я прав, принц?

- На самом деле нет, сэр, моя работа еще далека от завершения: на самом деле она касается Байрона.

'Продолжать.'

"Извините, если это немного не так, сэр, но когда мы говорили ранее о Байроне и Челси, мне пришла в голову мысль, и я проверил свой блокнот, куда я часто записываю кажущиеся несущественными обрывки разговоров, лишь косвенно относящиеся к делу. : иногда такие мелочи помогают оживить память.

- Это связано с Байроном, не так ли, принц?

- Это действительно так, сэр. Вот список участников собрания в отеле "Эбби" в Пимлико в 1939 году.

Он передал лист бумаги.

"Конечно, мы все знаем о Чепмен-Коллинзе и Фентоне..." Харпер кивнул. - Но с другими именами в списке - Баннистер, Спенсер, Дэвис, Филипс, Каммингс, Карвер, Кемп - ничего не вышло. Мы задавались вопросом, был ли Милтон одним из них.

- Зашел в тупик, насколько я помню.

- Я согласен, что это предположение, сэр, но я думаю, что один из них - агент Байрон.

'Который из?' Харпер нахмурился, изучая список.

"Когда вы завербовали меня в январе, вы, возможно, помните, что мы говорили о Байроне и его возможной связи с "Челси", и вы взяли меня туда. Когда Раутер сказал нам, что, по его мнению, Байрон живет в Челси, в глубине души меня что-то беспокоило, хотя я не мог понять, что именно, поэтому я просмотрел записи, которые сделал в тот день. Я записал, как ты припарковал машину, и мы пошли прогуляться и наткнулись на парня, который слегка прихрамывал. Вы поприветствовали друг друга, а потом сказали мне, что он был стюардом в вашем клубе.

Харпер ничего не сказал, но сжимал лист бумаги, широко раскрыв глаза.

"Боже мой, Спенсер!"


Во вторник, 22 мая, мир Кристофера Спенсера рухнул таким драматическим образом, что он задался вопросом, удалась ли его попытка покончить с собой, и теперь он попал в какую-то заслуженную версию ада.

Сначала Хью Харпера пришлось немного уговорить. После первоначального выражения шока он стал искать причины, по которым Спенсер мог быть не Байроном: Спенсер - достаточно распространенное имя... Может быть, не так уж и необычно для него жить в Челси... Там живут десятки тысяч людей... Он порядочный парень, раненый на Великой войне, всегда услужливый... - Дело против него в лучшем случае косвенное, принц.

- Верно, но ведь именно так начинаются многие дела. У нас есть подозреваемый, основанный на том, что может быть просто косвенным доказательством, но затем мы ищем веские доказательства, чтобы создать против него дело. У нас есть кое-кто, кого мы можем связать с этим районом, и у него то же имя, что и у одного из посетителей отеля.

- Что ты думаешь, Лэнс?

- Я знаю, что мы с Принцем не всегда сходимся во взглядах, но в этом вполне может быть что-то есть. Нет ничего плохого в том, чтобы исследовать его, не так ли?

Харпер согласился, хотя и с некоторой неохотой. Он с горечью сказал, что для клуба будет ужасно, если выяснится, что один из их стюардов был немецким шпионом: он будет чувствовать личную ответственность. Комитет отнесется к этому смутно: они обвинят его. Ему придется выйти из членского комитета.

Выяснилось, что в тот день Спенсер дежурил в клубе и должен был закончить работу намного позже вечером. Троих людей Варфоломея послали охранять это место на случай, если он уйдет раньше.

Принц начал копать. Имя Кристофера Спенсера не фигурировало ни в одном файле, хранящемся в МИ-5 или Специальном отделе: он казался безупречным. Он родился в Суррее в 1891 году и вступил в армию в 1914 году, но в июле 1916 года получил ужасные ранения в битве на Сомме, в результате чего был уволен из армии по инвалидности. Ему было двадцать пять, и он остался хромым и без работы, в конце концов став стюардом в клубе Харпера, где он был с 1923 года.

- Если бы мы могли войти и осмотреть его квартиру, пока он на работе, сэр, тогда, может быть, мы смогли бы найти какие-нибудь улики - в конце концов, есть вероятность, что он заразился оттуда.

- Нам нужно что-то еще, чтобы оправдать это, Лэнс.

- Я думал, МИ-5 не нужно оправдание, сэр?

- Только если мы договоримся с генеральным директором, а я пока не хочу его привлекать. Принеси что-нибудь более конкретное, и я позволю.

- Думаю, нам следует быть осторожными, сэр.

- Почему, принц?

- Возможно, у Спенсера есть кто-то, кто наблюдает за квартирой, кто-то, кто мог бы предупредить его. Я думаю, было бы рискованно идти сейчас.

Следующие несколько часов Принц корпел над файлами, но безуспешно, пока не выбрал другой подход - вместо этого сосредоточил свои поиски на чем-либо, связанном с адресом Спенсера. Было три часа ночи, когда Харпера вызвали обратно в его кабинет. Варфоломей и Кинг уже ждали с Принцем.

"Я провел поиск по адресу Спенсера и нашел ссылку на Джеральда Эндрюса, живущего по этому адресу. Между 1932 и 1935 годами Джеральд Эндрюс был связан с фашистской организацией под названием Имперская фашистская лига, которая, как я понимаю, была яростно антисемитской и пронацистской организацией. Нет никаких записей о том, что он был связан с ними после этого периода. Эндрюс проживает по адресу Flat 7, 18 Ascot Terrace, SW3 - домашний адрес Кристофера Спенсера, полное имя Кристофер Джеральд Эндрю Спенсер. Согласно записям Национальной регистрации в полицейском участке Челси, Спенсер - единственный человек, проживающий по этому адресу, и список избирателей показывает, что он переехал туда в 1931 году".

Харпер кивнул, явно удовлетворенный.

- Я взял на себя смелость сегодня вечером взглянуть на адрес на случай, если нам понадобится войти, - сказал Бартоломью. - Это мансардная квартира с прямым выходом на крышу. Это было бы идеальное место для передачи - он мог бы установить антенну, спрятанную в высоких дымовых трубах, а затем снять ее, когда закончит. В здание есть общий вход, но я думаю, Спенсер могла бы сбежать по крышам. Я бы очень удивился, если бы он этого не планировал. Я бы посоветовал войти сейчас, сэр. Мы ведь не хотим повторить ошибку, которую совершили с агентом Донном, не так ли?


Кристофер Спенсер спал очень чутко, он всегда предполагал, что услышит кого-нибудь еще до того, как он подойдет к входной двери его квартиры. Сочетание нервозности и постоянной боли в ноге заставляло его бодрствовать чаще, чем бодрствовать.

Но его разбудил шум, и он исходил не от входной двери, а из гостиной. Прозвучало так, как будто дверь на крышу открылась, но наступила тишина. Он потянулся за пистолетом, который держал у края кровати, и сел. В следующий момент его мир рухнул на части: звук хлопнувшей входной двери, крик за дверью его спальни, когда она распахнулась, и яркий свет мощного света упал на его лицо.

Он помнил, как держал пистолет у головы и нажимал на спусковой крючок, когда кто-то бросился на него, а затем последовала спутанная последовательность ощущений: мучительная боль, оглушающий звук, который не стихал, запах и вкус крови, словно его вытащили из постели, прежде чем он погрузился в темную пустоту.

Следующим его воспоминанием было то, как он проснулся прикованным к больничной койке, с толстой повязкой на голове и спором между доктором и кем-то еще, говорящим, что они не выходят из палаты.

Сейчас это было где-то в среду - по крайней мере, так ему сказали - и он был прикован наручниками к неудобному стулу в большом подвале с низким потолком, яркий свет падал ему в лицо, и ему было трудно разглядеть троих. мужчин за столом перед ним.

Один из них спрашивал, почему он пытался застрелиться, если он был невиновен, как он настаивал. Он понял, что совершил ошибку, сказав, что невиновен, когда они еще ни в чем прямо не обвинили его. Он сказал им, что у него болит голова и он не может нормально думать, но они проигнорировали его.

"Я подумал, что вы злоумышленники, поэтому направил на вас свой пистолет. Я не пытался застрелиться; кто-то, должно быть, ударил меня по руке.

Мужчина проигнорировал его и задал ему серию вопросов.

Вы агент Байрон?

Вы были членом Имперской фашистской лиги под именем Джеральд Эндрюс?

Вы присутствовали на ужинах в отеле Abbey в Пимлико в 1939 году под своим настоящим именем?

Вас завербовал в качестве немецкого агента Артур Чепмен-Коллинз?

Вы знали Джима Маслина, также известного как агент Донн, и убили ли вы его на прошлой неделе в Полыни?

Что вы можете рассказать нам об Эдварде Палмере - агенте Милтоне - и знаете ли вы, где он находится?

В ответ на каждый вопрос он давал то, что, по его мнению, в данных обстоятельствах было разумным проявлением невежества. Он либо покачал головой, хотя от этого у него болело то, что осталось от левого уха, либо извинился, но понятия не имел, о чем они говорили. Обнадеживало, что они спрашивали, где Милтон: уже месяц как он исчез. Может быть, у них и не было улик на него в конце концов. Он был рад, что избавился от ножа, которым убил Джима.

- Я не знаю никого из этих людей, о которых вы говорите. Я ни в коем случае не политик. Я верный и патриотичный гражданин Великобритании. Я был ранен на Сомме. Интересно, это случай ошибочного опознания?

Он старался, чтобы его голос не звучал слишком уверенно. Но то, что произошло дальше, изменило его жизнь, или то немногое, что от нее осталось. Человек, задающий вопросы, что-то сказал, и зажегся свет. Теперь он мог видеть все: троих мужчин за столом, один из которых был не кем иным, как достопочтенным Хью Харпером из клуба! Другой человек снял скатерть с меньшего столика, и на ней был выставлен радиопередатчик - антенна, проводка, все. Он уставился на нее с недоверием: несколько недель назад он приложил столько усилий, чтобы спрятать все это: антенну перенесли на крышу другого здания и спрятали в заброшенной трубе, передатчик задвинули на роликах под половицы, пока он не замолчал. было бы хорошо с глаз долой. Еще неделя: он уже забронировал отпуск на несколько дней, чтобы нанять фургон и избавиться от оборудования. Не было бы отпечатков пальцев; он всегда использовал перчатки.

"Агент Милтон - Эдвард Палмер - покинул свою квартиру на Эбби-роуд примерно двадцатого апреля. Где он?' Это был мужчина посередине, тот, кто задавал большинство вопросов.

- Я понятия не имею, о ком или о чем вы говорите.

- Как вы начнете объяснять все это оборудование, Спенсер?

Он слишком долго колебался, прежде чем пробормотать, что никогда раньше этого не видел. - Может быть, он был в квартире до того, как я туда переехал?

Мужчина посередине подождал, прежде чем ответить. - Кто сказал, что его нашли в квартире?

Ухо Спенсера пульсировало, и он морщился от боли. Его тошнило и кружилась голова, и он спросил, можно ли ему сделать перерыв, и Хью Харпер сказал что-то о том, что он не глуп и что ему должно быть стыдно за себя. Это продолжалось более часа, за это время его вырвало, хотя он и не мог вспомнить, когда он в последний раз ел, а затем обмочился, унижение которого усугублялось тем, что трое мужчин замолчали, пока он это делал. прислушиваясь к тому, что происходит. Он пытался убедить себя, что у них нет улик против него, но теперь было очевидно, что они есть. Он раздумывал, не рассказать ли им что-нибудь близкое к правде - как он чувствовал себя брошенным после Великой войны, как его жизнь была разрушена; как он попал не в ту группу, которая, казалось, предлагала решение, и к тому времени, когда он попытался выбраться, было уже слишком поздно - но он остановил себя. Это было бы равносильно признанию.

Он умолял их выключить свет, падающий ему в лицо, но они проигнорировали его и продолжали задавать ему одни и те же вопросы. Он понял, что плачет; сначала по его лицу текли слезы, но вскоре это были неудержимые рыдания. Он слышал, как умолял их остановиться.

Расскажите нам, когда вы встретили агента Милтона...

И так продолжалось до тех пор, пока, как по условленному сигналу, не замолчали и не погасли яркий свет. Он знал, что Хью Харпер стоит рядом с ним и дает ему стакан воды, затем похлопывает его по плечу и говорит, чтобы он не волновался.

- Мы знаем, что вы были вовлечены во все это, Спенсер: просто скажите нам, где Милтон, и даю слово, что к вам будут относиться снисходительно. Я знаю, что ты порядочный человек.

Спенсер колебался. Единственным доказательством, которое у них было против него, было оборудование, но потом он удостоверился, что на нем нет его отпечатков пальцев, и сжег все кодовые книги, так что, возможно, у них не было такого сильного обвинения против него. как он опасался. Но он решил промолчать. Когда он слышал свой собственный голос, казалось, что кто-то другой говорил за него. - Если бы я только знал, где он, сэр, я бы вам сказал, но он всегда относился ко мне...

В этот момент он остановил себя, но, конечно, было слишком поздно. Он мог думать только о Джиме Маслине, чьи слова подписали ему смертный приговор.

И теперь он сделал то же самое.


## Глава 32


Равенсбрюк и север Германии, июнь 1945 г.

Она была последней заключенной, которая вышла перед приходом Красной Армии.

Воскресным утром Ханна Якобсен перешагнула через полдюжины тел, прежде чем свернуться калачиком в грязном углу заброшенной хижины, чтобы позволить тому, что пыталось поглотить ее, идти своим чередом. Когда она укрылась рваным одеялом и закрыла глаза, она понятия не имела, то ли смерть, то ли сон охватят ее. Она не ела несколько дней, и у нее больше не было сил заботиться.

В концентрационном лагере Равенсбрюк уже несколько дней царила тишина. Когда-то в огромном комплексе содержались десятки тысяч заключенных, но теперь осталось всего несколько тысяч, большинство из которых были слишком больны, чтобы их можно было перевезти.

Она проснулась от сильного кашля и удара сапога по ребрам. Она подняла голову, удивленная тем, что еще жива. В полумраке она не могла разглядеть фигуру, стоящую над ней, и на краткий оптимистичный миг подумала, не ее ли это англичанин, но человек, который наклонился с выражением отвращения на лице, был Мором, офицером гестапо. . Он бросил ей чистую одежду и велел одеться.

- Быстрее, русские почти здесь. Он не сводил с нее глаз, пока она раздевалась и надевала одежду, которую он принес с собой.

Когда они вышли из хижины, лагерь казался заброшенным: никакой охраны не было видно, лишь несколько заключенных неуверенно двигались в тенях, словно призраки. Он подтолкнул ее, и у главного входа она узнала гауптштурмфюрера Ридера, ожидавшего у машины Мора. Он был одним из офицеров СС, руководивших обмундировочной мастерской.

- Теперь можешь идти, - сказал ему Мор, задержавшись от продолжительного кашля. - Помни, ни слова. Он затолкал Ханне на заднее сиденье машины и указал на бумажный пакет с хлебом и сыром. - Ешь, в фляге есть вода. И вот, приведи себя в презентабельный вид. Он бросил расческу на сиденье. - Если нас остановят, ты ни слова не скажешь, понял? У нас все должно быть в порядке, мы примерно на день опережаем русских, но если у вас есть какие-нибудь забавные идеи... - Он махнул револьвером в ее сторону.

Большую часть пути он заставлял ее лежать на заднем сиденье, так что она понятия не имела, куда они направляются, хотя была уверена, что они направляются на север. Из положения лежа она могла разглядеть часы на приборной доске: дорога заняла чуть больше трех часов.

Между приступами кашля Мор время от времени говорил, в основном об ужасной ошибке, которую совершили союзники, о том, какими ужасными будут русские, как, по крайней мере, ушли евреи - ну, во всяком случае, большинство из них, - и как он у него был план: он сказал ей, что до войны был бухгалтером. Люди вроде него были бы в порядке, потому что они были умны.

Она заметила указатель на Росток, и вскоре после этого они свернули с главной дороги на более узкую. Через несколько миль он притормозил у входа на узкую тропу и бросил в нее одеяло, сказав, чтобы она накинула его на голову и держала так, пока ей не прикажут иначе. Следующая миля или около того шла по пересеченной местности, машина тряслась вверх-вниз и качалась из стороны в сторону, ходовая часть время от времени царапала поверхность. Когда они в конце концов остановились, Мор сидел молча, а двигатель заглох, и вздохнул с облегчением, а затем кашель, который звучал так же плохо, как всегда.

- Вот, наконец. Кстати, вы участвуете в приготовлениях, о которых я вам рассказывал: вы будете моим страховым полисом.


"Одна неделя, принц, я даю вам одну неделю там, а потом я хочу, чтобы вы вернулись сюда".

- Не уверен, что недели будет достаточно, сэр.

Хью Харпер взглянул на Принса так, словно он воспринял последнее замечание как дерзкое.

- Вы обещали мне, что у меня будет возможность вернуться в Германию и найти Ханне, сэр. Я зашел в тупик: ни у МИ-9 больше нет информации о ней, ни у датского правительства, ни у шведского Красного Креста. Если я не уеду в ближайшее время...

- Я сказал, что вы сможете пойти и поискать ее, как только мы раскроем это дело, чего мы еще не сделали. Пока мы не найдем Эдварда Палмера, тогда... - Голос Харпера оборвался, когда он слегка покачал головой при мысли о том, что не найдет Милтона.

- Что тогда, сэр?

"Тогда за моей спиной по-прежнему сэр Роланд Пирсон и Даунинг-стрит, не говоря уже о стервятниках из МИ-5, которые ждут, чтобы расковырять мой труп. Палмер предатель: офицер, работавший в военном министерстве. Нельзя позволить ему просто исчезнуть, как будто его никогда не существовало.

"Есть еще мое предложение, сэр: это может быть нашим лучшим шансом выманить его".

- Сомневаюсь, что получу на это одобрение. Я уже прогнал его через столичную полицию: у комиссара его нет. Он даже не думает, что это законно.

- А если бы запрос поступил с Даунинг-стрит?


РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО

ЭДВАРД ПАЛМЕР (родился в 1907 г.)

Столичная полиция срочно желает разыскать (майора) Эдварда Палмера в связи с убийством семилетней девочки в районе Кэмден-Таун NW1 в Лондоне примерно в четверг, 19 апреля 1945 года.

В последний раз Палмера видели в районе Abbey Road NW8 утром в пятницу, 20 апреля. Подозреваемый ранее служил в полку Йорк и Ланкастер, но, как полагают, не носит форму. Палмер ростом около шести футов, говорит с английским акцентом и иногда заикается.

ЗА ИНФОРМАЦИЮ, ПРИВЕДУЮЩУЮ К ЕГО АРЕСТУ, БУДЕТ ВЫПЛАЧЕНО ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ В 250 ФУНТОВ

Хью Харпер внимательно изучил плакат, а затем повернул его так, чтобы Принц и Лэнс Кинг тоже могли его увидеть.

- Три фотографии?

- Под разными углами, сэр.

- Что ж, будем надеяться, что это его смоет. Сэр Роланд приказал вывесить его по всей стране: на вокзалах, на автобусных остановках.

- И он не возражал против этики, сэр? Ведь не было ни убийства, ни семилетней девочки...

"Никогда нельзя предсказать сэра Роланда; он может быть таким загадочным. Как это бывает, князю, это скорее импонировало его хитрой натуре. Он спросил, чья это была идея, и прозвучал очень одобрительно, когда я сказал ему, что это была ты. Жаль, что я не взял кредит на это сейчас. Конечно, пресса захочет узнать все о девочке, но, надеюсь, мы с этим справимся".

"Награда должна помочь. Позор, это не могло быть немного больше.

'Более? Подожди, Лэнс, это и без того идет из моего бюджета!


Ричард Принс прибыл в Берлин в пятницу, 1 июня, не собираясь возвращаться домой, пока не узнает, что случилось с Ханне.

Когда он приехал на Беренштрассе, подполковник Иосиф Леонид Гуревич встретил его как старого друга. У русского была новая коробка сигар гораздо большего размера и ящик итальянского вина, которые они нашли в подвале.

"Теперь, когда я отомстил, я немного лучше сплю по ночам. У меня нет семьи, но есть какое-то... удовлетворение. Немец - Раутер - помогал вам?

Принц сказал, что да, большое спасибо.

"Выпейте немного вина: я думаю, итальянское белое вино лучше, чем французское белое вино. Я становлюсь знатоком! Значит, вы вернулись в Берлин только для того, чтобы посмотреть, как я?

- Помнишь, я просил тебя разузнать об узнице концлагеря Равенсбрюк - Ханне Якобсен?

Гуревич кивнул сквозь густое облако сигарного дыма.

- Я знаю, что тогда не было новостей, но я хотел бы сам отправиться туда, чтобы попытаться найти ее. Не могли бы вы помочь с любыми документами, которые мне понадобятся, и, может быть, с транспортом?

Русский закинул обутые ноги на стол и играл с окурком сигары. Он некоторое время наблюдал за Принцем. 'Вы ее любите?'

'Как ты...?'

"В Москве до войны я любил женщину: Фриду. Она работала в Министерстве иностранных дел переводчиком и была арестована по какому-то абсурдному обвинению - чтению иностранной прессы, что входило в ее обязанности. К моему вечному позору, я не вмешался, что мог бы сделать. Когда меня спросили о ней, я признался, что иногда с ней спал, но сказал, что нахожу ее слишком буржуазной. Ее отправили в Сибирь; Я понятия не имею, жива ли она еще. Я, вероятно, мог бы спасти ее, если бы поручился за нее, но это пагубно сказалось бы на моей карьере. С тех пор я сожалею об этом: она была любовью всей моей жизни, а я так плохо себя вел. Вот почему я спрашиваю, любишь ли ты эту Ханну.

'Конечно, я делаю.'

- Тогда я пойду с тобой!


Комиссаром Равенсбрюка был Борис Новиков, толстый майор НКВД с огромной головой и лицом, изуродованным пьянством и боями. Он был значительно старше Гуревича и едва скрывал обиду на него.

- Все пленные ушли, товарищ Подполковник: их было всего около трех с половиной тысяч, когда мы освободили лагерь на Первомай. Некоторые из них с тех пор умерли; остальные уже репатриированы".

- И никаких сведений о Ханне Якобсен?

- Я уже говорил вам раньше: есть запись о том, что она была здесь пленницей, но нет записи о том, что с ней случилось.

"Может ли она быть мертва?" Это был первый раз, когда Принц заговорил. Гуревич переводил.

- Об этом нет никаких записей, но последние несколько дней в лагере царил хаос, так что это возможно.

Новиков отступил от них, скрестив руки перед собой, и выражение лица было пустым, как будто ему больше нечего было сказать. - Моя работа здесь, товарищ, - расследовать военные преступления. Мы взяли в плен несколько лагерных офицеров СС. Я думаю, что один из них сможет вам помочь.

Гауптштурмфюрер Ридер был развалюхой, возможно, выше шести футов, но теперь он сгорбился и дрожал, то и дело прикасаясь к лицу, покрытому порезами и синяками. Его затащили в кабинет Новикова и бросили на пол. Ему потребовалось пару минут, чтобы с трудом подняться на ноги.

- Скажи полковнику то, что ты сказал мне. Они понимают по-немецки.

- О человеке из гестапо?

'Ладить с ней.'

Ридер медленно повернулся к Принсу и Гуревичу, в его глазах читалась мольба. Он держал скованные руки, словно в молитве. - Я всего лишь младший офицер, поверьте мне, сэр. Перед войной я был менеджером на швейной фабрике в Лейпциге, и именно так я оказался в СС, чтобы помогать управлять их швейными мастерскими".

- Так ты говоришь нам, что ты всего лишь портной, а? Я полагаю, вы также собираетесь сказать нам, что вы не нацист?

Слезы наполнили глаза Ридера. - Я был обязан, сэр: все были обязаны. Пожалуйста, поверьте мне: у меня есть жена и трое детей, я богобоязнен и...

- Он тратит наше время. Гуревич выхватил револьвер. - Разве ты не понимаешь, что слова о том, что ты богобоязненный, нас не впечатляют?

- Пожалуйста, позвольте мне рассказать вам то, что я сказал другому офицеру. Я мог бы покинуть лагерь раньше; все покидали его в те выходные до прибытия вашей армии. На самом деле я уже собирался уходить, когда прибыл офицер гестапо. Он был здесь несколько раз раньше и сказал, что я должен остаться, пока он не закончит. Он хотел знать, где находится датская пленница, Ханна Якобсен.

- Значит, она тогда была жива? Князь подошел ближе к немцу, который отпрянул при его приближении. - Какой это был день?

- Либо суббота, либо воскресенье - самый конец апреля. Она определенно была жива; мы нашли ее в хижине. Она спала. Сначала я подумал, что она умерла, но он разбудил ее, и когда я увидел их в следующий раз, они шли к его машине, где он велел мне подождать. Он дал ей переодеться в обычную одежду.

- Как она выглядела?

Ридер пожал плечами. 'Простите, что я могу сказать? Она шла, если это что-то значит, но она какое-то время была здесь пленницей. Насколько я понимаю, этот офицер гестапо проявлял к ней особый интерес. Он был здесь раньше, чтобы расспросить ее. Если тебя это утешит, у него в машине были еда и вода для нее. Я не думаю, что он намеревался убить ее.

- И куда они шли?

'Я не знаю. Говорю вам, я всего лишь младший офицер и...

Он остановился, когда Гуревич отпустил предохранитель своего револьвера. - Я думаю, ты знаешь больше, чем говоришь, Ридер.

- Умоляю вас, у меня есть семья... Все, что я знаю о нем, это то, что его зовут Генрих Мор, и он заместитель начальника гестапо в Ростоке - большом порту, может быть, в ста милях к северу отсюда. Ридер нервно посмотрел на револьвер Гуревича. - И еще одно. Теперь я помню, на какой машине он ехал: черный "Мерседес-Бенц", 320-й - у моего босса в Лейпциге была такая же модель. Это все, что я помню, пожалуйста, сэр, поверьте мне.

Гуревич кивнул другому русскому офицеру, собираясь выйти из комнаты, и поманил Принца за собой. Через несколько мгновений они услышали короткий крик, за которым последовал выстрел.


- Вам нужен офицер гестапо, товарищ? Я могу сделать вам всех офицеров гестапо: старых, молодых, толстых, худых, живых или мертвых. У вас есть выбор.' Мужчина громко рассмеялся, и полдюжины офицеров, сидевших вокруг него, послушно присоединились к нему.

Это был генерал 2-го Белорусского фронта, уверенный в том, что он достаточно старший и имеет достаточно боевых наград, чтобы так говорить с офицером НКГБ. Они находились в гарнизоне Красной Армии в Ростоке, город выглядел так, будто битва за него закончилась сегодня утром, а не месяц назад.

- Его зовут Генрих Мор. Очевидно, он был здесь заместителем начальника гестапо.

- И вы привели на помощь британского офицера?

- Британцы - наши союзники, товарищ, и этот британский офицер помог нам найти военного преступника, но если для вас это проблема, я всегда могу сообщить в Москву, что вы...

Генерал смотрел на него прищуренными глазами, шумно жевая что-то. -- Нет, нет, нет, товарищ, это не нужно. Конечно, я могу помочь. У нас в тюрьме дюжина офицеров гестапо, еще двоих мы уже казнили.

Гуревич сказал генералу, что хочет, чтобы к нему привели младшего офицера гестапо.

'Вы уверены?'

- У меня есть некоторый опыт допроса заключенных, товарищ. Младший офицер гораздо чаще проболтается о старшем, особенно если считает, что это спасет ему жизнь.

Мужчине, которого они привели с собой, было немного за тридцать, грязный, небритый и шатающийся на ногах. Его правая рука была на перевязи, и он вздрагивал при каждом движении. Гуревич велел ему сесть, затем кивнул Принсу, чтобы тот задал вопросы.

Немец сказал им, что он даже не офицер гестапо, не выше старшего сержанта. Он следил за записями и тому подобными вещами: он хотел заверить их, что никогда не имел дела с заключенными или чем-то в этом роде. Принц узнал умоляющий взгляд, отчаянные заверения в невиновности.

- Вы знаете Генриха Мора?

'Конечно.'

'Расскажи мне о нем.'

- Он был заместителем начальника гестапо в Ростоке и большей части Мекленбурга. Он занимался политическими вопросами и имел хорошие связи в Берлине; на самом деле я полагаю, что он работал там раньше во время войны.

- Вы знаете, где он сейчас?

Заключенный пожал плечами: Вы меня спрашиваете? - Понятия не имею. Офис закрылся в конце апреля, когда большая часть сотрудников бежала на запад. У тех из нас, кто остался, были семьи в Ростоке, как у меня, и у Мора".

'Действительно?'

- Я же говорил вам, я работал в нашем архивном отделе, где велись кадровые дела. У Мора была квартира в Ростоке, но она была разрушена во время битвы за город. Я знаю, что Мор перевез свою семью на семейную ферму жены в Мекленбург - думаю, он будет там".

Узник замолчал, осторожно шевеля рукой и неловко ерзая на стуле. Принц изучил свои бумаги: не было никаких сомнений, что он действительно был таким младшим, как утверждал.

- Я могу отвести тебя туда, если хочешь.


Они выехали из Ростока, как только рассвело, и не было обычной суеты, которая обычно сопровождает оживающий город: ни света в зданиях, ни задернутых штор, ни очередей на автобусных остановках, ни шума утренней доставки. Вместо этого их колонна медленно продвигалась по разбитым улицам и по труднопроходимым дорогам.

Арестованный сидел в передней части штабной машины рядом с Гуревичем, князь на заднем сиденье. Генерал дал им взвод НКВД из тридцати человек. Заключенный сжимал карту и велел им двигаться на юго-запад от города.

К тому времени, как они ехали уже час, сельская местность Мекленбурга была залита солнечным светом. Заключенный то и дело поглядывал на карту, время от времени просил их остановиться, чтобы проверить название деревни, к которой они приближались, а затем давал указания пройти еще несколько миль. В нем было что-то такое, что заставляло Принса доверять ему. Он также был умен: он понял, что в его интересах раскрывать по крупицам подробности о местонахождении Мора. Принц почувствовал, как участилось его собственное дыхание: он был убежден, что они приближаются к Ханне.

Через полтора часа от Ростока они пришли в деревню, и заключенный сказал, что они должны остановиться. - Нам нужно спросить кого-нибудь прямо сейчас. Ферма должна быть где-то здесь. Фамилия - Брандт.

Они нашли деревенского священника и потащили перепуганного мужчину к небольшой колонне, собравшейся перед его церковью. Нет, извините, я не знаю ни одной семьи с таким именем в этом районе... Вы, должно быть, ошиблись деревней... Возможно, ближе к Ростоку?

Пять минут спустя, когда его семья выстроилась у стены церкви, он продемонстрировал силу памяти, которая раньше ускользала от него.

Теперь я думаю об этом, да, конечно, я знаю семью Брандтов, добрых богобоязненных людей. Я думаю, что вы, должно быть, сделали ошибку, хотя. Они просто бедные фермеры... вообще не участвуют в войне.

Священник провел их к фермерскому дому, который был едва виден с конца узкой улочки, ведущей к нему. Гуревич говорил с майором, командующим сопровождавшими их войсками. Половина солдат должна была образовать периметр в пятидесяти ярдах от здания и удерживать его линию, пока он будет приближаться к остальным.

В сотне ярдов от фермы Гуревич приказал им остановиться и оставить машины. Взвод подошел пешком. У ворот фермы войска укрылись. Священнику приказали подойти к подъезду и попросить о помощи: он должен был сказать им, что у него сломалась машина.

- У меня нет машины.

- Просто иди и скажи им. Вы видите винтовки, которые несут эти люди? Дюжина из них будет обучена на вас.

У открытых ворот была небольшая канава, и Принц спрыгнул в нее, наблюдая, как священник осторожно приближается к входной двери. Длинная струйка дыма вырвалась из трубы, и он был уверен, что видел, как кто-то прошел мимо окна. В открытом сарае он заметил черный Mercedes-Benz 320.

Когда дверь открылась, не было никаких признаков опасности: пара лет пятидесяти приветствовала священника и, казалось, приглашала его войти. Он спустился по ступенькам и указал на подъездную аллею. Внутри дома по-прежнему не было никаких признаков беспокойства. Человек, который, как догадался Принц, был Мором, прошел во двор позади священника и последовал за ним к воротам.

Они были всего в нескольких шагах, когда Гуревич вскочил и закричал по-русски. Через несколько мгновений двое мужчин были брошены на землю, а остальная часть взвода НКВД ворвалась в дом. Несмотря на то, что Гуревич сказал ему подождать, Принц тоже вбежал. Две женщины стояли на коленях в коридоре, высоко подняв руки. Некоторые солдаты бросились наверх, откуда донеслись крики детей, хлопанье дверей и опрокидывание мебели. Внизу другие войска переходили из комнаты в комнату и в подвал.

- Говорят, ее нет, сэр.

Принц приказал женщинам встать. Один был средних лет, другой намного старше. - Здесь есть еще женщина? Пара покачала головами.

- Иностранка - из лагеря? Вы должны были ее видеть!

Женщины начали рыдать, но ничего не сказали, прижавшись друг к другу. Гуревич выкрикивал приказы по-русски и вышел наружу, приказывая Принцу следовать за ним. Человек с фермы стоял на коленях, и теперь к ним присоединился сержант гестапо, которого они привезли из Ростока.

'Кто это?' - спросил его Гуревич.

Сержант ничего не сказал, отступил назад и отвел взгляд от человека на земле.

- Давай, не трать наше время зря.

- Это Генрих Мор.

Мор бросил яростный взгляд на своего бывшего коллегу, а затем опустил глаза. Он сильно закашлялся и выплюнул на землю смесь крови, мокроты и пару зубов.

Принц наклонился к нему. - Послушайте, Мор, мы знаем, что вы были в Равенсбрюке за день до того, как туда прибыла Красная Армия, и что вы увезли пленную датчанку по имени Ханне Якобсен на черном "Мерседес-Бенц 320", точно таком же, как тот, что стоял там. Я хочу знать, где она.

Мор ничего не сказал; изо рта потекла кровь. На виске образовался синяк, а один глаз опух. Принц наклонился ближе. "Позвольте мне сказать вам следующее: я британский офицер. Меня послали найти эту женщину. Все остальные - русские, и отношение к заключенным у них совсем другое, поэтому я думаю, что в ваших интересах и в интересах вашей семьи сказать мне, где она".

Мор снова закашлялся, и его лицо покраснело. Гуревич кричал по-русски; Спустя несколько мгновений из дома вытащили троих детей и выстроили перед Мором: двух девочек-подростков и мальчика помладше.

- прошептал князь на ухо русскому. - Не детей, Иосиф, пожалуйста.

- Разве ты не хочешь найти свою женщину? Гуревич повернулся к Мору. Вы: Я дам вам один шанс ответить на его вопрос. Где та датчанка, которую вы забрали из лагеря?

Мор поднял глаза, когда русский направил револьвер на троих детей.

- Но я ее спас - я ее отпустил! Я возвращался в Росток из Берлина и остановился в лагере: она помогла мне в расследовании, и я хотел помочь ей в ответ. Я высадил ее на перекрестке недалеко от Мальхова. Я даже дал ей денег, чтобы она сбежала.

"Ха! Кому нужен Красный Крест, когда у нас есть гестапо? Гуревич прицелился из револьвера. - Я тебе не верю!

- Нет, отец, пожалуйста... Умоляю вас, скажите им, где она! Это был его сын, выглядевший испуганным.

- Заткнись, Ганс!

- Она в сарае! Мальчик плакал. - Я видел, как он туда ходил: под машиной есть люк. Пожалуйста, пощадите нас!

Мор посмотрел на Принца, на его лице отразился ужас, когда он сгорбился в умоляющей позе. - Пожалуйста, вы должны мне поверить. Я знал, что эта женщина важна для союзников; вот почему я взял ее из Равенсбрюка. Я надеялся, что ее спасение спасет меня. Я думал, что если меня когда-нибудь спросят, меня пощадят, потому что я спас ее. Но я и не подозревал, что она так больна. Это чудо, что я продержал ее в живых так долго! Клянусь вам, я собирался вызвать для нее врача, это чистая правда - клянусь жизнью своих детей. Когда я проверил ее прошлой ночью, ей было очень плохо. Я молюсь, чтобы она не умерла в одночасье, но если и умерла, то не по моей вине, говорю вам... Откуда мне было знать, что она так больна?


Они вывели ее и положили на пол гостиной в фермерском доме. Князь был в глубоком шоке. Растянувшаяся на полу женщина не выглядела живой: ее грудь не двигалась, а глаза остекленели. Она также не была похожа на Ханну: ее кожа была тугой и мертвенно-белой, а волосы грязными и спутанными.

Но он не рассчитывал на закаленных в боях медиков из взвода НКВД, более квалифицированных, чем многие врачи, и теперь двое из них работали над Ханне с интенсивностью, которая казалась актом религиозной преданности. Сначала это казалось безнадежным делом, так как ей срочно сделали компрессию грудной клетки и реанимацию рот в рот. Теперь ее глаза были закрыты. Один из медиков обратился к Гуревичу, который вызвал Принса из комнаты.

- Ты видишь, как она больна, мой друг. Говоря, он схватил Принса за руку.

'Я понимаю.'

"Говорят, что у нее может быть тиф или другая болезнь, и у нее проблемы с сердцем. Они опасаются, что она может ненадолго. Тебе нужно подготовиться.

Принс почувствовал, как коридор кружится вокруг него, и прислонился к стене. Хватка Гуревича усилилась.

- Они собираются попробовать еще одну процедуру. Говорят, на самом деле это должен делать врач, но терять-то нечего".

Медицинская сумка была доставлена из их грузовика, и Принц наблюдал из дверного проема, как они, казалось, делали ей укол вокруг сердца. Он вошел в комнату: он не был уверен, было ли это его воображением, но ему показалось, что он видел, как ее веки дрожали, и она, казалось, дышала сама по себе, хотя вдохи были поверхностными и с длинными промежутками между ними. Один из медиков - мальчик, едва ли выглядевший подростком, но со знающими глазами старика - жестом пригласил Принца подойти поближе, нежно взял ее руку и вложил в свою.

- Он говорит, что она может слышать, мой друг. Они говорят поговорить с ней.

Принц лежал на полу рядом с ней, все еще сжимая ее руку и шепча ей на ухо. Он сказал ей, кто он такой, и как сильно он ее любит, и как он всегда знал, что найдет ее, и что она должна быть сильной и держаться. Ей сделали еще одну инъекцию, на этот раз в шею, и ее губы ненадолго шевельнулись. Один из медиков крикнул Вода! Вода! и фляжка с водой была доставлена и поднесена к ее губам. Медик помоложе осторожно подняла голову и дала более срочные инструкции. Кто-то передал ему бутылку бренди, и он ложкой влил ей в рот немного, как будто кормил ребенка. Какой-то румянец ненадолго вернулся к ее лицу, прежде чем она снова стала мертвенно-бледной, а ее дыхание стало еще более поверхностным.

Казалось, она ускользает, и Принц держал ее за руку, словно пытаясь остановить ее падение.

- Медики говорят ждать. Если инъекции подействуют, то, может быть...

Принц погладил ее по лицу и нежно поцеловал в щеки. Один из медиков нащупал пульс у нее на шее и покачал головой, а Принц попытался закричать, но не смог издать ни звука. Но затем наступили самые замечательные минуты его жизни, и он бы не поверил, что это произошло, если бы Гуревич не подтвердил это позже.

Глаза Ханны открылись. Не постепенно, как это происходит, когда кто-то пробуждается от долгого сна; скорее они распахнулись, и она смотрела перед собой, как будто расфокусированная. Принц вспомнил, как ему говорили, что люди часто делают это в момент смерти, и испугался, что именно это и происходит, и закричал: "Ханна!"

Ее голова наклонилась в его сторону, а глаза теперь казались менее стеклянными, и он мог поклясться, что она узнала его. Она снова медленно закрыла глаза, но на ее губах появилась легкая улыбка, и он почувствовал, как ее рука сжала его руку, сначала слабо, но вскоре совсем твердо.

Когда они несли ее носилки к машине скорой помощи во дворе фермы, Принц заметил, что солдаты из взвода НКВД привлекли внимание, в том числе те, кто собирался повесить Генриха Мора на балках сарая.


## Глава 33


Германия и Англия, июнь - август 1945 г.

День, когда война закончилась в середине августа, по стечению обстоятельств также стал днем начала новой жизни Эдварда Палмера.

Он бежал из Лондона четыре месяца назад и изо всех сил старался придерживаться своего плана: двигаться на север и продолжать двигаться, не более двух ночей на одном месте, пользоваться автобусами, где это возможно, и ждать окончания войны.

К началу июня он был в Манчестере и решил, что будет безопасно остаться там на некоторое время. Это был оживленный город, который все еще восстанавливался после тяжелых бомбардировок, и, похоже, ни у кого не было времени ни на кого другого. Он нашел ночлег в Солфорде, а когда понял, что домовладельца никогда нет рядом, решил остаться там на месяц.

Он был возле станции Оксфорд-Роуд в центре города, когда впервые увидел ужасающий плакат: РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО: ЭДВАРД ПАЛМЕР. Он поспешил найти автобус обратно в Солфорд и заметил еще один плакат возле полицейского участка. Он неделю не выходил из спальни, лежал на кровати или ходил по комнате, чувствуя себя так, будто действительно убил ребенка, и ожидая, когда распахнется дверь. К тому времени, когда он отважился выйти на улицу, у него уже начала расти борода, и, хотя его первая прогулка была напряженной, никто даже не взглянул на него во второй раз. На оживленном рынке он купил бутылку черной краски для волос и подержанные очки в толстой оправе, которые были достаточно слабыми, чтобы их можно было носить. Через две недели он уже не узнавал себя в зеркале.

Перед отъездом из Манчестера он решился на авантюру, которую всегда планировал: купил новое удостоверение личности на черном рынке, потому что считал, что любое поддельное удостоверение личности имеет ограниченный срок годности. Ему потребовалась большая часть недели, чтобы договориться: найти кого-то в пабе, деньги переходят из рук в руки, договориться о встрече с кем-то еще в другом пабе на следующий вечер, еще денег, процесс повторяется и опустошает его кошелек до одного четверга. Ночью, когда шел такой сильный дождь, что он боялся, что краска с его волос потечет по лицу, он постучал в дверь темного подвала в пределах видимости "Олд Траффорд".

Но мужчина, с которым ему сказали встретиться, был очарователен и напоминал ему его дедушку. Он усадил Палмера с чашкой чая и тарелкой печенья и велел звать его Майклом, и суетился с ним, как бывало когда-то его дед, говоря, что это не проблема, сэр, и у каждого есть причина нуждаться в этом. новые бумаги, и, конечно, это не его дело, в конце концов, это была его работа, и не было никого, у кого бы не было парочки маленьких секретов, и мы почти закончили, сэр, и я надеюсь, вы понимаете, сэр, но придется добавить десять фунтов, но я думаю, вы обнаружите, что качество не имеет себе равных.

Палмер осознавал свое заикание, но настоял на том, чтобы за дополнительные десять фунтов Майкл сдал негативы и катушку с пленкой. Он должен был признать, что его новые документы были очень хорошими. Он сразу почувствовал себя комфортно в роли Гарольда Гамильтона: он просил людей называть его Гарри.

У него было достаточно времени, чтобы подумать, куда идти дальше: куда-то рядом с его родным городом Киддерминстер или Кембриджем, где он прожил так долго, не могло быть и речи, как и в Лондоне, конечно. Он что-то читал в газете о том, что фермы отчаянно нуждались в людях, которые могли бы помочь с урожаем, поэтому он направился в южный Линкольншир и нашел работу на ферме к северу от Бостона, где поля упирались в реку Уитхэм, а пожилой фермер и его жена были благодарны ему и были более чем счастливы оставить его, чтобы продолжить работу. У него была собственная комната во флигеле, и, хотя это была изнурительная работа, к середине августа он потерял в весе больше камня и загорел, из-за чего стал еще меньше похож на детоубийцу Эдварда Палмера.

На ферме он почти расслабился: время как будто остановилось, пока он был там. Он никогда не покидал помещение и мог быть просто Гарри, тихим человеком, который был счастлив усердно работать в обмен на деньги, еду и то, что его оставили в покое. Но он знал, что вскоре ему придется двигаться дальше и найти более постоянное место.

Однажды вечером на второй неделе августа жена фермера попросила его помочь в их саду. Она следовала за ним повсюду, делясь своим мнением о бомбах, которые только что разрушили два японских города, и спрашивая его, почему они не могли сделать то же самое с Берлином, и он сказал, что понятия не имеет, и вы хотите, чтобы я срубил этот куст? ?

Нет, ответила она, я предпочитаю оставить все как есть: это мирт. И, не подумав, он ответил, что это хорошо, потому что у него есть подруга по имени Миртл.

После этого его поглотили две мысли: как он мог забыть о Миртл и как он мог найти ее?

Он познакомился с Миртл через Артура, человека, который двенадцать лет назад нашел его дождливой ночью в Кембридже и начал процесс вербовки в качестве немецкого шпиона, хотя в то время он этого не осознавал.

После этого он получал известия от Артура два или три раза в год: написанное от руки письмо, в котором говорилось, где они должны встретиться через две недели или около того. На его расходы всегда прилагался щедрый чек.

Обычно это были бездушные встречи: у него было мало общего с Артуром, и он ужасно не нравился ему; на самом деле он возмущался, что в первую очередь он втянул его в то, от чего, как он знал, он был не в состоянии выпутаться. У него сложилось впечатление, что цель этих встреч заключалась в том, чтобы Артур проверил, не сошел ли он с катушек.

В последний раз они встречались в начале декабря 1938 года во время почти молчаливого обеда в душном ресторане на Джермин-стрит. Когда все подошло к милосердному завершению, Артур сказал, что есть кое-кто, с кем он хотел бы встретиться, и через несколько мгновений женщина, которую он представил как Мэри, присоединилась к ним за их столиком.

Она была на добрых десять лет старше Палмера, возможно, даже ей было около сорока, но с очень красивым лицом и утонченным видом, который полностью очаровал его - настолько, что через полчаса он понял, что Артур ускользнул, а он не не заметил. Она сказала ему, что у нее поблизости есть комнаты, и он должен присоединиться к ней, что он и сделал, словно в трансе.

Это был не первый раз, когда он был с женщиной, хотя вполне могло быть и так. Она уговорила его остаться на ту ночь и большую часть следующего дня, и если бы она позволила ему, он сомневался, что вообще уехал бы. Но в середине следующего дня она сказала ему, что пора идти. Когда он оделся, она ждала его на крошечной кухне с двумя большими шерри.

"Я хочу, чтобы вы знали, что я знаю, что вы делаете для общего дела".

Он собирался ответить, что действительно не совсем понимает, что она имеет в виду, но она заставила его замолчать и продолжила.

- Я хочу, чтобы ты знал, как я тобой восхищаюсь: если бы только было больше таких мужчин, как ты. Она помолчала, словно не зная, стоит ли продолжать, а затем указала на спальню. - Это была... работа, знаешь ли, они хотели убедиться, что в тебе нет ничего... неприличного, ничего, о чем им нужно было бы беспокоиться. Нет.

Она допила свой херес до того, как он начал свой, и подошла ближе к нему, ее рука погладила его лицо, прежде чем она легла ему на плечо. "Я не должен вас больше видеть, но я хочу, чтобы вы знали, что если я вам когда-нибудь понадоблюсь - по-настоящему понадоблюсь, я имею в виду вопрос жизни или смерти - мое настоящее имя Миртл. Недалеко отсюда - на Корк-стрит - художественная галерея Bourne and Sons Fine Art. Борн пишется БОРН. Вам нужно будет посетить его лично и попросить мистера Борна или мистера Риджуэя, а также узнать, есть ли у них какие-либо работы художника по имени Миртл. Если они скажут "нет" и сообщат вам, что больше не продают ее работы, вы должны немедленно уйти и никогда не возвращаться. Но иначе они спросят ваше имя. Дай мне тот, который ты запомнишь.

Он оглядел комнату и заметил бутылку хереса.

- Мистер Харви.


Это было прикосновение и уход на некоторое время. Они отвезли Ханне в полевой госпиталь Красной Армии в Ростоке, где ее состояние ухудшилось. Врачи объяснили, что ее тело было поражено сыпным тифом. На вторую ночь доктор отвел Принса в сторону и сказал, что он должен следовать за ней на улицу, где она закурила сигарету и прислонилась к стене.

- Ей нужно быть в специализированной больнице в вашей стране. Ей нужны лекарства, которых у нас нет. Вам нужно устроить это как можно скорее.

К концу недели Ханне стала сильнее. Принц слышал, что британская 6-я воздушно-десантная дивизия базируется всего в тридцати милях к западу, в Висмаре, и ее доставили туда на машине скорой помощи, а затем доставили самолетом в Великобританию. Через неделю после того, как ее спасли из фермерского дома в Германии, она попала в больницу в Лондоне. Ее состояние снова ухудшилось, и, за исключением краткого визита к Линкольну, чтобы увидеть его сына, Принц проводил каждую свободную минуту у ее постели. Через несколько дней она пришла в сознание и выглядела намного лучше. В тот вечер он столкнулся в коридоре с ее пожилым врачом.

"Это было прикосновение и уход: я понятия не имею, как ей удалось выжить".

Принц почувствовал, как на его глазах выступили слезы. Выздоровеет ли она полностью?

- О, я полагаю, что да: женщины гораздо более устойчивы, чем мы. Я так понимаю, - доктор понизил голос и огляделся, - ваша жена оперировала нас в тылу врага?

Принц ответил, что это правильно, но на самом деле она не была его женой.

'Действительно? Я никогда не встречал пары более явно подходящей. Вам лучше заняться этим, не так ли?


Он покинул ферму в Линкольншире в середине августа и отправился в Лондон. Он знал, что идет на огромный риск. Он познакомился с Миртл почти семь лет назад, и за это время с ней могло случиться что угодно, и он не мог быть уверен, что художественная галерея все еще будет там, а даже если и будет, то мистер Борн или мистер Риджуэй все еще будут поблизости.

Он ездил в столицу на День виджея, и люди были в еще большей эйфории, чем в День Победы. Вся страна, казалось, праздновала, и никто не обращал на него никакого внимания.

Bourne and Sons Fine Art представляла собой небольшую галерею с темной картиной в богато украшенной раме на окне и мускусным запахом внутри. Он казался заброшенным, пока из задней части не вышел пожилой мужчина в костюме-тройке и не спросил, чем он может помочь. Принц спросил, был ли там мистер Борн или мистер Риджуэй. Он казался нерешительным: он не был уверен, что правильно запомнил фамилию. Его заикание, должно быть, звучало довольно отчетливо. Мужчина сказал, что он мистер Риджуэй, и чем он может помочь?

- Вы продаете какие-нибудь работы художницы по имени Миртл?

Мужчина шаркал вокруг и заламывал руки, но теперь стоял совершенно неподвижно. Некоторое время он молчал, недоверчиво глядя на человека перед собой, затем на улицу. Не говоря ни слова, он подошел к двери и запер ее, поменял знак "Открыто" на "Закрыто" и опустил штору. - А могу я узнать ваше имя, сэр?

- Мистер Харви.


Ему сказали вернуться в восемь утра следующего дня. Когда он это сделал, встревоженный мистер Риджуэй поторопил его и отвел в загроможденный кабинет в задней части.

- Мы все о вас слышали и видели эти ужасные плакаты. Нам было интересно, что с тобой случилось. Мы же не можем позволить вам шляться по Лондону, не так ли?

Эдвард Палмер согласился.

- Миртл позаботится о тебе. Она сказала, что ей интересно, когда ты свяжешься.

'Спасибо-'

"Пожалуйста, не благодарите нас. Мы должны поблагодарить вас. Так вот, мы не хотим это записывать, не так ли, так что вам лучше послушать. Я выпущу вас через заднюю дверь, а потом вы должны пройти пешком до станции Мэрилебон. Мы уверены, что они ничего о нас не знают, но никогда нельзя быть слишком осторожным. У тебя все в порядке с деньгами?

Эдвард Палмер сказал, что он в порядке.

- Купи обратный билет - мне сказали, что это всегда выглядит менее подозрительно. Вы, наверное, лучше меня разбираетесь в таких вещах. Когда вы прибудете в пункт назначения, покиньте станцию и продолжайте идти. Не ищи Миртл, она найдет тебя.

'Куда я иду?'

- Простите, я должен был сказать вам это первым. Ваш пункт назначения - Джеррардс-Кросс.


последствия

Правосудие было отдано Кристоферу Джеральду Эндрю Спенсеру с тем, что в более нормальные времена было бы названо неуместной поспешностью. Агента Байрона поймали в мае, и с приближением конца войны Хью Харпер опасался, что это может означать отмену чрезвычайного положения, которое позволяло проводить судебные процессы по делам об измене за закрытыми дверями и с минимальной публичностью. Спенсер предстал перед судом в Олд-Бейли в первый понедельник июля и к полудню четверга был признан виновным. На следующее утро он был приговорен к смертной казни, а его апелляция и просьба о помиловании были рассмотрены к концу месяца.

Вечером в четверг, 2 августа, Спенсера в его камере смертников в Пентонвилле посетили Принц и Лэнс Кинг. Со времени своего первого интервью он ничего не выдал, по большей части храня молчание, если не считать случайных заявлений о своей невиновности или невежестве. Нет, сказал он им, он понятия не имеет, где может быть Эдвард Палмер. "Я в ужасе: ты не думаешь, что если бы я мог сказать тебе, я бы сказал?"

Он был казнен в девять часов следующего утра.


МИ-5 была удовлетворена тем, что Франц Раутер сказал правду, и предоставила им бесценную информацию. Действительно, бывший офицер абвера произвел такое впечатление на Хью Харпера, что тот переговорил с Томом Гилби, и Принсу было поручено обсудить с Раутером возможность его работы на британцев. Немец на удивление поддался этой идее и в сентябре вернулся в Германию под новым именем.


Сочетание хитрости, ума и компетентности в Иосифе Леониде Гуревиче, наряду с его относительной трезвостью, настолько выделяло его в оккупированном Советским Союзом Берлине, что в течение нескольких месяцев он был повышен от подполковника до комиссара с одной звездой.


Примечание автора

"Шпионское кольцо" - вымысел, поэтому любое сходство между персонажами книги и реальными людьми непреднамеренно и должно рассматриваться как чистое совпадение.

Есть ссылки на явно не вымышленных персонажей, таких как Уинстон Черчилль и Гитлер, а в главе 7 (и в других местах) реальные люди, такие как Шелленберг и Кейтель, представлены в контексте немецкого верховного командования, но в остальном ни один из персонажей книги не существовал. в реальной жизни.

Шпионская сеть в основе сюжета - Милтон, Байрон, Донн и др. - выдумка, но на самом деле "Шпионское кольцо" основано на Второй мировой войне, поэтому многие места и события, упомянутые в книге, являются подлинными.

В частности, центральный сюжет рассказа строится вокруг трех важных военных сражений: Арнем (сентябрь 1944 г.); битва при Арденнах (декабрь 1944 г. - январь 1945 г.) и форсирование Рейна у Ремагена (март 1945 г.).

Нет никаких доказательств того, что неудача британского воздушного десанта в Арнеме была вызвана шпионажем. Однако фактом является то, что офицеры разведки группы армий "Б" фельдмаршала Моделя предсказывали десант в этом районе, и Модель решил разместиться там вместе с 9-й и 10-й танковыми дивизиями.

Большая часть деталей, касающихся битвы при Арденнах, основана на фактах, включая различные массовые убийства, совершенные немецкими войсками, в первую очередь убийство более восьмидесяти военнопленных армии США в Мальмеди подразделениями 6-го полка подполковника Иоахима Пайпера. Танковая армия СС.

Неожиданный захват моста через Рейн у Ремагена частями 9-й бронетанковой дивизии армии США основан на фактах. Захват моста такого размера в целости и сохранности, вероятно, сократил войну на несколько недель.

В главе 5 ссылки на сопротивление в Бельгии основаны на реальных организациях, в частности, Armée Secrete и коммунистических Milices Patriotiques . Схарбек был оплотом коммунистического сопротивления. Люфтваффе базировалось в отеле "Метрополь" и гестапо на авеню Луиз.

В военном министерстве действительно существовало Управление военной разведки, и в него входили такие отделы, как МИ-4, МИ-5, МИ-6 и МИ-9. Однако секция, где базировался майор Эдвард Палмер - МИ-18 - вымышлена.

Ultra - широко известная британская система для взлома сверхсекретных немецких кодов в Блетчли-парке. Знания о нем во время войны (и в течение многих лет после нее) были сильно ограничены.

Дом Латчмер на юге Лондона и Хантеркомб в Оксфордшире (главы 3 и 4) были центрами допросов МИ5 во время войны.

Следующие полки, упомянутые в "Кольце шпионов", входили в состав британской армии во время Второй мировой войны: полк Ноттингемшира и Дербишира, Королевские драгуны, полк Йорка и Ланкастера и полк Мидлсекса.

Каким бы примечательным это ни казалось, немцы действительно создали Британский свободный корпус, который должен был стать британским подразделением в составе СС. Они набирали из числа британских военнопленных, но без особого успеха: на пике своего развития Свободный корпус насчитывал менее ста членов и никогда не участвовал в боевых действиях. Большинство его членов, известных как ренегаты, после войны подверглись судебному преследованию, но к ним относились на удивление снисходительно.

И если говорить о фашистах... Имперская фашистская лига, с которой связан Спенсер (

## глава 31), действительно существовала в 1930-е годы (как и Британский союз фашистов Мосли, о котором также упоминается). Он был распущен, когда началась война. Многие британские фашисты содержались под стражей во время войны в соответствии с разделом 18B Постановления об обороне - как в случае с Винсом Кертисом в главе 18. Многие из этих заключенных содержались в Брикстоне, как и он.


Франц Раутер работал в абвере, немецкой военной разведке. Абвер существовал задолго до нацистов и считался профессиональной и успешной операцией. Однако режим все больше не доверял ему (его руководители адмирал Канарис и генерал Остер не были членами партии) и в феврале 1944 г. был упразднен, а его функции перешли к РСХА.

Я старался быть максимально точным в отношении Равенсбрюка. Этот нацистский концлагерь предназначался в первую очередь для женщин, и, по оценкам, во время войны в нем содержалось около 130 000 заключенных, из которых около 90 000 были убиты. Британские агенты ЗОЕ Виолетта Сабо, Дениз Блох и Лилиан Рольфе были убиты в Равенсбрюке 5 февраля 1945 года. Лагерь также был важным промышленным комплексом для нацистов. В марте 1945 года в Мекленбурге прошел марш смерти с участием около 25 000 заключенных, а в следующем месяце Шведский Красный Крест спас сотни заключенных и доставил их в Данию. Лагерь был освобожден Красной Армией 30 апреля.

Palace Arms, где был убит Артур Чепмен-Коллинз (

## глава 20), действительно существовал во время войны именно в этом месте, хотя, как и в случае со многими пабами, теперь это жилой квартал.


В Ring of Spies есть упоминания о денежных суммах в фунтах стерлингов. Я использовал веб-сайт Банка Англии, чтобы оценить сегодняшнюю стоимость этих сумм: 5 фунтов стерлингов в 1945 году стоили бы в 2019 году (последняя дата, которая у них есть) 217 фунтов стерлингов, что соответствует примерно 243 евро или 275 долларов США.

Я хотел бы выразить искреннюю благодарность и признательность многим людям, которые помогли опубликовать эту книгу, и не в последнюю очередь моему агенту Гордону Уайзу из Curtis Brown, который оказывал мне огромную поддержку на протяжении ряда лет. Мои издатели "Канело" проделали фантастическую работу над сериалом "Принц" , а также переиздали мои романы "Мастера шпионажа" . Их энтузиазм и напор были впечатляющими и мотивирующими не в последнюю очередь потому, что я начал писать " Шпионское кольцо" в середине марта, за несколько дней до того, как в Великобритании начался карантин из-за COVID-19, но Майкл Бхаскар, Кит Невил и вся команда "Канело" оставались абсолютно профессиональными. и полезно во всем. Спасибо также Джейн Шелли за ее умелое редактирование и многим людям, которые помогали мне с некоторыми аспектами книги и отвечали на, казалось бы, странные вопросы, когда я писал ее.

И, наконец, моей семье - особенно моей жене Соне, моим дочерям, их партнерам и моим внукам - за их поддержку, понимание и любовь.

Алекс Герлис

Лондон, август 2020 г.


об авторе

Алекс Герлис был журналистом Би-би-си почти тридцать лет. Его первый роман " Лучшие из наших шпионов" (2012 г.) стал бестселлером на Amazon, а права на него на телевидении и в кино недавно были куплены крупной продюсерской компанией. Другими книгами из серии шпионских романов о Второй мировой войне "Мастера шпионов" являются: " Швейцарский шпион" (2015 г.), "Венские шпионы" (2017 г.) и "Берлинские шпионы" (2018 г.). "Принц шпионов" - первый роман из серии "Принц", написанный по заказу "Канело", - был опубликован в марте 2020 года, за ним последовали " Море шпионов" в июне 2020 года и теперь "Шпионское кольцо" . Родившийся в Линкольншире, Алекс Герлис живет в Лондоне, женат, имеет двух дочерей и представлен Гордоном Уайзом в литературном агентстве Кертиса Брауна.


www.alexgerlis.com

Facebook.com/Alex Gerlis Автор

Twitter: @alex_gerlis

www.canelo.co/authors/alex-gerlis/


Также Алекс Герлис

Мастера шпионажа

Лучшие из наших шпионов

Швейцарский шпион

Венские шпионы

Берлинские шпионы

Триллеры Ричарда Принса

Принц шпионов

Море шпионов

Кольцо шпионов


Впервые опубликовано в Великобритании в 2020 году компанией Канело.

Canelo Digital Publishing Limited

31 Helen Road

Oxford OX2 0DF

Соединенное Королевство

Copyright No Алекс Герлис, 2020

Моральное право Алекса Герлиса быть идентифицированным как создатель этого произведения было заявлено в соответствии с Законом об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года.

Все права защищены. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена или передана в любой форме и любыми средствами, электронными или механическими, включая фотокопирование, запись или любую систему хранения и поиска информации, без письменного разрешения издателя.

Запись каталога CIP для этой книги доступна в Британской библиотеке.

ISBN 9781788638739

Эта книга - художественное произведение. Имена, персонажи, предприятия, организации, места и события являются либо плодом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, событиями или местами действия совершенно случайно.

Ищите другие замечательные книги на www.canelo.co


Швейцарский шпион

Оглавление

## Глава 1: Аэропорт Кройдон, Лондон, август 1939 г.


## Глава 2: Лондон, август 1939 года.


## Глава 3: во Францию и Швейцарию, ноябрь 1939 г.


## Глава 4: из Марселя в Москву, декабрь 1939 г.


## Глава 5: Швейцария, 1929-1930 гг.


## Глава 6: Швейцария, 1931 год


## Глава 7: Берлин, январь 1940 г.


## Глава 8: Женева и Берн, июнь 1940 г.


## Глава 9: Аэропорт Зальцбурга, июль 1940 г.


## Глава 10: Штутгарт, июль 1940 г.


## Глава 11: Эссен, июль 1940 г.


## Глава 12: Лозанна, Берн, август 1940 г.


## Глава 13: Берлин, август 1940 г.


## Глава 14: Берлин, январь 1941 года


## Глава 15: Лондон и Лиссабон, февраль 1941 г.


## Глава 16: Лондон, февраль 1941 года


## Глава 17: Цюрих, февраль 1941 г.


## Глава 18: Швейцария, февраль 1941 года


## Глава 19: Берлин, февраль 1941 года


## Глава 20: Штутгарт, Цюрих и Берлин, март 1941 г.


## Глава 21: Лондон, март 1941 года.


## Глава 22. Португалия, Швейцария и Берлин, март 1941 г.


## Глава 23: Берлин, март 1941 года


## Глава 24. Отъезд из Берлина, март 1941 г.


## Глава 25: Шварцвальд, март 1941 г.


## Глава 26. Мюнхен и Штутгарт, март и апрель 1941 г.


## Глава 27: Штутгарт, апрель 1941 г.


## Глава 28: Цюрих, апрель 1941 г.


Швейцарский шпион

Алекс Герлис


Автор

Алекс Герлис был журналистом BBC более 25 лет, прежде чем уйти в 2011 году, чтобы сосредоточиться на писательстве. Его первый роман " Лучшие из наших шпионов" (2012) представляет собой шпионский триллер, действие которого происходит во время Второй мировой войны и, как и " Швейцарский шпион" , основан на реальных событиях. Книга "Лучшие из наших шпионов" занимает видное место в чартах бестселлеров Amazon и получила более 270 отзывов на Amazon. Действие его третьего романа также будет происходить во время Второй мировой войны и станет продолжением " Швейцарского шпиона". Он также является автором книги "Чудо Нормандии" , опубликованной в 2014 году как документальный сингл Kindle. Алекс Герлис живет в Лондоне, женат, имеет двух дочерей и представлен Гордоном Уайзом в литературном агентстве Кертиса Брауна. Он является приглашенным профессором журналистики в Бедфордширском университете.


Список главных героев

Генри Хантер

Также известен как Анри Гессе

Марлен Гессе

Мать Генри. Ранее известная как Морин Хантер

Эрих Гессе (умерший)

Муж Марлен и отчим Генри.

Луиза Элис Хантер (умерла)

Тетя Генри Хантера

Капитан Эдгар

Британский мастер шпионажа

достопочтенный Энтони Дэвис

Обложка для Эдгара

Патрик О'Коннор младший

Обложка для Эдгара

Кристофер Портер

босс Эдгара

Бэзил Ремингтон-Барбер

Главный британский шпион в Швейцарии

Сэр Роланд Пирсон

начальник разведки Даунинг-стрит

Мадам Ладнер

Контактное лицо в Credit Suisse, Женева

Сэнди Морган

Британский шпион в Лиссабоне

Рольф Эдер

Австриец, работает на британцев в Швейцарии.

Франц Германн

Берлинский юрист и британский агент. Кодовое имя Хьюго

Фрау Германн

Мать Франца Германа

Вернер Эрнст

Генерал-майор Верховного командования немецкой армии

Гюнтер Рейнхарт

Чиновник Рейхсбанка в Берлине. Женат на Гудрун

Роза Стерн

Первая жена Гюнтера Рейнхарта. Замужем за Харальдом Стерном

Альфред Стерн

Сын Гюнтера Рейнхарта и Розы Стерн.

София Стерн

Дочь Розы Стерн и Харальда Стерн.

Алоис Йегер

Берлинский юрист

Катарина Хох

Британский агент в Штутгарте. Кодовое имя Майло

Дитер Хох

Брат Катарины Хох

Манфред Эрхард

Контакт в Эссене. Кодовое имя Лидо

Гертрауд Трауготт (умерла)

"Тетя" в Эссене

Тельмо Роша Мартинс

Официальный представитель министерства иностранных дел Португалии

Дона Мария ду Росарио

Секретарь посольства Португалии в Берлине

Виктор Красоткин

русский мастер шпионажа

Отец Йозеф

Священник собора Святой Ядвиги в Берлине

Майкл Хедингер

Официальный представитель Bank Leu, Цюрих

Анатолий Михайлович Евтушенко

Русский эмигрант в Интерлакене, Швейцария

Татьяна Дмитриевна Евтушенко

Жена Анатолия

Розалия Анатольевна Евтушенко

Дочь Анатолия и Татьяны

Надежда Анатольевна Евтушенко

Дочь Анатолия и Татьяны

Николай Анатольевич Евтушенко

Сын Анатолия и Татьяны


Содержание

Пролог: Лондон, 22 июня 1941 г.

## Глава 1: Аэропорт Кройдон, Лондон, август 1939 г.


## Глава 2: Лондон, август 1939 года.


## Глава 3: во Францию и Швейцарию, ноябрь 1939 г.


## Глава 4: из Марселя в Москву, декабрь 1939 г.


## Глава 5: Швейцария, 1929-1930 гг.


## Глава 6: Швейцария, 1931 год


## Глава 7: Берлин, январь 1940 г.


## Глава 8: Женева и Берн, июнь 1940 г.


## Глава 9: Аэропорт Зальцбурга, июль 1940 г.


## Глава 10: Штутгарт, июль 1940 г.


## Глава 11: Эссен, июль 1940 г.


## Глава 12: Лозанна, Берн, август 1940 г.


## Глава 13: Берлин, август 1940 г.


## Глава 14: Берлин, январь 1941 года


## Глава 15: Лондон и Лиссабон, февраль 1941 г.


## Глава 16: Лондон, февраль 1941 года


## Глава 17: Цюрих, февраль 1941 г.


## Глава 18: Швейцария, февраль 1941 года


## Глава 19: Берлин, февраль 1941 года


## Глава 20: Штутгарт, Цюрих и Берлин, март 1941 г.


## Глава 21: Лондон, март 1941 года.


## Глава 22: Португалия, Швейцария и Берлин, март 1941 г.


## Глава 23: Берлин, март 1941 года


## Глава 24: Покидая Берлин, март 1941 г.


## Глава 25: Шварцвальд, март 1941 г.


## Глава 26: Мюнхен и Штутгарт, Март и апрель 1941 г.


## Глава 27: Штутгарт, апрель 1941 г.


## Глава 28 : Цюрих, апрель 1941 г.


Эпилог

ТАКЖЕ ДОСТУПНО В STUDIO 28


Пролог: Лондон, 22 июня 1941 г.

"Похоже, началось. Вам лучше подойти.

В комнате было темно, и он не был уверен, был ли смутно знакомый голос рядом с ним частью сна или был реальным, и если да, то откуда он исходил.

- Ты здесь, Эдгар? Ты слышишь меня?'

Он понял, что держит телефон в руке. Должно быть, он подобрал его посреди сна, в котором его окружали мужчины даже выше его ростом, одетые в черную униформу и сияющие улыбками. Сопровождавшая их угроза внезапно исчезла при звуке пронзительного колокольчика и человека, зовущего его по имени.

'Эдгар! Ты здесь?'

Он включил прикроватную лампу и откинулся на подушку. Это был Кристофер Портер. К сожалению, его портсигара не было на столе.

'Да сэр.'

'Наконец. Кажется, я разбудил тебя?

- В два часа ночи? Что заставляет вас так думать?

- Вам лучше подойти. Похоже, все началось.

- Надеюсь, это не еще одна ложная тревога.

- Я так не думаю: лучше приезжайте и посмотрите сами.

Он быстро оделся, не удосужившись побриться. Уже собираясь выйти из квартиры, он заметил на буфете полстакана виски. Он немного поколебался, а потом выпил. Если то, что говорит Портер, правда, это может быть последний шанс выпить на какое-то время.

Когда он спешил по Виктория-стрит, шел мелкий дождь, и к тому времени, когда он пересек Парламент-сквер, дождь стал сильным, из-за чего он бежал по Уайтхоллу. Город был окутан тьмой светомаскировки, а это означало, что он наступил на несколько луж. К тому времени, как он подошел к входу в тщательно охраняемый подвал под Уайтхоллом, его легкий летний костюм промок до нитки, носки намокли, и он тяжело дышал. Он присоединился к небольшой очереди людей, ожидающих входа. Всепроникающий запах был запахом дождя, пота и сигаретного дыма. Он пробрался к началу очереди, игнорируя бормотание позади себя.

"Кто я должен сказать, что это снова, сэр?" Армейский сержант с тревогой посмотрел на людей позади него.

- Я же говорил вам: мне только что позвонили и сказали приехать сюда. Я действительно не ожидаю, что меня заставят ждать. Вы понимаете?'

Сержант колебался: у него был строгий приказ о том, кого пускать в подвал и какая аккредитация им нужна. Этот человек пытался ворваться внутрь. В этот момент дверь в подвал открылась, и какой-то мужчина хлопнул его по плечу.

- Капитан Эдгар со мной. Будь хорошим парнем, пропусти его, пожалуйста?

Пять минут спустя они спустились на несколько лестничных пролетов и прошли через ряд охраняемых дверных проемов. Теперь они находились на узкой платформе, откуда открывался вид на большую и ярко освещенную операционную, стены которой были увешаны огромными картами. Мужчины и женщины в разной униформе либо разговаривали по телефону, писали на клочках бумаги, либо карабкались по лестнице, чтобы поправить отметки на картах. Другая платформа слева от них была заполнена старшими офицерами.

- Так это все, сэр?

- Кажется: все началось сразу после полуночи, по нашему времени. Немцы нанесли авиаудары по ключевым целям в подконтрольном Советскому Союзу секторе Польши. Вскоре после этого их сухопутные войска перешли границу. В данный момент трудно быть точным, но все, что мы собираем, похоже, указывает на то, что это крупное вторжение. В некоторых сообщениях говорится, что задействовано более 100 немецких дивизий. В других сообщениях говорится, что их число может быть ближе к 150".

- Надежные источники?

- В Блетчли говорят, что едва справляются со всем радиотрафиком: говорят, самая шумная ночь войны. Через Хельсинки также поступает много хороших вещей. Как вы знаете, финны теперь в значительной степени в постели с немцами; не удивлюсь, увидев, что они присоединяются к вечеринке. Они также хорошо подключены ко всем видам источников в России. Близость и все такое. Стокгольмская станция посылает примерно такое же сообщение. Прошлой ночью Морган прислал из Лиссабона три сообщения, говоря, что, по его мнению, это неизбежно - очевидно, из двух разных источников, один из которых особенно хорош в Министерстве иностранных дел.

Эдгар никак не отреагировал, как будто все, что ему говорили, не было для него новостью. Он порылся в карманах и понял, что забыл принести сигареты.

- Как выглядит фронт?

Кристофер Портер указал на огромную карту Европы напротив них. "Начиная с севера - там, где этот красный ромб, - они определенно перешли границу Латвии. Вероятно, 4- я танковая группа, мы знаем, что они были в этом районе. Потом всю дорогу вниз по границе, на юг до самой Украины. Похоже, там могут быть замешаны румыны, возможно, и венгры. См. Брест на карте... там? Вот где может быть основная тяга, хотя пока рано говорить наверняка. Между ним и Люблином: к северу и югу от Припятских болот. '

"Неплохой фронт".

- Ну, если они действительно атаковали от Балтийского до Черного моря, то это больше тысячи миль. Невероятно, если им удастся это осуществить.

Эдгар минут пять смотрел на карту. - Он сумасшедший, не так ли?

'Кто?'

Эдгар удивленно посмотрел на Портера. "Гитлер. Он оставил это слишком поздно. Посмотрите, как далеко они от Москвы, более 600 миль. Кстати говоря, оттуда много шума?

"Ничего официального. Судя по всему, говорят, что их верховное командование разослало какое-то предупреждение о вторжении примерно за три часа до нападения немцев, но мы не можем этого подтвердить. Явно не подействовало. Конечно, прошлой ночью было очень заметное увеличение радиотрафика в Москве и из Москвы, но мы знаем, что Советы время от времени склонны к довольно шумному поведению. В общем, похоже, что они были застигнуты врасплох.

- Ну, - сказал Эдгар, снимая куртку, - не то чтобы мы их не предупредили.

***


## Глава 1: Аэропорт Кройдон, Лондон, август 1939 г.


В тени после 1:30 дня в понедельник, 14 августа , 20 человек вышли из здания аэровокзала в аэропорту Кройдон и пошли по взлетно-посадочной полосе, все еще влажной от сильного ночного дождя.

Они были несколько разрозненной группой, как это обычно бывает с международными путешественниками. Некоторые были британцами, некоторые иностранцами; несколько женщин, в основном мужчин; большинство нарядно одеты. Один из пассажиров был мужчиной среднего роста и слегка пухлого телосложения. При ближайшем рассмотрении можно было бы увидеть ярко-зеленые глаза, которые бегали по сторонам, стремясь все охватить, и нос, слегка изогнутый влево. У него был рот, который казался неподвижным в начале улыбки, и общий эффект был более молодым лицом на более старом теле. Несмотря на палящее августовское солнце, на мужчине был длинный плащ и шляпа-трилби, сдвинутая на затылок. В каждой руке он нес по большому портфелю; один черный, один светло-коричневый. Может быть, из-за груза пальто и двух чемоданов, а может быть, из-за своей природной склонности он шел в стороне от группы. В какой-то момент он рассеянно свернул в сторону авиалайнера KLM, прежде чем человек в форме направил его обратно к остальным.

Примерно через минуту группа собралась у трапа самолета Swissair, рядом с табличкой, указывающей пункт назначения: "Служба 1075: Базель". Очередь образовалась, поскольку пассажиры ждали проверки билетов и паспортов.

Когда человек с двумя портфелями предъявил свои документы, полицейский, ответственный за проверку, внимательно просмотрел их, прежде чем кивнуть в сторону высокого мужчины, появившегося позади пассажира. Еще на нем была фетровая шляпа, хотя у нее были такие широкие поля, что нельзя было разглядеть черты его лица.

Высокий мужчина шагнул вперед и нетерпеливо выхватил у полицейского паспорт. Он мельком взглянул на него, как будто знал, чего ожидать, затем повернулся к пассажиру.

- Не могли бы вы пойти со мной, герр Гессе? Это была скорее инструкция, чем приглашение.

'В чем проблема? Разве мы не можем здесь разобрать, что там?

- Возможно, сэр, проблем не будет, но будет лучше, если вы пойдете со мной. Говорить внутри будет гораздо легче.

"Но что, если я пропущу свой рейс? Он отправляется через 20 минут.

Высокий мужчина ничего не сказал, но указал на черный "Остин-7", который остановился рядом с ними. К этому времени последний пассажир поднялся на борт, и трапы отъезжали от самолета. Короткий путь обратно к терминалу прошел в тишине. Они вошли в терминал через боковую дверь и поднялись в офис на втором этаже.

Герр Гессе последовал за высоким мужчиной в маленькую контору, большую часть которой занимало большое окно, выходившее на перрон и взлетно-посадочную полосу за ним. Мужчина сел за стол перед окном и жестом пригласил Гессе сесть с другой стороны.

'Садиться? Но я пропущу свой рейс! О чем это все? Все мои документы в порядке. Я настаиваю на объяснении.

Мужчина указал на стул, и Гессе неохотно сел, покачивая головой. Он снял шляпу, и Гессе обнаружил, что смотрит на одно из самых ничем не примечательных лиц, которые он когда-либо видел. У него был загорелый цвет лица человека, проводившего много времени на свежем воздухе, и темные глаза с проницательным взглядом, но в остальном в нем не было ничего запоминающегося. Гессе мог смотреть на него часами и все равно с трудом выделял его из толпы. Этому мужчине могло быть от тридцати пяти до пятидесяти, и когда он говорил, то говорил школьным тоном, возможно, с малейшим следом северного акцента.

"Меня зовут Эдгар. Вы курите?'

Гессе покачал головой. Эдгар не торопясь выбрал сигарету из серебряного портсигара, который он вынул из внутреннего кармана, и зажег ее. Он осматривал зажженный кончик сигареты, осторожно вертя его в руке, любуясь свечением и наблюдая за узорами, оставленными струйками дыма, когда они висели над столом и дрейфовали к потолку. Похоже, он не торопился. Позади него трактор тянул самолет Swissair по направлению к взлетно-посадочной полосе. Серебристый самолет Имперских авиалиний резко снижался с юга, солнце отражалось от его крыльев.

Эдгар сидел молча, внимательно глядя на мужчину перед собой, прежде чем встать и целую минуту смотреть в окно, отсчитывая время на своих наручных часах. В это время он избегал думать о другом человеке, не желая вспоминать ни картинки, ни воспоминания. Когда минута истекла, он повернулся и сел. Не поднимая глаз, он записал в блокнот:

Цвет лица: бледный, почти нездоровый, бледный.

Глаза: ярко-зеленые.

Волосы: темные и густые, требуют стрижки.

Нос под небольшим углом (слева).

Улыбки.

Телосложение: слегка полноватый.

Нервничает, но уверен в себе.

Этой технике его научил коллега. "Слишком много наших первых впечатлений о ком-то случайны, настолько, что они мало связаны с тем, как человек выглядит на самом деле", - сказал он ему. Как следствие, мы склонны описывать кого-то в таких общих чертах, что важные черты, как правило, игнорируются. Посмотрите на них одну минуту, забудьте о них на одну минуту, а затем запишите полдюжины вещей о них.

Человек, на первый взгляд совершенно невзрачный, которого при других обстоятельствах Эдгар мог бы пройти по улице, не заметив, теперь обладал характеристиками, облегчавшими его припоминание.

Вы будете делать.

- Есть несколько вещей, которые меня озадачивают в вас, герр Гессе. Кстати, вы довольны тем, что я называю вас герр Гессе? Пока капитан Эдгар говорил, он смотрел на швейцарский паспорт этого человека, словно читая по нему.

- А почему бы и нет? Гессе говорил с безупречным английским акцентом с намеком на протяжность высшего класса.

- Что ж, - сказал Эдгар, постукивая при этом паспортом по столу. - Это одна из многих вещей в тебе, которые меня озадачивают. Вы путешествуете по этому швейцарскому паспорту на имя Анри Гессе. Но разве у вас нет британского паспорта на имя Генри Хантера?

Мужчина помедлил, прежде чем кивнуть. Эдгар заметил, что вспотел.

- Уверен, вам было бы удобнее, если бы вы сняли шляпу и пальто.

Наступила еще одна пауза, пока Гессе вставал, чтобы повесить шляпу и пальто на заднюю часть двери.

- Значит, вы признаете, что вы также известны как Генри Хантер?

Мужчина снова кивнул.

'Заграничный пасспорт?'

- Он у вас есть.

- Если бы я был на вашем месте, герр Гессе, думаю, я бы вообще вел себя более сговорчиво. Я имею в виду ваш британский паспорт: тот, что на имя Генри Хантера.

'Что насчет этого?'

- Я хотел бы это увидеть.

Генри Хантер колебался.

- Во избежание сомнений, герр Гессе, я должен сказать вам, что имею право обыскать все, что у вас есть: британский паспорт, пожалуйста?

Генри поднял коричневый портфель на колени, наклонил его к себе и открыл ровно настолько, чтобы можно было дотянуться одной рукой. изучая это.

"Генри Ричард Хантер: родился в Суррее 6 ноября 1909 года; что делает вас 29.'

'Правильный.'

Эдгар держал швейцарский паспорт в левой руке и британский в правой и двигал ими вверх и вниз, словно пытаясь понять, что тяжелее.

- Немного странно, не так ли? Два паспорта: разные имена, одно и то же лицо?

- Возможно, но у меня совершенно законно два гражданства. Я не вижу...'

- Мы можем прийти к этому через мгновение. Первое, что меня озадачивает в вас, это то, что у вас есть совершенно действующий британский паспорт на имя Генри Хантера, по которому вы въехали в эту страну 1 августа. Но две недели спустя вы пытаетесь покинуть страну, используя такой же действительный паспорт, но на этот раз швейцарский на другое имя".

Наступило долгое молчание. Через окно оба мужчины могли видеть, как рейс 1075 Swissair приближается к взлетно-посадочной полосе. Эдгар подошел к окну и посмотрел на самолет, прежде чем повернуться к Генри, приподняв брови.

- Есть какое-нибудь объяснение?

Генри пожал плечами. Эдгар вернулся к столу и снова открыл блокнот. Он достал из кармана перьевую ручку.

- Мы можем вернуться к полетам через минуту. Давайте еще раз посмотрим на ваши разные имена. Что вы можете сказать мне об этом?

"Смогу ли я попасть на следующий рейс? Думаю, один в Женеву в три часа. Было бы очень неудобно, если бы я сегодня не вернулся в Швейцарию.

- Посмотрим, как мы поступим с объяснением, которое ты собираешься мне дать, а? Вы рассказывали мне, как вам удается иметь две национальности и два имени.

Генри пожал плечами, как будто не мог понять, почему это требует каких-либо объяснений.

- Ужасно прямолинейно, правда. Я родился здесь, в графстве Суррей, отсюда Генри Хантер и британский паспорт. Мой отец умер, когда мне было 14, а примерно через год моя мать встретила швейцарца и вскоре вышла за него замуж. Мы переехали в Швейцарию, сначала в Цюрих, а потом в Женеву. Когда мне было 18, я стал гражданином Швейцарии, и для этого использовал фамилию отчима. В процессе Генри стал Анри. Итак, вы видите, что на самом деле нет никакой тайны. Я извиняюсь, если окажется, что это было каким-то образом неправильным по отношению к британскому правительству: я был бы счастлив прояснить ситуацию в британском консульстве в Женеве, если это поможет. Как вы думаете, я смогу успеть на трехчасовой рейс в Женеву?

- Есть еще несколько вопросов, мистер Хантер. Я уверен, вы понимаете. Кем вы работаете?'

Генри поерзал на стуле, чувствуя себя явно неловко.

"У меня нет карьеры как таковой. Мой отчим был очень богат и владел недвижимостью по всей Швейцарии. Я езжу по округе, чтобы проверить их - сделать жильцов счастливыми и убедиться, что они платят арендную плату вовремя, и тому подобное: ничего обременительного. Я также работал с туристическим агентством и немного переводил. Мне удалось быть достаточно занятым.

Эдгар несколько минут листал свой блокнот и два паспорта. На одном этапе он сделал какие-то пометки, как бы копируя что-то из одного из документов. Затем он сверился с картой, которую вынул из кармана пиджака.

- Вы сказали, что ваш отчим был очень богат...

"...Он умер пару лет назад".

'И где ты живешь?'

- Рядом с Ньоном, у озера.

Эдгар одобрительно кивнул.

- Но я вижу, что теперь вы живете в центре Женевы, на улице Вале?

'Это верно.'

- А как бы вы описали эту местность?

- Довольно приятно.

'Действительно? Из того, что я помню о Женеве, это скорее не та сторона пути. Вы смотрите на железнодорожную линию?

- В какой-то степени да.

- Ну, либо один выходит на железнодорожную ветку, либо нет?

- Да, мы не замечаем этого.

"Похоже на грехопадение. Хотите рассказать мне об этом?

Эдгар выбрал еще одну сигарету и выкурил большую ее часть, прежде чем Генри начал отвечать. Он казался огорченным, его голос стал намного тише.

"После того, как мой отчим умер, выяснилось, что у него есть другая семья, в Люцерне. Конечно, задним числом это объясняет, почему он так много времени проводил в Цюрихе по делам; моя мать никогда не сопровождала его в этих поездках. Семья в Люцерне, как оказалось, была единственной законной семьей с точки зрения швейцарского законодательства и, следовательно, имела первое право на его имение. Я не совсем понимаю почему, но адвокат моей матери уверяет нас, что мы ничего не можем с этим поделать. Поместье у озера недалеко от Ньона оказалось сданным в аренду, а различные банковские счета, к которым имела доступ моя мать, были более или менее пусты. Мы быстро превратились из очень удобных в очень трудных: отсюда и квартира у железной дороги. Мы смогли выжить только потому, что у моей матери были собственные средства, не очень большие, и ее драгоценности: к счастью, их было довольно много. Ей пришлось продать большую часть. Я выполняю как можно больше внештатных переводов в международных организациях, но сейчас найти работу непросто. Сейчас трудные времена на континенте".

- Как соберется. Итак, цель вашего возвращения в Англию - уйти от всего этого?

- Семейное дело, друзья. Что-то в этом роде.

Эдгар встал и снял куртку, осторожно повесив ее на спинку стула, прежде чем подойти к столу и сесть на него. Его колени были всего в нескольких дюймах от лица другого мужчины. Когда он говорил, это было очень тихо, как будто в комнате был кто-то еще, кого он не хотел слышать.

" Семейный бизнес, друзья. Такие вещи... Что вам нужно знать, мистер Хантер, так это то, что мы уже очень много знаем о вас. Мы, как говорится, кое-как за тобой следим. Если бы вы были честны со мной, это сэкономило бы уйму времени. Не могли бы вы поподробнее рассказать о семейном бизнесе, о котором вы упомянули?

- Ты сказал "мы". Кого вы имеете в виду под "мы"?

Эдгар откинулся назад, демонстративно игнорируя вопрос.

- Вы собирались рассказать мне о своем семейном бизнесе, мистер Хантер.

"Моя тетя умерла в июле. Она была старшей сестрой моего покойного отца. Я присутствовал на ее похоронах.

'Мои соболезнования. Вы были с ней близки?

- Не особенно, но я был ее ближайшим живым родственником.

- И вы, несомненно, являетесь бенефициаром завещания?

'Да.'

- А сколько вы унаследовали, мистер Хантер?

Самолет Swissair DC-3 начал выруливать на взлетно-посадочную полосу. Цистерна разворачивалась перед зданием, наполняя помещение запахом топлива. Генри поерзал на стуле.

- Судя по тому, как это звучит, я подозреваю, что вы, вероятно, уже знаете ответ на этот вопрос.

Эдгар вернулся к своему креслу и откинулся на него так, что оно было прислонено к окну. При этом он высоко скрестил руки на груди, долго и пристально глядя на Генри.

"Что меня интересует, мистер Хантер, так это то, будет ли мой ответ таким же, как ваш. Что, если я попытаюсь ответить на свой вопрос, а вы остановите меня, если я скажу что-то неправильное?

"Прежде чем вы это сделаете, могу я спросить, не являетесь ли вы офицером полиции?"

'Нет.'

- Если вы не офицер полиции, какие у вас полномочия допрашивать меня таким образом?

Эдгар рассмеялся, словно нашел замечание Генри действительно забавным.

"Мистер Хантер. Когда вы узнаете, какими полномочиями я оперирую, вы очень пожалеете, что задали этот вопрос. Итак, могу ли я рассказать вам свою версию того, почему, как мне кажется, вы пришли сюда?

Генри ослабил галстук и повернулся в кресле, с тоской глядя на дверь, как будто надеялся, что кто-то войдет и объяснит, что все это было ужасным недоразумением.

- Луиза Элис Хантер была, как вы правильно сказали, старшей сестрой вашего покойного отца, а вы действительно были ее единственной выжившей родственницей. Эдгар открыл свой блокнот и обращался к нему, пока говорил. "Ей было 82 года, и она девять лет проживала в жилом доме "Зеленые лужайки" недалеко от Бэкингема. Хозяйка дома сообщает нам, что вы по долгу службы приезжали к ней раз в год. Вы посетили ее в прошлом ноябре, а затем еще раз в мае, незадолго до ее смерти. Во время каждого из этих посещений вас сопровождал ее адвокат. Я прав?

Генри ничего не сказал.

- Тогда я предполагаю, что вы укажете, если что-то из того, что я скажу, неверно. Твоя тетя умерла 24 июля , а ты прилетел сюда 1 августа , то есть во вторник, если я не ошибаюсь. Вы отправились прямо в Бакингемшир, где в прошлый четверг состоялись похороны, то есть 9-го числа . Пока ничего примечательного, а?

Генри кивнул.

"Но именно здесь очень обычная история становится несколько менее обычной: возможно, грязной. Теперь я полагаюсь на заявление, любезно предоставленное мистером Мартином Хартом, который, как вам известно, является адвокатом вашей тети и человеком, который сопровождал вас во время ваших последних визитов к вашей тете. По словам мистера Харта, состояние вашей тети составляло немалые восемь тысяч фунтов, и все это хранилось на депозитном счете, которым управлял мистер Харт. Вы действительно являетесь бенефициаром этой воли; главный бенефициар, безусловно, но, что особенно важно, не единственный бенефициар. Было завещано около тысячи фунтов различным друзьям, сотрудникам и благотворительным организациям, но после того, как мистер Харт вычел причитающиеся ему гонорары и уплатил долг в казначейство, можно было бы ожидать получить сумму чуть менее шести тысяч фунтов: безусловно, солидная сумма. сумма. Вам это кажется правильным?

'Если ты так говоришь. Вы, кажется, знаете гораздо больше, чем я.

- Но, с твоей точки зрения, есть небольшая проблема. Эти деньги могли быть переданы вам только после утверждения завещания, что может занять много месяцев, возможно, даже до года. Мы уже установили, что у вас с матерью серьезные финансовые проблемы. Ваше наследство вернет вам финансовое положение. Вы бы снова стали богатыми. Тем не менее, ждать завещания уже достаточно плохо, но с очень вероятной - некоторые сказали бы, неизбежной - возможностью войны, у вас было вполне понятное беспокойство, что вы, возможно, не сможете получить эти деньги из Англии в Швейцарию в течение довольно долгого времени. время. Я...'

- ...Ты делаешь здесь ряд предположений, Эдгар. С чего вы взяли, что я сделал что-то неподобающее? Я...'

- Мистер Хантер, кто сказал что-нибудь о неподобающем поведении? Я, конечно, не знал. Но раз уж вы подняли эту тему, позвольте мне рассказать вам то, что сказал нам любезнейший мистер Харт. По его словам, вы уговорили его срезать несколько углов, как он выразился, и обеспечить немедленное освобождение всех средств депозитного счета. Это не только неприлично, но и незаконно".

Генри поерзал на стуле и вытащил из кармана брюк большой носовой платок, чтобы вытереть лоб. Эдгар вынул очки для чтения из футляра из крокодиловой кожи и, протирая их дольше, чем нужно, начал читать документ, который достал из ящика стола.

"Согласно лучшим юридическим советам, которые мне доступны, нет никаких сомнений в том, что и мистер Харт, и вы совершили преступление, а именно сговор с целью мошенничества. Мои ученые друзья говорят мне, что судя по уликам, которые они видели, весьма вероятен обвинительный приговор и почти наверняка последует тюремное заключение. Они говорят, что есть достаточно доказательств prima face , чтобы показать, что вы вступили в сговор с целью лишить казначейство Его Величества долгов, причитающихся ему с имущества вашей двоюродной бабушки, и вы вступили в сговор, чтобы помешать другим бенефициарам завещания получить завещанные им деньги. Мошенничество, мистер Хантер, является самым серьезным уголовным преступлением. Столкнувшись с нашими уликами, мистер Харт, как я уже сказал, охотно сотрудничал. Он утверждает, что из-за проблем со здоровьем, как он это описывает, он позволил убедить себя вопреки здравому смыслу высвободить средства. Он признает, что получил гораздо больший гонорар, чем обычно ожидал. Видимо...'

- Это не так плохо, как кажется, должен тебе сказать. Эдгар был ошеломлен тем, насколько настойчиво говорил Генри. "Я сказал Харту, что если я смогу доставить деньги в Швейцарию, пока могу, то смогу вернуть деньги, причитающиеся казначейству и другим бенефициарам, очень скоро, определенно до того, как в обычном порядке будет выдано завещание. .'

'Действительно? Я думаю, что вы с мистером Хартом придумали хитрую схему, согласно которой вы рассчитывали на объявление войны. Мистер Харт полагал, что при таких обстоятельствах он может ходатайствовать о приостановке завещания до того момента, когда вы сможете требовать. Другими словами, мистер Хантер, он воспользуется войной как предлогом: сделает вид, что хранит деньги на депозитном счете до окончания войны, когда бы это ни случилось. Только, конечно, денег не было бы на депозитном счете, они были бы у вас в Швейцарии. Судя по всему, ему - вам - вполне могло сойти с рук это, если бы надзирательница в доме не подслушала какой-то разговор об этом между вами и мистером Хартом и не связалась с полицией.

- Все было бы оплачено, я обещаю вам. Как только я положу его на хранение в Швейцарию, я верну то, что должен. Казалось, проще отправить деньги обратно из Швейцарии, чем ждать завещания, а затем переводить их из Лондона".

'Действительно? Все, что нам нужно сделать сейчас, это найти деньги, а Хантер? Хочешь, я рискну предположить, где он может быть?

Генри сидел очень неподвижно и смотрел на аэропорт, пока Эдгар вставал и обходил стол. Оказавшись перед Генри, он наклонился, поднял два кожаных портфеля и поставил их на стол.

- Ключи?

Ничего не сказав и не отводя взгляда от подиума, Генри полез во внутренний карман пиджака и достал связку ключей, которые протянул Эдгару.

Эдгару потребовалось целых 20 минут, чтобы вытащить все пачки банкнот из двух портфелей, собрав разные номиналы в отдельные стопки. Во время этого процесса не было обменяно ни слова, за которым Генри наблюдал с некоторым интересом, как будто он никогда раньше не видел столько денег. К тому времени, как Эдгар закончил, их было четыре стопки: в одной лежали пачки банкнот по десять шиллингов, в другой - банкноты по одному фунту, потом банкноты по пять и по десять фунтов. Куча больших белых пятерок была самой большой.

Эдгар отошел от стола и встал рядом с Генри. Вся поверхность стола была покрыта деньгами.

- Я, конечно, смог только приблизительно подсчитать, но я бы сказал, что там семь тысяч фунтов. Это правильно, мистер Хантер?

'Более или менее. Я думаю, вы обнаружите, что это больше похоже на шесть тысяч восемьсот фунтов. Мистер Харт довольно поздно заявил, что ему нужны еще двести фунтов - очевидно, на расходы.

"Двести фунтов мне кажутся не очень большой суммой, учитывая то влияние, которое это, вероятно, окажет на его профессиональную карьеру".

- Все было довольно поспешно, Эдгар. Поскольку это была такая крупная сумма наличными, нам пришлось снять ее в главном отделении Midland Bank в городе. Мы смогли заполучить его только сегодня утром.

- Да, я в курсе всего этого, мистер Хантер. Эдгар все еще стоял рядом с Генри, положив руку ему на плечо. - Сейчас придут мои коллеги и заберут вас. Я присмотрю за деньгами и всем твоим имуществом. Мы встретимся снова через несколько дней.

***

Через несколько минут Генри Хантера вывели из аэропорта в наручниках трое полицейских в форме. В кабинете, окна которого выходили на взлетно-посадочную полосу, Эдгар снял галстук, закурил еще одну сигарету и набрал лондонский номер по телефону, приютившемуся между пачками банкнот на столе.

- Это Эдгар.

- Я думал, это мог быть ты. Как прошло?'

- Очень по плану.

'Хороший. Значит, мы в деле?

'Да. Действительно. Мы в деле, как вы выразились, Портер.

- А какой он?

- Как мы и ожидали. Не самый приятный тип, но это вряд ли является недостатком в нашей работе, не так ли?

- Слишком верно... и, гм, хоть какой-то намек на... знаешь?

- Нет, ни в коем случае. В этом отношении он был весьма впечатляющим, надо сказать. Если бы кто-то не знал, он бы действительно не имел ни малейшего представления".

'Великолепный. Что теперь?'

- Я думаю, ему нужно несколько дней побыть одному. После этого должно быть достаточно легко.

***


## Глава 2: Лондон, август 1939 года.


Был ранний жаркий полдень понедельника - один из первых по-настоящему жарких дней в августе, - когда Эдгар вышел в Уайтхолл и задержался на добрую минуту или две на тротуаре, чтобы насладиться солнцем. В его походке была нехарактерная дрожь, когда он шел по Уайтхоллу к Трафальгарской площади, где сел на автобус номер 12 и направился на запад. Ему нужно время, чтобы подумать, и что, подумал он, может быть более приятным местом для этого, чем верхняя палуба лондонского автобуса?

Он оставался в автобусе до Ноттинг-Хилл-Гейт, а затем направился к Кенсингтон-Парк-роуд, следя за тем, чтобы за ним не следили. Он уже собирался идти пешком, но подъехал автобус номер 52, и он решил сесть в него. Он оставался в автобусе до тех пор, пока тот не проехал полпути до Лэдброк-Гроув. Он подождал целых пять минут на автобусной остановке, чтобы убедиться, что его хвост свободен, а затем направился на северо-запад, туда, где величие Холланд-парка уступило место ряду простых и незаметных зданий. Он прошел мимо продуктового магазина с длинной возбужденной очередью перед ним и на мгновение задумался, стоит ли ему присоединиться к ней, как делают в эти дни, но, взглянув на часы, он понял, что ему нужно спешить.

Эдгар остановился у маленького переулка, позволил паре тявкающих терьеров протащить мимо себя пожилую даму и вошел в переулок. В конце он нажал на звонок, и большие железные ворота распахнулись. Теперь он был в маленьком дворике: полицейский отдал честь и отпер дверь, и оттуда Эдгар спустился на три лестничных пролета, прежде чем очутился в том, что было, по сути, небольшим полицейским участком.

***

Через несколько минут он уже сидел в душной комнате без окон в подвале с инспектором милиции. "Я хотел бы знать, каково его общее настроение: что он делает; как он себя ведет; то, что он говорит - вот такие вещи, инспектор Хилл. Я уверен, вы знаете счет.

Инспектор достал блокнот из верхнего кармана форменной куртки и пролистал несколько страниц.

"Тогда посмотрим... в довольно плохом настроении, когда он прибыл сюда в понедельник вечером, выкрикивая шансы, настаивая на том, что у него есть право на адвоката. Заткнись, как только он поел. На следующий день он снова был насчет адвоката. Мы продержали его в камере до полудня среды, когда его привели сюда, и я прочитал ему акт о массовых беспорядках: сказал ему, что в соответствии с чрезвычайными положениями он не имеет права на адвоката. Он попросил копию этих правил, и я сказал ему, что они были в почте, что, похоже, его не успокоило. Четверг: он все еще поднимает шум, так что мы привели пару парней в штатском, как вы предложили, и это помогло. Ему говорят, что его подозревают в заговоре с целью мошенничества и что, если он признает себя виновным и ему ужасно повезет с судьей, ему может сойти с рук пять лет. В противном случае он может удвоить ее".

- И как он это воспринял?

- Как мы и надеялись: немного слез перед сном. Он умолял послать телеграмму матери; говорил всем, кто готов был слушать, что произошло ужасное недоразумение, и он с радостью пожертвует деньги на благотворительность".

- И я полагаю, вы сделали так, как я просил?

- Конечно: мальчики в штатском вернулись в пятницу утром, и он дает нам аккуратное заявление, во всем признавшееся. Он у меня здесь.

Из ящика стола, стоявшего между ним и Эдгаром, инспектор достал три тщательно отпечатанных листа бумаги, каждый из которых был подписан чем-то вроде росчерка. Эдгар внимательно прочитал, а затем перечитал заявление.

- Подписано в пятницу, 18 августа , хорошо. И с тех пор?

"Мы позволили ему потушиться на выходных. Помимо того, что пару раз в день его приводили в эту комнату и в коридор за пределами его камеры для упражнений, он весь день был заперт в своей камере. Он не видел дневного света уже неделю. Несмотря на это...'

- Ты колеблешься, Хилл.

"Просто я ожидал, что кто-то вроде него будет еще больше затронут его испытанием. По словам охранников, он плохо спит, несомненно, потрясен и подписал признание, но у него такая решимость, какой я не ожидал. Когда его впервые привезли сюда, у него был нервный характер: довольно нервный. Но предупреждаю тебя, Эдгар, в нем есть определенная сталь.

'Посмотрим, ладно? В любом случае, молодец Хилл. Хорошая работа. Лучше приведите его.

Несмотря на то, что сказал полицейский инспектор, Генри Хантер выглядел более измученным за неделю, прошедшую с тех пор, как Эдгар видел его в последний раз, хотя его улыбка все еще была на месте. Он немного похудел; вокруг его глаз появились темные круги, а также двух-трехдневная борода. Казалось, он испытал облегчение, увидев Эдгара.

- Я подумал, что мы можем встретиться снова.

- Как прошла твоя неделя, Хантер? Хорошо обращались?

- Ну, меня не пытали, если ты это имеешь в виду. Но они не дали мне даже газету, и я не могу поверить, что не могу увидеться с адвокатом или связаться с моей матерью. Это правильно?'

- Зависит от того, что ты имеешь в виду под "правильно?", Хантер. Верно то , что вы не смогли связаться ни с адвокатом, ни с матерью, в порядке ли это - совсем другой вопрос. Со временем вы обнаружите, что у нас есть очень веские причины придерживаться такого курса действий. Между прочим, мы взяли на себя смелость послать ей телеграмму от вашего имени, что все в порядке и ей не о чем беспокоиться.

- Могу я спросить, Эдгар, это обычный полицейский участок? Я кажусь довольно... изолированным.

- Это полицейский участок, хотя в настоящее время вы - единственный человек, находящийся в нем под стражей. Насколько я понимаю, некоторые офицеры объяснили вам ваше затруднительное положение?

'Да. Очевидно, заговор с целью совершения мошенничества, и если мне очень, очень повезет, я сойду с рук пятью годами тюрьмы. Я подписал заявление.

- И добавили ли они, что если вас признают виновным или признают вину, то все деньги, которые мы нашли у вас, будут конфискованы? После того, как остальные льготники и пошлина будут уплачены, вы останетесь ни с чем.

- Они не упоминали об этом, нет.

- В общем, Хантер, непорядок, а?

- Похоже на то.

Наступило долгое молчание, во время которого Эдгар закурил сигарету и сделал несколько заметок в своей книге.

"Мне сказали, что тюремный режим, вероятно, будет особенно суровым в военное время. Большинство заключенных вынуждены выполнять довольно тяжелую физическую работу".

Генри ничего не сказал, не зная, как он должен реагировать.

"Однако есть альтернативный Охотник. Есть способ избежать тюрьмы и даже сохранить большую часть своих денег. Вы сможете вернуться в Швейцарию и снова увидеть свою мать.

Глаза Генри загорелись, и, хотя он и был подозрительным, ему было трудно сдержать тонкую улыбку.

- Расскажи мне больше.

"Прежде чем я смогу это сделать, мне нужно точно знать, заинтересованы вы или нет".

- Да, конечно, мне интересно.

- Хорошо. Это, по сути, точка невозврата. Как только я скажу вам, какова альтернатива, ваши возможности действительно очень ограничены. Вы это понимаете?

Генри кивнул.

"Я работаю в правительственном агентстве, целью которого является сбор разведданных. Как вы, без сомнения, знаете, эта страна опасно близка к войне с Германией. Нам срочно необходимо расширить и улучшить наши разведывательные сети по всей Европе; сейчас они в довольно плачевном состоянии. Как это ни странно, мистер Хантер, вы действительно очень хорошо поставлены. У вас настоящие швейцарский и британский паспорта, и вы свободно говорите по-немецки и по-французски.

Генри наклонился вперед, его руки коснулись стола, желая услышать больше.

- Что вы хотите, чтобы я сделал?

- Я надеялся, что сделал очевидным мистера Хантера - Генри. Чтобы помочь нам собрать разведданные.

- Быть шпионом?

'Правильный.'

Снаружи, в коридоре, захлопнулась металлическая дверь, и послышался ропот проходивших мимо голосов. Генри рассмеялся.

'Шпион? Вы, должно быть, шутите: почему вы так уверены, что я замышляю это?

- Нет: мы, конечно, дадим вам кое-какое обучение, но наша главная задача - вернуть вас в Швейцарию. Вот где нам нужно, чтобы ты был. Для нас неоценимы ваша двойная идентичность и ваша способность передвигаться по территории, которая может быть вражеской, в качестве гражданина Швейцарии. И не забывайте, у нас есть над вами власть.

'Который?'

- Если вы отклоните наше предложение, альтернатива - длительное заключение в одной из тюрем Его Величества. Кроме того, есть вопрос денег.

- Вы имеете в виду мою тетю?

- Да, шесть тысяч фунтов, которые по закону принадлежат вам, но которые вы потеряете в результате судебного разбирательства. Впрочем, если ты согласишься работать на нас, то не только не будет суда, но и получишь деньги: все шесть тысяч фунтов. Банковский счет будет открыт на ваше имя в отделении Credit Suisse Quai des Bergues в Женеве. Если вы примете мое предложение, сумма в пятьсот фунтов будет немедленно переведена на этот счет. После этого мы будем переводить на этот счет еще сто фунтов в месяц, пока вы работаете на нас.

Генри нахмурился, пытаясь что-то сообразить. 'Подожди. Такими темпами мне могут понадобиться, не знаю, годы, чтобы получить все свои деньги!

- Генри, ты не обязан принимать наше предложение. Мы не можем заставить вас быть шпионом. Послушай, может пройти некоторое время, прежде чем мы обратимся к твоим услугам, но если ты успешно выполнишь какую-либо конкретную миссию, мы можем рассмотреть возможность выделения дополнительных единовременных сумм в размере пятисот фунтов. И, конечно же, мы покроем любые расходы, которые вы можете понести.

- А если бы вы авансировали тысячу фунтов? У нас с матерью большие долги, которые нужно погасить.

"Генри, ты действительно не в том положении, чтобы вести переговоры".

- Будет какая-то опасность - вы что-то говорили о "вражеской территории"?

Эдгар рассмеялся, встав при этом и потягиваясь.

"Конечно, будет опасность, я полагаю, что ее предостаточно. Иначе какой смысл быть чертовым шпионом! Но если вы спросите меня, даже с таким риском опасности, это все же более приятный образ жизни, чем десять лет каторжных работ здесь.

'Десять? Я думал, будет пять, если я признаю себя виновным?

- Поверь мне, Генри. Если вы отклоните мое предложение и дело дойдет до суда, это будет десять лет. Давай же... Эдгар постучал по часам. 'Что это должно быть? Ты идешь со мной или мне оставить тебя здесь с полицией, чтобы колеса правосудия покатились?

Эдгар ожидал новых вопросов, новых колебаний и новых признаков нервозности, но Генри Хантер, казалось, едва ли подумав, хлопнул в ладоши и позволил своей тонкой улыбке стать широкой.

"Все звучит очень интересно, Эдгар. Я готов присоединиться к вам.

***


## Глава 3: во Францию и Швейцарию, ноябрь 1939 г.


Подготовка Генри Хантера в качестве британского агента была поручена преподавателю классики, который переехал из полуразрушенного оксфордского колледжа в полуразрушенный загородный дом где-то к северу от Лондона, чтобы обучать своих особых ученых, как он любил их называть. Он не уставал повторять им, что переход от преподавания классики к обучению шпионажу был естественным.

"Классика, - говорил он, - все о войне, человеческих недостатках, случайностях и интригах: не так уж сильно отличается от шпионажа".

Капитан Эдгар навещал загородный дом раз в неделю, чтобы проверить успехи Генри. Он не торопился: физическая подготовка была проблемой, как и его обучение радио, но он считался блестящим читателем карт и научился обращаться с револьвером. Только к концу октября классик Дон признал, что более или менее готов.

"Я считаю, что характеристики шпиона врожденные. Это навык, с которым рождаются: я считаю, что это часть чьей-то личности. Видите ли, мы слишком часто совершаем ошибку, беря кого-то, у кого есть все атрибуты шпиона, и обучая его специфике работы. Они могли пройти обучение на пятерку с плюсом, но это не обязательно сделало бы их хорошими шпионами. Некоторые из этих отличников становятся безнадежными шпионами, как только оказываются в поле. По-настоящему эффективный шпион будет иметь какой-то недостаток личности или что-то подобное, что отличает его от других. Они привыкли ходить в тени, по другой стороне улицы, немного в стороне от толпы, но не настолько, чтобы их заметили".

"Очень интересно, но разве Хантер стал шпионом?"

- Господи, да, Эдгар. Я не думаю, что когда-либо встречал кого-то настолько квалифицированного. Самый опасный момент для шпиона - это переход из того, что можно было бы назвать "нормальным обществом", в мир шпионажа. Для подавляющего большинства людей, которые могут быть слишком большой проблемой, им есть что терять. Но если вы чувствуете, что никогда по-настоящему не были частью общества, что вы всегда были на его обочине, тогда вы прирожденный шпион. Я редко сталкивался с таким хорошим примером, как Хантер.

***

Неделю спустя Генри и Эдгара везли по переулку безлунной ночью, когда Генри решил нарушить неловкое молчание, сопровождавшее их с тех пор, как они покинули загородный дом.

- Ничего не видно в этом темном Эдгаре - и что случилось со всеми дорожными знаками?

"Я ценю, что вы скрывались в стране последние три месяца или около того, Генри, но даже от вашего внимания не мог ускользнуть тот факт, что мы сейчас находимся в состоянии войны с Германией, даже если на самом деле это не похоже на это. Отсюда и затемнение.

- А дорожные знаки?

- Нет необходимости помогать заблудшим немецким шпионам, не так ли?

- Ты можешь хотя бы сказать мне, где мы, Эдгар?

'Нет.'

- Ты обращаешься со мной так, будто я чертов заключенный.

- Которым, если бы не милость Божья и мои собственные добрые услуги, Хантер, ты действительно был бы - и в течение многих лет. Не забывайте об этом.

'Как я мог? Вы знаете, как я вам благодарен.

- Поменьше сарказма, Хантер. Я могу сказать вам, что мы ехали на юг, и теперь мы в Хэмпшире, и это все, что вам нужно знать.

- Какая-то конкретная часть Хэмпшира?

- Очевидно, Хантер, но тебе и не нужно знать больше этого. В любом случае, ты уйдешь через день или два. Смотри, мы приехали: лучше иди поспи. Мы начнем брифинг утром.

***

Первое утро для Эдгара произошло примерно на два часа раньше, чем Генри надеялся. Было еще темно, когда его разбудил стук в дверь, за которым последовал звук поворота ключа в замке и скользящего засова. Солдат, разбудивший его, - тот самый, который прошлой ночью проводил его в комнату, - объявил, что ему нужно быть готовым через десять минут.

Эдгар сидел за длинным столом в большом кабинете, комната уже была окутана дымом. Он был в пальто, и высокое окно было открыто, впуская холодный утренний воздух и характерный запах свежевскопанной земли. Стол был завален папками и документами. Когда Генри вошел в комнату, за ним вошел еще один солдат, неся поднос с чайником, тостами и вареными яйцами.

У Генри был слабый аппетит, но Эдгар справился. Он ел в тишине пять минут, пока Генри грыз ломтик тоста и потягивал слабый чай.

"Правильно: теперь мы начинаем! Сегодня вечером, Хантер, ты отправишься обратно в Швейцарию. Я должен быть очень ясным, и вы должны полностью понять, что с этого момента вы работаете на британскую разведку. Это роль, которая дает мало наград и привилегий, кроме служения своей стране. С другой стороны, вы обнаружите, что эта жизнь, которая была выбрана для вас, будет иметь много ответственности и немало опасностей. Будут долгие периоды скуки, и вы обнаружите, что тот факт, что вы не можете никому доверять, делает это существование очень трудным и напряженным. Едва ли мне нужно говорить вам, что мир шпионажа не полон гламура и азарта. Самые распространенные эмоции - это скука и страх".

Генри кивнул. Он слышал это не в первый раз, но теперь, когда его возвращение в Швейцарию было неизбежным, он начал нервничать.

- Я потрачу следующие несколько часов на инструктаж вас. Я напомню тебе, что от тебя ожидают. Я расскажу тебе все, что тебе нужно знать.

И так продолжалось много часов. Когда приблизился полдень и солнце стало ярче, принесли бутерброды и пару бутылок пива. Эдгар стал казаться более расслабленным, чем Генри когда-либо видел его.

- Обычно в таких ситуациях, Хантер, тратишь много времени на то, чтобы убедиться, что кто-то в твоем положении абсолютно знаком со своей новой личностью. Однако в вашем случае личность Анри Гессе настолько хороша, что нет никакого смысла снабжать вас новой и ложной личностью.

- Ты уезжаешь сегодня вечером, Генри. Я знаю, что вы предпочитаете путешествовать по Европе самолетом, но боюсь, что теперь, когда мы находимся в состоянии войны, гражданских рейсов во Францию или Швейцарию больше нет, поэтому вы плывете на лодке. Военный корабль "Уортинг" сегодня вечером покидает Саутгемптон. Она ведет контингент Королевских Стрелков через Ла-Манш. Завтра рано утром она пришвартуется в Шербуре, а оттуда вы отправитесь в Париж. Завтра вечером вы останетесь в Париже, а на следующий день отправитесь поездом в Женеву, используя свое швейцарское удостоверение личности. Вы понимаете?'

Генри кивнул.

'Хороший. Твоя мать ждет тебя: пошли ей телеграмму из Парижа с подробностями твоего приезда. Как только вы приедете, вы будете говорить ей как можно меньше. Все письма, которые вы написали во время обучения, были отправлены ей вместе с двумя выплатами по сто фунтов на ее собственный банковский счет. Насколько ей известно, вы остановились в гостевом доме в Фулхэме, пока разбирались с завещанием своей тети. Это был адрес, откуда отправлялись ваши письма.

"Будет трудно убедить ее, почему эти финансовые договоренности заняли так много времени".

- Но не так долго, как могло бы быть, а? Не пытайтесь объяснить слишком много. Просто скажите ей, что перевести деньги из страны было гораздо сложнее, чем вы думали, и в конце концов вам пришлось довольствоваться выплатой в рассрочку. Первоначальный залог в пятьсот фунтов и двести фунтов, которые ей прислали, должны гарантировать, что теперь вы сможете вести более приятный образ жизни, наряду со ста фунтами в месяц, конечно.

- Когда со мной свяжутся, Эдгар? Как я узнаю, что делать?

- Через день или два после возвращения в Женеву вы должны явиться в отделение Credit Suisse на набережной Берг , где мы, как и обещали, открыли счет на ваше имя. Вы должны попросить о встрече с мадам Ладнер. Ни при каких обстоятельствах вы не должны видеть кого-либо еще там. Мадам Ладнер работает там старшим клерком и присматривает за новыми клиентами. Вы должны пройти с ней документы, затем она активирует учетную запись, и вы сможете получить доступ к деньгам. Мадам Ладнер очень косвенно связана с нами, но вы никогда не должны обсуждать с ней вопросы разведки: она не более чем проводник, курьер, если хотите. Однако, если вам нужно срочно связаться с нами, вы можете сделать это через нее. Сделать это можно либо в банке, что предпочтительнее, либо по ее домашнему телефону - она вам его даст. Как вы понимаете, это очень необычно, так что, пожалуйста, будьте осторожны. Если вам нужно срочно связаться с нами, просто скажите ей, что вам нужно обменять несколько швейцарских франков на итальянские лиры. Если в ваших обстоятельствах произошли какие-либо изменения, вы должны сообщить ей. Вы все это понимаете?

Генри понял. Эдгар заставил его повторить.

- Когда мы свяжемся с вами, это будет не через мадам Ладнер. Это может быть от пары недель до нескольких месяцев. Зависит от того, что нам нужно от вас. Скорее всего, первая работа будет относительно простой, вероятно, в Швейцарии. Не должно быть ничего слишком опасного; разминка, если хотите. Произойдет следующее: на улице к вам подойдет кто-то и спросит, как добраться до Старого города. Как вы это называете в Женеве?

" Старая деревня ".

- У них будет экземпляр "Трибьюн де Женев" за предыдущий день . В ответ на их вопрос вы должны спросить их, предпочитают ли они идти пешком или сесть на трамвай. Они скажут вам, что предпочли бы идти пешком, если вы сможете указать им правильное направление. Вы объясните, что идете туда, и они могут следовать за вами. Возьмите любой маршрут в Старый город. В какой-то момент после входа в него они настигнут вас. Вы не должны признавать их, просто продолжать идти в том же темпе, но теперь вы следуете за ними. Когда вы увидите, что Женевскую трибуну кладут в мусорное ведро возле здания, вы должны войти в здание и подождать. Если через пять минут к вам никто не подошел, вы выходите из здания и возвращаетесь домой. Но если кто-то присоединится к вам и представится как Марк, вы должны пойти с ним. Он отвезет вас на встречу с вашим основным контактом. В этот момент начнется ваша новая карьера. Пожалуйста, повтори мне все это, Генри.

***

Брифинг Эдгара закончился сразу после 1:00, и Генри препроводили обратно в его комнату. Эдгар убеждал его попытаться немного поспать: ночь предстояла длинная, и ему не следует рассчитывать, что он сможет заснуть в лодке. В своей комнате он увидел, что для него был тщательно упакован чемодан вместе с двумя его портфелями. На кровати лежала сменная одежда. Эдгар объяснил, что все было тщательно проверено, чтобы убедиться, что у него нет ничего компрометирующего на случай, если его обыщут.

Его разбудили в 4.00, и солдат, присматривавший за ним, сказал, что ванна приготовлена. К 4:30 он вернулся в офис, где утром проходил его брифинг. Солдат нес свою сумку, а Генри нес свои портфели. Эдгар нервно теребил свои кожаные перчатки.

"Есть поезд из Шербура в 10.15 утра, на котором вы должны сесть в Париж. Вы должны пойти в бюро телеграмм на вокзале Сен-Лазар, как только прибудете, и отправить телеграмму со следующим сообщением по этому адресу.

Он передал лист бумаги Генри. Сообщение гласило: "Прибыл благополучно, Париж, стоп, всем привет, стоп".

- Запомните это и уничтожьте бумагу. Затем отправляйтесь искать гостиницу и на следующее утро садитесь на поезд в Женеву. Вы знаете дорогу в Париже?

Генри пожал плечами. "Я был один или два раза".

Эдгар указал на стол. - Вот ваши британский и швейцарский паспорта, которые мы для вас искали. Вот квитанция за гостевой дом в Фулхэме, подтверждающая, что вы остановились там с середины августа. В этом конверте больше документов, чем вы могли себе представить, от различных адвокатских контор и Мидлендского банка, касающихся высвобождения денег из имущества вашей тети, в том числе ужасно полезное письмо из банка, объясняющее, что деньги могут быть переведены в другую страну только легально. в рассрочку. Могу я спросить, ваша мать любознательна?

- Вы имеете в виду, что она любопытна?

Эдгар рассмеялся. 'Ну да.'

"Она не могла быть более любопытной, если быть честным. Всегда роется в моих вещах.

'Хороший. Тогда не показывай ей все эти письма и документы, просто оставь их, чтобы она их нашла. Так будет гораздо убедительнее, и тогда она должна поверить вашему рассказу о том, почему вас так долго держали здесь. Важно, чтобы она никогда не заподозрила, что вы замышляете, понимаете?

Генри кивнул.

- Подождите, пока вы не положили все это в свой портфель, вот еще немного денег: двадцать фунтов французских франков, которых должно хватить на завтрашнюю ночь в гостинице, на билет до Женевы и питание. А вот в этом конверте пятьдесят фунтов швейцарских франков, которых должно покрыть любые расходы, которые вы можете понести в обозримом будущем в Швейцарии.

В пять часов к зданию подъехала машина, двое мужчин вышли из офиса и тихонько подошли к нему. Эдгар помог Генри положить чемоданы в багажник, а затем присоединился к нему сзади.

- Я думал, ты хочешь, чтобы я проводил тебя.

***

Генри Хантер сел на пароход "Уортинг" в Саутгемптоне до того, как погрузились войска, и был доставлен прямо в крошечную каюту в офицерской каюте, где была койка и больше ничего. Вошел капитан и сказал ему, что он должен оставаться в каюте на время путешествия.

Они пришвартовались в Шербуре сразу после семи утра следующего дня, а в девять часов капитан вошел в свою каюту. Теперь можно было безопасно уйти, все войска высадились. На набережной ждало такси, чтобы отвезти его на вокзал.

Генри был потрясен тем, как изменилась Франция. Повсюду были войска, как британские, так и французские, и люди выглядели зажатыми, встревоженными и торопливыми. Ни одна из этих характеристик не ассоциировалась у него с французами. Обычно поездка на поезде была бы веселой, люди болтали. Теперь было тихо. Люди смотрели в окна и мало говорили. Словно целая нация погрузилась в собственные мысли, не желая делиться своими страхами.

Поезд прибыл на вокзал Сен-Лазар незадолго до трех часов: поездка заняла больше времени, чем планировалось, из-за длительной и необъяснимой остановки за пределами Кана. Если в Шербуре было тихо и поезд молчал, то на вокзале Сен-Лазар этого не было. Казалось, что половина Парижа уходит через вокзал, а другая половина прибывает на него. Он нашел бюро телеграмм и отправил сообщение в Лондон. Он почти не сомневался, что за ним будут наблюдать на станции: требование отправить телеграмму было хорошим способом гарантировать это. Затем он вышел из огромного зала вокзала Сен-Лазар и прочь от Клиши и его соблазнов.

Чем дальше вы идете, тем сложнее за вами следовать.

Поэтому он направился на юг, а затем на восток, вниз по бульвару Османн, где элегантные магазины и прямые улицы давали ему множество возможностей наблюдать за каждым уголком вокруг себя. Он зашел в магазин кожаных изделий, чтобы посмотреть на кошельки и табак , чтобы купить спички, а на бульваре Сен-Мартен встал в длинную очередь в кондитерскую, чтобы купить миндальный круассан. Десятиминутное ожидание дало ему достаточно времени, чтобы убедиться, что за ним никто не следует. Он решил поискать место для ночлега в районе Republique и нашел небольшой отель у канала Сен-Мартен, где снял комфортабельный номер с собственной ванной комнатой, выходящей, как и просили, на фасад отеля. Затем он провел час, сидя у окна, за полуоткрытыми ставнями, наблюдая за улицей внизу. Убедившись, насколько это возможно, что за ним никто не следит и никто не наблюдает с улицы, он закрыл ставни и задернул занавеску. После ванны и отдыха он вышел из своей комнаты в шесть тридцать.

Зарегистрировался ли кто-нибудь с момента его прибытия, спросил он посетителя на стойке регистрации? Он не был уверен, присоединится к нему коллега или нет. Покровитель покачал головой . Он понял, сказал он с понимающим и даже заговорщицким видом. Генри не был уверен, что именно понял покровитель , но щедро сунул ему несколько франков за то, что, по его словам, уже было отличной услугой, и объяснил, что может вернуться поздно, может быть, очень поздно. Будет ли покровитель так любезен, чтобы дать ему ключ? Конечно . И сможет ли он также подсунуть под дверь записку, чтобы сообщить, приедет ли его друг, или действительно, если кто-нибудь еще зарегистрируется или даже попросит его? Естественно, сказал покровитель . Мне было бы приятно. Генри знал, что, поскольку это был Париж, патрон предположил бы, что Генри ведет дело: в таких обстоятельствах его удовольствие, более того, его долг как покровителя сделать все возможное, чтобы помочь.

Анри вышел на горьковатый парижский ночной воздух, где ветер пронесся по близлежащей Сене и оседал над городом. Он подождал у входа в отель десять минут и, убедившись, что он один, направился на юг, подняв при этом воротник пальто.

Настоящая опасность быть шпионом заключается в том, что вы ухаживаете за собой.

Он направился в юго-восточном направлении, вдали от места назначения. На улице Круссоль, как раз перед пересечением бульвара Вольтера, он нашел телефонную будку. Звонок длился не более 30 секунд, большую часть которых занимала пауза человека, поднявшего трубку.

Очень хорошо. Вы знаете, куда прийти. Дайте нам один час. Будь осторожен.

Поэтому он пошел по бульвару Вольтера, а затем нашел маленькое кафе в пассаже Сен-Пьер Амело. Там было четыре двухместных стола, втиснутых в пространство, где троим было бы тесно. Один из столиков был занят молодой парой. Генри занял свободное место, убедившись, что стоит лицом к двери. Он пробыл там полчаса: на обед была тарелка супа с хлебом и отличный омлет.

Ему потребовалось 20 минут, чтобы добраться до места назначения из кафе. Когда-то Марэ был болотистой местностью, затем домом для аристократии, а теперь, насколько мог судить Генри, находится в состоянии глубокого упадка. Это был тот район, о котором люди сказали бы, что он знавал лучшие дни, хотя никто из живых не мог вспомнить те лучшие дни. Но Генри нравилась анонимность Марэ с ее очевидной гранью опасности, из-за которой люди торопились и избегали друг друга. Он не был расслаблен и отдан наслаждению жизнью, как большинство других частей Парижа. У него были свои разные группы; евреи с их синагогами и магазинчиками на улице Розье; те, кто слишком беден, чтобы иметь собственное жилье и жить с другими в больших полуразрушенных домах; проститутки, которые не смогли выжить в Клиши; игроки, пьяницы и анархисты.

Он очень хорошо знал местность и ускорил шаг, носясь вверх и вниз по узким улочкам, сворачивая назад, останавливаясь в затемненных дверных проемах и не позволяя никому следовать за ним. Он вышел на улицу Бретань, проскользнул в подъезд большого серого здания с огромными окнами и стал ждать. На стене внутри входа висели колокольчики, по одному на каждую из 20 квартир. Под колокольчиками кто-то нарисовал карандашом небольшой кружок. На противоположной стене они нарисовали квадрат. Это было безопасно. Он нажал кнопку звонка и поднялся прямо на верхний этаж.

***

'Отлично выглядите. Вы похудели.

- Да, спасибо, Виктор. Генри колебался. Он собирался ответить на комплимент, но понял, что ничто не может быть дальше от правды: другой мужчина был крупнее, чем когда-либо, его лицо было сильно изрезано, а большой нос стал еще краснее. Виктор встретил его объятиями и некоторое время держал в них, из-за чего Генри чувствовал себя менее чем комфортно. Когда он медленно вышел из объятий, мужчина держал его на расстоянии вытянутой руки за плечи, по одной руке на каждом, словно восхищаясь им. На мгновение Генри испугался, что мужчина вот-вот поцелует его в щеку, как он обычно делал. Он всегда нервничал в присутствии Виктора, особенно после долгого перерыва, как сейчас. Любой, кто взглянул бы на него, заметил бы, что на мгновение его тонкая улыбка исчезла.

- Я не был уверен, что мы когда-нибудь снова увидимся. Приходите, садитесь. Нам есть о чем поговорить.

Они говорили по-французски, язык обоих мужчин не был родным, что добавляло официальной, даже напряженной атмосферы в комнате. Двое других мужчин стояли по обе стороны от окна, наблюдая через полуоткрытые ставни. В комнату вошел еще один мужчина и объявил, что все ясно: за ним никто не следил. Он был в этом уверен.

'Что вы будете пить? У меня вроде все тут. Виски?'

- Нет, не для меня, спасибо.

'Действительно? Это первый раз, когда ты отказываешься от виски. Что они с тобой сделали?

Взгляд мужчины сменился широкой улыбкой, когда он налил себе выпить и пододвинул свой стул ближе к Генри. "Это действительно было самым неожиданным событием, самым неожиданным. И вы уверены, что они ничего не подозревают?

- Я настолько уверен, насколько это возможно, - сказал Генри.

Виктор поерзал в кресле своим огромным телом, чтобы устроиться поудобнее. С бокового столика он взял большой блокнот в дорогом коричневом кожаном переплете. Он достал из верхнего кармана карандаш и наточил его перочинным ножом, который достался из другого кармана, позволив стружке собраться на передней части пиджака. Он сделал несколько заметок, прежде чем посмотреть на Генри и улыбнуться, словно еще раз проверяя его.

- У нас есть два часа, может быть, три. Ты должен мне все рассказать.

***

Генри вернулся в отель как раз перед часом ночи. Записки от покровителя под дверью не было . Несмотря на свое истощение, он спал лишь урывками и проснулся в семь часов. Он выписался из отеля через час, остановился, чтобы выпить кофе с круассаном неподалеку, а затем сел на трамвай на бульваре Темпл до Лионского вокзала. Ему удалось забронировать хорошее место в десятичасовом поезде до Женевы, где он оказался в вагоне с шестью другими пассажирами: формально одетым швейцарским бизнесменом, который громко чихал, если кто-то подходил к нему слишком близко; элегантно одетая пожилая француженка, которая большую часть пути провела, задумчиво улыбаясь в окно и ни разу за время пути не сняв кожаных перчаток; и пара с их сыном и дочерью, которым, насколько мог судить Генри, было год или два по обе стороны от десяти. Казалось, они были перегружены чемоданами и другими сумками, некоторые из которых приходилось держать в коридоре. Когда дети говорили, что случалось не очень часто, они делали это с сильным парижским акцентом. Родители разговаривали с детьми на французском с акцентом, а друг с другом - на языке, который Генриху звучал как на польском, а также на странной версии верхненемецкого, которую он никогда раньше не слышал. Насколько он мог судить, они беспокоились о пересечении границы. Жена то и дело спрашивала мужа, все ли документы в порядке. Я надеюсь, что это так. Кто знает? Всякий раз, когда кто-либо из членов семьи говорил, швейцарский бизнесмен выглядел раздраженным. Не раз он ловил взгляд Генри, надеясь разделить с ним свое неодобрение.

Путешествие проходило без происшествий до тех пор, пока примерно без четверти шесть поезд не подъехал к вокзалу Бельгард, последней станции во Франции перед швейцарской границей. Минут десять поезд просто стоял без видимой причины задержки. Бизнесмен посмотрел на часы и покачал головой. Француженка продолжала смотреть в окно, улыбаясь. Затем они услышали голоса, медленно продвигавшиеся по поезду. Через окно Генри мог разглядеть очертания жандармов, патрулирующих пути. Голоса становились все ближе, и родители выглядели еще более встревоженными. Все будет в порядке? - спросила жена мужа на странном немецком диалекте. Не знаю, ответил муж. Говорите сейчас по-французски: только по-французски.

Через пять минут в вагон вошли двое швейцарских пограничников и французский жандарм. - Бумаги, пожалуйста, - сказал он. - Обычная проверка: через минуту вы отправитесь.

Генри показал свой швейцарский паспорт. Один швейцарский пограничник показал его другому, и они оба кивнули. - Нет проблем, мсье Гессе . Не было никаких проблем и с бизнесменом, и с элегантно одетой дамой. Но для семьи все было иначе. Оба охранника довольно подробно рассмотрели бумаги и покачали головами, передавая различные документы скучающему жандарма позади них.

"Эти бумаги не в порядке, - сказал один из них отцу.

- Но меня заверили, что проблем не будет.

- Ну, есть. У вас нет действующих документов, позволяющих въехать в Швейцарию. Это невозможно.'

Муж и жена обменялись взглядами; жена кивнула. Сделай это.

- Может быть, я мог бы поговорить с вами в коридоре? Он указал на детей. Прочь от них, пожалуйста.

Генри мог только различить мужчину, умоляющего охранников, оба из которых выглядели каменными. "Может быть, я мог бы заплатить за визы сейчас, у меня есть средства?" Генри мог видеть, как мужчина открыл бумажник и попытался сунуть пачку банкнот в руку одного из охранников, но тот отказался взять ее.

- Вам запрещен въезд в Швейцарию. Вы должны выйти из поезда сейчас же, - услышал он слова одного из них. Генри заметил, что другой охранник схватил банкноты.

"Вы незаконно владеете швейцарской валютой. Мы его конфискуем.

Жандарм пожал плечами. Это не моя проблема. Отец вернулся в карету, удрученный и побежденный. Его жена изо всех сил старалась не плакать, а дети выглядели испуганными, как будто знали, что происходит. Жандарм помог им убрать чемоданы. Пожилая дама выглядела потрясенной, а бизнесмен раздражен, когда вокруг него убрали багаж. Примерно через минуту Генри увидел, как семья вышла на пустынную платформу, и поезд снова медленно тронулся. Бизнесмен покачал головой и пробормотал слово "джуифс" . Дама перестала улыбаться.

Поезд подъехал к вокзалу Корнавин незадолго до семи часов. Во время короткой прогулки домой Генри был поражен ледяным порывом из близлежащих Альп, ударившим в город из озера. Несмотря на это и бремя, которое он теперь нес, у него было самое необычное ощущение прибытия куда-то, что он мог назвать домом.

***

Примерно в то же время, когда поезд Генри Хантера отходил от Лионского вокзала, Эдгару позвонили по защищенной линии в его офисе. Это был Херст с парижского вокзала.

"Молодец, Эдгар, ты нашел звезду. Он и вполовину не стал ругать моих парней.

- Ты не потерял его, не так ли, Херст? Если вы это сделаете, вам придется поплатиться за это адом.

- Да ладно тебе, Эдгар, ты должен лучше знать моих мальчиков. Он очень хорош, но, в конце концов, он ошибся, предположив, что человека можно выследить только сзади. Нам удавалось следить за ним всю прошлую ночь, но только немного.

- Где он оказался?

- Марэ, как мы и предполагали.

- А люди, с которыми он встречался: вы уверены, кто они?

- Да, сэр, мы абсолютно уверены. Никаких сомнений.

***


## Глава 4: из Марселя в Москву, декабрь 1939 г.


Рано утром в первый понедельник декабря крупный мужчина в длинном темном пальто и элегантной черной фетровой шляпе с удивительной проворностью прошел от Старого порта в Марселе к своему пансиону с видом на порт и Средиземное море за ним.

Он был русским, но для целей своего визита он был шведским экспедитором из Гётеборга. Несколько бесплодных дней он слонялся по старому порту, надеясь наладить контакт с алжирцем, который, по-видимому, связался с представителем коммунистической партии в городе, обещая какие-то секретные документы неустановленного характера . Партийный чиновник исчез, а алжирец так и не появился. Он размышлял о характере своей работы, когда в поле зрения появилась пенсия : в отличие от рыбаков, за которыми он наблюдал в то утро, продающих свой улов на Бельжской набережной, шпион должен был привыкнуть к добыче лишь изредка, попадаясь на удочку.

Он решил остаться в Марселе еще на день или два; корабль должен был прибыть из Греции, и греческие экипажи всегда предлагали возможность хороших контактов. Но когда он вернулся на пенсию , его уже ждала телеграмма, отправленная с Главпочтамта в Гётеборге.

"Мама болен, вернись домой как можно скорее, остановись"

Русский редко позволял себе потакание эмоциям, но в тот день он это сделал, тихо просидев несколько минут в своей комнате после того, как собрался и обдумывал, что может означать вызов домой. Он пережил, как ему нравилось это видеть, несколько таких вызовов за последние несколько лет, но опасался, что его удача не протянет долго. Чувство страха охватило его, и потребовались остатки водки у кровати и холодная ванна, прежде чем он пришел в себя. Я не сделал ничего дурного: в службе нет незаменимых, но я к ней ближе многих.

Через час он выписался из пансиона и остановился у главпочтамта, чтобы послать телеграмму в Гетеборг о том, что он так беспокоится о матери, что возвращается домой: любовь к матери прекратится . Затем он направился в портовую контору, где нашел капитана турецкого парохода, отправлявшегося тем вечером в Стамбул, который был более чем счастлив принять пассажира, особенно того, кто предлагал столь щедрую плату. У нас небольшой груз: если повезет, мы должны прибыть в субботу; может в воскресенье.

Пароход прибыл в Стамбул ранним субботним вечером, и капитан отвез своего пассажира прямо в дом двоюродного брата его жены, который плыл на своем траулере по Черному морю. Да, сказал кузен. Отправится он, как обычно, в воскресенье утром: да, он был бы счастлив сначала отплыть в Одессу; да, это очень щедро. Спасибо, сэр!

Одесса находилась в полутора днях тяжелого пути от Стамбула, и, воодушевленный щедростью русских, шкипер добрался туда поздно вечером в понедельник. Он пошел прямо на вокзал: ночной поезд на Москву отправлялся без четверти полночи. У него было время отправить телеграмму о своем приезде, затем найти кафе, где он мог бы поесть знакомую еду и снова привыкнуть слышать вокруг себя знакомые языки.

Было уже за полночь, когда поезд с шумом тронулся со станции, и когда начался последний этап его путешествия, к нему вернулся страх, охвативший его в Марселе. Это не давало ему уснуть до тех пор, пока ранним утром они не добрались до Харькова, скрутив желудок и заставив учащенно биться сердце. Вместе со страхом пришло и сомнение: стоило ли мне оставаться во Франции? Я мог так легко исчезнуть оттуда.

Поезд стоял в Харькове часа три-четыре. Как обычно, никаких объяснений и жалоб со стороны попутчиков не последовало. Он вышел из поезда, чтобы отправить еще одну телеграмму в Москву: он не хотел, чтобы думали, что он не приедет.

К рассвету в среду утром они уже подъезжали к окраине Москвы, и поезд замедлил ход. Русский изо всех сил пытался собраться. Самым жестоким в этой работе было не одиночество, не опасность и не стресс от смены личности каждые несколько дней: этого и следовало ожидать. Нет, худшая часть - часть, с которой он никогда не мог смириться - заключалась в том, что единственное место, которое ты мог назвать домом, место, ради которого ты рисковал своей жизнью и вынес все невзгоды, было местом, которого ты боялся больше всего. Он понятия не имел, закончится ли только что начавшийся день пулей в голову в подвале. В конце концов, это случилось со многими другими. Но потом он взял себя в руки, вспомнив, что внушали всем новобранцам: никогда не задавать вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

Поезд прибыл на Курский вокзал в восемь часов, и на платформе его встретили двое молодых людей, которые проводили его до ожидающего вагона, что, по его мнению, было плохим знаком. Это был великолепный день в Москве, и он начал чувствовать себя довольно эмоционально во время короткой поездки. Он решил, что если выживет в этом путешествии и его отправят обратно в поле, то он будет строить планы. В следующий раз, когда его вызовут обратно, он исчезнет. Он работал на службе с 1920 года; он пережил всех тех, с кем был завербован, и многих других, завербованных после него. Он знал, что он хорош, но он также знал, что он не незаменим. Что важнее всего, так это то, что он пережил свою удачу, и теперь он боялся, что она на нем закончилась.

Машина въехала прямо в подвал, что, по его мнению, было еще одним плохим признаком. Он чувствовал, как дрожит все его тело, когда он шел со своим неулыбчивым эскортом к лифту. Если он спустится в подвал, он знал, что это конец. Через несколько мгновений они появились на пятом этаже, и ему пришлось прикусить губу, чтобы сдержать слезы облегчения. Его отвели в большой кабинет, где его ждало полдюжины человек, и все они, казалось, были рады его видеть. Из этой группы вышла знакомая фигура и обняла новоприбывшего.

"Виктор: добро пожаловать домой".

***

Его так хорошо приняли, что в течение дня или двух после приезда в Москву он гадал, не является ли это какой-то хитроумной ловушкой. Но не тут-то было: они явно были им очень довольны, но больше всего хотели знать о Генри. Кто бы мог подумать? Расскажи нам все? Осознает ли он, насколько важным он может быть? Вы понимаете, насколько он важен? Нам нужно обращаться с ним осторожно.

Через три дня в Москве его отвезли на одну из загородных дач, которыми пользовалась служба. Впервые за многие годы он смог расслабиться в тишине. Каждый день приходила женщина готовить и убирать, а каждый вечер приходила женщина помоложе и оставалась с ним до следующего утра. Служба могла быть грубой и жестокой, особенно по отношению к своим, но умела ухаживать за теми, кем особенно была довольна.

Виктор прожил на даче неделю, прежде чем отправиться в Стокгольм, а оттуда морем обратно во Францию. Но ни разу за это время он не усомнился в том, что всем этим обязан Генриху. Вы понимаете, насколько он важен , спросили они?

Но Виктору определенно не нужно было, чтобы кто-то говорил ему, насколько важен Генри. Агент, которого он завербовал, в свою очередь был завербован британцами.

Понимаю ли я, насколько важен Генри?

Достаточно важный, чтобы сохранить мне жизнь.

***


## Глава 5: Швейцария, 1929-1930 гг.


Это был грязный вечер где-то в конце января 1929 года, когда Генри вышел из здания с розовой лепниной в университетском городке. Дождь хлестал в Женеву со всех сторон: Альпы, озеро, Франция. Он остановился в конце лестничного марша, уже промокший до нитки и раздумывавший, броситься ли ему в Старый город через Бастионы или вернуться в здание и подождать, пока утихнет дождь.

Он все еще размышлял, что делать, когда почувствовал руку на своем плече.

- Вы решаете, выдержать ли дождь? Я тоже: кто знает, когда это прекратится? Когда в Женеве идет такой дождь, кажется, что дождь будет идти вечно". Это был последний оратор на собрании, красивый мужчина лет тридцати с проницательными голубыми глазами, густыми черными волосами, касавшимися воротника, и характерным парижским акцентом. Генри никогда не слышал никого настолько харизматичного и завораживающего. На нем не было галстука, но стильно повязанный вокруг шеи шелковый шарф, и когда он говорил, он говорил о несправедливостях в Европе и во всем мире и о том, что только у коммунистической партии есть ответ. Генри почувствовал, как волосы на его затылке встают дыбом; даже слезы выступили у него на глазах. "Европа в кризисе: капитализм в кризисе. Решение в наших руках - в ваших руках", - сказал он примерно 30 людям, рассредоточенным вокруг большого лекционного зала.

- Кстати, меня зовут Марсель. Рука француза все еще была на его плече, пока он мягко вел его обратно в здание. Встреча состоялась на юридическом факультете, и Марсель провел Генри по его коридорам, пока они не нашли пустынную зону отдыха на первом этаже. Марсель развернул свой шелковый шарф, обнажив белую рубашку с двумя или тремя расстегнутыми пуговицами. Он улыбнулся Генри, его зубы были белыми и идеально ровными.

"Возможно, через десять или пятнадцать минут дождь прекратится, но поговорить приятно. Вы член партии?

- Еще нет, - ответил Генри. 'Думаю об этом.'

'Скажи мне почему?'

Прошло некоторое время, прежде чем Генри ответил, и в это время шум дождя, барабанящего по окнам, усилился. Когда в Женеве идет дождь, кажется, что он будет идти вечно.

- Я живу в привилегированном и буржуазном мире, - наконец сказал Генри. "Я был в Германии и видел районы, где у людей нет работы и мало еды. Даже в Швейцарии вы можете перейти из богатого района в соседний, совершенно другой, и мне это кажется неправильным. Моя мать и мой отчим всегда говорят, что цивилизованный мир зависит от того, что одни люди зарабатывают деньги, а другие работают на них. Говорят, что причина бедности людей в том, что они ленивы и беспомощны. Они винят в безработице профсоюзы и социалистов. Я всегда нахожу, что не согласен с тем, что они говорят о политике, и люди, которых они, кажется, презирают больше всего, - коммунисты. Это заставило меня задуматься. Если моя мать и отчим так настроены против коммунизма, то, может быть, все не так уж и плохо. Когда я увидела объявление об этой встрече в библиотеке, я подумала, что пойду. Сейчас я много читаю об этом".

'Действительно? Скажи мне, что ты читаешь? Марсель наклонился вперед, искренне заинтересованный.

Конечно, я прочитал "Коммунистический манифест" и все три тома " Капитала" , хотя не могу притвориться, что нашел это легко. Сейчас читаю "Происхождение семьи, частной собственности и государства" , но это еще труднее".

- Я понимаю, Энгельс не самый легкий для чтения человек, но его мысли - превосходны, согласны?

'Я делаю.'

Марсель придвинул свой стул немного ближе к Генри. - По твоему акценту я могу сказать, что ты не из Женевы.

- Нет, я несколько лет жил в Цюрихе. Мы переехали в Женеву в прошлом году.

Марсель перешел на немецкий. - А могу я спросить, чем вы занимаетесь? ты здесь студент?

'Нет, не сейчас. Моей маме не нравится, что я студент. Она думает, что в конечном итоге я буду общаться с людьми, которых она не одобряет.

- Как коммунисты?

"Как коммунисты".

- Я подозреваю, что вы тоже не из Цюриха? Я сам не швейцарец: я из Парижа. Я всегда могу сказать, когда кто-то не швейцарец: в нем больше... теплоты".

Марсель похлопал Генри по колену. Друг: кому доверять.

- Вообще-то я родом из Англии.

'Действительно, где?'

"Я родился в месте под названием Уокинг; это недалеко от Лондона.

- А как вы оказались в Женеве?

- Это длинная история и, боюсь, довольно скучная.

- Нет, нет, совсем нет. Истории людей всегда более увлекательны, чем они думают. Скажи мне.

Марсель придвинул свой стул еще ближе к Генри и с восхищением посмотрел на своего собеседника. - Пожалуйста, скажи мне, Генри!

- Ну, как я уже сказал, это не так уж примечательно. Мой отец был бухгалтером и намного старше моей матери. Он внезапно умер в 1923 году. Моей матери было еще чуть за сорок, и, хотя мы не были богаты, моя мать стремилась к богатству. Она унаследовала полис страхования жизни после смерти моего отца и, насколько я помню, начала его тратить - меха, драгоценности и тому подобное. Большую часть того лета мы провели на Французской Ривьере, а на Антибе она познакомилась со швейцарским бизнесменом Эрихом Гессе. Позже в том же году она вышла за него замуж".

- Довольно быстро?

- Действительно: неприличная поспешность - вот как это описывали люди. Но моя мать совершенно не стыдилась этого. Ей не нравилась Англия и то, что она называла провинциальным образом жизни. Ей хотелось гламура и богатства, и Эрих Гессе предложил все это. За короткий период после смерти моего отца она быстро привыкла к определенному уровню жизни, так что герр Гессе был чрезвычайно привлекательным предложением: по крайней мере, в финансовом отношении. Я должен добавить, что он также был немного старше моей матери. Ему было 65, когда они поженились".

- Значит, вы переехали сюда, в Швейцарию?

'Да. Для Цюриха сначала это было его деловым интересом. Мы жили там около пяти лет и переехали сюда в прошлом году".

- Почему переезд в Женеву?

- У моего отчима здесь есть имущество, хотя и во всей Швейцарии. Я думаю, главная причина была в моей матери: она всегда говорила, что находит Цюрих довольно душным, но любит Женеву и окрестности. Мы живем у озера, недалеко от Ньона.

- И как ты стал таким беглым?

"Я оказался чем-то вроде естественного лингвиста, - сказал Генри. "Я никогда не чувствовал себя хорошо в Англии. Я не преуспевал в школе и плохо занимался спортом, поэтому надо мной немного издевались. Мне удалось стать более популярным, выдавая себя за учителей - у меня это неплохо получалось, и другим мальчикам это нравилось. Я постоянно шалил, звонил учителям, притворялся директором и тому подобное. Когда я приехал в Швейцарию в 13 лет, я обнаружил, что мой талант олицетворения был настоящей находкой для изучения языков: не столько словарного запаса и грамматики, которые мне удавались достаточно легко, сколько имитации акцента и нюансов речи. В Цюрихе я свободно говорил по-немецки и по-швейцарски, а с тех пор, как переехал сюда, мой французский значительно улучшился".

Марсель кивнул и улыбнулся в нужных местах. Он был сочувствующим и дружелюбным, Генри инстинктивно чувствовал, что ему можно доверять. К своему удивлению, Генри обнаружил, что еще больше открывается этому незнакомцу: холодность его матери; отсутствие у него отношений с отчимом; его одиночество; его скука; его любопытство к окружающему миру и его разочарование из-за невозможности его удовлетворить.

Марсель перешел на английский, но только после того, как внимательно оглядел пустую комнату и придвинул свой стул так близко к стулу Генри, что они соприкасались.

- Вы явно очень интересуетесь коммунизмом, Генри.

'Да.'

- Итак, ты собираешься вступить в партию?

'Вероятно. Я немного нервничаю из-за того, что подумают моя мать и отчим. Я знаю, что это не их дело, но если бы они узнали, то вышвырнули бы меня из дома. Но им и не нужно знать, не так ли?

Марсель ничего не ответил. Он откинулся на спинку стула и оглядел Генри сверху донизу.

- Вам не обязательно вступать в партию, знаете ли.

'Что ты имеешь в виду?'

"Что важно, Генри, так это то, что вы верите в дело, что вы верите в коммунизм".

- Я не очень уверен, что понимаю вас.

Марсель остановился, пока мимо проходили мужчина и женщина, их туфли долго звенели после того, как они прошли по деревянному полу. Дождь теперь звучал так, как будто он превратился в бурю. Марсель опустил голову и лишь слегка приподнял ее, когда снова заговорил.

"Генри, если кто-то действительно верит в дело, то есть много разных способов служить ему. Вступление в партию и участие в собраниях имеет место быть, но для таких, как вы, могут быть другие способы... более эффективные способы помочь делу более эффективно.

- Я все еще не особо слежу за тобой. Почему ты так интересуешься мной?

- Потому что ясно, что ты веришь в дело и что ты многогранный человек, не все из них очевидны. В вас есть природная осторожность, наряду с пытливым умом. Вы говорите на трех языках. У вас есть швейцарский паспорт и британский. И единственный человек, который знает, что вы интересуетесь партией, что вы пришли сегодня вечером на собрание, это я.

- На встрече были и другие люди.

- Конечно, но кто-нибудь из них знает, кто вы, знают ли они ваше имя?

Генри покачал головой.

'Точно. Могу ли я попросить вас пока не вступать в партию и не посещать собрания? Через несколько недель, может, две или три, а может, и дольше, я подойду к вам. Мы встретимся, и я, возможно, смогу познакомить вас с людьми, разделяющими наши взгляды. А пока прошу вас ни с кем это не обсуждать.

- Но как ты узнаешь, где меня найти?

Марсель похлопал Генри по колену. - Не волнуйся: найти тебя не составит труда.

***

Марсель нашел его в конце февраля, примерно через четыре недели после их первой встречи.

Он был в библиотеке университета, где проводил большую часть будних дней. Это увело его от матери и отчима, от Ньона и дома с видом на озеро. Обычно он приходил в библиотеку около 11 утра и уходил около четырех. По совету Марселя он перестал читать политические сочинения ("не надо привлекать к себе лишнего внимания") и теперь пробирался через французских романистов. В этот конкретный день ему было трудно сосредоточиться на Терезе Ракен Золя, поэтому в середине дня он пошел прогуляться по коридорам мимо переполненной доски объявлений, где он впервые заметил рукописный плакат, рекламирующий собрание коммунистической партии. Вернувшись к своему столу, он заметил, что его экземпляр "Терезы Ракен" закрыт, а из последней страницы, которую он читал, торчал клочок бумаги. Это была открытка из бара на площади Таконнери, написанная аккуратным почерком: " Ce soir". 6 .'

Бар находился в тени собора Сен-Пьер и представлял собой не более чем тускло освещенный подвал. Было трудно разглядеть немногочисленных других клиентов. Генри прибыл вовремя - задолго до шести - и минут 30 или 40 сидел за столиком лицом к входу и размышлял, во что он мог вляпаться. До того вечера он решил, что Марсель был просто энтузиастом, который, возможно, увлекся. По мнению Генри, он вряд ли когда-либо свяжется с ним снова, и он пришел к выводу, что это к лучшему. Что бы ни значило служение делу разными способами, это было не для него.

Он не заметил Марселя, пока тот не скользнул в кресло напротив и тепло не поприветствовал его, поставив на стол два пустых стакана и наполнив их из бутылки красного вина, зажав пробку в зубах. Он жестом пригласил Генри выпить, и только когда они оба закончили и он снова наполнил их стаканы, он заговорил.

- Я приехал из Парижа сегодня утром, поэтому и опоздал. Как ты держишь моего друга? Скажи мне, что ты читаешь.

Они болтали несколько минут, и к тому времени, как они допивали свой третий бокал вина, Марсель предложил им прогуляться. Они молча вышли из бара. К этому времени на Старый город опустился серый туман, и собор был едва виден перед ними. Они молча шли по пустынным улицам, словно были единственными людьми в городе. Они свернули на улицу Верден, затем Марсель протянул руку перед Генри, жестом приглашая его подождать. Некоторое время они стояли неподвижно: впереди слышны были только звуки шагов. Марсель взглянул на часы, наклонив руку, пытаясь уловить свет уличного фонаря. Он кивнул, а затем посмотрел прямо на Генри.

- Вы верите, не так ли? Когда Генри не ответил, а только посмотрел на него, как будто не понимая, он повторил вопрос. - В деле, я имею в виду. Вы все еще верите в коммунизм?

'Конечно.' Что еще я могу сказать?

'Хороший.' Марсель снова пошел вперед, очень медленно. Он положил руку на спину Генри, чтобы тот присоединился к нему. - Вы обнаружите, что если поверите, это поможет. Это достаточно сложно, даже если вы верите, но невозможно, если вы не верите. Не позволяйте себе питать сомнения. Если вы будете достаточно сильно себя заставлять, это сработает. Поверьте мне.'

Марсель больше ничего не сказал, но продолжал медленно идти. Они не успели уйти далеко, как прошли переулок слева от них, и Генри заметил, что Марсель вглядывается в него. В тени он мог различить массивную фигуру, неподвижно стоящую в дальнем конце переулка. Они продолжали идти, но теперь Генри услышал шаги позади них. Они дошли до угла улицы Валле, и Марсель остановился. Когда они обернулись, в нескольких ярдах позади них стоял крупный мужчина. Он был закутан в длинное черное пальто, воротник которого был поднят, чтобы скрыть нижнюю половину его лица, а большая часть верхней половины была скрыта полями большой шляпы.

Марсель положил руку на плечо Генри: "Слушает!" Ждать. Он подошел к мужчине, и они говорили минуту, не больше. Они не говорили по-французски или по-немецки. Насколько Генри мог сказать, это был русский или поляк. Когда они закончили разговор, Марсель повернулся и пригласил Генри присоединиться к ним.

Все трое какое-то время стояли вместе, не обменявшись ни словом. Затем, словно по сигналу, Марсель повернулся и быстро пошел прочь, обратно по улице Верден.

Это был последний раз, когда Генри видел его.

***

Когда Марсель исчез в тумане, человек в длинном черном пальто и шляпе двинулся в другом направлении, давая понять, что Генри должен следовать за ним. На полпути вниз по Рю де ла Валле он остановился у припаркованного "Ситроена" и открыл заднюю пассажирскую дверь, позволив Генри войти первым. Водитель обернулся и кивнул, и, не обменявшись ни словом, они уехали.

Машина быстро ехала по Старому городу, из-за скорости и тумана Генри было трудно понять, где он находится. Насколько он мог судить, они направлялись на юг через Шампель, но потом он заметил, что они возвращаются в город, двигаясь вдоль берегов реки Авр. Вскоре они оказались в Джонкшене, рабочем районе, с которым Генри был совершенно незнаком. Водитель ненадолго остановился, его взгляд остановился на зеркале заднего вида, затем он снова огляделся. Менее чем через минуту он резко затормозил, затем резко свернул в узкий переулок и остановился у большой деревянной двери. Генри вывели из машины, через дверь и быстро поднялись по лестнице в маленькую комнату на чердаке, где пахло газом и капустой.

Как только он закрыл ставни и включил огонь, крупный мужчина оглядел Генри с ног до головы, его голова медленно двигалась, словно проверяя его со всех сторон. Он указал на пару стульев перед камином и снял фетровую шляпу, обнажив морщинистое лицо, на котором не было ни намека на эмоции. Как только Генри сел, мужчина расстегнул пальто и опустился на стул напротив. Он обратился к нему по-французски с сильным восточноевропейским акцентом.

- Английский - твой родной язык, да?

Генри кивнул.

- А еще вы говорите по-французски и по-немецки?

- Да, хотя мне удобнее говорить по-французски.

- В таком случае мы будем говорить по-французски, я понимаю его лучше, чем английский. Двое иностранцев, говорящих по-французски; они хотели бы этого в Париже.

"Генри Хантер". Мужчина снял пальто и достал из одного из карманов коричневый кожаный блокнот. Из верхнего кармана он вытащил карандаш и начал точить его перочинным ножом, позволяя стружке упасть на рубашку, прежде чем сдуть ее на пол. Он прищурился, проверяя блокнот, карандаш теперь застрял у него во рту, как сигара.

- Я знаю о вас все, что мне нужно знать, Генри Хантер.

- Надеюсь, не слишком много! Нервный смех.

В течение следующего часа мужчина произносил тихий монолог. Он рассказал Генри о себе то, что, как он думал, никто другой не мог знать, и многое другое, что он давно забыл или почти не осознавал. Он дал ему название роддома, где он родился; раскрыл имена и адреса членов семьи, давно забытых или о которых никогда не слышали; сообщил ему название бухгалтерской фирмы, в которой работал его отец, и довольно подробно описал его распорядок дня, каким он был в Женеве: когда он уезжал из дома в Ньоне, его маршрут в Старый город и в библиотеку. Он знал название каждой книги, которую вынул. Он знал названия баров в районе Паки, в которых любил околачиваться, где он выглядел одиноким, глядя на работающих девушек, так и не сумев набраться смелости, чтобы подойти к ним. Закончив, он впервые улыбнулся, обнажив ряд больших зубов, половина которых, казалось, была сделана из золота. Генри недоверчиво сидел.

- Кстати, можешь звать меня Виктор. Долгое молчание, во время которого Генри задавался вопросом, хотел ли он что-нибудь сказать, но он понятия не имел, что.

- Марсель сказал мне, что вы собирались вступить в швейцарскую коммунистическую партию?

- Не совсем так: я присутствовал на одном из его собраний. Я сказал ему, что подумываю присоединиться, не более того. Мы мило поболтали после собрания, и он упомянул что-то о том, что не может присоединиться к собраниям или посещать их. Он сказал, что есть лучшие способы помочь делу. Я не совсем понял, что он имел в виду.

- Вы будете работать на меня, Генри Хантер: так вы поможете делу. Вы коммунист, да?

Генри подумал. - Да, я полагаю...

- Ты идеальный Генри. У вас две национальности и три языка. Большинство людей в Европе имеют только один из каждого. Вы такой человек, которого люди не слишком замечают, если вы понимаете, что я имею в виду, вы ничем не выделяетесь".

- Что означает работа на вас, Виктор?

- Это означает то, что сказал Марсель: это еще один способ служить делу.

На соседней крыше часы пробили восемь. - Слушай, мне пора двигаться дальше. Я должен был быть дома давным-давно, и моя мать будет волноваться. Может быть, я мог бы подумать о вещах в течение нескольких дней?

Виктор снова улыбался, обнажая еще больше золотых зубов, чем прежде. Когда он улыбался, он выглядел дружелюбно, но как только улыбка исчезла, его поведение стало холодным и угрожающим. - Нет, нет, никакого Генри Хантера, - сказал он, качая головой. - Боюсь, это так не работает. Я не рекламирую вакансию в швейцарском банке, я не ищу человека для доставки сыра. Вы уже работаете на меня: вы начали работать на меня в тот момент, когда мы встретились.

***

Большую часть года Генри был для Виктора не более чем посыльным. Сначала это сводилось к тому, чтобы доставить конверт, скажем, из Женевы в Париж, а затем заехать в Лион, чтобы доставить еще один на обратном пути. Даже Генри, обычно наивный, понял, что эти поручения были испытаниями. Примерно раз в месяц поручения совпадали со встречами с Виктором, обычно в Париже, но иногда и в других городах. Он понял, что его тренируют: Виктор будет долго говорить по-английски или по-французски о том, что на самом деле означает помогать ему. Он объяснил основы шпионажа: необходимость приспособиться к любой среде или обстоятельствам, не будучи замеченным; потребность в осмотрительности; способность все увидеть и запомнить; как принимать разные личности в той мере, в какой вы стали этим человеком на какой-то короткий период; важность думать не на один шаг вперед, а на два или даже на три, и в то же время не забывать то, что вы делали раньше, свою легенду для прикрытия.

Ни на каком этапе Виктор фактически не сказал, на кого он работал, хотя со временем Генри понял, что он работал на советскую разведку или, возможно, на Коминтерн, но он никогда не был полностью уверен, какое именно подразделение это было на самом деле. Инстинкты Генри подсказывали ему, что чем меньше он знает, тем лучше. Виктор начал говорить о "службе", и так стали называть его новых работодателей.

В женевском районе Пти-Саконекс было туристическое агентство, которое служило прикрытием для операции Виктора, а Генри стал для них курьером. Это служило идеальным прикрытием для его поездок и означало, что его мать, хотя и любопытная и несколько сомневающаяся в том, подходит ли турагентство для ее сына, не подвергала сомнению его частые отлучки.

Весной 1930 года Виктор познакомил Генри с немцем по имени Петер, а неделю спустя Генри сопровождал его в уединенный фермерский дом на севере Германии, где-то между Гамбургом и Бременом. Там было еще пять новобранцев; двое немцев; француженка и голландская пара. Все были на несколько лет старше его.

На второй день на ферме шестерых рекрутов отвели в сарай и показали помет щенков. Выберите один из них: он может быть вашим спутником, пока вы здесь! Им сказали, что наличие собаки облегчит ваше пребывание здесь. Генри выбрал самого маленького из помета, черного щенка, которого назвал Фокси. Он брал Фокси на прогулку два или три раза в день, и, как и другие рекруты и их щенки, они становились неразлучны.

В течение следующих шести недель их обучали тому, что Питер назвал полевым ремеслом. Они научились создавать и использовать секретные сообщения; как следовать за людьми, не будучи замеченным, и, в свою очередь, определять, преследуют ли их, и как потерять тень. Они научились рукопашному бою и обращению с несколькими пистолетами; были даже инструкции по изготовлению бомб и другим формам саботажа. А по вечерам были лекции: идеологический инструктаж, как они это называли. Любой намек на сомнение в приверженности делу был замечен и устранен. К концу первой недели все полностью осознали, что работать на благо дела так, как они задуманы, нет места для дискуссий: без полной приверженности и абсолютной преданности они потерпят неудачу.

Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

И наряду с этим были индивидуальные занятия. Генри проводил часы сначала с пожилым немцем, а затем с более молодой полькой. Они были полны решимости вытянуть из него что-нибудь личное. Немец, похоже, был каким-то психиатром, задавал ряд явно не связанных между собой вопросов и делал обширные записи. Казалось, он был озабочен отношениями Генри с его матерью.

Все в польке выглядело суровым: ее манеры, тяжелые очки и то, как ее волосы были собраны в тугой пучок. Она настояла, чтобы он рассказал ей все о своей личной жизни. Например, была ли у него когда-нибудь девушка? Генри покраснел и пробормотал что-то насчет одного или двух, но ничего серьезного. Спала ли он когда-нибудь с женщиной, спросила она, или с мужчиной? Генри был так потрясен, что с готовностью сказал правду. Нет, он никогда не спал с женщиной. По его словам, мысль о том, чтобы переспать с мужчиной, просто никогда не приходила ему в голову.

Той ночью он лежал в постели, не в силах заснуть, пытаясь понять, что с ним происходит. Он чувствовал себя в ловушке, втянутым в жизнь, которую он никогда бы не выбрал по своей воле, но которая, по крайней мере, предлагала некоторую перспективу волнения. Он только что заснул, когда его разбудил кто-то, сидевший на его кровати и включивший прикроватную лампу. Это была полячка. Теперь ее волосы были распущены, она потеряла очки, на губах у нее была ярко-красная помада и духи с запахом лимона. Генри обнаружил, что не может ничего сказать.

Она наклонилась и провела рукой по его лицу, затем нежно притянула его голову к себе и поцеловала. - Как мы можем отпустить тебя в мир и не знать, что делать с женщиной? сказала она мягко. - Это было бы... рискованно.

Генри открыл рот, чтобы заговорить, но она вложила палец ему в губы, задержала его там на несколько мгновений, прежде чем медленно отдернуть. Она встала и сняла халат, так что она была совершенно голой. Затем она на мгновение замерла, приподняв брови, приглашая Генри взглянуть на нее, силуэт которой вырисовывался в свете прикроватной лампы. Сквозь щель в занавеске по другую сторону кровати свет луны осветил переднюю часть ее тела.

Если бы она не осталась с Генри еще на час после того, как они занялись любовью, он с готовностью выдал бы это за один из самых приятных своих снов. Но они лежали вместе, и каждый раз, когда он пытался что-то сказать, что, как ему казалось, он должен был сделать, она прикладывала палец к его губам и трясла головой, ее длинные волосы касались его обнаженных плеч. Когда первые проблески рассвета пробивались сквозь полузадернутые шторы, она вылезла из постели и оделась. - Мы никогда не обсуждаем это, понимаете? Это было то, что вам нужно было сделать: есть поговорка, что в кровати можно найти больше секретов, чем в сейфе. В первый раз ты был довольно хорош, Генри, но в следующий раз помни, что тебе не нужно так торопиться. Старайтесь не думать о том, что вы делаете: это будет происходить естественно, это самое естественное, что мы делаем. По крайней мере, следующий раз не будет первым.

Генри был смущен, но в то же время вполне доволен собой.

Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

В свой предпоследний день на ферме Генри гулял с Питером и Фокси в лесу, когда немец повернулся к нему и протянул ему пистолет.

- Стреляй в нее, - сказал он, указывая на щенка.

'Что!' Глаза щенка смотрели на него, полные радости.

"Чем дольше ты будешь ждать, тем тяжелее будет".

Генри возился с пистолетом, надеясь, что в любой момент Питер его остановит.

'Ладить с ней. Делай, как я тебе говорю.

Генри почувствовал, как погрузился в транс, и, словно сверху, он увидел, как зовет Фокси к себе и обнимает ее, позволяя ей лизнуть его лицо, прежде чем поставить дуло пистолета ей за уши и нажать на спусковой крючок.

После этого Питер протянул руку за пистолетом, и Генри сделал все возможное, чтобы не заплакать. Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

Когда он вернулся в Женеву через шесть недель, он чувствовал себя эмоционально истощенным: теперь его новые хозяева ничего не знали о нем. Они как будто владели его душой. Еще до поездки он понял, что Виктор заставил его пройти через процесс, который означал, что пути назад уже нет. Нравилось ему это или нет, но теперь он был предан делу. Он знал, что его взгляды на коммунизм теперь совершенно несущественны.

К концу 1930-х поручения, как любил их называть Виктор, стали более серьезными: тайные поездки в самые опасные уголки Европы; мимолетные встречи с настороженными женщинами и испуганными мужчинами; сменить личность, прежде чем спешить из страны. Было даже несколько поездок в Великобританию, где он использовал свою личность Генри Хантера, чтобы въезжать и уезжать. Он встречался с Виктором по крайней мере раз в месяц, а может быть, и раз в три недели. Виктор всегда уделял достаточно времени их встречам; это было, если он наслаждался ими. В ходе этих встреч выяснилось, что Виктор работал на Коминтерн, и он вспоминал о революции и своих первых днях в качестве агента. Он описал бы Генриху опасности, которые он предвидел в Европе. Прежде всего, он, казалось, проявлял неподдельный интерес к Генри, чего не проявляли ни его мать, ни его отчим. Ему явно не все равно, и Генри обнаружил, что откровенен с Виктором так, как не мог быть ни с кем другим. Виктор стал называть Генриха сынком .

Это был русский для сына.

***


## Глава 6: Швейцария, 1931 год


Событие, которое навсегда изменило жизнь Генри, произошло летом 1931 года, но его истоки произошли в начале того же года в Париже. В начале марта Генриха вызвали во французскую столицу, в одну из конспиративных квартир, которые Виктор использовал в Марэ. В отличие от его обычных встреч с Виктором, эта была более заряженной и растянутой на несколько дней. Виктор хотел убедиться, что никто - "ни одна душа", как он выразился, - не может иметь ни малейшего представления о том, чем занимается Генри или на кого он работает. Виктору понадобилось четыре дня и три ночи, что равнозначно допросу, чтобы убедиться в этом.

Через неделю Виктор приехал в Женеву - впервые за несколько месяцев. За долгим ужином в отдельной комнате позади захудалого армянского ресторана в Гранд-Ланси Виктор говорил о политике. Что понимал Генри о событиях в Советском Союзе, об опасной и контрреволюционной деятельности Троцкого и его безумных последователей? Генри честно ответил, что он мало что знает, но он предан товарищу Сталину. Предатели, такие как Троцкий и ему подобные, отвлекали внимание.

Виктор кивнул в знак согласия, а затем продолжал говорить до самого утра, подкрепленный бесконечным запасом крепкого турецкого кофе и большим количеством водки. Виктор терпеливо объяснял цели левой оппозиции, как их аргументы могли иметь некоторые достоинства в первые дни, но они серьезно отклонились от правильного социалистического курса, намеченного Лениным. Генри нужно было ясно дать понять, что здесь нет места тому, что Виктор назвал буржуазной снисходительностью. Генри сказал, что понял и был благодарен Виктору за столь ясное объяснение: он не сомневался, что Троцкий и его немногие оставшиеся последователи были врагами Советского Союза и социализма, но ведь с этим вопросом разобрались? Разве Троцкого не выслали из Советского Союза?

Был час ночи, и когда измученный посетитель вернулся с новой порцией кофе, Виктор резко отмахнулся от него по-русски.

"Я сказал ему оставить нас в покое, сынок . То, что я сейчас скажу, очень важно. Троцкий действительно живет в изгнании в Турции, и большинство его сторонников в Советском Союзе осознали ошибочность своего пути - или, по крайней мере, заявляют, что видели это: даже Зиновьев и Каменев . С другими разобрались. Но опасность, исходящая от Троцкого и оставшихся его последователей, все еще существует. По Европе рассеяны могущественные сторонники Троцкого, и пока они способны действовать, они представляют для нас угрозу, которую мы не можем терпеть: мы не можем подвергать риску достижения Революции. Вы это понимаете?

Генри кивнул.

"Поэтому работа с ними является приоритетом для нашей службы".

Генри снова кивнул: конечно .

Последовало долгое молчание, во время которого Виктор снял пиджак, ослабил галстук и вопросительно посмотрел на Генри, словно ожидая, что он что-то скажет. Генри заерзал на стуле, не зная, как реагировать.

- Здесь ты будешь играть жизненно важную роль для Службы, синок .

***

Генри Хантер провел первые две недели июля 1931 года в большом доме на окраине Невшателя с видом на озеро. Ему сказали, что он должен быть вдали от Женевы по крайней мере месяц, а возможно, и намного дольше. Что касается его матери и отчима, то туристическое агентство, в котором он работал, открыло новый филиал в Санкт-Галлене, и, поскольку Генри хорошо говорил по-швейцарски по-немецки, его отправили туда на некоторое время.

Виктор проводил Генри до дома и оставался там первые два дня. Петер, немец, который в прошлом году возил его в Гамбург на обучение, тоже присутствовал. В течение двух недель Питер помогал Генри принять новую личность. Незадолго до окончания двухнедельного пребывания в Невшателе Виктор вернулся и еще через пару дней убедился, что Генри теперь стал Уильямом Джарвисом.

Согласно его часто используемому британскому паспорту, Уильям Джарвис родился в Норвиче и в свои 26 лет был на несколько лет старше Генри. После окончания Кембриджа Джарвис стал учителем и переехал на год в Швейцарию благодаря наследству от недавно умершего и очень любимого дяди. Его целью было путешествовать и время от времени преподавать, если представится такая возможность.

Эта возможность с радостью представилась в Интерлакене.

"Они то и дело рекламируют репетитора по английскому уже несколько недель: они будут в восторге от настоящего англичанина, который к тому же еще и учитель", - сказал ему Виктор.

- Но я не учитель!

"Тебе не нужно быть. Они хотят, чтобы кто-то улучшил разговорный английский их детей, вот и все".

За ночь до того, как Генри отправился в Интерлакен, Виктор дал ему последний брифинг.

" Анатолий Михайлович Евтушенко". Все трое сидели за отполированным до блеска столом в столовой рядом с Невшателем , и Виктор почти торжественно положил перед Генри фотографию солидно выглядящего мужчины. "Анатолий Михайлович Евтушенко, родился в Казани в 1884 году, происходил из мещанской семьи, но стал активным участником социалистической политики, когда учился в университете в Москве. Он стал юристом и был одним из первых членов Российской социал-демократической рабочей партии, которая, как вы, возможно, не знаете, была предшественницей Коммунистической партии. Он принимал активное участие в Октябрьской революции и начал подниматься по служебной лестнице. Однако примерно в 1923 или 1924 году он стал доверенным лицом Троцкого, и с тех пор они сблизились. В 1924 году Евтушенко поступил на работу в финансовый отдел партии. В начале 1928 года, вскоре после того, как Троцкий был отправлен в ссылку, Евтушенко и его семья исчезли во время отдыха в Крыму. Мы потеряли их след, но несколько месяцев назад обнаружили, что они живут в Интерлакене.

Виктор кивнул Питеру, который открыл папку и достал серию фотографий, которые он разложил перед Генри, как если бы сдавал карты из колоды.

- Это жена Евтушенко, Татьяна Дмитриевна, - сказал Петр. "Мы понимаем, что она страдает изнурительным заболеванием легких, что вполне может быть причиной того, что они живут в Интерлакене. Это Розалия Анатольевна, ей 17 лет. Надежде Анатольевне 14 лет, это сын Николай Анатольевич. Ему 11".

- И это их дом?

'Действительно. Как видите, очень красивый дом, но также и очень надежный. Эта стена проходит вокруг него и имеет высоту 12 футов. Такая безопасность домов в Швейцарии не является чем-то необычным: люди любят уединение, а Интерлакен - богатый город".

Виктор отодвинул фотографии от Генри. Он хотел, чтобы тот сосредоточился на том, что он собирался сказать. "Мы очень внимательно следим за Евтушенко. Мы пришли к выводу, что он является важным источником финансирования Троцкого и его движения, в чем давно подозревала Служба. Теперь мы знаем, что за несколько месяцев до побега из Советского Союза Евтушенко перевел крупные суммы денег из Москвы на счета в швейцарских банках. Только он имеет к ним доступ. Мы не знаем точно, сколько денег на этих счетах, но мы полагаем, что это может быть около восьмисот миллионов швейцарских франков. Как и семья, в доме живут эти трое мужчин - Питер...

Немец сделал серию фотографий, размытых снимков трех разных мужчин. - Это охранники, все русские. Они остаются в доме и проверяют каждого, кто входит или даже приближается к нему. Местная женщина и ее дочь выступают в роли домработниц: они приходят рано утром и занимаются уборкой, приготовлением пищи и покупками. Они уходят в середине дня. Семья очень редко выходит из дома, а если и выходит, то всегда в сопровождении охраны".

Теперь слово взял на себя Виктор. "Примерно раз в две недели Евтушенко выходит из дома и едет сначала в Берн, а потом в Цюрих. Он всегда уходит рано утром и возвращается поздно вечером. И его всегда сопровождают в этих поездках двое охранников. Мы знаем, что в Берне он посещает швейцарский Volksbank, а в Цюрихе он идет в Union Bank, а затем в Eidgenössische Bank. Мы предполагаем, что оказавшись там, он сможет перевести деньги со счетов, которые он контролирует, на счета сторонников Троцкого по всей Европе или даже самому Троцкому. Наша цель очень проста: эти деньги были украдены у партии, и мы хотим их вернуть. В процессе мы можем лишить Троцкого средств, которые поддерживают его жалкое движение".

- А моя роль...? Генри казался сбитым с толку.

"Стать семейным репетитором по английскому языку, сынок , и пользоваться их доверием. Это может занять недели. Как только это произойдет, мы сможем перейти к следующему этапу".

- И что это значит?

-- Узнаешь тогда, сынок , -- сказал Виктор.

Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

***

Все прошло по плану, как это обычно бывает в Швейцарии, особенно когда все организовывал Виктор. Уильям Джарвис не поленился написать из Англии, чтобы забронировать номер в гостинице в центре Интерлакена. Он находился на верхнем этаже с небольшим балконом, с которого он мог видеть Тунское озеро на западе, Бриенцское озеро на востоке, горы Юнгфрау и Грин-де-Вальд на юге, а за ними Хардер-Кульм и Эмменталь. север. Генри, который теперь должен был думать о себе как об Уильяме, решил, что это может оказаться достаточно приятной задачей.

Он дождался своего второго дня в Интерлакене, прежде чем узнать в книжном магазине о скрытой вывеске в их окне о поиске репетитора по английскому языку, и в тот же день он позвонил по номеру, который дал ему владелец книжного магазина. Двумя днями позже он прошел через город и переправился через реку Ааре, и там на северном берегу нашел дом на самой опушке возвышающегося леса. Это было идеальное место, отделенное от соседних домов деревьями и окруженное высокой стеной, в которую были вделаны парадные ворота. Рядом с воротами было маленькое окно. Двое крупных мужчин обыскали его после того, как он позвонил в звонок, а затем его провели в библиотеку.

и Анатолий Евтушенко, и его жена Татьяна, но интервью вел муж на сносном немецком языке. Его жена, как он объяснил, не говорила на этом языке. Татьяна Евтушенко была худощавой женщиной с бледной кожей цвета мела, и даже в теплый июльский день она была одета по-зимнему. Анатолий Евтушенко рассказал Уильяму Джарвису, что семья путешествовала по Европе, но обосновалась здесь, в Швейцарии. - Из-за моего бизнеса, - сказал он тоном, который ясно дал понять, что ему не нужно уточнять. По большей части они обучали детей сами, пояснил он, но время от времени им требовалась помощь воспитателей.

Пожалуйста, расскажите мне о себе, мистер Джарвис.

Уильям Джарвис вспомнил, что сказал ему Виктор: говори ему достаточно, не слишком много... он будет умным, он заметит любые ошибки... сконцентрируйся на том, как сильно тебе понравится заниматься с его детьми, а не говорить о себе. Избегайте слишком беглого звучания: будьте немного нерешительны с датами.

Анатолий Евтушенко то и дело говорил с женой по-русски, видимо, передавая ей суть того, что ему сказали.

- Вы интересуетесь политикой, мистер Джарвис?

- Боюсь, что нет, сэр. Надеюсь, это не проблема?

- Нет, совсем нет. А как насчет иностранных дел, вы следите за ними?

- Только то, что читаешь в "Таймс" , сэр, но должен сказать вам, что больше всего меня интересует литература. Я лучше почитаю хорошую книгу, чем газету!

И так продолжалось. После непродолжительного разговора с женой Анатолий Евтушенко предложил Уильяму Джарвису должность репетитора английского языка для его детей. Они договорились о гонораре и о том, что он будет приходить на два часа каждое утро. Они пересмотрят его позицию через две недели.

В конце первой недели Уильяма Джарвиса вызвали в кабинет Анатолия Евтушенко.

- Как долго вы планируете оставаться в Интерлакене, мистер Джарвис?

- Возможно, несколько месяцев. Я надеюсь научиться кататься на лыжах, так что я думаю, что я в правильном месте. Это зависит от того, смогу ли я найти работу, чтобы оплачивать свое пребывание".

- Ну, поэтому я и попросил тебя о встрече. Дети тебя обожают: они абсолютно настаивают, чтобы мы оставили тебя как можно дольше. По причинам, которые слишком сложно объяснить, наша жизнь изолирована, и мы с женой беспокоимся о том, как это отразится на детях. Мы уже видим, как вы помогли сделать их жизнь ярче. С этого момента мы хотели бы, чтобы вы проводили по часу каждый день с каждым ребенком и оставались на обед, что даст вам еще одну возможность поговорить с ними на английском языке".

Это был распорядок дня на следующий месяц. Каждое утро, кроме воскресенья, Уильям Джарвис приходил в дом в 11 часов и звонил в колокольчик на стене. Тяжелые металлические ворота в конце концов открывались, и один из охранников обыскивал его, прежде чем другой проводил его в библиотеку. Первый час он проведет с Надеждой , которая была самой сообразительной из троих детей. Николаю предстоял второй час, что было тяжелой работой, так как мальчику совершенно не хватало дисциплины, но, похоже, ему было приятно, когда Уильям читал ему простые рассказы на английском языке. Затем он и трое детей вместе обедали, говоря во время еды только по-английски.

После обеда он будет учить Розалию последний час. Очень быстро он понял, что это была та часть дня, которую он больше всего ждал. Сначала он видел Розалию не более чем ребенком, но сама по себе, вдали от родителей, сестры и брата, она была больше похожа на молодую женщину. Ее густые длинные каштановые волосы падали ниже плеч, и она постоянно убирала их с лица. Ее кожа была не такой бледной, как у ее матери, но она определенно унаследовала свой цвет лица от нее, а не от отца. Однако от него она получила темно-карие глаза с почти немигающим взглядом.

Они проводили большую часть времени в саду, бродя по нему, разговаривая по-английски, но чаще всего переходя на немецкий. Ее немецкий был не так уж плох, и она изо всех сил старалась игнорировать его попытки говорить по-английски. Генри понял, что она отчаянно одинока. Она сбежала из своей родной страны и теперь оказалась в ловушке в доме, окруженном высокими стенами. Поэтому она доверилась мистеру Джарвису, как она его называла. Ему было трудно сделать что-либо, кроме как выслушать ее с сочувствием и заверить, что если она проявит терпение, ее жизнь изменится к лучшему. Он рассказал ей о жизни в Англии и о том, что он видел в Европе во время своих путешествий.

Зови меня Роза.

Очень хорошо - и зовите меня Уильям.

Что такое краткая форма имени Вильям?

Билл, я полагаю, или Билли.

Роза предпочитала Билли, и так они с Билли подружились. Когда они читали книги, она садилась так близко к нему, что их тела соприкасались. У Розы была привычка, даже манерность, касаться его руки и позволять своим пальцам ненадолго удерживать его за запястье. Он заметил, что она делала то же самое и с другими, так что он не предполагал, что она имеет к нему какое-то особое отношение, но раз или два он попытался ответить тем же жестом, положив свою руку поверх ее. Она улыбалась и ждала, пока снова не уберет волосы с лица, прежде чем осторожно убрать руку. Он знал, что Роза больше всего на свете хочет общения. История Уильяма заключалась в том, что его мать умерла, когда он был молод, а его отец женился во второй раз. Это как-то задело Розу, глаза которой наполнялись слезами, когда он рассказывал ей о том, что в шестилетнем возрасте его отправили в интернат и как он не нравился мачехе. Генри забеспокоился, что может слишком сблизиться с Розой, но затем Виктор сказал ему убедиться, что ему доверяют.

Он знал, что испытывает чувства к Розе, но также знал, что не в состоянии что-либо с этим поделать. Ей никогда не позволяли выходить из дома без охраны, а дома всегда были другие. Однажды утром, после того как он пробыл там месяц или около того, туалет внизу ремонтировали, и ему сказали воспользоваться ванной наверху, чего он обычно никогда не делал. Когда он открыл дверь ванной, его встретил Роза, только что вышедшая из ванны. Несмотря на пар и тот факт, что она была в основном прикрыта полотенцем, он мельком увидел ее груди, меньше, чем он себе представлял, но идеальной формы, с прядями ее темных влажных волос, свисающих между ними. Был короткий момент, когда ни один из них ничего не сказал и не пошевелился, затем он сказал "извините" и быстро закрыл дверь, прежде чем поспешить вниз. Ни один из них ни словом не обмолвился об этом, но в тот день она была к нему еще дружелюбнее.

По воскресеньям - единственный день, когда он не ходил домой - Генри ездил на автобусе из Интерлакена в Тун, где встречался с Питером в парке. Они гуляли, пока Генри рассказывал о том, что произошло за неделю, а Питер задавал ряд вопросов, время от времени делая паузы, чтобы что-то записывать в свой блокнот. Однажды он отвел Генри в небольшую квартирку над магазином в центре города, где Генри велели нарисовать подробные планы дома.

В середине августа он приехал в Тун в воскресенье, и Питер отвез его прямо на квартиру. Когда они прибыли, Виктора уже ждали с тремя французами, которых представили как Люсьена, Клода и Жан-Мари: последующая беседа, затянувшаяся до вечера, велась по-французски.

" Сынок : Петр говорит, что иногда вам с Розой разрешают выходить из дома?" Виктор сидел прямо напротив Генри за узким столом, внимательно наблюдая за ним. Несмотря на удушающую августовскую жару, россиянин был одет в тяжелую куртку. Трое французов откинулись на своих стульях, и у одного из них в наплечной кобуре был револьвер.

- Ну и да, и нет. У Розы много духа, она чувствует себя зверем в клетке в этом доме, но родители не разрешают ей идти в город, тем более без охраны. Однако за домом небольшой частный лес, только для жителей близлежащих домов. Вокруг него забор.

Питер передал Виктору карту, указав на обведенную область.

'Здесь?'

Генри взял карту и изучил ее. 'Да здесь. Попасть в него можно через дверь в стене сада. Ее отец согласился, что мы можем пойти туда прогуляться, но только на несколько минут, и мы обещаем не выходить из леса. Ключ у охранников: сначала приходили выпускать, потом снова впускать, а теперь не беспокоят. Я должен забрать его у них и вернуть потом. Мне доверяют.

- А скажи мне, сынок : когда домработницы уходят - еще полдень?

'Да. Они готовят обед, а затем готовят ужин. Обычно они уходят к трем часам.

Французы и Питер задавали вопросы, а Генри, должно быть, десятки раз описывал планировку дома. Затем Виктор изложил свой план. Это было умно и дерзко, и к тому времени, как он закончил, Генри почувствовал себя совсем плохо.

***

Еще две недели. Виктор решил, что еще две недели помогут обеспечить еще большее доверие к Уильяму Джарвису со стороны Евтушенко, и это было важно, потому что, если они ему не будут доверять, план не сработает. Эти две недели были важны еще и потому, что последняя поездка Анатолия Евтушенко в Берн и Цюрих состоялась всего за несколько дней до этого. Время должно было быть правильным.

Согласованная дата была 1 сентября, вторник. В четверг перед этим Питер приехал в Интерлакен и снял квартиру в восточной части города, недалеко от Бриенцского озера. Генри выписался из гостиницы и переехал к Питеру.

Уильям Джарвис прибыл в дом незадолго до 11 часов утра во вторник. К этому времени охранники стали с ним более спокойными, даже вполне дружелюбными. Он прошел в библиотеку и занимался с Надеждой и Николаем. К тому времени, когда они пошли в столовую на обед, он чувствовал себя больным от нервов и предвкушения. Он почти ничего не ел, но, казалось, никто этого не замечал. Ему удавалось отвлекать детей игрой в "Я шпион". После обеда он пошел в комнату охранника перед домом, чтобы забрать ключ. Охранник, лучше всех говоривший по-немецки, передал ему его, предупредив, чтобы он удостоверился, что он запер его как следует.

Он и Роза забрели в сад, а Роза изо всех сил пыталась сосчитать до 100 по-английски. Вот как это работало: выполняйте задание, например, подсчитайте или назовите дни недели или месяцы в году, и они могли отправиться в лес в качестве награды. Роза ушла из жизни в семидесятых, но Генри объявил, что этого достаточно. Он отпер садовую дверь, и остаток часа они гуляли. Генри продолжал оглядываться, ожидая увидеть людей, спрятавшихся между деревьями или за забором, но вокруг было так же пустынно и тихо, как всегда, если не считать шума воды, бегущей по реке Ааре под ними.

- Ты в порядке, Билли?

- Да, спасибо, Роза, почему ты спрашиваешь?

- Ты очень тихий. Теперь она перешла на немецкий. "Ты продолжаешь оглядываться по сторонам, а ты так и не пообедал".

- Я в порядке, спасибо, Роза. Я плохо спал прошлой ночью, вот и все. Послушайте, вы действительно должны говорить по-английски. Пожалуйста попробуйте.'

'Почему? В чем смысл? Мы никогда не посетим Англию. Мы никогда не покинем этот дом. Я тюрьма, Билли, - сказала она по-английски.

- Я "арестант", Роза. Вот что ты хотел сказать. Тюрьма - это здание, в котором содержатся заключенные. Я уверен, что вы когда-нибудь побываете в Англии.

Они провели большую часть часа, и Генри изо всех сил старался поддерживать хоть какую-то беседу на английском языке. Но, как всегда, Роза погрузилась в свои мысли. Когда они вернулись в сад, Генри велел Розе идти вперед, а сам поиграл с запиранием садовой двери. Она казалась закрытой, но он пнул ее камнем на случай, если ветер сорвет ее. После того, как он вернул ключ от комнаты охранника, он прошел в библиотеку, остановившись по пути, чтобы открутить засов на боковой двери, ведущей в сад. Его руки дрожали так сильно, что он боялся, что звук откручиваемых болтов разнесется эхом по всему дому.

Им нужно двигаться: я сказал им, что охранники обычно проверяют садовую дверь вскоре после того, как я ее запираю.

Роза и Надежда были в библиотеке. Он задерживался на несколько минут, как он начал делать в последнее время. Он слышал, как Николай играет наверху и как две местные женщины выходят из дома. Анатолий был в своем кабинете и вообразил, что мать спит наверху. Краем глаза ему показалось, что он уловил какое-то движение в саду, но не хотел поднимать взгляд. Через несколько мгновений из передней части дома послышались какие-то звуки, сначала ничего особо заметного, но потом это стало больше похоже на суматоху, и сначала Надежда, потом Роза подняла головы. Секундой позже в коридоре послышались крики, затем три громких хлопка, за которыми последовал крик, а затем в коридоре послышался крик Анатолия, а затем возня. Дверь в библиотеку распахнулась. Первым человеком внутри был один из французов, за ним Петр, а за ним Виктор и еще один из французов, марширующих лягушками, Анатолия в комнату. Девочки кричали, а Виктор кричал на них по-русски, размахивая при этом револьвером у головы их отца. Сообщение было ясным: заткнись или я стреляю.

Виктор толкнул Анатолия в кресло и жестом пригласил девушек сесть на пол. Было слышно движение наверху. - Иди и посмотри, что происходит, - сказал Виктор Питеру по-французски. Вскоре после этого в комнате появился еще один из французов, увлекая за собой Николая за волосы. Татьяна следовала за ней как в трансе, а Петр замыкал ее. Николая швырнули на пол рядом с перепуганными сестрами, а их мать усадили на стул напротив мужа. Виктор обратился к семье по-русски, затем по-французски сказал Питеру посмотреть, что происходит перед домом. Когда он появился снова, это был третий француз, и они вдвоем тащили за собой одного из охранников. Он выглядел тяжело раненым: стонал, грудь его была в крови.

- А как насчет двух других? - спросил Виктор.

- Мертв, - сказал третий француз.

- А он? Он кивнул раненому охраннику.

- Попал в грудь.

- Прикончи его.

Француз держал револьвер рядом с собой. Теперь он опустился на колени рядом с охранником и дернул его за голову, вонзая дуло пистолета себе в рот. Когда он это сделал, охранник, казалось, полностью пришел в сознание, его глаза широко раскрылись, явно в ужасе. Трое детей закричали и замолчали только тогда, когда Виктор накричал на них. Когда француз нажал на курок, голова охранника опустилась. Наступило долгое молчание, затем послышались рыдания троих детей. Татьяна сидела очень неподвижно, явно в шоке и, казалось, не осознавая, что происходит. Генри заметил, что Анатолий смотрит на него.

Виктор говорил с семьей по-русски, указывая на Анатолия и размахивая пистолетом. Все кивнули. Мы понимаем . Затем он заговорил по-французски. - Сейчас я их разделю.

Он указал на трех французов. - Я возьму Анатолия в кабинет; нам с ним есть о чем поговорить. Один из вас пойдет со мной в кабинет, а двоим лучше присматривать за остальной частью дома - убедитесь, что один из вас остается в караульном помещении, нам нужно присматривать за фасадом. Питер, оставайся здесь. Уильям, ты тоже: постарайся отвлечь детей. Вам это понадобится.

Только когда Виктор вручил револьвер Генри, до семьи дошло, что он их предал. По шокированному выражению лиц детей и взгляду ненависти на лице отца Генри понял, что до этого момента они, должно быть, думали, что он тоже стал жертвой этого кошмара.

Анатолия подтащил один из французов, сковал ему руки за спиной наручниками и вывел из комнаты. Проходя мимо Генри, Анатолий остановился и посмотрел Генри прямо в глаза, прежде чем выплюнуть " дю ублюдок !"

Никто из детей не хотел иметь ничего общего со своим воспитателем. Они игнорировали все его попытки говорить по-английски. Надежда большую часть времени тихо всхлипывала, сидя на полу у маминого кресла. Маленький Николай выглядел растерянным и испуганным, а Роза смотрела на него горящими глазами. "Я думала, что ты единственный человек, который меня понял, ты был тем, кому я доверяла", - сказала она по-немецки тихим, но сердитым голосом. - Ты знаешь, что с нами теперь будет, не так ли?

- Все будет хорошо, Роза, не волнуйся.

- Ты так думаешь, ты англичанин? В таком случае вы понятия не имеете, кто вам платит. Она подошла к нему, еще больше понизив голос. - Они убьют нас всех, ты понимаешь это?

Питер перегнулся с соседнего стула, на котором сидел, и крикнул Розе: "Заткнись". Он повернулся к Генри и сказал по-французски: - Не разговаривай с ней больше. Из кабинета доносились повышенные голоса по-русски, в основном Виктор, но и Анатолий тоже. День перешел в вечер, и один из французов принес в библиотеку еду, но, кроме Николая, никто из семьи ничего не ел. Когда начало темнеть, Виктор позвал Генри и Питера на кухню.

"Наконец-то он понимает, что мы не шутим. Думаю, он понимает, что у него нет другого выхода, кроме как делать то, что я говорю. Завтра в 7.20 утра в Берн отправляется поезд: Люсьен и Жан-Мари поедут с ним. Он будет в швейцарском Народном банке, когда он откроется, и я договорился, что он может позвонить сюда, чтобы убедиться, что все в безопасности. Затем он переведет все средства из швейцарского Фольксбанка. После этого они поедут в Цюрих и повторят процедуру в Union и Eidgenössische Banks.

- Откуда мы знаем, что он переведет все средства, находящиеся под его контролем? - спросил Питер.

"Мы не можем быть полностью уверены, но, следуя за ним, мы знаем, что это единственные три банка, которые он когда-либо посещал. Мне удалось уговорить его показать мне, какие документы у него есть, а счета составляют немногим более девятисот миллионов швейцарских франков: это больше, чем мы предполагали. Они будут очень довольны. К завтрашнему вечеру эти деньги будут на счетах, контролируемых партией".

- А что тогда, Виктор? Немец нервничал, поигрывая ремешком часов и кусая ногти, поглядывая сначала на Генри, а потом снова на Виктора.

'Посмотрим. Я сказал ему, что его вернут сюда и что через несколько часов после того, как мы покинем город, мы позвоним в местную полицию, чтобы их отпустили.

- Роза сказала мне, что их всех убьют, - сказал Генри. - Почему она так сказала?

- Не беспокойся об этом, сынок . Мы знаем, что делаем.

'Но...'

Питер перегнулся через стол и очень крепко схватил предплечье Генри. - Ты ничего не помнишь? Мы просто делаем то, что нам говорят. Это не та дурацкая игра, в которую вы целыми днями играете в Англии, понимаете?

Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

Виктор сказал им обоим заткнуться. В ту ночь они будут держать Анатолия отдельно от остальных членов семьи. Двое из них охраняли его, а остальные оставались с Татьяной и детьми в библиотеке и по очереди спали. Анатолия заставили позвонить домработницам: завтра вы не нужны, возьмите выходной - увидимся, как обычно, в четверг.

Анатолия разбудили в шесть утра. Генри был с ним в его спальне вместе с Питером последние несколько часов и был удивлен, что русский вообще спал. Они смотрели, как он мылся, брился и одевался. Когда он был готов, он повернулся и обратился к ним.

- Скажи ему, что я хочу попрощаться с семьей перед отъездом.

Они позвонили Виктору, и произошел короткий обмен на русском языке. В результате Анатолий, спускаясь вниз, зашел в библиотеку и обнял каждого члена семьи, но не сказал каждому ничего, кроме пары слов по-русски. Закончив обнимать последнюю, Надежду , он резко повернулся и быстро вышел из комнаты. Проходя мимо него в холле, Генри заметил, что глаза русского полны слез.

***

Виктор провел большую часть той среды в кабинете за письменным столом Анатолия. Первый телефонный звонок раздался в 9.30: это был Люсьен из швейцарского банка Volksbank. Петр привел Розу из библиотеки и соединил ее с отцом. Да, мы в порядке. Когда ты приходишь домой? Кто они такие...? Телефон у нее отобрали. Через тридцать минут снова позвонил Люсьен. Деньги были переведены. Теперь они направлялись в Цюрих. Следующий звонок раздался без четверти час. Это Жан-Мари сказал, что они прибыли в Цюрих и собираются зайти в Эйдгеноссише Банк. На этот раз Надежду привели из библиотеки, чтобы уверить отца, что все в порядке. Генри был в кабинете, когда Жан-Мари снова позвонил в 1:30 и сказал, что перевод сделан; теперь они направлялись в Юнион-банк.

- Подожди: перезвони мне через полчаса. Сначала мне нужно позвонить.

Виктор набрал цюрихский номер, и после короткого разговора, в котором он произнес всего несколько слов, его лицо осветила широкая улыбка, обнажив знакомые золотые зубы. - Хорошие новости, сынок . Средства из обоих банков уже переведены на наш счет в Credit Suisse. До закрытия сегодняшнего дня они будут распределены по различным неотслеживаемым счетам по всей Европе. Мы лучше разбираемся в капитализме, чем капиталисты!"

К трем часам дело было сделано. Николай разговаривал с отцом перед сделкой в Union Bank, после чего позвонил Люсьен и сказал, что сделка завершена.

- Евтушенко с вами в комнате? Виктор разговаривал с Люсьеном. - В таком случае ничего не говорите, но когда я закончу, скажите вслух, что вы будете на поезде в 4.15 из Цюриха и рассчитываете вернуться в Интерлакен к восьми часам, понимаете? Ты знаешь, что делать, Люсьен... Увидимся в Париже.

Виктор сделал паузу, пока Люсьен говорил, затем положил телефон обратно на трубку, подержав его некоторое время после того, как положил. Он вздохнул и ослабил галстук.

- Все хорошо, сынок . Передачи состоялись. Москва будет в восторге. Теперь у Троцкого больше нет денег".

Генри кивнул. - Анатолий едет сюда, Виктор?

Русский посмотрел на него так, словно ему в глаза светило солнце. - Скажи Питеру, пусть входит. Оставайся в библиотеке с Клодом.

***

Вскоре после этого начались самые длинные полчаса в жизни Генри Хантера.

Он был в библиотеке с Клодом, присматривая за Татьяной и тремя детьми, когда в дверях появился Виктор. Он говорил по-русски, и Роза, и Надежда обе подняли руки. Виктор указал на Надежду и жестом указал наверх. - Я спросил, не хотят ли они воспользоваться туалетом, - сказал он Генри по-французски. Виктор закрыл дверь библиотеки, а Надежда поднялась наверх. Виктор ничего не сказал, но взглянул на часы, потом на потолок, прислонившись спиной к закрытой двери. Через пять минут он заговорил с Розой. Твой ход. Она прошла мимо Генри, глядя сквозь него, когда проходила мимо, туго натянув кардиган на плечи и спереди.

Десять минут спустя, когда ни одной из девушек не было видно, в дверь постучали. Виктор слегка приоткрыл ее, чтобы увидеть Питера с другой стороны. Немец коротко кивнул, но ничего не сказал. Виктор одобрительно кивнул головой и дружески схватил Питера за плечо.

- Иди в комнату охраны, - сказал он Генри, - и скажи Клоду, чтобы пришел сюда. Вы остаетесь там; следить за дорогой. Не уходи, пока тебе не прикажут.

Из караульного помещения Генри мог видеть парадные ворота и тихую дорогу за ними. Тишину прорвал крик, который был громким, но прервался хлопком, а затем звуком падения чего-то. Генри задумался, стоит ли пойти посмотреть, что происходит, несмотря на инструкции Виктора. Затем раздался вопль Николая и еще один хлопающий звук, за которым последовали еще два. После этого больше тишины.

Дверь в караулку открылась. Там стоял Питер. - Ты должен пойти в библиотеку. Когда он добрался туда, Виктор и Клод стояли посреди комнаты с револьверами в руках. Тело Татьяны было откинуто на спинку стула, глаза и рот были широко открыты, на лбу большая рана. Перед ней на полу распростерся Николай, на его спине виднелись две раны и из-под него вытекала большая лужа крови.

Генрих был слишком потрясен, чтобы пошевелиться, и какое-то время не мог ничего сказать, пока не заметил, что спина Николая двигается.

- Он дышит, Виктор! Николай дышит. Генри почувствовал, что его качает. Клод подошел к мальчику и ногой перевернул его. Николай дышал очень медленно. Его лицо было бледным, но глаза двигались, как будто ему было трудно сфокусироваться. Клод посмотрел на Виктора: что ты хочешь, чтобы я сделал?

Виктор поднял руку: подожди. - Генри, прикончи его. В нашей службе есть традиция: в миссии должен участвовать каждый". Русский вложил свой револьвер в руку Генри: ствол был еще горячим. Рука Генри тряслась так сильно, что револьвер качался из стороны в сторону.

- Будьте осторожны с этой штукой, пожалуйста, Генри. Лучше двумя руками, - сказал Виктор. - И поторопитесь. Нам нужно выбраться отсюда. Генри глубоко вздохнул. Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь. Он спокойно подошел к Николаю и встал перед ним на колени. Голова мальчика медленно двинулась к нему, его глаза встретились с глазами Генри, когда его рот открылся, позволяя струйке крови стекать по его подбородку.

- Давай, быстро, - сказал Клод. Генри отпустил предохранитель и приставил револьвер к виску Николая. Он заметил, что пытается что-то сказать: услышать, как он что-то скажет - что угодно - было бы больше, чем он мог бы вынести. Когда он нажал на спусковой крючок, то почувствовал брызги крови и плоти на себе еще до того, как услышал звук. Это было не сложнее, чем подстрелить его щенка. Клод поднял его.

'Хороший. Отличная работа. Нам нужно двигаться сейчас.

***

Они вышли из дома незадолго до четырех часов, после того как попытались создать впечатление, будто ограбление пошло не так, как надо. Они открыли сейф, и кабинет выглядел так, будто его обыскали. Генри вместе с Питером поднялся наверх, чтобы помочь найти украшения. Когда они проходили мимо ванной, Генри внезапно остановился. Нога девушки высовывалась из двери. Его ботинок свалился и валялся на ковре перед ним вверх ногами. Питер оттолкнулся от него, пытаясь открыть дверь ванной, встав между Генри и дверью.

- Вам не нужно сюда заходить.

- Я хочу посмотреть, - сказал Генри, пробираясь мимо немца.

Тела Розы и Надежды валялись на полу, поверх лужи темной крови, разлившейся по комнате. Головы обеих девушек дернулись под неестественным углом, они смотрели друг на друга, их глаза были открыты и полны страха. Рука Розы потянулась к руке сестры, ее пальцы сжимали одно из запястий Надежды.

'Что...'

Питер прошел мимо него и задернул шторы. Он улыбнулся Генри, указал на девушек и сделал жест глотки.

Генри с минуту стоял в дверях, наблюдая, как Питер тащит тела двух девушек в ванну, а затем бросает на пол полотенца, чтобы они впитали кровь. Он был потрясен, осознав, насколько он не был шокирован. Его главной заботой было то, что он должен быть осторожен, чтобы не наступить в кровь.

Генри, как обычно, вышел из дома через парадные ворота и направился в город, пересек реку и направился к западному вокзалу Интерлакена. Он был на полпути к Банхофштрассе, когда подъехала машина. Питер и Клод вышли из машины и пошли к вокзалу. Генри забрался на пассажирское сиденье рядом с Виктором.

Они поехали на север, в сторону Берна, но успели проехать далеко за Туном, прежде чем кто-либо из них заговорил. - Ты же понимаешь, что альтернативы не было, синок ? Виктор быстро повернулся к Генри, который пожал плечами. "Мы не могли позволить себе иметь свидетелей".

Генри ничего не сказал. Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь.

Вместо того, чтобы въехать в Берн, они ненадолго остановились в Кенице, а затем поехали в сторону Лозанны. Только тогда Генри заговорил. - Что случилось с Анатолием?

- Я думаю, вы можете догадаться о сынок .

- Он знал, что с ним будет?

- Я себе так представляю: он всю свою сознательную жизнь был аппаратчиком . Он знает, как мы работаем. Он бы знал, чего ожидать.

- Так почему же тогда он сотрудничал?

- Потому что я пообещал ему, что если он это сделает, мы пощадим детей.

- И он поверил тебе?

Виктор какое-то время молчал, обдумывая вопрос Генри. Фара приближающегося автобуса осветила золотые зубы русского, когда он повернулся, чтобы ответить.

- Наверное, нет, но какой у него был выбор? Он хотел верить, что я - мы - пощадим детей и его жену. Слушай, ты задаешь слишком много вопросов, сынок . Вы хорошо поработали, просто оставьте это в покое. Ты теперь один из нас. Ты должен быть счастлив.'

Позже той же ночью, когда он вернулся домой в Ньон и впервые за несколько недель лег в свою постель, больше всего Генри потрясло осознание того, насколько он согласен с Виктором. Теперь он был одним из них. Он был счастлив. Но он знал, что за это пришлось заплатить ужасную, ужасную цену. Когда он вернулся из Германии в прошлом году, он знал, что они завладели его душой.

Теперь они уничтожили его.

В ту ночь ему впервые приснился сон.

***


## Глава 7: Берлин, январь 1940 г.


Туманным зимним днем в середине января высокий человек с сутулой осанкой, которая придавала ему обманчиво-академический вид, вышел из своего офиса в Рейхсбанке на Вердершер Маркт в центре Берлина, у канала. Было 5:30, несколько позже, чем у большинства других людей, с которыми он работал. Чем позже он уйдет с работы, рассуждал он, тем позже вернется домой, и это его вполне устраивало.

Гюнтер Рейнхарт имел привычку покидать огромный комплекс через разные выходы в разные дни. Если бы кто-то наблюдал за ним, что у них не было бы причин делать это, они могли бы заподозрить. Но он не изменил свой распорядок из соображений безопасности; правда была гораздо прозаичнее. Это давало ему возможность идти домой разными путями, и на каждом из этих путей лежали различные бары, где он мог еще больше отсрочить свое прибытие туда. По крайней мере, это давало ему пищу для размышлений во второй половине дня.

Уходить через выход на Унтервассерштрассе не имело смысла, потому что за ним был канал. Ему нравилась анонимность и немного более грубая решетка на Лейпцигерштрассе, но это было дальше от дома. Выйти через Französischestrase означало направиться к Unter den Linden, которую ни в коем случае нельзя было обвинить в анонимности. Он решил, что поедет через Курштрассе и найдет, где остановиться на Егерштрассе.

В наши дни выйти на улицу после наступления темноты было все равно, что спуститься в туннель. Рейнхарт испытывал смешанные чувства по поводу отключения электроэнергии, охватившего Берлин в сумерках. С одной стороны, это придавало городу атмосферу уединения. Вы чувствовали, что находитесь в своем собственном мире. С другой стороны, несомненно, это усложняло жизнь. Уличные фонари отсутствовали, дома были темными, а трамваи двигались, как поезда-призраки. У автомобилей была только небольшая полоска бумаги над фарами. Любые разрешенные огни были покрыты синей бумагой, а красные лампы низкого уровня обозначали опасные места, такие как дорожные работы. Затем была фосфорная краска: галлоны этого вещества щедро выплескивались на тротуары и дорожное покрытие, чтобы дать пешеходам и водителям шанс узнать, где они находятся. Эффект был довольно жутким и тревожным. Ночной Берлин выглядел так, как будто он опустел. Поступали сообщения о многочисленных дорожно-транспортных происшествиях и гибели людей из-за того, что они наткнулись на предметы или упали из-за затемнения. Сестра одного из секретарей в его кабинете умерла, когда сошла с платформы на вокзале Кайзерхоф. А потом пошли слухи. Берлин и так процветал на слухах; они были неотъемлемой частью его довоенного рациона. Теперь слухи распространялись в более приглушенных и осторожных тонах. Последнее заключалось в том, что убийца воспользовался отключением света и уже убил дюжину молодых женщин. Были даже косвенные упоминания о нем в газетах. Естественно, полиция заявила, что подозревает виновного в этом еврея; или польский; или оба.

Те немногие, кто передвигался по ночному городу, делали это неуверенно, словно шли по воде вброд. Некоторые стали постоянно насвистывать или кашлять, чтобы предупредить других о своей близости и, таким образом, не натыкаться на них. Но это была какая-то безнадежная надежда: избежать других людей было невозможно.

Хотя этот маршрут он знал очень хорошо, в такие ночи, как эта, когда не было лунного света, Гюнтер Рейнхарт не мог сориентироваться. Сразу после пересечения с Фридрихштрассе он наткнулся на группу мужчин, молча избивавших мужчину на земле. Он сделал паузу на мгновение, оценивая сюрреалистичность увиденного, прежде чем решил перейти дорогу. Он научился держаться подальше от неприятностей. Внезапно мимо него пронеслась длинная черная машина и остановилась. Очень быстро мужчину, на которого напали, загнали внутрь.

Полгода назад он был бы потрясен до глубины души увиденным, но теперь это быстро забылось. Его больше интересовало, где можно выпить. Вырисовываясь из темноты, он заметил тускло-голубую вывеску Das Potsdamer. Таверна , бар, который он посещал по крайней мере два раза в неделю, хотя в последнее время он стал чем-то вроде любимого места для группы молодых офицеров СС. Учитывая, что весь смысл посещения бара заключался в том, чтобы расслабиться, они были последними людьми, которых он хотел бы там найти.

Он медленно спускался по крутым ступеням в подвал, держась за железные перила и внимательно следя за мазками фосфорной краски на ступенях. В баре был низкий потолок, из-за которого он сутулился. Сквозь сине-коричневый сигаретный дым он мог видеть, наверное, с полдюжины других посетителей, рассредоточенных: все одни, все курили, все тихо пили, все сидели как можно дальше друг от друга. Как и он, они избегали возвращения домой. Не было никаких следов эсэсовцев или кого-либо еще в форме.

Барменша поймала его взгляд, пока он ждал, чтобы заказать напиток.

'Как вы?' она спросила. - Давненько тебя не видел.

- Неделю? Не более того. Я был здесь на прошлой неделе.

Разговоры, которые повторяются в барах по всему миру, между барменшами и мужьями, которые предпочли бы не идти домой.

Это была дружелюбная девушка с широкими плечами и волосами, которые выглядели так, будто их выкрасили в желтый цвет. Его жена в своей обычной язвительной манере описывала ее в том маловероятном случае, если она когда-либо встретится с ней, говоря, что она знавала лучшие дни, но у нее были дружелюбные глаза и соблазнительный голос с характерным баварским акцентом. Она продолжала поглядывать на него, пока тянула пиво, ее глаза бегали по сторонам. Он начал отходить, надеясь найти место самостоятельно. Она подняла руку. Подождите минутку.

Когда она закончила обслуживать другого клиента, она наклонилась, чтобы тихо поговорить с ним.

- Здесь был мужчина, спрашивал о вас.

Восемь слов, которые никто не хотел слышать в Берлине в 1940 году.

'Какой мужчина?'

- Не знаю, я никогда раньше его здесь не видел. Он был очень вежлив и хорошо говорил. Определенно берлинец: носил красивое пальто.

'Когда это было?'

Она откинулась назад, словно пытаясь вычислить ответ.

"В прошлый четверг, я думаю: а потом опять вчера - в понедельник".

Гюнтер Рейнхарт пододвинул к себе стул и сел на него. Это были плохие новости. Кто мог прийти в бар, чтобы спросить о нем? Люди знали, где он работал и где жил.

- И что ты сказал?

"Он казался хорошим человеком, но я не хотел много говорить. С другой стороны, я не хотел лгать. Я просто сказал, что ты приходишь сюда время от времени: примерно раз в неделю в эти дни. Это было нормально?

Не совсем.

- Он сказал что-нибудь еще?

'Ждать'. Барменша опустилась на колени и вышла со своей сумочкой, в которой она порылась. - Вот, я нашел. Он сказал, что если вы войдете, я отдам вам это. Она протянула ему коробку спичек с Das Potsdamer Таверна впереди. Некоторое время он смотрел на него, озадаченный.

'Открой это.'

Внутри были аккуратно написаны две даты.

8 июня 1901 г.

День 4 октября 1929 г.

'С тобой все в порядке?'

Гюнтер Рейнхарт явно был не в порядке. Рука, державшая коробок спичек, дрожала, а другая крепко сжимала перекладину. На его лбу выступили капли пота. Он чувствовал, как сжимается его грудь.

- Простите?

'С тобой все в порядке? Ты выглядишь потрясенным.

Он положил спички в верхний карман и залпом выпил большую часть стакана пива. Он подтолкнул к ней пустой стакан и кивнул, чтобы она наполнила его снова.

'Я в порядке, спасибо. Этот человек сказал, как я могу с ним связаться?

- Он сказал, что будет здесь в шесть часов вечера каждый четверг и понедельник, пока не сможет встретиться с вами.

Рейнхарт пробыл в баре еще час и выпил еще три кружки пива, прежде чем решил пройти весь путь домой, в Шарлоттенбург, пешком. Это была долгая прогулка, но ему нужно было время, чтобы прийти в себя. Он пересек Херманн-Геринг-штрассе, ширина которой, как шутят люди, была почти такой же, как и сам человек, и выехал на Шарлоттенбургер-шоссе, Тиргартен, слева от него была огромная пустота.

Несмотря на бодрящий ночной воздух и отсутствие британских бомбардировщиков, он обнаружил, что становится все более напряженным, а не собранным. Он постоянно проверял даты, прежде чем покинуть бар. К ним вопросов не было.

Зачем кому-то записывать даты рождения его первой жены и старшего сына, особенно теперь, когда они уже не в Берлине?

***

На следующее утро Рейнхарт по пути на работу позаботился о том, чтобы за ним не следили, и не то чтобы он был уверен, что должен делать. Он был банкиром: его познания в уловках ограничивались миром финансов. Он мог бесследно перемещать средства с одного банковского счета на другой, но понятия не имел, как пройти из одного места в другое незамеченным, и в любом случае он возвышался над большинством других людей. Следить за ним не составит труда. Прибыв в Рейхсбанк, он небрежно осведомился у своего секретаря - может быть, слишком небрежно, - спрашивал ли кто-нибудь о нем: может быть, в последние несколько дней? Его секретарь заверила его, что никто не спрашивал о нем. Она выглядела потрясенной при одной мысли о том, что кто-то мог спросить его, и она не передала бы информацию.

Начальник его отдела сообщил ему, что Функ хочет видеть их обоих на следующее утро: ему нужен срочный и актуальный отчет о некоторых новых счетах в швейцарских банках. - Не беспокойтесь, - заверил он начальника отдела. - Информация будет готова. Собирать все вместе было по крайней мере отвлечением для Рейнхарта, но это означало, что его глава отдела суетился вокруг него до конца дня. Это был полный мужчина, костюм которого всегда был слишком тесным, с неприятным запахом изо рта и одеждой, вонявшей нафталином. Его повысили с его естественного уровня до помощника управляющего банком где-то под Магдебургом просто из-за давней лояльности к нацистской партии, и, как следствие, теперь он был совершенно не в себе.

На следующий день - четверг - последовала бессонная ночь. Встреча с Вальтером Функом оказалась всего лишь двухчасовым развлечением, даже чем-то вроде развлечения. Президент Рейхсбанка, который по совместительству был министром экономики Гитлера, был кем-то еще, кто получил повышение за службу нацистской партии, а не за какую-либо финансовую компетентность или знания. Рейнхарт составил серию сложных балансовых отчетов и длинных списков транзакций. Функ был в равной степени впечатлен и сбит с толку, но не мог признаться в последнем.

День тянулся медленно, и когда солнце скрылось за Берлином, Рейнхарт задумался, не попал ли он в ловушку. Может быть, он был слишком умен наполовину. Возможно, он расстроил слишком многих боссов нацистской партии в верхушке Рейхсбанка, которые считали, что у них есть причины не доверять ему. Гюнтер Рейнхарт, человек, который знает все о швейцарских счетах: пора поставить его на место.

Дас Потсдамер В Таверне было так же тихо, как и прошлой ночью. Он кивнул барменше, и она улыбнулась, слегка покачав головой: еще нет.

За барной стойкой в углу стоял крохотный столик, и Рейнхарт сел за него. Он подождал, пока в баре стало тихо, и уже раздумывал, как долго ему оставаться, когда заметил человека, который выглядел смутно знакомым и, казалось, смотрел в его сторону. Мужчина остался в баре, играя со стаканом пива. Через несколько минут он появился за столиком Рейнхарта.

- Вы не возражаете, если я сяду здесь?

Рейнхарт был почти уверен, что этот человек был другом семьи его первой жены, юристом, специализирующимся на банковском деле и финансах, довольно умным и, на его вкус, слишком либеральным: католиком. Имя Франц, если он правильно помнил. Однако он сомневался, что это был тот человек, который пошел на все, чтобы встретиться с ним. В конце концов, встреча со знакомой в центре Берлина вряд ли была самым примечательным совпадением. Мужчина достал пачку сигарет, вынул одну и вложил Рейнхарту в руку.

- Хочешь света?

Рейнхарт колебался. Мужчина полез в карман и нашел коробок спичек, на одной из которых был изображен Das Potsdamer. Таверна впереди. Открыв его, он небрежно повернул пачку так, чтобы Рейнхарт мог ее ясно видеть. Опять же, две даты были написаны от руки на внутренней стороне пакета.

8 июня 1901 г.

День 4 октября 1929 г.

На этот раз оно было написано безошибочно знакомым почерком его первой жены. Мужчина пододвинул свой стул еще ближе к Рейнхарту и снова заговорил более тихим голосом.

- Ты помнишь меня, Гюнтер? Франц Герман. Просто ведите себя нормально, не говорите слишком громко или слишком тихо. Время от времени улыбайся".

- Я помню тебя, Франц. Полагаю, это ты спрашивал обо мне здесь?

Германн кивнул.

'О чем все это? Ты подарил мне пару бессонных ночей.

- Боюсь, я собираюсь дать вам гораздо больше. Понимаете...'

Он сделал паузу. Пара офицеров люфтваффе зашла в бар и с шумом двинулась к ним, ища, где бы присесть. Франц подождал, пока они уйдут.

- Хорошо, это не тот разговор, который мы хотели бы, чтобы они подслушали. Перестань выглядеть таким взволнованным, Гюнтер; вы привлечете к себе внимание. Просто расслабься и улыбнись: мы друзья, которые встретились в баре. Не похоже, что вас допрашивает гестапо. Когда ты в последний раз слышал от Розы?

Гюнтер нахмурился, пытаясь вспомнить.

- В октябре пришло письмо из Парижа. Она прислала его в начале октября, но я получил его только в конце месяца: оно пришло через ее знакомого из Швейцарии, а затем через моего брата.

'Почему?'

- Не знаю, в курсе ли ты, но я женился во второй раз вскоре после того, как мы с Розой развелись. Слишком рано, как оказалось. Но у нас есть дети, и это ситуация, в которой я застрял. Гудрун не потерпит никаких контактов ни с Розой, ни с Альфредом. Что касается ее, то я не имею к ним никакого отношения. Ей так кажется безопаснее: она стала убежденной нацисткой, как и вся ее семья. Тот факт, что я когда-то был женат на еврейке и у меня был сын от нее, ужасен в глазах Гудрун. Мне пришлось пообещать ей, что у меня нет никаких контактов с Розой и Альфредом, что я отреклась от них. Вы слышали от нее, Франц: все в порядке? А Альфред?

- Гантер, если ты не будешь говорить тише и вести себя как обычно, у нас будут серьезные проблемы. Вы понимаете? Выпей немного своего пива. Постарайся выглядеть расслабленным.

Гюнтер кивнул и взял себя в руки. - Я понимаю, но есть какие-нибудь новости?

- Пока что они в безопасности.

- И они все еще в Париже?

Германн опустил голову и говорил немного тише.

"Улыбнитесь, пожалуйста, Гюнтер, вам нужно улыбаться. Мы старые друзья, встречающиеся за непринужденной выпивкой. Хорошо, так лучше. Тебе нужно подготовиться к тому, что я собираюсь сказать. Пока они в безопасности: Роза, Альфред и маленькая София. Но я не знаю, как долго. Они прячутся, видите ли. Здесь, в Берлине.

***

Гюнтеру Рейнхарту пришлось ждать три дня, прежде чем он смог увидеть своего сына и бывшую жену вместе с ее маленькой дочерью. Ждать так долго было достаточно плохо, но посещение их в воскресенье создавало дополнительные проблемы. Воскресенье было днем, когда его жена требовала от него безраздельного внимания, но он настаивал на том, что у него есть рабочие дела, которые ее не касаются, и он мог улизнуть из дома, как только они вернулись из церкви.

"Они живут с моей матерью в Далеме, рядом с Ботаническим садом", - сказал ему Германн в баре. "Моя мать стала совсем нездоровой, не в состоянии позаботиться о себе. Она настаивает на том, чтобы остаться в старом семейном доме. Ей нужно было, чтобы кто-то жил и заботился о ней, и, к счастью, с ее квалификацией и опытом, Роза идеальна. Она расскажет вам полную историю. По воскресеньям мой шурин приезжает из Бранденбурга и отвозит ее к себе домой на обед. Она уезжает в 11 утра, а возвращают ее около четырех, так что времени остается немного".

Не так много времени.

"Нет причин думать, что кто-то заподозрит, что вы замышляете, Гюнтер, - предупредил его Франц, - но будьте осторожны. Предположим, что за вами следят, и примите основные меры предосторожности: идите ровным шагом, не оглядывайтесь и тому подобное".

Так что он ровным шагом прошел по Шпандауэр-штрассе и сел на городскую железную дорогу в Вестенде. Он сделал, как советовал Герман: сел в самый загруженный вагон и следил за тем, чтобы кто-нибудь не сел в него одновременно. Поезд двигался на юг в воскресном темпе. В Шмаргендорфе он пересел на метро, затем снова направился на юг и вышел на Подбельской аллее.

Он был уже недалеко: он не видел ни сына, ни Розу почти полгода. Он предположил, что они были за пределами страны. Его волнение при виде их смешивалось с потрясением, что они все еще находились в Германии.

От Подбельского переулка он направился по Петер-Ленне-штрассе в сторону Ботанического сада. Он запомнил инструкции Германа. "Ничего не записывайте".

В конце дороги он свернул налево на Кёнигин-Луизе-штрассе, пересек площадь и продолжил движение по Грюневальдштрассе. - Вы знаете кайзера Вильгельма Штрассе, Гюнтер? Убегает от Грюневальдштрассе. Поверните туда: первая направо - Arno-Holz Strasse. В белом доме на углу живет моя мама. Я буду там с 12. Если шторы на окне прямо над входной дверью задернуты, можно приближаться, но, пожалуйста, делайте это только в том случае, если считаете, что за вами никто не следит. В противном случае не спеша отправляйтесь в Ботанический сад.

Он сделал, как было велено. При других обстоятельствах он получил бы удовольствие от прогулки в не по сезону жаркому дню. Дом был таким, каким его описал Германн: палисадник, глубокий и густо засаженный деревьями, стены белые, нуждающиеся в перекраске, и окно над входной дверью. Шторы были задернуты.

Он еще раз огляделся, но улицы были пустынны. Его не преследовали. Он отпер шумные железные ворота и пошел по тропинке. Когда он подошел к крыльцу, входная дверь открылась, и за ней он увидел Франца Германа, молча впускавшего его внутрь.

Они стояли вместе в темном зале безмолвного дома.

- Они здесь, Франц?

'Вверх по лестнице. Сними свою обувь.'

Гюнтер взбежал по лестнице. На лестничной площадке его ждали во мраке его бывшая жена и их сын. Позади них из-за двери выглядывала София, дочь Розы от второго брака.

Альфред бросился на отца, крепко обнял его и уткнулся лицом ему в грудь. Гюнтер чувствовал, как сквозь рубашку и жилет текут теплые слезы. Роза подошла к нему и обняла его лицо, нежно целуя его в каждую щеку, ее рука обхватила его затылок. Он чувствовал, как слезы наворачиваются на его глаза. Маленькая София помахала ему. Он помахал в ответ.

Он держал Розу и Альфреда, не зная, что сказать. Единственная семья, которую я когда-либо хотел.

Было 2:30, когда Гюнтер и Роза смогли побыть наедине в маленькой комнате на верхнем этаже дома. Франц сказал им, что подождет с детьми и присмотрит за фронтом. Гюнтер должен был уйти без четверти четыре, чтобы быть в безопасности. Он и Роза некоторое время молча сидели, держась за руки.

- Я думал, ты в Париже, Роза? '

Он изо всех сил старался не звучать сердитым.

'Мы были. Я писал вам в начале октября. Вы получили письмо?

Он кивнул. Она пожала плечами.

"Харальд должен был присоединиться к нам в середине октября: он остался в Берлине, потому что ему нужно было сделать кое-какие приготовления. Идея заключалась в том, что он получит от бизнеса все, что сможет, а это немного, и переведет их в Швейцарию. Тогда у нас было бы на что жить, и вместе с деньгами, которые вы нам дали, мы, может быть, смогли бы попасть в Америку.

- Это была идея.

- Я обещаю вам, что это был план. Как вы знаете, Харальд был вынужден продать бизнес двум своим менеджерам за небольшую часть его стоимости. Оба они были его друзьями, которым он всегда помогал в прошлом. Они всегда говорили, что помогут ему, и один из них помог, но другой отказался. Я не знаю точно, что произошло, но, насколько я могу судить, о Харальде сообщили в гестапо за попытку вывезти деньги из Германии, что для еврея является незаконным. Я подозреваю, что менеджер, с которым он поссорился, сообщил о нем. Итак, Харальд был арестован и доставлен в Заксенхаузен - специальный лагерь для пленных нацистов. Ты слышал об этом?'

- Конечно, - под Ораниенбургом. Вы уверены, что он там?

- Поверь мне, я уверен. Там происходят ужасные вещи. Я не люблю думать о том, через что он, должно быть, проходит. Я знаю, что он еще жив, или, по крайней мере, был жив две недели назад, но я не знаю, в каком он состоянии.

- Так зачем же ты вернулся сюда? О чем ты думала, Роза?

"Я не знаю, о чем я думал. Пожалуйста, не сердитесь на меня. Я подумала, что если мой муж сидит здесь, то я должна вернуться, чтобы помочь ему. Я думал, что смогу добиться его освобождения.

- Но Роза, а как насчет Альфреда и Софии?

- Я знаю Гюнтера. Но помните, мы уехали из Германии во Францию в июле. Я понятия не имел, насколько все стало плохо. В Париже я занял немного денег у своего кузена и продал все свои украшения. Я думал, что могу заплатить штраф, взятку или что-то в этом роде и добиться освобождения Харальда. Но когда я пришел в милицию, у меня конфисковали паспорт и хотели знать, где я живу. Я дал им адрес старой квартиры в Панкове, где мы остановились, и меня отпустили только потому, что у меня были документы, подтверждающие, что я там прописан. Я знала, что они придут за нами, но, к счастью, я оставила детей у моей старой коллеги Марии в Кройцберге, а сама пошла в полицейский участок. Уезжая, я отправился прямо в Кройцберг, забрал Альфреда и Софию и связался с Францем. Он взял нас к себе домой на несколько дней, а потом придумал план, чтобы мы переехали сюда с его матерью. Сработало хорошо: старушка почти глухая и не может подняться по лестнице, так что пока дети ведут себя тихо и остаются наверху, с ними все в порядке, и она понятия не имеет, что они здесь".

- И она вас не подозревает?

- Ей сказали, что я медсестра с севера, чей муж служит на флоте. Конечно, я не выдаю себя за врача. Я могу использовать все свои навыки, чтобы сохранить ей жизнь: если она умрет, нам придется покинуть дом. У меня есть документы, которые Францу удалось достать, подтверждающие, что я из Бремерхафена, но они недостаточно хороши для путешествия. Франц приходит почти каждый день. У старушки очень мало посетителей, кроме этого: один или два друга, которые время от времени заглядывают на час, но они всегда звонят первыми. Сестра Франца не знает правды обо мне, и я думаю, что она просто благодарна, что кто-то присматривает за ее матерью, так что ей не приходится этого делать".

- А дети?

"Ужасно им здесь; они просто должны оставаться наверху весь день. Бедная София понятия не имеет, что происходит, кроме того, что ее отец в тюрьме, и ей приходится все время молчать. Альфред, конечно, понимает. Это делает его хуже, я полагаю. Он ужасно скучает по тебе, Гюнтер.

Гюнтер некоторое время сидел, обхватив голову руками, глубоко задумавшись.

- Почему вы не связались со мной раньше - я имею в виду, как только вы вернулись в Берлин?

Роза долго и пристально смотрела на него. Вы не знаете, почему?

- Гюнтер, ты всегда говорил, что я не должен связываться с тобой напрямую. Ты сказал, что Гудрун этого не позволяет. Я не знал, какова ваша ситуация, безопасно ли это. Я также думал, что ты рассердишься на меня. Я надеялся, что мы найдем способ вернуться во Францию: Франц хотел найти фальшивые документы, но это невозможно. Мы застряли здесь, в Берлине.

Теперь Роза плакала, держа Гюнтера за дрожащую руку.

"Я никогда не должен был разводиться с тобой, Роза, я был..."

- Не вини себя, Гюнтер. Мы согласились, что это к лучшему".

- Нет, я был эгоистом. Мы втроем должны были уйти после того, как этот чертов закон был принят.

Они долго сидели молча.

- 3.15, Гюнтер. Франц говорит, что ты скоро уедешь. Пожалуйста, проведите некоторое время с Альфредом, прежде чем уйти. Он так по тебе скучает.

"Я не знаю, что делать, Роза. Тебе нужна еда или деньги?

- Да, но что нам действительно нужно, так это выбраться, даже если ты сможешь просто спасти Альфреда. Что касается нацистов, то он всего лишь наполовину еврей. Не могли бы вы взять его, неужели Гудрун не поймет?

Гюнтер рассмеялся. 'Понимать? Даже если я скажу, что ты бросила Альфреда и нашла его посреди Берлина, она не захочет знать. Когда мы поженились, она взяла с меня обещание, что я никогда больше не буду иметь ничего общего с вами двумя. Откровенно говоря, я бы не прочь сдать его. Ее брат, Норберт, обладающий интеллектом полевой мыши, но лишенный индивидуальности, теперь большая шишка в нацистской партии в Бергдорфе, что говорит все, что вам нужно знать о них. Тот факт, что я когда-то была замужем за евреем, является страшной тайной в этой семье. Гудрун настаивает, чтобы дети не знали об этом.

- Но что мы будем делать, Гюнтер?

- Я не знаю Розу. Дай мне время, я что-нибудь придумаю.

***


## Глава 8: Женева и Берн, июнь 1940 г.


"Не делайте ничего необычного и уж тем более ничего такого, что могло бы привлечь к вам внимание".

В течение восьми долгих месяцев Генри следовал совету Эдгара, ведя ничем не примечательный образ жизни. Ожидание, чтобы с ним связались, было утомительным, а жизнь с матерью - еще более утомительной. Тот факт, что теперь он контролировал состояние кошелька, был больше, чем она могла вынести. Это было "невыносимо", заявила она во время драматического спора в ночь, когда он вернулся. Она не могла понять, почему он вернулся с так мало денег тети.

Он еще раз объяснил их затруднительное положение, очень четко и очень медленно.

"Помните, что это была ваша умная идея обойти завещание и попытаться вернуть все деньги сюда как можно скорее", - сказал Генри. "Это оказалось просто невозможно - и незаконно: я мог оказаться в тюрьме. Я рассказал вам, что произошло: мне пришлось поехать в Лондон и остаться там на все это время, чтобы разобраться с деньгами. Я был запутан в катушках и катушках бюрократии, затем в начале сентября была объявлена война, что сделало дело почти невозможным. Британское правительство просто не хочет выпускать деньги за границу, они говорят, что не могут быть уверены, в чьих руках они окажутся. Вы должны быть благодарны мне за то, что я вообще хоть что-то вытащил и вернулся целым и невредимым.

- Но это наши деньги, Генри!

- На самом деле мои деньги - и не все, как оказалось. В конце концов, власти приняли мое объяснение о том, что по поводу завещания произошло недопонимание. Мне повезло. Затем потребовалось еще несколько недель, чтобы завещание было предоставлено. После этого я должен был получить согласие на то, что деньги могут быть выданы, но, как я уже сказал, я не получаю их единой суммой. Вы были продвинуты на 200 фунтов. Я смогу получить доступ к еще 500 в течение следующих нескольких дней, а остальные будут поступать из расчета 100 фунтов в месяц. Это не та сумма, на которую мы рассчитывали, мама, но этого достаточно, чтобы мы могли жить гораздо комфортнее.

После смерти ее второго мужа прекрасно устроенный мир Марлен Гессе неуклонно рушился. Теперь она приняла изменившуюся ситуацию с минимальным изяществом. По крайней мере, они смогли позволить себе арендовать большую квартиру в гораздо более респектабельном районе недалеко от набережной Монблан, что было некоторым утешением.

Но ожидание, когда с ним свяжутся, было гораздо более мучительным, чем его мать. Через два дня после своего возвращения Анри отправился, как было велено, в отделение Credit Suisse на набережной Берг и назначил встречу с мадам Ладнер тем же утром. В маленьком кабинете в подвале она просмотрела детали счета, прежде чем вручить ему сложенный лист бумаги. Мой домашний номер телефона: я даю его только особым клиентам и только для использования в особых обстоятельствах. Вы понимаете?

После этого ничего. Как только они переехали в новую квартиру, он отправился к мадам Ладнер, чтобы сообщить ей подробности. Она заверила его, что дело будет рассмотрено. Он отчаянно хотел спросить ее, есть ли новости, но сумел сдержаться.

Он стал следовать распорядку, надеясь, что это облегчит задачу всякому, кто к нему приблизится: выход из квартиры в определенное время, возвращение в определенное время, послеобеденная прогулка, магазины...

Рождество пришло и прошло, отпразднованное в основном в тишине с его все еще озлобленной матерью, а январь принес снега с Альп, но до сих пор никаких контактов. К концу месяца он начал задаваться вопросом, свяжутся ли с ним когда-нибудь, и решил, что в этом нет ничего плохого. Возможно, о нем забыли: по крайней мере, деньги все еще появлялись на его счету. Время от времени Виктор выходил на связь, и он всегда говорил ему одно и то же: никаких новостей. Лояльность оказалась самым сложным делом.

В конце февраля ему позвонила мадам Ладнер. Мог ли он прийти в банк, чтобы подписать документ? Тебе не о чем беспокоиться , заверила она его. Они сказали мне передать вам, что с вами свяжутся в надлежащее время, но это может занять несколько месяцев. Оставайтесь терпеливыми и осторожными.

То же самое было в конце апреля: они хотят, чтобы я заверил вас, что вы не забыты. Потерпи. Это не должно быть слишком долго. Виктор не удивился, когда тот сказал ему: срочных сынков не бывает - так действуют такие, как мы.

В последний вторник июня Анри, как обычно, вышел из квартиры на набережной Монблан в 9.30. Утро было уже теплым, с озера дул легкий ветерок. Когда он направился на юг для быстрой прогулки перед завтраком, женщина пронеслась мимо него, прежде чем притормозить и изучить карту. Когда он подошел к ней, она выглядела удивленной, а затем заговорила по-французски с провансальским акцентом, намного быстрее, чем швейцарцы.

- Простите, сэр, я, кажется, заблудился! Я ищу Старый город. Ты знаешь дорогу?

Это было так естественно, так естественно, что Генри был ошеломлен и подумал, что это не мог быть контакт, который, как он предполагал, был мужчиной. Должно быть, это совпадение, подумал он, но потом заметил, что у нее в руках номер " Трибьюн де Женев" за понедельник . Ему потребовалось время, чтобы прийти в себя.

'Конечно. Ты предпочитаешь идти пешком или ехать на трамвае?

Она улыбнулась. - Я бы предпочел идти пешком, если вы сможете указать мне дорогу.

Еще одна улыбка и небольшое колебание, прежде чем Генри ответил.

- Ну, я сам сейчас иду в Старый город. Если хотите, можете следовать за мной.

Она улыбнулась и театрально протянула руку в элегантной перчатке. Веди дальше.

- Любым путем в Старый Город.

Генри попытался идти в обычном темпе, не зная, что такое нормальный темп. Он пересек Рону у Пон-де-Берг, позволив себе оглянуться, чтобы убедиться, что женщина все еще следует за ним. Он пересек Рю-де-ла-Ротиссери в Старый город, и вскоре после этого женщина нагнала его: теперь была его очередь следовать за ней. Она шла по переулкам, переходила дороги, ждала на углах, и в конце концов они вышли на улицу Рю-де-л'Отель-де-Виль. Ее темп не изменился, за исключением тех моментов, когда она ненадолго остановилась у витрины. Генри задавался вопросом, как долго это будет продолжаться, но потом они пересекли улицу Гранд-Рю, и там на углу был ресторан Brasserie de Hôtel de Ville, а за ним мусорная корзина, в которую она бросила свой экземпляр Tribune de Ville . Женева . Она продолжала идти, но Генри знал, что его свидание состоится здесь. Он вошел в кафе.

Вы должны войти в здание и ждать. Если через пять минут к вам никто не подошел, вы должны выйти и вернуться домой.

Он взглянул на свои наручные часы и часы на стене. Через две минуты в кафе вошел мужчина, курил сигару и здоровался с двумя людьми, сидевшими за соседним столиком. Он пожал руку бармену и подошел прямо к Генри.

"Я Марк. Вы не могли бы присоединиться ко мне?

Если кто-то присоединится к вам и представится как Марк, вы должны пойти с ним. Он отвезет вас на встречу с вашим основным контактом. В этот момент начнется ваша новая карьера.

Генри кивнул. Рядом с баром была дверь, которую открыл Марк: после тебя .

Узкая лестница извивалась и вела к вершине здания. Когда они достигли небольшой лестничной площадки, Марк жестом попросил его подождать, а затем трижды постучал в полированную дубовую дверь.

- Это я, Марк. У меня доставка.

Генри услышал, как задвинули засов, после чего дверь открылась. Это была угловая комната, богато обставленная, с богато украшенным камином и толстым ковром; одну стену занимал книжный шкаф от пола до потолка, многие тома были в кожаных переплетах. На полированном по-французски буфете стоял изящный графин из граненого стекла с соответствующими стаканами на серебряном подносе. Рядом стоял еще один поднос с чайником и разными чашками.

Дверь открыл щеголеватый мужчина лет шестидесяти, одетый в костюм-тройку. Его седые волосы, седеющие по бокам, были зачесаны назад и стали немного длиннее, чем ожидал Генри.

"Ах, Охотник, добро пожаловать! В конце концов. Добро пожаловать! Извини за всю эту ерунду с Джоном Бьюкеном. Не совсем моя идея: кажется, это форма в наши дни. Очевидно, мы не можем быть слишком осторожными. Это было явно протяжное произношение высшего класса.

- А теперь входите и чувствуйте себя как дома. Кстати, меня зовут Бэзил, как в швейцарском городе.

- Простите?

- Базель, Хантер. Швейцарцы, кажется, находят это забавным, или, по крайней мере, они бы так поступили, если бы позволили себе снисхождение к чувству юмора. Бэзил Ремингтон-Барбер. Перед именем стоит "Hon", если вы сторонник такого рода вещей. Что касается швейцарцев, то я торговый атташе в посольстве Великобритании в Берне. Что касается вас, то я руковожу резидентурой здесь, в Швейцарии, и если вы все еще сбиты с толку, значит, я забочусь обо всех разведывательных вопросах из нашего дома на Тунштрассе . Думал, это будет тихое место для завершения моей карьеры. Скорее, я ожидал, что уже уйду в отставку, но мне сказали, что идет война, и кто-то в Лондоне решил, что я незаменим: помогает мне говорить на жаргоне, я полагаю, все они, как это бывает. Я надеялся, что к настоящему времени прорублю себе дорогу на каком-нибудь более легком маршруте связи в Шотландии, но вот поехали.

При этом он перешел на швейцарско-немецкий язык, чередуя его с немецким. - А теперь скажи мне, Охотник, ты рвешься вперед или надеялся, что мы совсем о тебе забыли?

- Ну, я не могу сказать. Я представляю, что..."

"Вероятно, и то, и другое вполне понятно - незнание - худшая часть. Извините за задержку, но хорошая новость в том, что ожидание закончилось. Насколько я могу судить, падение Франции подстегнуло Лондон к действиям. У нас есть для вас небольшое поручение. Но прежде всего выпьем чаю: молоко с сахаром?

Генри немного расслабился. Цивилизованная подача чая и обещание небольшого поручения звучали вполне приемлемо, возможно, даже весело. Что Эдгар обещал? Скорее всего, первая работа будет относительно простой, вероятно, в Швейцарии. Не должно быть ничего слишком опасного; разминка, если хотите.

Достопочтенный Бэзил Ремингтон-Парикмахер не торопился подавать чай, сетуя сначала на то, что чай Генри, а затем его собственный чай не слишком слаб и не слишком крепок. Когда он убедился, что все в порядке, он откинулся на спинку кресла и обратился к Генри сквозь пар, поднимающийся из его фарфоровой чашки. Генри начал получать удовольствие от утра. Его удовольствие было недолгим.

- Насколько мы понимаем, вы хорошо знакомы со Штутгартом, Хантер?

'Извините?' Генри почувствовал, как у него сжалось горло.

- Штутгарт, немецкий город?

Генри поставил чашку на столик рядом с собой. Его руки начали трястись, и ему нужно было скрыть это, поэтому он сложил их на коленях, скрестив и разложив ноги при этом.

'Да, я знаю его.'

- Часто бывали там?

"Раз или два".

'Действительно?'

Генри пожал плечами. Не уверен.

" Несколько раз мы понимаем Хантера".

- Ну, возможно...

- Что-то, о чем вы умолчали кому-либо из моих коллег в Англии?

Генри колебался дольше, чем следовало. - Я бы сказал, скорее забыл, чем пропустил. Его не убедил собственный ответ. Не было и Бэзила Ремингтона-Барбера, который покачал головой с легким неодобрением. "Я скорее знаю это чувство; Я, кажется, забыл странную вещь в эти дни. Моя жена говорит мне, что я начинаю напоминать ей о том, каким был ее отец перед тем, как совсем сошел с горшка! Старика пришлось посадить в тюрьму после того, как он застрелил одного из своих егерей: видимо, думал, что это фазан. Дело, однако, в том, что не упомянуть Штутгарт - довольно важное упущение. Может быть, ты хочешь рассказать мне об этом сейчас?

Генри старался говорить как можно небрежнее, надеясь создать впечатление, что его знание Штутгарта на самом деле не было чем-то очень важным, о чем можно так легко забыть.

"Мне особо нечего сказать. У моего отчима была недвижимость в Штутгарте. Я время от времени появлялся там, чтобы присматривать за ним".

- Как часто это будет "каждый так часто", Охотник?

- Я действительно не мог сказать. Раз или два в год, может быть.

- Мой очень сильный совет, Хантер, - теперь Ремингтон-Барбер отказался от дружелюбия, - с этого момента вы должны быть абсолютно честными. Видишь ли, твоя первая миссия - подняться в Штутгарт, и чем больше мы узнаем о твоем знакомстве с городом, тем лучше. Надеюсь, вы это понимаете.

Не должно быть ничего слишком опасного; разминка, если хотите.

- Эдгар намекнул, что моя первая миссия будет в Швейцарии.

- А сейчас? Ну, это вам Эдгар: офицер, но не совсем джентльмен. Мне сказали, гимназия. А теперь расскажи мне все о Штутгарте.

"У моего отчима было довольно много жилой недвижимости в Штутгарте, в лучших районах: довольно много в Ганзехайде к востоку от центра города и больше на севере, в основном в Азенберге и Киллесберге. У него были местные агенты, которые присматривали за ними, но ему нравилось, чтобы я приезжал туда раз в квартал, чтобы проверить, все ли в порядке, и проследить за переводом его доходов от аренды обратно в Швейцарию".

- Значит, вы посещали Штутгарт четыре раза в год?

'Да.'

- Сколько лет?

- Семь или восемь, возможно, больше.

"Математика никогда не была моим самым сильным предметом, Хантер, но я делаю это где-то в районе 30 посещений Штутгарта".

'Если ты так говоришь.'

'Я делаю. Значит, вы хорошо знакомы с городом?

- Думаю, да.

- Говорите на местном диалекте?

- Нет, хотя я это понимаю.

- А где вы остановились?

- Обычно в отеле "Марквардт" на Шлоссплац.

- Это, безусловно, большое упущение, Хантер. Не беспокойтесь слишком много; Я уверен, что вы собираетесь больше, чем компенсировать это.

***

Генри Хантер никогда не мог полностью понять точку зрения Берна. Это было довольно красивое место с несомненным средневековым шармом, а река Ааре придавала городу некую живописную драму, извиваясь через центр. Но в типично швейцарской манере он был слишком осведомлен о своих достоинствах; как-то слишком самодовольно. Последние 90 лет или около того этот город был столицей Швейцарии, и теперь к нему вели все дороги, а в случае с поездкой Генри в ветреное утро среды туда вели и поезда.

В конце их брифинга накануне достопочтенный Бэзил Ремингтон-Барбер сказал ему двигаться дальше. Генри скорее вообразил, что это означает конец месяца, возможно, в течение двух недель.

'Две недели? Ты, должно быть, шутишь, Хантер. Нет, на этой неделе. Завтра приезжай в Берн, разберись с визой, а потом я дам тебе точные инструкции.

Он объяснил своей матери, что на несколько дней приехал в Базель к друзьям и сел на ранний утренний поезд в Берн, прибыв на станцию на Банхофплац как раз к обеду. Генри был приятно удивлен, когда Ремингтон-Барбер предложил ему забронировать номер в " Швайцерхоф", лучшей гостинице города, расположенной всего в нескольких минутах ходьбы от вокзала.

"Хантер скорее идет вразрез с зерном и, конечно, увеличивает расходы, но суть в том, что вы должны придерживаться своей роли: что касается немцев, вы богатый швейцарский джентльмен, который хочет поехать в Штутгарт по делам. Боюсь, такие люди остаются в Швайцерхофе. Удостоверьтесь, что вас видели в отеле. В этом городе около 115 000 человек, и я думаю, если убрать шпионов, их будет меньше 100 000. Большинство шпионов околачиваются в Швайцерхофе, так что хорошо, когда тебя видят, просто будь собой. Забронируйте себе две ночи. Я просто надеюсь, что Лондон купит это".

Убедитесь, что вас видят в отеле . После того, как он зарегистрировался и переоделся, он пошел в ресторан. Менеджер ресторана попросил его подождать в баре, где он оказался рядом с двумя очень официально одетыми мужчинами средних лет, говорящими по-немецки. Двое немцев приветствовали его правильно, почти стоя по стойке смирно.

- Что привело вас в Берн? они спросили. Генри объяснил, что он из Женевы, но приехал в Берн, чтобы оформить визу: он надеется вскоре посетить Германию по делам.

- Где?

"Штутгарт".

'Очень хороший. Вероятно ли, что герр Гессе когда-нибудь в будущем будет в Берлине?

'Может быть. Никогда не знаешь!'

"Вы должны разыскать меня, если хотите", - сказал один из мужчин. "Сегодня так много недопонимания в отношении Германии. Я уверен, что вы не из тех людей, которые думают о Германии только плохо; мы, в конце концов, одной расы, да?

Генри с энтузиазмом кивнул. Действительно.

- Но если ты когда-нибудь будешь в Берлине, я могу познакомить тебя с людьми. Вы будете приятно удивлены. Буду рад быть полезным.

С этими словами он вручил Генри карту, слегка поклонился и ушел. Генри посмотрел на него:

Алоис Йегер

Рехтсанвальт

181 Фридрихштрассе

Берлин

Берлинский юрист; никогда не знаешь.

***

На следующее утро он посетил посольство Германии в Вилладингвеге. Планируя свое путешествие, он вспомнил инструкции Ремингтон-Барбера.

- Что бы ты ни делал, Охотник, держись подальше от того места, где мы находимся, на Тунштрассе. Есть большая вероятность, что вас увидят, немцы почти постоянно дежурят возле нашего дома. Вы знаете, как вы должны заполучить меня.

Он позавтракал в отеле, ненадолго вернулся в свой номер, затем небрежно прогулялся по Старому городу, мимо Мюнстера - огромного готического собора, над главным входом которого на него смотрели скульптуры участников Страшного суда, пытаясь решить, злой или добродетельный.

Он пересек реку по Кирхенфельдбрюке и вскоре нашел такси, которое доставило его к посольству Германии, расположенному на жилой улице на востоке города. Большая свастика безвольно висела над входом, который охраняли полдюжины вооруженных немецких солдат. На улице снаружи стояли двое швейцарских полицейских.

Он ожидал небольшой задержки, но не очереди, которая его встретила. Визовый отдел, как объяснил мужчина перед ним, не открывается до 11. Он закрывается на обед в час, снова открывается в три, а затем закрывается в пять. Мужчина оглядел очередь. Они не торопятся, сказал он Генри, но если повезет, вас могут увидеть около четырех. Тогда вам придется вернуться завтра, чтобы получить визу.

Он простоял в очереди полтора часа, когда услышал позади себя знакомый голос; Ягер, берлинский адвокат.

"Мой дорогой Гессе, что ты делаешь в очереди? Пойдем со мной.'

К явному неудовольствию стоявших перед ним людей, Генри сняли с очереди и препроводили прямо в посольство.

Жди здесь.

Было 1.15, и визовый отдел закрылся на обед. Десять минут спустя оттуда вышел Ягер с явно сопротивляющимся мужчиной на буксире.

Гессен, герр Зольднер сам позаботится о вас. Вы не могли быть в лучших руках. Он вызвался сократить свой обеденный перерыв, чтобы разобраться с вашей визой.

Было очевидно, что герр Зольднер не был простым клерком, хотя и выглядел таковым. Когда они шли через первый этаж посольства к его кабинету на третьем этаже, коллеги приветствовали его "зиг хайль", на который он с энтузиазмом ответил. Его кабинет был хорошо обставлен и выходил окнами на сады сзади. На стене висит портрет Гитлера, а на столе - большая фотография герра Зольднера, пожимающего руки офицерам в черной форме. Рядом с ней была маленькая фотография герра Зольднера с, как он предположил, фрау Зольднер и их детьми. На его лацкане был значок со свастикой. Он жестом пригласил Генри сесть, снял очки и прочитал анкету Генри, время от времени кивая, местами делая пометки на полях.

- Пожалуйста, объясните цель вашего визита в Штутгарт, герр Гессе.

Генри говорил на стандартном немецком языке, повторяя историю, о которой договорились они с Ремингтон-Барбер.

- У моего отчима были деловые интересы в Штутгарте, в основном недвижимость. К сожалению, он умер два года назад, и я хочу убедиться, что у него нет непогашенных обязательств. Связывая концы с концами, если хотите.

- У вас есть банковские счета в Германии, герр Гессе?

'Нет.'

- У тебя есть друзья в Штутгарте?

- Скорее знакомства - деловые контакты.

- Их имена, пожалуйста.

Генри назвал имена двух юристов, с которыми они имели дело, а также трех агентов, занимавшихся различными видами собственности.

Герр Зольднер записал каждое имя. Затем он отложил ручку и надел очки.

- Фамилия, которую вы мне дали, герр Гессе, - один из агентов.

- Берманн?

"Да: имя, пожалуйста".

"Хайнц: Хайнц Берманн".

'Твой друг?'

- Как я уже сказал, скорее знакомый, деловой партнер.

- Когда вы в последний раз видели Берманна?

- В последний раз я был в Штутгарте года три назад.

- И вы планировали увидеть его на этот раз?

'Возможно.'

- Вы понимаете, что если бы вы это сделали, герр Гессе, это было бы нарушением условий вашей визы?

- В самом деле... Почему?

"Очень большая вероятность того, что Берманн - еврей, враг государства".

Немного поколебавшись, Генри раздражённо хлопнул себя по бедру.

- Вы не говорите! Что ж, это многое объясняет, герр Зольднер. Я не хотел говорить слишком много, прежде чем отправиться туда, но мы никогда полностью не доверяли этому Берманну. Мы всегда подозревали, что он был не совсем честен с нами. Это было одной из причин моего визита, чтобы узнать, не должен ли он нам денег. Типичный.

- Если он все еще в Штутгарте, герр Гессе, у него больше не будет никаких активов на свое имя.

Он написал на простом листе бумаги и приложил его к заявлению на получение визы, положив весь документ в лоток.

- Ваш паспорт, пожалуйста, герр Гессе.

Он передал свой швейцарский паспорт немцу.

"Пожалуйста, подождите на стойке регистрации на первом этаже. Я позвоню тебе, когда буду готов. Вы поймете, что мне нужно кое-что выяснить.

***

"Единственное, на чем мы можем оторваться, это если они зайдут слишком далеко в прошлое", - сказал ему Ремингтон-Барбер. "Единственная проблема будет, если они узнают, что вы или ваша мать также имеете британское гражданство".

- Это маловероятно. Моей матери не нравилось быть Морин Хантер, она думала, что это звучит банально. Она всегда считала, что стать Марлен Гессе и получить швейцарское гражданство верхом изысканности, и я уверен, что она не использовала свое английское имя или британскую идентичность уже 17 лет. Кроме того, помните, мы переехали из Цюриха в Женеву после того, как она вышла замуж. Я стал гражданином Швейцарии в 1927 году и, с точки зрения швейцарских властей, я Анри Гессе".

- Что ж, немцам действительно придется копать очень глубоко, чтобы все это выяснить, и они сделают это только в том случае, если заподозрят что-нибудь. Очевидно, мы надеемся, что они этого не сделают.

Очевидно .

***

Час спустя Адольф Гитлер снова уставился на Генри Хантера, который пытался сохранять максимальное спокойствие после того, как его снова вызвали в кабинет герра Зольднера.

"Ваша виза действительна в течение 30 дней со следующего понедельника, то есть 1 июля . Он истекает 30 июля . Если вы окажетесь в Германии после этой даты, вы нарушите свою визу. Вы понимаете?

Генри кивнул. Он надеялся вернуться в Швейцарию задолго до этого.

- Вам разрешено оставаться только в Штутгарте. Находясь в Германии, вы не должны принимать участие в какой-либо политической деятельности; вам запрещено встречаться или общаться с евреями, преступниками или другими врагами государства; вы зарегистрируетесь в отеле в течение двух часов после вашего прибытия, и вам не разрешается оставаться где-либо еще во время вашего пребывания; вам не разрешается приближаться к каким-либо военным объектам или наблюдать за любыми передвижениями вооруженных сил; вам запрещено фотографировать. Единственная валюта, которую вам разрешено использовать в Германии, - это рейхсмарки: по прибытии вы должны пойти в банк и обменять свои швейцарские франки на рейхсмарки. Я должен предупредить вас, что использование черного рынка считается серьезной преступной деятельностью. Мне не нужно предупреждать вас, что если кто-либо обратится к вам и попросит вашей помощи, особенно в отношении доставки информации или сообщений в Швейцарию, это также считается очень серьезным преступлением. Вы должны немедленно сообщить о любом таком подходе властям. Вы понимаете?'

Генри сделал.

'Хороший. Надеюсь, вам понравится ваш визит в Германию, герр Гессе.

***

Часом позже Генри Хантер вошел в сапожник в пассаже на Крамгассе и объяснил бородатому мужчине, едва видневшемуся за грудой обуви на прилавке, что он зацепился каблуком одной из своих туфель за трамвайную линию возле станции. Сапожник кивнул и приподнял столешницу, приглашая Генри войти.

"Поднимитесь по лестнице на самый верх. Он ждет тебя.

Достопочтенный Бэзил Ремингтон-Барбер тепло приветствовал Генри.

"Прелесть этого места в том, что я могу попасть в него через заднюю часть кафе примерно через пять дверей. А теперь расскажи мне, как у тебя дела.

Ремингтон-Барбер проверил паспорт и визу. Все по порядку: хорошо. Он был, по его словам, настолько уверен, насколько это возможно, что немцы ничего не заподозрили. В течение следующего часа он подробно рассказывал Генри о штутгартской миссии.

- У тебя есть все, Генри. Все чисто?'

- Да, хотя вы говорите, что со мной свяжется этот Майло. Я до сих пор не знаю, как я узнаю, что это он?

- А я говорил тебе, не волнуйся. Майло найдет вас: вы запомнили коды, чтобы знать. Чем меньше вы знаете до встречи, тем безопаснее".

- На случай, если меня поймают?

- Вот именно, на случай, если тебя поймают. Помнишь, ты делаешь все, что говорит тебе Майло, понял?

Генри сказал, что да.

- В этом конверте много швейцарских франков: обменяйте их на рейхсмарки, как только приедете - не рискуйте прятать их при себе. Теперь вернитесь в Schweizerhof и проверьте: есть прямой поезд в Женеву в 6.30. Перед тем, как покинуть Швайцерхоф, попросите их забронировать вам номер в отеле "Виктория" в Штутгарте, прибытие во вторник 16-го и отъезд в пятницу-19-го. Будет лучше, если между выдачей визы и фактическим путешествием пройдет несколько недель: создается впечатление, что вы никуда не торопитесь. Понимать?'

Генри кивнул.

"И еще одно: будьте осторожны ночью в Штутгарте. Сейчас комендантский час и мало мест, где можно поесть, так что оставайтесь в отеле. В первую ночь, конечно же, вам следует заказать обслуживание номеров: по моему опыту, это обычно привлекает к вам меньше внимания.

- А как вы хотите, чтобы я добрался до Штутгарта?

"В понедельник утром вы садитесь на поезд из Женевы в Цюрих: скажите маме, что будете там всю неделю. Дайте ей этот адрес; мы охватим любые контакты там. Переночуйте в отеле Central Plaza на Этенбахгассе, это совсем рядом с вокзалом: там для вас забронирован номер. Во вторник утром рейс Swissair из Цюриха в Штутгарт. Это займет всего 50 минут, надеюсь, Королевские ВВС вас не собьют!"

***


## Глава 9: Аэропорт Зальцбурга, июль 1940 г.


Рано утром в последний вторник июля, в разгар лета, полдюжины мужчин изо всех сил старались избегать друг друга в душной комнате с видом на взлетно-посадочную полосу в аэропорту Зальцбурга. Все мужчины были одеты в униформу, указывающую на высокое звание в различных родах немецких вооруженных сил: двое стояли у большого окна, но далеко друг от друга; другой, казалось, спал; двое других листали свои экземпляры " Vőlkischer Beobachter" , а еще один ходил по комнате, сильно затягиваясь сигаретой.

Вскоре после того, как часы пробили два, в комнату вошел нервный молодой офицер Люфтваффе. Задержка: много извинений. Самолет задержали после дозаправки в Мюнхене. Отправление теперь будет в три часа - самое позднее в четыре.

Много бормотания и качания головами по комнате: молодой офицер люфтваффе задержался в дверях ровно настолько, чтобы не забыть отдать торопливое приветствие "Хайль Гитлер" , которое все остальные проигнорировали.

Человек, который, казалось, спал, встал и тщательно расправил форму Кригсмарине, прежде чем покинуть комнату. Снаружи была небольшая лужайка с цветами, аккуратно посаженными по краям. Он прохаживался взад и вперед, и вскоре к нему присоединился армейский офицер, один из двух мужчин, стоявших у окна. Адмирал и генерал некоторое время молча шли в ногу друг с другом. Генерал не торопясь закурил большую сигару, прежде чем обратиться к своему спутнику.

- Я вижу, мы не можем рассчитывать даже на то, что Люфтваффе вернет нас в Берлин вовремя! Я полагаю, что самолет Йодля не задержали.

- Он улетел прошлой ночью, как я понимаю, вскоре после инструктажа, - сказал адмирал, оглядываясь по сторонам. "Вероятно, он не хотел задерживаться слишком долго".

'Действительно. Я предполагаю, что он хотел избежать наших вопросов, - сказал генерал более громким голосом, чем его спутник.

Адмирал кивнул и оглядел каждого через плечо, прежде чем заговорить. - А как ваш сын?

Генерал-майор помолчал, слегка удивленный вопросом. В кругах, в которые он входил, в Берлине задавать вопросы о семье знакомого, особенно о сыновьях в вооруженных силах, было своего рода кодексом - способом затронуть деликатный вопрос о том, что на самом деле думают о войне. Это было то же самое, что обсуждать с людьми нехватку продовольствия: вопросы задавались только тем, кому действительно можно было доверять.

"Карл здоров, спасибо; теперь он оберлейтенант, живет в Польше. А твой... у тебя их два, не так ли?

"Один сын, одна дочь. Эрнст вступил в Кригсмарине естественным путем, но, в отличие от своего отца, дядей и деда, он, похоже, предпочитает находиться под водой, а не на ее поверхности. Он из 7 -й флотилии подводных лодок, базирующейся в Киле.

Двое мужчин остановились, чтобы посмотреть, как пассажирский самолет Люфтваффе Юнкерс пролетел низко над головой с юга, аккуратно обрамляя гору Унтерсберг . Самолет накренился налево и начал с шумом приближаться к взлетно-посадочной полосе.

"Должно быть, это наш самолет; в конце концов, мы вполне можем вернуться в Берлин сегодня вечером. Скажи мне, Эрнст: что ты думаешь о том, что сказал Йодль?..

Генерал-майор Эрнст повернулся к своему спутнику, внимательно изучая его лицо. Он хотел убедиться, что его не заманивают в ловушку.

- Ты имеешь в виду...? Было ясно, что он хотел, чтобы адмирал сказал это первым.

"Планы вторжения: для чего еще мы там были?"

- Он всего лишь хочет, чтобы мы спланировали вторжение в Советский Союз, Ганс. Это, вероятно, благоразумно, не так ли - составить план на случай непредвиденных обстоятельств, на случай...?

"Да ладно, Эрнст: мы знаем друг друга много лет! Я наблюдал за вами вчера во время брифинга Йодля, вы вряд ли выглядели воодушевленными. Это безумие, вы должны знать это лучше меня. Только представьте на мгновение, что вы британский генерал, а не немецкий, и вы узнали, что фюрер вчера приказал своему высшему командованию явиться в Бад-Райхенхалль, чтобы получить инструкции по плану вторжения в Советский Союз. Вы были бы рады, не так ли?

Генерал-майор пожал плечами. За ними шумно рулил самолет перед зданием, где они ждали. - Я думаю, наш рейс скоро будет готов, Ганс.

- Давай, Эрнст, ответь на мой вопрос. Если бы вы были британским генералом, вы были бы очень рады услышать, что Германия планирует разорвать союз с Советским Союзом и воевать на два фронта, не так ли?

- Я думаю, что больше всего на свете, Ганс, я был бы удивлен. Настолько удивлен, что мне трудно в это поверить.

***


## Глава 10: Штутгарт, июль 1940 г.


- Я всего лишь спросил, какие у тебя дела в Цюрихе, Генри. Разве я имею право спрашивать? Сейчас ты в Базеле, потом в Цюрихе... куда дальше?

У Марлен Гессе не было другого выбора, кроме как смириться с неминуемым и в значительной степени необъяснимым уходом сына с ее обычным отсутствием изящества. Генри пришел к выводу, что в эти дни все, что ему нужно сделать, это сказать ей, что он делает, а затем оставить все как есть.

Он прибыл в Цюрих в понедельник и провел ночь в отеле на Этенбахгассе, где его ждали билеты на самолет. На следующее утро он покинул отель рано утром и в семь часов сел на автобус до аэропорта со станции Hauptbahnhof.

Рейс вылетел вовремя в 8.15, самолет Swissair DC-3 сильно накренился на восток, прежде чем шумно набрать высоту через облако, а затем, казалось, парил, когда они направились на север и пересекли границу. Самолет приземлился в Штутгарте Эхтердинген сразу после 9.30; за несколько минут до того, как они начали спуск, две стюардессы подошли и задернули все шторы. Генри сидел в одном кресле, но он услышал, как мужчина через проход объяснил соседу по-французски, что они всегда так делали: "Теперь это военный аэропорт. Они не хотят, чтобы мы шпионили за Люфтваффе!

Капитан приветствовал их в Германии без особого энтузиазма. "Пожалуйста, соблюдайте все особые правила безопасности, действующие в аэропорту. Пожалуйста, следуйте всем инструкциям. Пассажиры следующего рейса в Берлин должны оставаться на своих местах. Пассажиры, высаживающиеся здесь, в Штутгарте, должны убедиться, что у них с собой есть все свои вещи. Мы надеемся, что вам понравилось летать с Swissair. Желаем вам приятного пребывания в Штутгарте".

Самолет вырулил в отдаленную часть аэропорта: снаружи были слышны крики и шум двигателей. Пассажиров спустили по ступенькам к подъехавшему рядом автобусу с затемненными окнами. У Генри было не более 30 секунд, чтобы оглядеться, пока их вели в автобус: он почти ничего не видел, кроме кольца войск вокруг самолета и пары нефтяных танкеров поблизости.

Других пассажиров в огромном здании аэровокзала было немного, хотя в дальнем конце Генри мог видеть спешащие группы мужчин в военной форме. В другом конце терминала находились стойки авиакомпаний, большая часть которых казалась заброшенной. Несколько человек ждали у одной из стоек Deutsche Lufthansa, но, похоже, работали только стойки других авиакомпаний, Swissair и Ala Littoria. Пока он ждал, женщина сделала несколько объявлений, едва сумевших подавить свой швабский акцент: "Прибывающие пассажиры должны ждать, пока их не вызовут; все пассажиры рейса Swissair в Берлин должны немедленно пройти к выходу на посадку; Объявлено о новой задержке рейса Deutsche Lufthansa в Лиссабон, Португалия".

Генри допрашивали двое мужчин, стоявших за столом; один в эсэсовской форме, другой в дешевом костюме со значком со свастикой на каждом лацкане. Позади них стояли большие часы с огромными знаменами со свастикой, задрапированными по обеим сторонам.

Они молча проверили визу. Человек в штатском вышел из-за стола на одном этапе с паспортом Генри, но вернулся через минуту.

- Как долго вы собираетесь оставаться в Штутгарте, герр Гессе?

'До пятницы.'

- У вас есть обратный билет?

Генри вручил им его, и они оба изучили его.

И цель вашего визита? Где вы остановились? С кем ты будешь встречаться? Вы знаете об ограничениях вашей визы?

Все вопросы, которые уже были заданы в посольстве в Берне: Ремингтон-Барбер предупредил его об этом. Рутина: они просто попытаются вас застать врасплох: они будут стремиться сравнить ваши ответы: не о чем беспокоиться . Просто играйте в битую мышь. Не улыбайся слишком много. Не проявляйте нетерпения.

- Мы хотели бы узнать больше о ваших деловых делах в Штутгарте, герр Гессе, - сказал штатский.

Затем последовал излишне подробный и запутанный отчет о деловых делах его отчима в Штутгарте. Генри рассказал им, как он подозревал, что с ними плохо обращался человек по имени Хайнц Берманн, - при упоминании которого оба немца обменялись понимающими взглядами, - и как после смерти его отчима, которая, вероятно, была ускорена действиями этого Хайнц Берманн, потребовалось время, чтобы все распутать, но он считал своим долгом прийти сюда и посмотреть, что происходит... и так далее. Это произвело желаемый эффект, заставив двух чиновников выглядеть скучающими. Генрих надеялся на Бога, что бедному старому Хайнцу Берманну удалось выбраться из Штутгарта: он был порядочным человеком и всегда очень обаятельным. Было бы обидно, если бы Генри только усугубил его горести.

Через десять минут Генри отвели в маленькую боковую комнату, где его и его сумки тщательно обыскали двое полицейских. Его экземпляр утренней "Neue Zürcher Zeitung" был извлечен из портфеля и выброшен. Все остальное было тщательно осмотрено. Ничто другое не вызывало их подозрений, кроме швейцарских франков.

- Ты меняешь все это здесь? - спросил чиновник, отвечающий за обыск.

Генри кивнул.

- Подожди здесь, пока я их пересчитаю.

Чиновник вышел из комнаты и вернулся с франками через пять минут. Позже Генри обнаружит, что часть денег он забрал себе.

Он вышел из боковой комнаты в очередь перед еще одним столом, но это был гораздо более быстрый процесс. В его паспорте снова поставили штамп, и теперь он был в Германии.

- Теперь вам разрешено пересекать границу, герр Гессе. Пожалуйста, подойдите к окну кассы и поменяйте все деньги на рейхсмарки. Добро пожаловать в Германию.'

Генри поменял деньги, а затем встал в очередь, которая образовалась прямо у терминала, чтобы добраться до автобуса, идущего в город. Это заняло полчаса. Опять же, шторы были задернуты, и было трудно разобрать, где они находятся, если не считать случайных мельканий через переднее окно. Генри показалось, что он узнал одно или два знакомых места, и, насколько он мог судить, было мало признаков войны, если не считать большого количества военного транспорта на дороге. Они проехали два блокпоста, а на последнем трое милиционеров поднялись на борт и проверили у всех документы.

"Штутгарт-Митте", - объявил водитель: "Автобус остановился на Фюрстенштрассе , сразу за огромной Шлоссплац.

До отеля было не более трех-четырех минут ходьбы, и Генри хорошо знал этот район, но почему-то центр города не казался ему знакомым. Здания были такими же, и он узнавал названия улиц и точно знал, где находится. Но для него в городе всегда была уникальная атмосфера, которую было трудно описать, но он знал ее, когда был там. Штутгарт сегодня не казался ему местом, где он был раньше, казалось, что он видел его только в кино. Теперь у него было несомненное военное преимущество; так много людей на улицах, казалось, были одеты в форму того или иного типа, а на Шлоссплац стояли зенитные батареи. Большинство зданий были задрапированы большими красно-черными флагами со свастикой.

К тому времени, когда он добрался до отеля "Виктория" на углу Фридрихштрассе и Кеплерштрассе и прошел через богато украшенный вход, он уже лучше понимал, почему Штутгарт казался таким незнакомым. Это были люди и то, как они себя вели; они двигались молча, избегая зрительного контакта и почти ни с кем не разговаривая. Город, который он когда-то считал дружелюбным, теперь приобрел отчетливо угрожающий вид. Немцы всегда казались ему элегантно одетыми, но теперь, по сравнению с относительной утонченностью швейцарцев, они выглядели серо.

Человек за стойкой регистрации, по крайней мере, посмотрел ему в глаза. "Да, у нас есть для вас бронь, герр Гессе, - сказал он, показывая телеграмму из Швейцерхофа в Берне. - Ты остаешься на три ночи, верно?

Генри сказал, что он был, и заполнил различные формы, переданные ему регистратором. Затем его препроводил в комнату на третьем этаже пожилой носильщик, явно страдающий артритом. После того, как он распаковал вещи, он решил прогуляться днем. Как бы заманчиво ни было оставаться в относительной безопасности своей комнаты, он знал, что это привлечет к нему внимание и не даст Майло возможности приблизиться к нему, хотя он все еще не знал, как это произойдет. Вернувшись в Берн, Ремингтон-Барбер вел себя в этом отношении решительно загадочно.

"К вам подойдет кто-то, говорящий: "У нас в Штутгарте обычно бывает дождь в это время года", - сказал Ремингтон-Барбер. "Вы должны ответить: "Так должно быть во всей Европе". В ответ они скажут: "Наверняка над Альпами идет дождь". Вы ответите: "В Альпах всегда идет дождь, даже летом", и когда они скажут: "Как чудесно", тогда вы поймете, что это Майло и что здесь безопасно".

Ремингтон-Барбер много раз просил его повторить.

- Хорошо: ты должен делать именно то, что говорит тебе Майло. Если тебя куда-то пошлют, иди.

Итак, Генри бродил по центру Штутгарта почти полтора часа, и, насколько он мог судить, за ним не следили. От Шлоссплац он пошел по Плани, которая теперь стала улицей Адольфа Гитлера, а затем на Шарлоттенплац, которая теперь называлась Данцигер-Фрайхайт. Другой город . Он сидел на скамейках, останавливался у витрин - замечая, что в магазинах было гораздо меньше товаров, чем в прошлые визиты. Он перешел дорогу и вернулся обратно, предоставив любому желающему приблизиться к нему множество возможностей сделать это. Он начал понимать, на что похожа страна, находящаяся в состоянии войны: как будто горизонт сузился и стало меньше воздуха для дыхания. Меньше красок, гораздо тише и вездесущие лозунги на зданиях и свисающие с них флаги. Из Danziger-Freiheit он направился на север, к Неккарштрассе, где находился офис одного из агентов по недвижимости его отчима. Он решил войти на тот случай, если за ним следят: было хорошо иметь возможность показать, что причины, которые он назвал для посещения Штутгарта, кажутся подлинными. Господин Лангхофф провел его в свой кабинет и был рад немного побеседовать: времена были очень тяжелые; многие люди пошли в армию; Еврейская собственность раздавалась, что означало для них меньше бизнеса; нет, как наверняка знал герр Гессе, все имущество его отчима было уничтожено.

Он вышел из офиса через полчаса, довольный тем, что любой наблюдающий мог подумать, что он действительно был там, чтобы вести дела. Через несколько дверей он нашел небольшой подвальный бар. Барменша знала, что лучше не задавать слишком много вопросов, особенно когда она поняла, что он швейцарец. Из бара он пошел обратно через Шлоссплац в гостиницу, беспокоясь о том, как и когда Майло собирается подойти к нему: вряд ли он мог провести следующие несколько дней, слоняясь по отелю, время от времени прогуливаясь и обедая в своем номере.

Некоторое время он бродил по вестибюлю, а затем вернулся в свою комнату. Он задернул тяжелые шторы, принял горячую ванну, отдохнул, немного почитал, прежде чем позвонить в приемную, чтобы заказать ужин. В меню было три блюда, из которых в наличии было только одно: сосиски и картошка.

После еды он оставил поднос, как было приказано, в коридоре перед своей комнатой. Было только восемь часов, но он стал подумывать о том, чтобы устроиться на ночь. Он начал думать, что эта поездка была не более чем испытанием британской разведки, чтобы проверить, как он справится - сможет ли он въехать в Германию и выехать из нее, и не более того. Чем больше он думал об этом, тем больше смысла это приобретало. В конце концов, разве Эдгар не сказал ему более или менее, что его первая миссия будет относительно простой? Как ни посмотри на это, сказал он себе, поездка в Германию и встреча с другим агентом вряд ли были простым делом. Британцы вряд ли стали бы рисковать первым заданием начинающего агента ради чего-то слишком опасного. Наверняка они просто захотят посмотреть, хватит ли у него нервов отправиться туда и вернуться целым и невредимым?

Но что Виктор сказал ему на выходных? Не думайте слишком много, синок: они будут знать, что делают.

Рядом с батареей у окна стояло мягкое кресло, и он сел на него, скинув туфли и поставив ноги на столик. Он начал вспоминать другой разговор с Эдгаром, когда он намекнул, что они могут авансировать пятьсот фунтов из денег его тети в случае успешного выполнения миссии. Будет ли это считаться успешной миссией? Возможно, теперь он мог позволить себе машину. Он наблюдал за узорами, образующимися на потолке у абажура у кровати, когда резкий стук в дверь прервал ход его мыслей. Он был раздражен, полагая, что они пришли забрать его обеденный поднос, хотя на самом деле он оставил его в коридоре.

- Поднос для вас там, - крикнул он.

Женский голос ответил. - Благодарю вас, герр Гессе. Пожалуйста, могу я войти? Нам удалось найти ваш пропавший чемодан.

- Я думаю, здесь должна быть какая-то ошибка, я...

Внизу на Кеплерштрассе хлопнула дверца автомобиля, а затем послышался звук движущегося по дороге грузовика.

"Не беспокойтесь, сэр, я дежурный менеджер: не могли бы вы открыть дверь, пожалуйста?"

Женщина, которую Генри впустил в свой номер, была одета в темную строгую униформу персонала отеля. На ее лацкане был значок: Катарина Хох, ночной администратор . Она осторожно закрыла за собой дверь, затем оглядела его с ног до головы, словно проверяя. - Хорошо, что мы нашли ваш чемодан, герр Гессе. Она несла небольшую кожаную сумку.

- Боюсь, произошла ошибка. У меня тут дело. Я взял только один с собой.

- Вам нравится ваше пребывание в отеле "Виктория"?

- Я, но...

- А в Штутгарте: вы наслаждаетесь Штутгартом? У нас в Штутгарте в это время года обычно бывают дожди.

Генри пошатнулся на ногах. Майло? 'Извините?'

Она повторила фразу в приятной разговорной манере.

"В это время года в Штутгарте обычно бывает дождь".

Генри сел на край кровати, почувствовав, что его сильно трясет. Ему потребовалась минута или две, чтобы вспомнить свой правильный ответ.

- Так должно быть во всей Европе.

Безопасно ли вести такой разговор в гостиничном номере?

"Конечно, - сказала она, заглянув за занавески и заглянув в ванную, - над Альпами наверняка идет дождь?"

"В Альпах всегда идет дождь, даже летом".

- Как чудесно, - ответила она так, как будто действительно имела в виду.

Наступило долгое молчание. На Кеплерштрассе хлопнула дверь еще одной машины; звук далекого смеха. Женщина улыбнулась ему в манере, которую в других обстоятельствах он бы принял за весьма соблазнительную. Рот у нее был очень красивый, без следов помады.

- Так вы Майло? Говорил он чуть ли не шепотом.

- Я Майло, да, не смотри так потрясенно. Послушай, я на дежурстве, так что у меня не так много времени, и нам есть о чем поговорить.

- Здесь безопасно?

- Вы имеете в виду, нас слушают? Вам не нужно беспокоиться. Мы предоставляем гестапо список всех новых гостей, а тех, кто им интересен, мы должны разместить в специальных комнатах на пятом этаже, так что вам не о чем беспокоиться, по крайней мере пока.

Она подняла чемодан на кровать и открыла его. Он был полон мужской одежды, а также шляпы и пары черных туфель. - Вы когда-нибудь были в Эссене, герр Гессе?

'Где?'

"Эссен. В Руре: к северу от Кёльна.

- Нет, не могу сказать, что видел.

- Тогда завтра будет твой первый визит.

- Но... конечно, нет. Моя виза не позволяет мне выезжать за пределы Штутгарта.

- Вот о чем все это. Она указала на чемодан на кровати. "Анри Гессе не поедет в Эссен. Вы будете путешествовать как Дитер Хох. Она достала из чемодана бумажник и высыпала его содержимое на кровать.

"Дитер Хох - мой брат. Дитер на четыре года старше вас, но фотография в его удостоверении личности не очень удачная, поэтому мы уверены, что ваши документы, удостоверяющие личность, пройдут базовую проверку. Это будет работать до тех пор, пока ни у кого не будет причин подозревать вас. Ты наденешь эту одежду только здесь: она вся принадлежит моему брату. Все, что вы носите, будет немецкого производства. На вас не должно быть ничего, что могло бы идентифицировать вас как швейцарца. Ты возьмешь этот чемодан.

- И твой брат замешан в этом?

"Конечно: мы оба делаем все возможное, чтобы помочь британцам. Мы не нацисты, вы, наверное, поняли это. Дитер - менеджер железной дороги здесь, в Штутгарте, а это значит, что он может более свободно путешествовать на поездах. Он работал последние семь дней и закончил сегодня вечером, так что теперь он не работает до утра пятницы. Он до тех пор останется дома и не выйдет из дома: расскажет моим родителям, что нездоров. Это дает вам два ясных дня, чтобы добраться до Эссена, выполнить свою миссию и вернуться сюда. Мы хотим, чтобы вы вернулись в Штутгарт до комендантского часа в четверг вечером.

- А как же гостиница, разве люди не заметят, что меня здесь нет?

- Я дежурный менеджер на следующие две ночи. Я позабочусь о том, чтобы все документы были в порядке. Я также приду ночью, чтобы убедиться, что комната выглядит так, как будто в ней кто-то спал. Как я уже сказал, никто вас не подозревает. Гестапо достаточно занято теми, кого оно действительно подозревает.

- А что мне делать в Эссене?

- Вы знаете что-нибудь об Эссене?

Генри пожал плечами. Не совсем.

"Эссен - крупный производитель стали и угля. Семья Круппс владеет большей частью промышленности города. Производимая там сталь жизненно необходима нацистам. Британцы хотят уничтожить фабрики, но их разведка слаба. Некоторые из локаций, о которых известно британцам, больше не используются, другие открыты. Сейчас они составляют гораздо более точную карту Эссена. Это ваша миссия - помочь в этом.

- Значит, я просто брожу по Эссену и рисую карты?

Катарина Хох выглядела раздраженной. - Я подробно расскажу вам, как связаться с кем-нибудь в Эссене. Но это будет опасная миссия: вам нужно будет перемещаться по городу, запоминать то, что вы видите, а затем составлять сетку локаций, которую вы затем принесете в Штутгарт. По всей Германии жизнь опасна, но в Эссене особенно".

***

В пять утра его разбудила Катарина Хох; Легкий стук в дверь, чтобы не мешать другим гостям. Он вымылся и побрился, затем переоделся в одежду ее брата и перепроверил детали своей новой личности: адрес, дату рождения - детали, которые могли его сбить с толку.

Он вышел из комнаты как можно тише и спустился по пожарной лестнице в конце коридора на цокольный этаж, где его ждала Катарина.

Она посмотрела на него, как родитель, проверяющий, правильно ли одет ребенок для школы. Она попросила его вывернуть карманы, чтобы убедиться, что у него нет ничего компрометирующего: все в порядке.

- Вот ваш билет на поезд: поезд отправляется в шесть часов, через 25 минут. Он должен прибыть во Франкфурт в десять часов: Дитер говорит, что этот поезд, как правило, ходит вовремя, так как он везет войска, поэтому вероятность его задержки меньше. Во Франкфурте вам следует купить билет до Эссена: есть прямой рейс, который отправляется в без четверти одиннадцать и должен прибыть в Эссен в четверть второго или в 14:15, так они любят, чтобы мы называли его в эти дни, по-видимому, они думаю, что это заставляет все звучать более эффективно. Дитер говорит, что он меньше знает об этой части сети DR, поэтому вы можете столкнуться с задержками. Теперь вы помните, что вчера вечером я рассказал вам о цели вашего визита в Эссен, на случай, если вас кто-нибудь спросит?

- В гостях у тети?

"Правильно: Гертрауд Трауготт недавно отпраздновала свое 80-летие, и, поскольку вы давно ее не видели, это неожиданный визит. Она живет в квартире на западе Эссена, в Альтендорфе. Это ее адрес, пожалуйста, перепишите его сейчас своей рукой и положите бумажку в бумажник.

Она подождала, пока Генри терпеливо переписал адрес, сложил лист бумаги и положил его в бумажник.

- Но вы не должны идти прямо по этому адресу. Когда вы приедете на станцию Эссен, вы должны пойти в бюро находок, которое находится за главной кассой. Вы обнаружите, что это хорошо обозначено. В том маловероятном случае, если вы прибудете в Эссен до двух часов, не отправляйтесь туда раньше. Если вы прибываете после четырех часов, подождите возле офиса. У вас есть контакт в Эссене, который собирается вам помочь, и он работает в бюро находок. Его кодовое имя Лидо. Он всегда один там между двумя и четырьмя. Зайдите в офис и спросите, не передал ли кто-нибудь джентльменский зонтик, который вы потеряли утром. Он попросит вас описать его, и вы скажете, что он черный, с резной деревянной ручкой, на которой выгравированы инициалы "DH". Затем он попросит вас пройти в заднюю часть офиса, чтобы осмотреть зонтики. Оказавшись там и когда это будет безопасно, Лидо проинформирует вас о том, что произойдет во время вашего пребывания в Эссене.

- А если его нет?

- Если его там нет или что-то пойдет не так, тебе следует как можно скорее выбраться из Эссена и вернуться в Штутгарт. У Лидо очень ограниченная информация о том, кто вы и даже откуда, так что ваша безопасность не должна пострадать, если его арестуют.

Генри пытался вникнуть во все это: подробности - это одно, а чувство страха - совсем другое. Его начало знобить, несмотря на тепло подвала.

- Почти без четверти шесть; вам нужно двигаться дальше. Наденьте шляпу; это поможет скрыть вашу личность. Несите плащ. Следующее, что я должен сказать, очень важно: в случае вашего ареста ваша история не выдержит серьезной проверки. Гестапо быстро узнает, что вы не Дитер Хох и что Гертрауд Трауготт не ваша тетя. Надеюсь, до этого не дойдет, но если вы окажетесь на допросе в гестапо, вы должны сделать все возможное, чтобы продержаться 24 часа. У нас будет достаточно времени, чтобы разобрать нашу камеру здесь, в Штутгарте, и попытаться сбежать.

Катарина обняла его за плечи и наклонилась к нему. Ее рот выглядел еще более удивительным вблизи. Ее глаза не моргали, когда она смотрела прямо в его глаза.

- Двадцать четыре часа, это все, о чем мы просим. Скажи им, что ты гражданин Швейцарии, и твой паспорт находится здесь, в отеле, чтобы доказать это. Они, вероятно, не убьют вас - немцы не могут позволить себе расстроить швейцарцев. Но если вы будете держать себя в руках, надеюсь, вы не вызовете подозрений. Вы должны уйти сейчас же.

- И последнее, что вам следует знать, - сказала она. - В чемодане есть пенал, в отделении на молнии в крышке. Ни в коем случае не вынимайте его из футляра и не открывайте. Вы должны дать ему Лидо. Это очень важно. Вы понимаете?'

Он кивнул, что понял. Катарина повела его по крутой бетонной лестнице к двери, ведущей прямо на Кеплерштрассе. Она жестом попросила его подождать, пока она будет осматривать улицу, а затем махнула ему подойти. Она подтолкнула его, прошептав: "Удачи".

По Фридрихштрассе до главного вокзала, который был обнадеживающе загружен, нужно было пройти пять минут пешком. У Генри как раз хватило времени, чтобы зайти в киоск и купить булочку с холодной колбасой и экземпляр утреннего " Фёлькишер беобахтер" .

Он заметил Франкфуртский поезд на шестой платформе, и одетые в черное солдаты выстроились в очередь, чтобы сесть на него. Над станцией плыли клубы пара, и запах моторного масла, и звуки металла, и свистки, и крики людей - все это казалось странным успокоением. Он показал свой билет человеку у шлагбаума, затем полицейский попросил проверить его документы, но быстро пропустил его. Уже собираясь сесть в поезд, он почувствовал руку на своем плече, а когда обернулся, это был офицер в черной форме. Он заметил характерный символ Головы Смерти: SS. Ему хотелось смеяться. Он даже не успел сесть на поезд до Франкфурта. Все это было ловушкой.

***


## Глава 11: Эссен, июль 1940 г.


'Не найдется прикурить?' Офицер держал незажженную сигарету и улыбался. "Кажется, я оказался в отделении, где никто не курит. Представь это!'

Генри горячо извинился. - Я тоже не курю . " Может быть, мне следует заняться этим , - думал он, садясь в карету.

***

Он был одновременно удивлен и взволнован, когда поезд из Франкфурта прибыл в Эссен-Майн в 20 минут второго в среду днем. Путешествие не могло пройти более гладко; Штутгартский поезд прибыл во Франкфурт в десять часов, что дало ему достаточно времени, чтобы купить билет до Эссена и еще посидеть в маленьком кафе на одной из платформ, где он потягивал чашку горького эрзац-кофе и поглядывал на Фёлькишер . Беобахтер . Он смог сесть на поезд в Эссене в 10:30, когда шлагбаум открылся, а дежурный полицейский лишь бегло взглянул на его удостоверение личности.

Весь путь до Кёльна поезд был забит битком, поэтому он закрыл глаза, чтобы не втягиваться в разговор во время путешествия вверх по Руру. Неизбежно, когда он начал дремать, перед ним предстала Роза: сначала нежная, как всегда. Ее пальцы слегка коснулись его запястья и застенчивой улыбки, когда она откинула волосы с лица. Затем пальцы сжали его запястье так сильно, что он почувствовал боль, а затем она посмотрела на него с большей ненавистью, чем он мог себе представить: " Ты знаешь, что с нами теперь будет, не так ли?"

Он уже собирался объяснить, когда она начала исчезать, задавая при этом еще один вопрос: " Куда ты идешь?" Он вздрогнул и сел, опасаясь, что, может быть, он что-то сказал, но никто в карете даже не взглянул на него. Куда я иду? Действительно, где?

Когда поезд прибыл в Эссен, по обеим сторонам пути вырисовывались огромные фабрики, а густые клубы грязного дыма уходили далеко в серое небо. Станция была не такой большой, как в Штутгарте или Франкфурте, и там, казалось, было меньше охраны. Заметно пахло углем и промышленными выхлопами, а большие флаги со свастикой, развешанные над платформой, были покрыты пятнами грязи. Он решил не идти сразу в бюро находок; ему нужно было почувствовать свое окружение. Он изучил расписание на боковой стороне кассы. Если ему нужно было быстро покинуть Эссен, поезд до Дортмунда шел через десять минут, а поезд до Кельна - через 20. На платформе было кафе, но он чувствовал себя слишком нервно, чтобы даже войти в него.

Он подождал до 2:30, затем вошел в бюро находок. Мужчина в форме ДР стоял за длинной низкой стойкой и обслуживал пожилую даму.

- Уверяю вас, я очень внимательно и не раз смотрел, как вы и просите. Нет никаких следов твоих перчаток. Они могут быть еще где-то на станции: я предлагаю вам попробовать еще раз завтра. Я буду за ними особо следить.

Генри подождал, пока она уйдет. Человеку за прилавком на вид было не меньше пятидесяти, его волосы были стального цвета, а двигался он медленно и довольно неторопливо. Он выглядел усталым. Его наиболее заметной чертой была впечатляющая пара бровей, которые, казалось, соединялись над его носом и изгибались на обоих концах, придавая ему вид совы.

'Могу я помочь вам, сэр?'

Генри огляделся, чтобы убедиться, что они остались одни.

"Кажется, я потерял свой зонт".

Ни паузы, ни проблеска понимания, ни признака предвкушения со стороны человека за прилавком.

- А когда вы его потеряли, сэр?

'Этим утром. Он черный с резной деревянной ручкой. На ручке выгравированы мои инициалы: "DH".

Мужчина за стойкой покачал головой.

- Я не помню, но, может быть, ты захочешь пройти за прилавок и посмотреть? У нас здесь целая коллекция зонтов, сэр: я мог бы открыть магазин!

Мужчина поднял часть стойки и медленно повел Генри в комнату в задней части офиса. Он закрыл дверь и снял кепку, повернувшись к Генри.

- Между прочим, я Лидо.

- Я так понял: Дитер.

Лидо схватил руку Генри и горячо пожал ее.

- Там зонтики, притворись, что смотришь сквозь них. Я выгляну в окно на случай, если кто-нибудь войдет, но в это время дня очень тихо. Сейчас большую часть времени тихо. Кажется, на войне люди ничего не теряют, кроме жизни.

Лидо говорил быстро и тихо, глядя из маленького окошка кабинета на прилавок.

- Подожди минутку.

Вошла женщина с двумя маленькими детьми, Лидо подошла к стойке и после очень быстрого разговора ушла. Он вернулся к Генри.

- Все остальные, кто сюда заходит, думают, что мы - камера хранения. Там очень ясно сказано, что мы потеряли имущество. Штутгарт объяснил, что ты прикрываешься визитом в Эссен, чтобы навестить тётю, да? Позвольте мне сказать вам, что Гертрауд Трауготт - моя пожилая соседка. Я живу в многоквартирном доме в Альтендорфе; ее квартира через две двери от меня. Однако Гертрауд Трауготт не появлялась в своей квартире уже три или четыре месяца. Год назад она начала сходить с ума, хотя казалась достаточно способной позаботиться о себе. В ноябре ее увезли в санаторий под Оберхаузеном. Я ездил к ней в гости в прошлом месяце: она там всем говорит, что обручена с кайзером и ждет, когда он придет и заберет ее. Не знаю, как долго она там пробудет - в наши дни ходят ужасные слухи о том, что делают с такими, как она, но это уже другая история. Теперь вам нужно слушать очень внимательно, и я скажу вам, что вам нужно делать.

***

Без десяти три Генри покинул станцию через северный выход и направился в центр Эссена. Я заканчиваю работу в четыре, сказал Лидо. Ждите меня у выхода с Гинденбургштрассе: я выйду сразу после пяти пятого. Следуйте за мной до самого Альтендорфа - я позабочусь о том, чтобы пройти маршрут, который проведет вас мимо как можно большего количества фабрик. Убедитесь, что вы все запомнили. И не забывайте следовать за мной на безопасном расстоянии, не слишком близко, не слишком далеко. Можете ли вы вспомнить все это?

Он мог бы. Он также помнил свои тренировки и необходимость избегать блужданий без видимой цели. Он решил использовать час и немного, которые он собирался провести в центре Эссена, чтобы купить подарок для своей тети: он все-таки был там, чтобы отпраздновать ее 80-летие.

Лидо согласился, что это хорошая идея. Пройдите мимо отеля Handelshof и Оперного театра, и вы доберетесь до площади Адольфа Гитлера . Лучшие места для шоппинга находятся к северу и западу от нее - в районе Ферайн-штрассе и Логен-штрассе. Есть идеи, какой подарок ты собираешься купить?

Духи, согласились они. Любая женщина ценит духи; никто не подумает, что это странный подарок.

Он следовал указаниям Лидо: времени у него было предостаточно, поэтому он старался не торопиться. Лидо сказал, что, по его мнению, где-то за Логенштрассе может быть парфюмерный магазин. Он сказал, что в последнее время у него никогда не было возможности купить это. В пассаже на Лимбекер-штрассе он нашел именно то, что искал, причудливую Parfümerie : все деревянные балки и освинцованные окна, до которых можно добраться, спустившись по паре изношенных ступеней. На двери висела табличка с призывом позвонить, и когда он это сделал, прошла минута или две, прежде чем пожилой владелец прошаркал вперед, чтобы открыть магазин.

"Приношу извинения: когда я готовлю духи в задней комнате, я запираю дверь, в прошлом у меня были люди, которые воровали флаконы. Возможно, мне следует быть более доверчивой в эти дни. В конце концов, евреи больше не заходят в магазин". Генри заметил, что на лацкане у него был характерный круглый значок члена нацистской партии - черная свастика на белом фоне. Магазин был крошечным, со всеми стенами и прилавками, увешанными флакончиками с духами всех мыслимых размеров и цветов. Запах был близок к невыносимому.

- Чем я могу вам помочь?

Генри объяснил, что искал духи для своей тети на ее 80-летие. Хозяин осмотрел полки: "Может быть, что-то с лавандой, которая всегда нравится дамам постарше, или, может быть, с бергамотом?" Что она за леди?

Генри объяснил, что давно ее не видел, это был неожиданный визит.

- Вы не говорите так, как будто вы из этого района?

- Нет, я с... юга.

- Понятно: где-нибудь на юге?

- Штутгарт, - сказал Генри, тут же пожалев о своем ответе.

- Слава богу, у тебя нет этого ужасного швабского акцента! Вы проделали долгий путь, чтобы увидеть свою тетю. Где она живет в Эссене?

"Альтендорф".

- Альтендорф? Я это хорошо знаю. Я сам жил там много лет, пока моя жена не умерла и мои дети не уехали из Эссена. Как зовут твою тетю?

Генри колебался. Было что-то в владельце, которого он находил тревожным. Это не был значок нацистской партии, половина населения Германии, кажется, носит такие в наши дни, насколько он мог судить, и это, вероятно, было полезно для бизнеса. Нет, вопросы казались скорее острыми и настойчивыми, чем дружескими. Как будто он не доверял Генри.

- Может быть, я вернусь позже. Мне нужно сделать еще несколько покупок.

- Имя вашей тети, вы собирались назвать мне ее имя?

"Гертрауд. Гертрауд Трауготт.

- Гертрауд? Но я знаю Гертрауд, я знаю ее очень хорошо! Скажи мне, как ты с ней связан?

Генри на мгновение подумал о том, чтобы уйти из магазина, но уже рассказал слишком много; Имя Гертрауд Трауготт и Штутгарт. В ловушке.

- Я же говорил вам, она моя тетя.

- Но с какой стороны?

- Моя мать была ее сестрой.

Старик кивнул, как будто был удовлетворен ответом. Генри почувствовал облегчение. Он слишком остро отреагировал.

- А, так ты сын Ханнелоры?

- Верно, да. Он выдавил из себя слабую улыбку и почувствовал легкое облегчение. Старик прислонился к прилавку так близко, что Генри почувствовал запах чеснока в его дыхании.

- У Гертрауд нет сестры. У нее был брат, но он погиб на Великой войне, и у него не было детей. И она уже несколько месяцев не живет в Альтендорфе. Ты не можешь быть ее племянником. Кто ты, черт возьми, такой?

Рука старика двинулась вдоль прилавка к телефону. Генри среагировал быстро. Он перегнулся через стойку и изо всех сил толкнул мужчину в полки позади себя. Его голова ударилась об одну из больших стеклянных бутылок, и он рухнул на пол. Несколько бутылок упало на него, стекло разбилось, и духи пролились на мужчину, который теперь стонал. Генри бросился к двери и запер ее, повернув вывеску так, чтобы было видно, что магазин закрыт. Гешлоссен.

Он перелез через прилавок, втащил обмякшее тело в маленькую подготовительную комнату в задней части магазина и закрыл дверь. У старика шла кровь из головы и он пропитался духами. Генри услышал, как кто-то пытается открыть дверь, ручка повернулась к замку, а затем раздался стук. Лавочник пошевелился, словно пытаясь окликнуть. Генри крепко прижал одну руку ко рту, а другой схватился за голову. Он сопротивлялся, поэтому Генри опустился на него сверху, сильно прижав одно колено к его груди, пока его глаза не вылезли из орбит, а лицо не стало ярко-красным. Стук прекратился, снаружи было тихо, но Генри продолжал удерживать мужчину. Борьба длилась, казалось, целую вечность. Он чувствовал что-то горячее и мокрое на своей руке. Из носа мужчины текла кровь.

Потом это прекратилось. Тело внезапно обмякло, все сопротивление вырвалось из него, и Генри понял, что мертв. Несколько минут он сидел на полу, переводя дыхание и собираясь с мыслями, наблюдая за стариком в поисках признаков жизни. Запахи цитрона, сандалового дерева и розы наполнили комнату. Он вернулся в магазин и задернул шторы на двери и окнах. Из кассы он вынул все купюры и оставил ее открытой. Он выключил свет в магазине и вернулся в комнату, позаботившись о том, чтобы закрыть внутреннюю дверь и запереть ее. Он уже заметил, что из комнаты есть еще одна дверь, которая, как он предполагал, ведет наружу. Он открутил болты и осторожно приоткрыл его всего на несколько дюймов. Снаружи был узкий закрытый переулок, здания напротив были почти на расстоянии вытянутой руки. Он вернулся в магазин и снял наручные часы старика: это должно было выглядеть как ограбление. Он уже собирался уйти, когда ему пришла в голову другая мысль. С лацкана старика он снял значок члена нацистской партии, проверил, чтобы на спине ничего не было выгравировано, и надел его на свой пиджак. При этом он заметил, что его плащ, который лежал на полу рядом с мужчиной, имел пятна крови на рукаве и пах духами. Он упаковал его, надеясь найти где-нибудь поблизости, чтобы избавиться от него.

Он снова осторожно открыл дверь в переулок. Было темно и, насколько он мог судить, пустынно. Он низко натянул фетровую шляпу на лицо и поспешил по переулку, в конце концов выйдя на Вебстер-штрассе. Незадолго до того, как он это сделал, он заметил большую корзину, которая была почти полной. Он огляделся, затем наклонился к мусорному ведру, запихивая свое пальто как можно глубже внутрь, прикрывая его, насколько это было возможно, другим мусором.

Лидо был потрясен, увидев его, когда он появился в бюро находок. Было без пяти четыре, и он собирался закрыться. К счастью, там больше никого не было. Лидо жестом пригласил его в кабинет в задней части.

'Какого черта ты здесь делаешь?' - прошипел он. - Я думал, что сказал вам встретиться со мной на Гинденберг-штрассе?

Генри объяснил, что произошло. Лидо сидел, обхватив голову руками.

- Прости, но у меня не было другого выхода. Почему-то он подозревал меня. Я, конечно, никогда не должен был называть ему имя Гертрауд Трауготт, но откуда мне было знать, что он знал ее... Каковы шансы на это? Если бы я не назвал имя, это тоже выглядело бы подозрительно. По крайней мере, я сделал все возможное, чтобы это выглядело как ограбление.

- В том-то и беда этого города, что все всех знают. Кто-нибудь видел, как вы вошли в магазин?

- Насколько я знаю, нет. Было очень тихо.

- По крайней мере, ты избавился от пальто. Это тоже может опознать вас. Вот, выбери другой, вон там на полке с десяток. На тебе был темно-коричневый плащ, верно?

'Да.'

- Тогда выбери одного из черных. И шапку тоже смени. Выберите что-то отличное от этой трилби. Лучше отдайте мне часы, которые вы у него забрали.

Лидо с профессиональным интересом осмотрел часы.

"К сожалению, это хорошие часы, но слишком своеобразные. Я потеряю его в канализацию. Я предполагаю, что пройдет, по крайней мере, несколько часов, прежде чем его обнаружат. Вы уверены, что заперли дверь?

'Да.'

'Будем надеяться. Нам лучше вернуться к первоначальному плану. Вы уходите прямо сейчас и начинаете следовать за мной, как только я выйду на Гинденбург-штрассе.

Лидо перезвонил ему как раз в тот момент, когда он выходил из бюро находок.

- Ты все вынул из карманов своего пальто?

- Насколько мне известно, у меня в них ничего не было.

'Вы уверены?'

Генри вышел из кабинета, не ответив. Лишь бы он был уверен.

***

Лидо вышел со станции на Гинденбургштрассе в десять минут пятого. Не останавливаясь, не меняя шага и не оглядываясь, он пошел дальше, повернув налево у гостиницы "Круппс", а затем снова направившись в то место, которое во всех отношениях походило на фабрику. Над ним по обеим сторонам дороги возвышались огромные промышленные здания, из-за своей высоты закрывавшие большую часть дневного света. Он чувствовал, как дым наполняет его легкие, но самым непреодолимым ощущением был шум: это была не просто громкость, чего следовало ожидать, но и физический эффект, который он производил, вызывая дрожь по всему его телу. Здания на южной стороне дороги казались более плотными, и время от времени Лидо снимал шляпу и пару секунд чесал затылок, прежде чем снова надеть ее. Это был сигнал для Генри обратить особое внимание на то, что это может быть вход на другую фабрику, обычно с табличкой снаружи. У большинства входов стояли часовые, их взгляды следовали за ним, когда он проходил мимо.

Вскоре Генри стало очевидно, что товары перемещались по фабрикам и городу по железной дороге: в частых точках их пути дорога была разделена пополам железнодорожными путями и мостами. Им приходилось ждать поезда на одном или двух из них, что дало Генри хорошую возможность осмотреться. Он делал мысленные заметки; того, где были разные заводы по отношению друг к другу, их названия, где проходили железнодорожные пути, где располагались электростанции.

Через некоторое время он заметил, что Лидо замедлил шаг и то и дело снимал кепку, почесывая затылок. Фабрика слева от них была более или менее открыта для дороги, и на ней он мог видеть недостроенные танки и нечто, похожее на тяжелую артиллерию, выстроившуюся во дворе. Чуть дальше им пришлось сделать паузу: солдат приказал пешеходам отступить, а группу рабочих под охраной провели мимо. В группе было около 30 худощавых мужчин, одетых в грубую серую форму. Он слышал, как они тихо разговаривали, проходя мимо него: он был уверен, что они говорили по-польски.

Вскоре после этого они вышли из комплекса фабрик, хотя запах и шум остались. Теперь они были в районе Альтендорф. Лидо остановился, чтобы завязать шнурок, что послужило сигналом Генри отступить еще дальше: они приближались к квартире. Сразу после школы Лидо свернул прямо на Руллихштрассе, и в этот момент Генри еще больше притормозил, чтобы позволить Лидо скрыться из виду. Он знал, что нужно свернуть с Руллих-штрассе на Эренцеллер-штрассе, а затем в многоквартирный дом в конце улицы. Это был большой блок; четыре этажа, квартиры выходят во внешний коридор.

На каждом этаже по шесть квартир, все в одном коридоре. Я в номере 19 на втором этаже. Квартира Гертрауд Трауготт совсем рядом с моей, дом номер 22.

Генри прикинул, что у Лидо было пять минут, которые, по его словам, были необходимы, чтобы попасть в собственную квартиру, поэтому он поднялся по ступенькам к номеру 22. Как и во всех других квартирах в этом доме, она была обшарпанной, с двери облезла краска, обнажая покоробленные стены. древесина. Он постучал, но признаков жизни не было. Он снова постучал и стал ждать. Он постучал еще раз, и дверь соседней квартиры открылась.

Вышла женщина лет сорока. На ней был грязный фартук, а за ней сгрудились двое таких же грязных детей.

"Кого вы ищете?"

- Фрау Трауготт, - ответил он.

- Ее здесь нет, и, если повезет, она никогда не вернется. Мне надоело, что она пугает детей. Кто ты вообще такой?

- Родственница из другого города. Я в Эссене по делам и решил заглянуть к ней.

Лидо вышел из своей квартиры и присоединился к ним. Он вежливо кивнул женщине и спросил, чем может помочь. Генри снова объяснил свою историю. Лидо также сообщил ему, что фрау Трауготт здесь нет.

Генри удалось выглядеть соответствующим образом разочарованным. - О, я рассчитывал, что она здесь, - сказал он. - Я надеялся остаться с ней сегодня вечером. Вы не знаете какой-нибудь отель поблизости?

"Вам придется вернуться в город", - сказала соседка, проводя детей обратно в их квартиру. Она чувствовала, что ее могут позвать на помощь, и ее нежелание делать это незначительно перевешивало ее врожденное любопытство.

- Манфред поможет тебе. Он старомодный джентльмен! С этими словами она рассмеялась и снова исчезла внутри, но не раньше, чем услышала, как Лидо попросил его присоединиться к нему в его квартире.

Номер 19 был аккуратным и уютным. Как только Лидо запер дверь и проверил, все ли занавески задернуты, он провел Генри в маленькую гостиную. Там были стол, книжные полки, кресло и диван: он жестом пригласил Генри сесть.

- Подождем десять минут. Если они преследовали нас, то к тому времени придут. Если нет, мы можем расслабиться, если такое возможно в наши дни. Кстати, можешь звать меня Манфред. Мне не нужно знать твое настоящее имя, насколько мне известно, ты Дитер.

Через десять минут молчания Манфред снял свою куртку и взял куртку Генри, затем пошел на кухню, откуда через несколько минут вышел с двумя дымящимися кружками.

"Это то, что мы называем кофе в эти дни. Кофе был моей страстью. Я предполагаю, что никогда больше не буду пить настоящий кофе. Он сидел там, качая головой, потягивая напиток и корчась, когда пробовал его. Он снял с полки бутылку коньяка "Асбах Уралт" и налил немного в их кофейные чашки, не спрашивая Генри.

"Вы обнаружите, что это делает его более привлекательным", - сказал он. - Я скоро приготовлю нам что-нибудь поесть. Но теперь вы должны начать делать записи того, что вы видели. У твоего чемодана фальшивая подкладка. Когда вы закончите с заметками, мы запечатаем их там. Пока я не забыл, у тебя есть кое-что для меня?

- Простите? - сказал Генри.

- Штутгарт должен был дать тебе что-нибудь для меня... в пенале?

- О да, извините. Я забыл. Генри открыл чемодан и вынул пенал из отделения на молнии в крышке.

Манфред осторожно взял его двумя руками и положил на стол. Он вышел из комнаты и вернулся с маленьким полотенцем, которое сложил пополам и положил рядом с пеналом, который медленно открыл. Из него он один за другим извлек три латунных предмета, похожих на ручку. Он осторожно положил их на полотенце и тщательно завернул. Он вышел из комнаты и вернулся через минуту или около того. Он вернул пенал Генри.

'Кем они были?' он спросил.

'Те? О, это детонаторы для карандашей. Для взрывчатых веществ, вы понимаете. Я быстро передам их тем, кто знает, что с ними делать".

- Вы имеете в виду, что я носил с собой эти детонаторы всю дорогу из Штутгарта?

- Действительно. Я очень благодарен.

- А что, если бы меня обыскали и они бы их нашли?

- Тогда тебя, вероятно, сейчас здесь не было бы, не так ли? Мы постоянно идем на такие риски".

Генри откинулся на спинку дивана.

- Есть еще какие-нибудь сюрпризы?

- Ты человек сюрпризов, Дитер, а? Вы не пробыли в Эссене и двух часов, как убили одного из наших граждан. Если повезет, полиция решит, что это один из иностранных рабочих или еврей. Очень удобно, что их во всем обвиняют. Так порядочным арийцам легче совершать преступления.

Они оба рассмеялись. Генри провел следующий час, записывая карандашом то, что он видел, затем они запечатали бумагу в подкладку чемодана. Манфред приготовил ужин, и они сели за стол есть: горячее рагу с картошкой больше всего на свете.

- Как долго ты здесь живешь, Манфред?

"Я переехал в Эссен в 1935 году. Я работал учителем в Дортмунде, когда нацисты пришли к власти, и, поскольку я был социал-демократом, я потерял работу. Вскоре после этого умерла моя жена, и, как вы понимаете, я был в отчаянии: один, без работы и явный враг государства. Однако моя невестка занимала довольно высокий пост в местных органах власти Дортмунда и могла изменить мои записи. Моя фамилия была Эрхарт, и она изменила ее на альтернативное написание Эрхард. Во всех моих документах мое христианское имя было Ганс, но она заменила его моим вторым именем, Манфред. Так Ганс Эрхарт стал Манфредом Эрхардом: очень просто, но очень эффектно. Что вы видите в нас, немцах, так это то, что мы можем быть слишком эффективными, слишком методичными. Если бы я был Гансом Эрхартом, то власти выследили бы меня, но поскольку все документы Манфреда Эрхарда в порядке, у него нет проблем. Я переехал в Эссен, получил эту квартиру и работу на вокзале. Что касается людей, то я такой, каким кажусь, довольно одинокий железнодорожник, который живет сам по себе и никому не мешает".

- Так как же вы оказались вовлечены в это дело?

"Случайно: за потерянным имуществом пришла пара, явно напуганная. Они пытались выбраться из Эссена, но гестапо преследовало их. Не успев подумать, я позволил им спрятаться в офисе на ночь. На следующее утро они дали мне номер телефона своего знакомого, и он договорился о том, чтобы забрать их, и сумел вывезти их из города контрабандой. Через несколько дней этот контакт пришел ко мне и спросил, не хочу ли я продолжать участвовать, чтобы время от времени помогать. Конечно, у меня не было выбора, что я мог сделать? Я уже участвовал. Наша главная задача сейчас - помочь британцам собрать разведданные, чтобы они могли бомбить заводы Круппа. Если повезет, информация, которую мы им дадим, будет настолько хороша, что они нанесут удар по Круппу, а не по этому многоквартирному дому. На руднике Круппс Мария на севере Эссена есть несколько горных инженеров, которые симпатизируют коммунистам: они могут раздобыть динамит, и, кто знает, с детонаторами, которые вы принесли, может быть, мы сможем сами нанести какой-то ущерб фабрикам без необходимости полагаться на Королевские ВВС".

- Может быть, так будет безопаснее.

"Мы маленькая ячейка, и это очень опасная работа, что само собой разумеется. До сих пор нам очень везло, но это не может продолжаться долго. Мне сейчас 63 года, мне не на что жить. Помощь в сопротивлении нацистам дает мне какую-то цель, но я знаю, что долго не протяну. У меня есть таблетка для самоубийства: я просто надеюсь, что, когда за мной придут гестапо, я успею ее принять".

После того, как Манфред убрал обеденные тарелки, он вернулся в маленькую комнату и еще раз проверил занавески.

- Ты готов к развлечениям?

Генри кивнул, не понимая, что имел в виду Манфред.

Манфред стоял у книжного шкафа, на котором стоял бакелитовый шкаф.

"Это Volksempfange : триумф немецкой инженерной мысли. Когда нацисты пришли к власти, они так гордились своей способностью общаться с нами, простыми людьми, что построили этот радиоприемник. Это было дешево, стоило мне около 70 марок, и работает хорошо. Им важно, чтобы мы уловили все выступления и попались на их пропаганду. Лично мне нравилось слушать джаз, но вскоре его запретили. Видимо посчитали, что это все негры и евреи. Так что теперь они ждут, что мы будем слушать их бред, но они не учли этого..."

Манфред двигал циферблат влево, станции то оживали, то исчезали, пока он их просматривал. Он остановился на одной станции и приглушил громкость, поманив Генри присоединиться к нему, присев возле динамика.

- Би-би-си, - Манфред указал на циферблат радио. "Мы послушаем их немецкоязычную службу. Это превосходно. Если вас поймают на прослушивании иностранной радиостанции, вы можете оказаться в тюрьме. Геббельсу явно не нравится, когда его собственная пропаганда оскверняется, поэтому теперь я провожу часть своих вечеров, стоя на коленях перед радио, причем громкость настолько мала, что я едва слышу его".

В ту ночь Генри не спал, его тело было изнурено усталостью и страхом. Каждый раз, когда он начинал засыпать, он видел выпученные глаза владельца магазина или слышал покорный тон Манфреда, человека, который знал свою судьбу. Это было другое лицо, которое теперь будет преследовать его вместе с Розой, которая неизбежно появлялась перед ним в самые ранние часы, ее пальцы сжимали его запястье и медленно сжимались в течение, казалось, многих часов. В ту ночь дул сильный ветер, и окна в гостиной, где Генри пытался спать на диване, злобно дребезжали. Хуже того была входная дверь, которая сильно тряслась от ветра: каждый раз, когда это случалось, ему казалось, что за ними пришло гестапо.

На следующее утро Манфред встал в 6.30, и они вместе ели черный хлеб с джемом и пили эрзац-кофе.

"Я начинаю работу в восемь часов. Вы должны стремиться успеть на поезд в четверть десятого до Кельна. Мы собираемся пойти к станции более окольным путем, но это позволит вам увидеть Эссен намного больше. В это время утром очень многолюдно, так что все должно быть в порядке, но кто знает? Следи за мной и убедись, что хорошо запоминаешь то, что видишь, - и помни, если увидишь, как я снимаю шапку и кладу ее в карман, мы в опасности. Если это произойдет, просто не обращайте на меня внимания и уходите, как только сможете".

Генри наблюдал, как Манфред аккуратно упаковал свой обед в жестяную коробку, оставив место для детонаторов, завернутых в полотенце. "Я должен быть осторожен, я не ем их!" Оба мужчины нервно рассмеялись, благодарные за недолгую шутку. Они вышли из квартиры сразу после семи, и Генри последовал за Манфредом на станцию Альтендорф. Они отправились на север, что дало Генри возможность увидеть еще больше заводов Круппа и рудников Марии и Амалии. В Альтенессене они пересели на другой поезд и взяли один на юг: любой, кто следовал бы за ними, сразу бы заподозрил, что они едут таким окольным маршрутом, когда существовал более прямой, но он был занят, и Генри был уверен, что за ними никто не наблюдает. Эссен был похож на Штутгарт: люди избегали зрительного контакта друг с другом. Дополнительным преимуществом следующего этапа пути было то, что он был мучительно медленным, поскольку поезд полз по рельсам мимо еще нескольких заводов к Северной пассажирской и товарной станции. Было уже без четверти восемь, и, как и было условлено, Манфред направился прямо на главный вокзал. У Генри было больше времени, и он шел медленно, выбрав немного более длинный маршрут, чтобы осмотреть электростанцию и электростанцию вокруг Фихоферштрассе.

Направляясь к вокзалу, довольный утренней работой и довольный тем, что начинает обратный путь, он заметил впереди какое-то волнение. Слишком поздно он понял, что находится совсем рядом с Лимбекер-штрассе, где располагалась парфюмерия . Повсюду была полиция, останавливала всех пешеходов и выстраивала их в разные шеренги. Он хотел повернуться, но вскоре обнаружил, что его указывают на очередь. Через десять минут он уже был перед ним. Милиционер направил его к мужчине в длинном плаще, который подозвал его: иди сюда . Мужчина протянул овальный металлический диск с ордерами: на одной стороне был нацистский орел, а на другой слова Geheime Staatpolizei . Гестапо.

"Документы".

Он передал свое удостоверение личности.

'Куда ты направляешься?'

'Станция.'

Это, казалось, удовлетворило мужчину, который не давил на него.

"Открой чемодан".

Он копался в нем минуту или две, но снова был удовлетворен.

'Ваши часы.'

Они будут искать часы старика . Он был в порядке.

Офицер гестапо казался удовлетворенным.

- И последнее: позвольте мне взглянуть на ваш бумажник.

Генри передал его. Они с Манфредом согласились, что лучше всего избавиться от рейхсмарок, которые он взял из кассы. 'Никогда не знаешь,' Манфред сказал: "Некоторые лавочники помечают свои записи, иначе на них могут быть пятна крови". Генри был уверен, что в бумажнике не о чем беспокоиться, ничего, что могло бы вызвать подозрения. У него был клочок бумаги с именем и адресом в Альтендорфе его тети, но он выглядел таким же безобидным, как и все остальное.

Но когда гестаповец вернул ему бумажник и сказал, что он может идти своей дорогой, Генри пришла в голову самая ужасная мысль. Он вспомнил, что листка бумаги не было в бумажнике: он переложил его в карман своего пальто как раз перед приездом в Эссен накануне. По какой-то причине он решил, что там будет безопаснее. И теперь оно было в окровавленном и пропитанном духами пальто, которое он бросил и которое, если есть все шансы, будет обнаружено. Они находили листок бумаги, шли в многоквартирный дом на Эренцеллерштрассе и начинали задавать вопросы. Дама в грязном фартуке из соседней квартиры с радостью рассказывала им о человеке, который постучал в дверь Гертрауд Трауготт и которого принял герр Эрхард в доме номер 19.

Его ноги дрожали, когда он спешил на станцию. Большие вокзальные часы перевалили за 9:10, и он мог видеть, как пар поднимается от кельнского поезда на третьей платформе. Был хороший шанс, что они найдут пальто в любой момент - может быть, они уже нашли его и уже поговорили с женщиной в квартире. Возможно, они направлялись на станцию. Он знал, что должен пойти в бюро находок, чтобы предупредить Манфреда, но он также знал, что если он это сделает, то почти наверняка опоздает на поезд.

Вокруг платформы три было какое-то движение, охранник собирался закрыть ворота. Генри побежал вперед и сумел протиснуться вовремя. Он вскочил на борт, когда тормоза с шумом отпустили, и поезд начал двигаться вдоль платформы.

Каждый раз, закрывая глаза на обратном пути в Штутгарт, он видел Манфреда: он знал, что мог бы предупредить его и дать ему шанс сбежать, но это задержало бы его собственный отъезд из Эссена и подвергло бы себя риску.

Бедный Манфред, подумал он: достаточно порядочный человек, чья оставшаяся амбиция в жизни заключалась в том, чтобы принять таблетку для самоубийства до того, как до него доберется гестапо.

Я просто надеюсь, что он справится.

***


## Глава 12: Лозанна, Берн, август 1940 г.


Генри отправился в Лозанну в понедельник, 5 августа , после длинных выходных, посвященных празднованию Национального дня Швейцарии в предыдущую пятницу. Он сел на утренний колесный пароход из Женевы, и, когда " Монтре" пришвартовался в Лозанне, его уже ждал блестящий черный Traction Avant .

Во время 20-минутной поездки до Лютри Альпы возвышались слева от него, а озеро уплывало под ним справа. Вот и все, подумал он: зажат между двумя могущественными силами. Мало чем отличается от служения двум господам.

"Ситроену" потребовалось еще десять минут, чтобы подняться по крутой дороге из Лютри к уединенной вилле высоко над городом. Генри провели в великолепно обставленную гостиную с большими окнами, из которых открывался потрясающий вид на озеро. Мебель была самого лучшего качества, наряду с великолепными коврами и шкафами, в которых было достаточно серебра, чтобы финансировать войну, немного меньшую, чем нынешняя.

Как и все его встречи с Виктором, все началось с объятий. Когда Генри выбрался, он обернулся, чтобы полюбоваться комнатой.

- Немного роскошно, не так ли, Виктор?

"Расположение очень незаметно: это главное".

- У вас есть это?

- Мы одолжили его у хорошего друга, сынка . У нас очень мало времени для вопросов; нам нужно приступить к работе.

Генри проигнорировал его и прошелся по комнате, искренне любуясь ею. Пара стульев по обе стороны от камина оказалась настоящей Людовиком XV: Виктор сказал ему, что ему нельзя на них сидеть. Кто-то принес поднос с чем-то, что пахло настоящим кофе, и он налил себе чашку, прежде чем опуститься в большое кресло напротив Виктора, у которого на коленях лежал коричневый кожаный блокнот, и он точил карандаш перочинным ножом, стружка рассыпалась по драгоценный ковер.

- Вы еще ничего не слышали от своего мистера Ремингтона-парикмахера?

Генри покачал головой. Так поступил и русский.

'Странный. Я думал, он уже связался с тобой. Насколько мы можем судить, за вами не следят. Сегодня за вами точно не следили. Он не кажется очень подозрительным, не так ли?

- Понятия не имею, но, может быть, они недовольны тем, что произошло в Эссене.

Виктор на мгновение поднял брови и посмотрел вверх. - А что случилось в Эссене, Генри?

Генри глубоко вздохнул. Он боялся этого момента. Он не был уверен, кому больше боялся рассказать: Ремингтону-Барберу или Виктору. Он закрыл глаза и подробно рассказал подробности своего путешествия в Германию. Он решил ничего не упустить: убийство старика в магазине и тот факт, что его неосторожность почти наверняка скомпрометировала Манфреда. Виктор позволил ему говорить без перерыва, тщательно делая записи. Когда он закончил, наступила долгая тишина, которую нарушал только звук Виктора, точащего карандаш. Генри наклонился вперед в своем кресле, упершись локтями в бедра, глядя вниз.

- Что с тобой, сынок : ты, кажется, чем-то озабочен?

- Теперь он будет мертв, не так ли?

'ВОЗ?'

"Манфред - Лидо: как вы думаете, его нашли бы немцы?"

Виктор пожал плечами. - Я так и думал. Что бы мы о них ни думали, мы не можем обвинить их в недостаточной тщательности, не так ли? Я бы очень удивился, если бы пальто не нашли, а это привело бы к Манфреду.

Генри покачал головой.

- Кажется, ты расстроен? Виктор выглядел растерянным.

- Ну, вообще-то да. Он был порядочным парнем, и моя ошибка, вероятно, сделала это за него.

- Он был социал-демократом, Генри: их судьба - умереть. А теперь он жертва войны. Как вы относитесь к убийству человека в магазине? Вас это так же расстроило?

"Конечно, нет: он явно был плохим парнем - нацистом. У меня не было альтернативы.

'Действительно. Думаю, это было несколько проще, чем с мальчиком в Интерлакене или со щенком. Вот почему мы обучаем тебя вот так, Генри, чтобы ты привык убивать. Что касается вашего мистера Ремингтона-парикмахера, то это ваш первый случай.

- Думаешь, тогда я должен ему сказать?

'Конечно! Всегда хорошо иметь агента, которого убивают в полевых условиях. Я не уверен, одобрит это английский джентльмен или нет, но он должен быть впечатлен этим. В любом случае, он может уже знать об этом, и это будет выглядеть нехорошо, если ты ему не скажешь.

Было уже шесть часов. Виктор просматривал свой блокнот, кивая головой в разных местах. Он казался довольным, хотя Генри знал, что лучше не ожидать, что он на самом деле скажет, что это так. Теперь настала очередь Виктора говорить в своей неторопливой и лаконичной манере.

Слушай внимательно, Генри: именно этого от тебя и ждут.

Мы пока довольны, Генри, но впереди много трудных дней.

Для нас слишком рискованно встречаться на регулярной основе. Мы можем следить за вами, но мы должны свести эти встречи к минимуму.

Вы должны научиться действовать самостоятельно, но делать именно то, что мы от вас хотим.

Было без четверти семь, когда Виктор закончил.

- Я думаю, мы можем рискнуть отвезти тебя обратно в Женеву, синок . Теперь нам нужно подождать, пока Ремингтон-Барбер не свяжется с вами: я думаю, это будет скоро .

Виктор встал и снова обнял Генри. Двое мужчин, которые привели Генри на виллу, вернулись в комнату. Время идти.

"Прежде чем я уйду, Виктор, мне нужно кое-что снять с моей груди".

Виктор поднял брови и посмотрел на часы с явным раздражением. "Если вы должны: тогда продолжайте".

- Я просто хотел сказать, что сейчас рискую жизнью. Я рассказал вам, что произошло в Эссене. Я не играю в игры. Я знаю, во что я ввязался, я все это осознаю. Но есть кое-что, что сделало меня очень несчастным, и мне нужно поговорить об этом".

Виктор неловко поерзал и посмотрел на двух других мужчин в комнате. Он кивнул им, и они оба ушли.

- Продолжай, но побыстрее, Генри.

- Я согласился работать с вами - для вас - потому что я верю в ваше дело: я считаю его и своим делом тоже. Ты знаешь что.'

Виктор согласно кивнул, не зная, что будет дальше. Генри сделал паузу, чтобы собраться.

"Я согласился работать на вас, потому что я был идеологически привержен".

'Мы знаем это.'

'И я все еще. Но теперь я начал рисковать своей жизнью, я не могу понять, почему мы подписали с ними этот кровавый договор в прошлом году. Я имею в виду, что они должны были быть нашими заклятыми врагами, они стояли за все, что мы презираем, и теперь мне нужно привыкнуть к тому, что они наши союзники, даже наши друзья. Мне это кажется неправильным. На чьей стороне я теперь должен быть?

Виктор откинулся на спинку стула и жестом попросил Генри сделать то же самое. Он наклонился вперед, положил свои огромные руки на колени Генри, крепко сжав их.

- Что ты должен понять, сынок, так это то, что они нам не друзья. В этом нет сомнений.

- Но наши союзники? Это достаточно плохо... Возможно, даже хуже!

- Едва ли даже это. Это пакт о ненападении, Генри; вот и все - вопрос целесообразности. Не буду, конечно, цитировать Троцкого, но пару лет назад он сказал: "Цель может оправдывать средства, пока есть что-то, что оправдывает цель". Этот конец есть победа над фашизмом и торжество коммунизма. Договор заключается в том, чтобы выиграть время для достижения этой цели. Наши чувства к ним не изменились, но мы должны быть готовы, и этот пакт позволяет нам это сделать. Это не предназначено для того, чтобы мы чувствовали себя комфортно; это предназначено, чтобы защитить нас.

"Ну, я чувствую себя неловко, Виктор".

- И вы думаете, что вы единственный? Он схватил Генри за колено так сильно, что тот вздрогнул от боли. Его повышенный голос означал, что один из мужчин, которых выслали из комнаты, высунул голову из-за двери, чтобы проверить, все ли в порядке. Виктор встал и склонился над Генри, его горячее дыхание было влажным и пахло алкоголем.

"Нам не позволено роскошь личных чувств или мнений: это просто потворство. Вы это понимаете?

Генри откинулся на спинку стула.

- Мы делаем, как нам приказано, все мы. Может быть, мы позволяем тебе слишком много буржуазных поблажек, сынок. Ты забыл? Никогда не задавайте вопросов; никогда не обсуждать; никогда не стесняйтесь. Вам следует помнить об этом чаще, чем вы, очевидно, делаете. Иначе, сынок , у тебя будут большие неприятности.

***

Поездка Генри из Эссена в Штутгарт прошла без происшествий, и когда он прибыл в отель "Виктория" поздно вечером в четверг, Катарина Хох еще не вышла на дежурство. Позже той же ночью она пришла в его комнату, чтобы забрать одежду и документы своего брата. Она настояла, чтобы он не рассказывал ей никаких подробностей о поездке в Эссен. Мне не нужно знать ничего другого. Оставь это для Берна. Они захотят все знать. Он не мог решить, догадывалась ли она о том, что произошло в Эссене, но если и знала, то не давала об этом ни малейшего намека.

Перед прибытием в отель он снял с лацкана значок члена нацистской партии, который взял у мертвеца в парфюмерном магазине. Никогда не знаешь, подумал он. Он спрятал его в подкладке своего мешка для стирки.

Она была права - Берн хотел бы знать все, хотя и не мог понять, почему это занимает так много времени. Перед миссией Ремингтон-Барбер сказал ему, что он не должен инициировать никаких контактов, когда вернется в Швейцарию. - Подожди, я свяжусь. Потерпи. Очевидно, это добродетель.

Генри летел рейсом Swissair из Штутгарта, который приземлился в Цюрихе незадолго до 4:30 в пятницу днем, и ему удалось сесть на поезд прямо в Женеву. Он был совершенно измотан. Он почти не спал всю прошлую неделю: теперь его план состоял в том, чтобы наверстать упущенное в выходные. Он предполагал, что Ремингтон-Барбер свяжется с ним в понедельник, если не раньше.

Но ничего: ничего ни в понедельник, ни на следующий день. Ни до конца той недели, ни даже до следующей. Его визит к Виктору на холмах над Лозанной длился и заканчивался, и была середина августа, когда он вернулся с утренней прогулки, и его мать сообщила ему, что пришел посыльный из Credit Suisse. Было письмо.

- В чем может быть проблема, Генри?

Оно было от мадам Ладнер. Генри попытался прочитать его подальше от любопытных глаз матери, которая пыталась двигаться позади него.

" Я хотел бы встретиться с вами сегодня, чтобы рассмотреть последние сделки. Два часа дня, набережная Берг. Жизель Ладнер (мадам)".

Наконец. Он почувствовал облегчение. Мать с тревогой смотрела на него, высоко подняв брови.

- В чем проблема, Генри?

- Нет никаких проблем, мама, совсем никаких. У меня встреча, чтобы проверить мой аккаунт. Это просто рутина".

Госпожа Ладнер была спокойна и деловита. Анри прибыл в отделение на Ки- де-Берг в пять часов два, и когда часы над кассами пробили час, мадам Ладнер вышла из двери и провела Генри в небольшой кабинет по длинному коридору.

- Как дела, герр Гессе?

'Очень хорошо, спасибо.' Спрашивать о задержке, почему со мной не связались? Я упоминаю что-нибудь о Германии?

'Хороший. Ваш аккаунт в порядке. Пожалуйста, найдите несколько минут, чтобы проверить свои показания и поставить подпись на каждой странице, чтобы показать, что вы их читали".

Он просмотрел заявления, ставя инициалы на каждой странице. Ни на одной из страниц не было сообщения для него, как он думал. Он то и дело поглядывал на мадам Ладнер, надеясь на улыбку, кивок или признание сложившейся ситуации, но она оставалась столь же бесстрастной, как и следовало ожидать от служащего швейцарского банка.

Закончив, он вернул ей документы. Она проверила их и аккуратно положила в папку с его именем.

- Большое спасибо, что пришли, герр Гессе. Я рад, что с вашим аккаунтом все в порядке. Я также прошу вас взять с собой эту брошюру: в ней объясняются различные варианты, если вы захотите инвестировать какие-либо из ваших средств в Credit Suisse".

Она уже встала, собираясь покинуть комнату. Когда Генри поднялся, она подошла к его стороне стола и наклонилась, чтобы поднять с пола лист бумаги.

- Похоже, вы уронили эту бумагу, герр Гессе.

- Я так не думаю, - ответил Генри.

Она протянула ему маленький клочок бумаги, ее взгляд ясно дал понять, что это было для него. Это была расписка от сапожников в Берне, где он познакомился с Ремингтоном-Барбером перед поездкой в Германию. Под ценой ремонта обуви были нацарапаны слова: "Забор, пятница, 16 августа , 13:00".

Мадам Ладнер прикрыла рот длинным наманикюренным пальцем на случай, если Генри захочет заговорить.

Он выехал из Женевы поездом в 9.30 в пятницу утром и был в Берне как раз вовремя, чтобы назначить встречу на Крамгассе . Покупателей не было, поэтому он вошел в магазин кожаных изделий, где сапожник взглянул на него и кивнул, держа несколько гвоздей между губами и молоток в руке. Он поднял столешницу и молотком указал путь вверх по лестнице. Бэзил Ремингтон-Барбер стоял у окна.

'Хорошая поездка?' Он звучал так, как будто он спрашивал после праздника.

- Ну, с учетом всех обстоятельств, да.

- Все учтено?

"Ну, учитывая, что меня отправили в нацистскую Германию, а затем в сердце Рура с детонаторами, спрятанными в моем багаже, да, спасибо, все было в порядке".

- Я не совсем уверен, чего ты ожидал, старина.

"Я ожидал, что это будет больше похоже на испытание водной миссии: знаете, посмотрите, как я справился..."

"... Что в некотором смысле так и было", - сказал Ремингтон-Барбер. "Сказав это, мы вряд ли собираемся доставлять вас в Германию и рисковать разоблачением некоторых из наших очень немногих оставшихся там агентов просто как часть простого тренировочного упражнения для вас, не так ли? '

- А детонаторы?

- Одна из целей твоей поездки, Генри. Мне сказали, что мы, англичане, делаем первоклассные детонаторы. Нам удалось доставить несколько штук в Штутгарт в конце прошлого года, но нам нужно было переправить часть в Рур, откуда вы и пришли. Очевидно, Лидо удалось передать детонаторы другому члену ячейки в то утро, когда вы слева, так что это довольно хорошие новости: если повезет, мы сможем нанести там какой-нибудь ущерб. Воздушные бомбардировки, как правило, бывают случайными, но если мы действительно сможем установить что-то внутри завода или угольной шахты - кто знает?"

"Я думаю, что мне нужно было рассказать немного больше о моей миссии, прежде чем меня отправили на нее".

- Не уверен, что это работает так, как тот старый парень. Чтобы не придавать этому слишком большого значения, вы делаете то, что вам говорят. Вы помните, что сказал Теннисон? Их не зачем. Вы один из "их", если вы понимаете, о чем я.

"Да, но что меня беспокоит, так это то, что он сказал в следующей строке: " Их только сделать и умереть ".

- Будем надеяться, что до этого не дойдет. Нет причин, почему это должно быть. А теперь, дружище, расскажи мне об этом?

'О чем?'

Бэзил Ремингтон-Барбер довольно долго смотрел на Генри не совсем недружелюбно, вопросительно приподняв брови.

- О том, что привело к аресту и убийству Лидо: будь хорошим парнем и ничего не упускай, а? Вы можете с уверенностью предположить, что за вами - как бы это сказать - наблюдали, пока вы были в Эссене. У нас есть хорошее представление о том, что произошло, даже с этим лавочником, но не обо всем.

Генри уже решил объяснить, что произошло, но известие о том, что Манфред мертв, заставило Генри тяжело сглотнуть. Когда к нему вернулось самообладание, он начал рассказывать историю почти так же, как и с Виктором. В отличие от русского, Ремингтон-Барбер часто перебивал его, задавая небольшие вопросы, чтобы помочь ему в пути или прояснить ситуацию. Закончив, он спросил Ремингтон-Барбера, что случилось с Лидо.

- Вы уехали из Эссена в четверг. Насколько мы понимаем, в тот вечер его задержало гестапо. Очевидно, они прибыли в его квартиру днем, перевернули ее вверх дном и ждали, когда он вернется домой. Слава богу, детонаторов там не было. Затем его доставили в полицейский участок на Вирховштрассе".

'Откуда ты это знаешь?'

- Один из его соседей: скорее всего, тот, которого вы встречали. Половина района услышала от нее, что произошло, и один из наших парней подслушал это. Что касается полиции, то они привлекли несколько отставных детективов, в то время как более молодые служат в армии, и еще один из наших знакомых слышал все это в баре, который они часто посещают. Манфред провел на Вирхов-штрассе весь уик-энд: гестапо дало ему отработать свой стандарт. Неприятные вещи Генри: они чертовы варвары. Он был кровавым месивом, когда его отвезли в провинциальную тюрьму через дорогу на Цвайгертштрассе. В понедельник гестапо напало на него еще раз, после чего, по общему мнению, той же ночью он умер. Очевидно, они должны были дать ему еще одну работу на следующий день. Я полагаю, в каком-то смысле они не убили его как такового, но, конечно...

'Конечно.' Генри чувствовал себя опустошенным. - Думаешь, мне следовало его предупредить?

- Ну, судя по тому, что ты говоришь, у тебя не было времени, не так ли? Если бы вы это сделали, вы бы опоздали на кельнский поезд и не знали бы, сколько времени им понадобится, чтобы найти пальто и след, ведущий в Лидо.

- Господи... я не знаю, что сказать.

"Что бы с ним ни делали, он не проронил ни слова: ничего не отдал. Если бы он сразу запел, вас, возможно, даже подобрали бы в Штутгарте - возможно, еще до того, как вы туда попали, но, оказывается, он был смелым человеком. Мы всегда говорим нашим парням, чтобы они продержались 24 часа, хотя, если быть откровенным, даже это затягивает с этими животными. Но он продержался гораздо дольше: удивительно, насколько стойкими могут быть люди".

- И храбрый.

'Действительно.'

- А лавочник?

'Что насчет него?'

"Извините, если это оказалось довольно... грязно".

Бэзил Ремингтон-Барбер выглядел сбитым с толку. 'Неряшливый? Нисколько! Вы поступили абсолютно правильно. Было бы грязно, если бы вы попытались выпутаться из ситуации любым другим способом. Нет, мы все были весьма впечатлены: ужасно не повезло, что владелец магазина знал Гертрауд Трауготт. Не твоя вина. Главное, вы действовали решительно. Не смотри так обеспокоено, Генри!

- Я скорее думал, что ты... я не знаю... рассердишься на меня?

- Я бы разозлился, если бы ты не рассказал мне, что произошло. И, как я уже сказал, за вами наблюдали в Эссене: то, что вы мне сказали, совпадает с тем, что мы уже знали. И нет никакого вреда в том, чтобы иметь агента, который знает, как убивать, если не придавать этому особого значения, а?

Ремингтон-Барбер хлопнул в ладоши и подвел Генри к столу у окна, на котором была разложена большая карта Эссена.

- Вы взяли с собой свои записи?

У Генри был.

'Хороший. Теперь нам нужно заполнить всю информацию, которую вы собрали на земле, на этой карте. Это будет похоже на сборку головоломки: должно быть довольно весело.

Генри не назвал бы это весельем. Они потратили час на изучение карты, Генри изо всех сил старался указать расположение заводов и других ключевых зданий. При всем своем дружелюбии и кажущейся неуверенности Ремингтон-Барбер оказался весьма искусным в вытягивании информации из Генри. К 2:30 карта была намного более подробной.

"Королевские ВВС должны быть довольны этим", - заявил он, осторожно сворачивая конверт и опуская его в металлическую трубку. Затем он встал и потер руки, как будто в волнении.

'Прямо тогда! Если поторопишься, успеешь на шестичасовой поезд до Женевы: сэкономишь нам еще один счет за гостиницу, а? Кстати, о деньгах. Лондон очень доволен этой миссией. Эдгар говорит передать вам, что 500 фунтов будут переведены на ваш счет в Credit Suisse на следующей неделе: говорит, что вы все знаете, о чем идет речь. Я ненавижу все, что связано с деньгами.

- А что теперь?

- Идите домой и ждите, пока мы свяжемся с вами, что мы и сделаем через мадам Ладнер.

- А когда это может быть?

- Хороший вопрос, Генри. Правда в том, что я понятия не имею. Может на следующей неделе, может в следующем году. Единственное, что я бы сказал, если бы Лондон был так доволен этой миссией, следующая могла бы быть намного интереснее. Что-то, чтобы с нетерпением ждать! Так что не волнуйтесь, я уверен, Лондон скоро захочет вас увидеть.

Генри встревожился. Лондон! Вы хотите, чтобы я поехал в Лондон?

Ремингтон-Барбер нахмурился. "Боже мой, нет! Лондон придет к вам.

***


## Глава 13: Берлин, август 1940 г.


Берлин в первое полное лето войны был городом тайн и приглушенных разговоров; город в центре конфликта, но далеко от звуков или более очевидных его последствий. Чем ближе к центру власти, тем больше было тайн и тем больше становились приглушенных разговоров. Если вы не знали кого-то хорошо и не были абсолютно уверены, что можете ему доверять, даже рутинный разговор был настороже и требовал окольного пути, чтобы достичь своей цели.

Францу Герману такой осторожный подход был отнюдь не чужд. Как юрист он привык быть осторожным и уклончивым; осмотрительность стала для него второй натурой. Но ближе к вечеру чрезвычайно приятного вторника в середине августа он вспомнил о необходимости быть еще более осторожным, чем обычно. Германн ехал на встречу с очень важным клиентом, генералом Верховного командования сухопутных войск.

Адвокат покинул свой офис на Фридрихштрассе, чтобы навестить этого клиента в его доме в Моабите. Германн направился на запад вдоль северного берега реки Шпрее и на станции Лертер свернул на Альт-Моабит, миновав Почтовый стадион. Четыре года назад он был там, наблюдая, как Норвегия неожиданно обыграла Германию со счетом 2:0 и выбила хозяев из футбольного турнира Олимпийских игр. Его первоначальное разочарование по поводу поражения было более чем компенсировано тем фактом, что Гитлер участвовал в игре и, как сообщалось, был в ярости. Он решил, что если Гитлер так расстроен результатом, то, возможно, поражение не так уж и плохо. Враг твоего врага...

На полпути по Стромштрассе он достиг цели: красивого многоквартирного дома с видом на Кляйнер Тиргартен. Горничная, которая выглядела еще подростком, впустила его в квартиру на верхнем этаже здания.

Генерал-майор Вернер Эрнст был в своем кабинете, все еще одетый в мундир. Он медленно двигал своей большой головой, как будто у него была больная шея. Его глаза были заметно маленькими по сравнению с остальной частью его лица. Он вежливо улыбнулся и указал на одно из двух кресел, стоящих под углом к окну, с небольшим кофейным столиком между ними. Позади него были огромные панорамные окна с видом на парк. Ветер, которого не было на улице, слегка покачивал верхушки деревьев из стороны в сторону.

- Пожалуйста, садитесь, герр Германн: вы меня извините, я только что вернулся с работы и не успел переодеться.

Они остановились, пока молодая служанка вернулась в комнату с подносом, который она поставила на кофейный столик. Германн чувствовал запах настоящего кофе, что в Берлине становилось все более редким ощущением.

- Спасибо, Анке, не волнуйся, я налью кофе. И фрау Эрнст напомнила мне, что сегодня у тебя выходной. Вы можете уйти пораньше, если хотите.

Генерал-майор принялся разливать кофе и предлагать гостю свежеиспеченные бисквиты. Он подождал, пока не услышал, как закрылась входная дверь квартиры, прежде чем дать знак своему адвокату, что может продолжать.

В течение следующих получаса Франц Герман просматривал различные документы со своим важным клиентом. Подпишите здесь, пожалуйста; объяснение, необходимое там; еще одна подпись здесь спасибо; здесь достаточно только инициала; позвольте мне объяснить этот лист; Я позволил себе засвидетельствовать эту форму; там еще одна подпись; все в порядке.

- Вот и мы, сэр. Я думаю, вы обнаружите, что процесс оформления имущества вашей матери завершен. Полагаю, средства поступят на ваш банковский счет в течение месяца.

- Благодарю вас, герр Герман. Вы справились с этим вопросом наиболее эффективно. Я понимаю, что потребовалось некоторое усилие, чтобы разобраться во всем. Я очень благодарен вам.

- Приятно, сэр.

Германн начал собирать бумаги и складывать их в свой портфель.

- Не присоединитесь ли вы ко мне, чтобы выпить, герр Германн? Моя жена уехала погостить к своей сестре в Потсдам, и я счастлив, что хоть раз дома секундомер не управляет мной.

Не дожидаясь ответа, генерал-майор достал бутылку арманьяка и налил себе и гостю большую порцию. Наступило долгое молчание, пока он осматривал напиток, прежде чем поднести бокал к губам и откинуться на спинку кресла, его крошечные глазки сначала внимательно изучили Франца Германа, а затем закрылись. Прошло некоторое время, прежде чем он открыл их.

- У вас есть дети, Германн?

'Нет, сэр.'

- Надеюсь, ты не считаешь, что с моей стороны неуместно спрашивать, но я недавно об этом думал. Это может быть странно для армейского офицера, но я заметил среди своих коллег, что те, у кого нет детей, похоже, совсем по-другому относятся к войне, чем те, у кого есть дети, особенно те, у кого есть сыновья. Мой собственный сын живет в Польше, герр Герман. Он оберлейтенант , ему всего 22 года. Как армейский офицер, я никогда не опасался за свою безопасность. Конечно, я всегда старался избегать поспешных суждений, которые могли бы причинить вред людям, находящимся под моим командованием. Но теперь мой собственный сын - солдат, я обнаружил, что это неожиданно сказывается на моем отношении к войне: я более осторожен, я беспокоюсь о ходе войны. Это произвело на меня гораздо более глубокое впечатление, чем я предполагал. Я надеялся, что мой сын станет архитектором..."

Голос генерал-майора оборвался; он, казалось, был занят своими мыслями.

- Надеюсь, ему не придется слишком долго оставаться в армии, сэр: скоро победа будет за нами!

Генерал-майор долго и пристально смотрел на адвоката.

- Вы так думаете, герр Херрманн? Почему вы так в этом уверены?

Адвокат неловко поерзал на стуле. "В газетах можно прочитать, как хорошо идет война, что это всего лишь вопрос времени, когда Британия сдастся и..."

- И вы верите всему, что читаете в газетах, герр Германн? Я думал, что юристов учат задавать вопросы, а не принимать их за чистую монету.

Германн пожал плечами, не зная, что сказать, и недоумевая, как он позволил себе втянуться в такой разговор.

- Скажите, герр Герман, вы состоите в нацистской партии?

- Я юрист, сэр. Я не участвую в политике.

"Многие юристы являются членами нацистской партии".

- Я не один из них, сэр.

Генерал-майор Эрнст встал, расстегнул куртку и подошел к окну. Деревья в Кляйнер Тиргартен перестали качаться. Генерал-майор закрыл окно и обернулся.

- Ну, если вам от этого станет легче, герр Герман, мне тоже.

Германн начал вставать, с облегчением от возможности закончить разговор на этом этапе. Генерал-майор жестом пригласил его оставаться на месте и сел рядом с ним, придвинув свой стул рядом со стулом адвоката.

- Вы умный малый, герр Герман.

'Спасибо, сэр.'

- Вы не только очень компетентный юрист, но и умеете казаться тем, кем не являетесь.

"Извините, я не уверен..."

- Ты отлично справляешься, изображая из себя кроткого юриста, не интересующегося политикой. Ты тихий и осторожный. Вы не привлекаете к себе внимание. Но я также знаю, что у вас есть - ну, как бы это сказать - у вас есть контакты.

Германн чувствовал, как у него сбилось дыхание, и в комнате стало жарче. Он изо всех сил старался звучать расслабленно.

- Подозреваю, сэр, здесь должно быть недоразумение. Я именно такой, каким вы меня изначально описали: юрист, не интересующийся политикой. Но будьте уверены, я верный...

- Пожалуйста, пожалуйста, герр Герман. Я уверен, что вы все эти вещи. Но, видите ли, я знаю, что для вас есть нечто большее, и вы обнаружите, что я не совсем несимпатичный. Я знаю, что у вас есть определенные контакты, и я хочу воспользоваться ими.

Франц Германн ничего не сказал. Генерал-майор наклонился к нему, так что их лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга. Он чувствовал запах бренди в дыхании Эрнста и видел крошечные красные морщинки в его глазах.

"Три недели назад, 29 июля, если быть точным, я был в Бад-Райхенхалле. Ты слышал об этом?'

"Конечно, очень приятный курортный городок в Баварии, недалеко от Зальцбурга. Мои родители провели там свой медовый месяц.

'Действительно. Но я был там не для того, чтобы пользоваться спа, уверяю вас. У тебя хорошая память, Франц?

'Да сэр.'

"Вернер. Пожалуйста, зовите меня Вернер. Ты обязательно запомнишь то, что я сейчас скажу. Ничего не записывайте.

Германн кивнул.

"Моя область знаний в армии - логистика. Это не гламурная работа, но немногие люди в высшем командовании знают лучше меня, как эффективно перемещать наши войска и обеспечивать их хорошее снабжение. Это, пожалуй, самая недооцененная часть войны. Одно дело - быстро наступать, особенно против слабого противника, и совсем другое - обеспечить целостность наступления, имея хорошие запасы продовольствия, топлива и боеприпасов. Это то, в чем я преуспеваю. Но я рассказываю вам все это не для того, чтобы показаться важным. Причина моего пребывания в Бад-Райхенхалле заключалась в том, что начальник штаба генерал Йодль проводил там сверхсекретное совещание по прямому указанию самого фюрера. Выпьете еще арманьяка, Франц? Это превосходно, одно из наиболее ощутимых преимуществ нашего завоевания Франции".

Он налил еще две большие меры.

"Йодль человек занятой, он не собирает вокруг себя старших офицеров в приятных баварских курортных городках без очень веской причины. И причина, по которой он собрал нас в прошлом месяце, заключалась в том, что теперь, когда Франция пала, фюрер обратил свое внимание на то, кого мы атакуем следующим. Принято считать, что операция "Морской лев" является нашим приоритетом, и вскоре мы начнем вторжение в Великобританию. Как вы знаете, мы начали нашу воздушную атаку против них больше месяца назад. Но Кригсмарине серьезно сомневается, что мы когда-нибудь сможем успешно вторгнуться на Британские острова. Мы надеемся, что выиграем то, что они называют Битвой за Британию, завоюем господство в воздухе, и это приведет к победе. Но это маловероятно. Королевские ВВС оказались решительным противником, и Черчилль не проявляет никакого желания сдаваться".

С закрытым окном в комнате стало довольно душно. Генерал-майор встал, чтобы снять пиджак и расстегнуть воротник.

"Фюрер поручил генерал-полковнику Йодлю изучить другие варианты, в случае, если мы не будем вторгаться в Британию. Вариант, который мы обсуждали в Бад-Райхенхалле, заключался в вторжении в Советский Союз".

Во время последовавшей потрясенной тишины Германн услышал из холла громкое тиканье часов. Верхушки деревьев в Кляйнер Тиргартен снова начали качаться. Генерал-майор потянулся к боковому столику и открыл коробку сигар. Он предложил один адвокату, который отказался, затем медленно закурил себе.

"Вторжение в Советский Союз? Но ведь это было бы безумием! У нас с ними договор?

- Это не так возмутительно, как ты думаешь, Франц. Этот пакт был разработан, чтобы держать наши восточные границы в покое, пока мы имеем дело с Западной Европой. У меня нет любви к Советскому Союзу, но для многих из нас, Франц - тех из нас, кто подходит к делу с профессиональной военной точки зрения, а не с идеологической, - перспектива вторжения в Советский Союз является кошмаром. Попытка войти туда означала бы игнорирование уроков истории. Сам Бисмарк говорил, что секрет политики заключается в том, чтобы "заключить хороший договор с Россией", что мы, конечно же, и сделали. С военной точки зрения вторжение в Советский Союз может закончиться катастрофой. Даже фельдмаршал Кейтель пытается отговорить Гитлера от этой идеи, и он хорошо известен тем, что никогда не возражал против фюрера".

- Когда произойдет это вторжение?

- Слишком рано говорить, Франц. Это может никогда не случиться. Йодль собрал нас в Бад-Райхенхалле с целью заставить нас теоретически подумать о том, как мы можем подготовиться к такому плану. Это так чувствительно и так секретно, что мы можем только думать об этом. Окончательное решение останется за фюрером. После завоевания Нидерландов и Франции он убежден, что он военный гений: он думает, что мы, старшие офицеры вермахта, слишком осторожны, слишком консервативны.

Теперь генерал-майор был окутан сигарным дымом цвета бронзы. Он откинулся на спинку стула, уставившись в потолок.

- Однако, Франц, даже Гитлер знает, что время вторжения должно быть очень точным, если мы не хотим, чтобы нас застали врасплох русской зимой. Если мы не достигнем своих целей к началу зимы, мы обречены. Так что нам нужно атаковать не позднее середины мая. Тогда у нас есть шанс на успех, хотя и не очень хороший".

- Зачем ты мне это рассказываешь?

"Многие из нас считают, что вторжение в Советский Союз было бы для Германии самоубийством. В Бендлерблоке есть группы единомышленников. Мы считаем, что действуем в интересах Германии. Как вы, наверное, знаете, штаб-квартира абвера находится в Бендлерблоке. Несколько дней назад я разговаривал со старым другом, очень старшим офицером абвера. Его мать умерла месяц назад, и он спросил, могу ли я порекомендовать хорошего адвоката, чтобы он обо всем позаботился. Я рассказал ему о тебе, и все. На следующий день он попросил меня прогуляться с ним по берегу Ландвер-канала. Он признался мне, что вы попали в поле зрения абвера.

- Это нелепо, сэр. Это просто неправда. Я должен настаивать на том, чтобы...

- Франц, ты не должен волноваться. Он ободряюще похлопал адвоката по руке. - Просто будьте очень, очень благодарны, что это абвер, а не гестапо. По словам моего друга, они знают, что вы можете передавать информацию союзникам. Они позволили вам продолжать делать это, потому что верили, что может наступить время, когда они захотят использовать этот канал. Это время пришло.

Германн протянул руки в жесте "что я могу сказать". - Я не предатель, сэр. Я считаю себя верным немцем. Я считаю, что Германия должна быть демократической страной и что эта война может нас погубить".

- Никто не говорит, что ты предатель. Я тоже, если уж на то пошло. У всех нас разные мотивы. Вы передадите эту информацию о встрече в Бад-Райхенхалле и возможности вторжения в Советский Союз?

'Конечно.'

Когда он выходил из квартиры, дул прохладный вечерний ветерок, приятно облегчавший духоту в квартире, но на Германна это не действовало успокаивающе. Он чувствовал, как огромные деревья приближаются к нему, и представлял, что люди вокруг него на тротуаре смотрят на него. Ему нужно было двигаться быстро, он не мог позволить себе думать о вещах.

***

Когда Францу Германну было 16 или 17 лет, в его школьной группе какое-то время было модно искоренять древние китайские пословицы, которые затем они цитировали друг другу, как будто наткнулись на мудрые слова, открывающие тайны вселенной. Все это было довольно претенциозно и длилось недолго. Пара из их группы продолжала цепляться за различные древние верования еще долгое время после окончания школы, и именно они стали первыми членами нацистской партии.

Одно из высказываний, которые они распространяли, поначалу звучало как китайское пожелание удачи: "Чтобы ты жил в интересные времена". Дело в том, что на самом деле это было проклятие. Он так и не понял, почему надежда на то, что кто-то живет в интересные времена, была проклятием. Всю свою жизнь он хотел, чтобы его жизнь была более интересной: послушным учеником; не годен к военной службе; бездетный брак и достойная, но скучная карьера.

Теперь он оказался в ловушке между вратами рая и берегами ада. За случайным замечанием во время неосторожной беседы на званом обеде через месяц после начала войны последовала тайная встреча в зоопарке через неделю. Он и элегантная женщина с венским акцентом, подсунувшая ему записку, когда он покидал званый обед, стояли рядом с вольером для слонов, наблюдая, как животные брызгают друг на друга водой. Я заметил, что вы сделали несколько замечаний по поводу режима. Вам лучше быть осторожным, где и кому вы говорите такие вещи. Он кивнул, он понял, что был неосторожен; его жена недвусмысленно рассказала ему об этом по дороге домой. Слишком много хорошего вина было его оправданием. Но вы также говорили что-то о напряженности в руководстве нацистской партии в Берлине? С чего взял?

Он подождал, пока два слона закончат перекликаться. От одного из моих коллег, сказал он ей.

А как его зовут?

Он колебался, прежде чем ответить. Венская дама была явно не совсем такой, какой казалась. Франц Герман мог бы уйти в тот момент. Он мог бы сказать, что не хочет продолжать дело и был бы признателен, если бы они оба могли забыть, что когда-либо встречались. Вряд ли она сообщила бы о нем в гестапо. Но было что-то почти соблазнительное в ее поведении. Он счел невозможным не ответить ей.

Алоис Ягер: мы работаем в одной юридической фирме. Он важная шишка в руководстве нацистской партии в Берлине. Что касается его, то я совершенно аполитичен. Я выполняю большую часть его юридической работы, пока он занимается делами нацистской партии, так что у него есть причины быть мне благодарным. Он не может не сплетничать. Я слышу, как он говорит о Геббельсе: он его терпеть не может, они просто не ладят. Но, насколько мне известно, многие высокопоставленные нацисты в Берлине разделяют мнение, что Геббельс не может быть эффективным гауляйтером города и министром пропаганды. Они думают, что он должен сосредоточиться на одном или другом.

"Это очень интересно", - ответила она . Вы явно в состоянии собрать такую информацию. Я хотел бы рассказать вам, как вы можете передать это людям, которым нужно знать такие вещи. Готовы ли вы сделать это?

Германн сказал, что да. Они подошли к вольеру с тиграми, а затем к аквариуму. Дама взяла его под руку в перчатке и подробно объяснила, как он может вступить в контакт с нужными людьми.

А потом его положение стало еще более шатким в декабре, когда на пороге его дома появилась Роза. Что он мог сделать: отвергнуть ее? Было логично поселить ее и детей у матери, и он был уверен, что это будет только на несколько недель, но это было восемь-девять месяцев назад. Теперь он был британским шпионом и укрывателем еврейской семьи, и он понял, почему фраза "чтобы ты жил в интересные времена" была действительно проклятием.

***

Франц Германн предпочел бы прогуляться и дать себе возможность собраться, но время было против него, поэтому он сел на трамвай от Альт-Моабит до Унтер-ден-Линден, выйдя на остановку раньше, чем нужно, на перекрестке с Фридрихштрассе.

Несмотря на то, что он был так близко, он решил не заглядывать обратно в свой кабинет: если бы кто-нибудь преследовал его или заметил на улице, для него было бы нормальным вернуться к работе, но он торопился. Он прошел по Унтер-ден-Линден еще два квартала, прежде чем повернуть налево на Оперную площадь.

Хотя он приходил на красивую площадь по крайней мере два раза в неделю и делал это уже много лет, это, тем не менее, вызывало у него тревожное чувство. Он никогда не мог забыть того, что произошло семь лет назад, в мае 1933 года, когда нацисты сожгли десятки тысяч книг. Запах сохранялся в течение нескольких дней, и в течение нескольких недель после этого люди натыкались на крошечные кучки пепла по всему району. Даже месяцы спустя нередко можно было встретить клочки бумаги, которые каким-то образом избежали пламени, вызывающе летающие по городу, заставляя прохожих украдкой взглянуть на пару слов, которые могут их испортить.

Его чувство страха усилилось, когда он вошел в собор Святой Ядвиги, в котором он поклонялся с детства. Хотя они жили в Далеме и рядом с ними было много католических церквей, его мать считала, что их благочестие возрастало, когда они молились в резиденции архиепископа.

Теперь собор служил для него совсем другой цели.

Месса как раз подходила к концу, и большая часть прихожан покидала церковь. Раньше люди собирались небольшими группами и болтали, но сейчас это было не принято. Вы никогда не знали, кто может смотреть или слушать.

Германн сидел в одиночестве в задней части собора, наблюдая, как небольшая группа священников у главного алтаря начала расходиться. И действительно, высокая и слегка сутулая фигура молодого священника, которого он искал, вышла из небольшой группы и широкими шагами направилась к исповедальне, которая стояла отдельно в стороне.

Я всегда исповедуюсь после обедни по вторникам и четвергам. В такие дни я пользуюсь отдельной исповедальней, той, что возле главного алтаря. Только тогда приходи ко мне. Там нас никто не услышит. Это безопаснее. Или, по крайней мере, не так опасно.

Франц Германн встал со своего места и пошел к алтарю, где преклонил колени и перекрестился, прежде чем подойти к исповедальне, в которую вошел молодой священник. Только что вошел старик в потрепанных штанах, что-то тихо бормоча себе под нос. Адвокат сел рядом с элегантно одетой дамой с голубым шелковым шарфом на шее. Она сжимала в руке фотографию какого-то мальчика в форме Люфтваффе и вытирала глаза накрахмаленным белым носовым платком.

Старик вышел, все еще бормоча что-то себе под нос, и элегантно одетая дама заменила его, ее высокие каблуки резко отдавались эхом от кафельного пола. Исповедница находилась в идеальном положении: в отличие от тех, что были сгруппированы на другой стороне собора, эта была изолирована в тихой галерее, и стулья стояли далеко от ложи: нельзя было ничего подслушать, даже то, что звук голоса, не говоря уже о словах.

Через несколько минут вышла дама, все еще протирая глаза. Германн подошел к ложе, перекрестился, задернул тяжелую бархатную занавеску и опустился на колени.

"Благослови меня, Отец, ибо я согрешил. Прошло две недели с момента моей последней исповеди.

Он не был уверен, знает ли отец Йозеф, что он там, но он посмотрел на решетку и при звуке своего голоса увидел, что молодой священник резко сел. Взглянув на него, отец Йозеф заметил красный нос священника, из-за которого он всегда выглядел так, словно только что пришел с мороза.

- Продолжай, сын мой.

"Я согрешил, Отец. Боюсь, я слишком жестоко обращался с нашей служанкой, потому что подозревал, что она ворует мелочь, оставшуюся в доме, хотя теперь я думаю, что это была не она. И я был повинен в грехе зависти: друг смог найти лучшую ткань и сшить из нее прекрасный костюм - вы должны знать, как это тяжело в наше время, и я считаю, что это было причиной чувство ревности во мне.

- А какие еще грехи, сын мой?

- Боюсь, я употребил имя Господа напрасно: я употребил его неуважительно. Я сожалею об этом и обо всех грехах моей прошлой жизни".

'Вот и все?'

- Вот так, отец. Адвокат думал, что он поступил правильно, разобравшись с тремя вещами, которые мог выдать за грехи.

Священник будет расшифровывать его сообщение. Признание в слишком жестком обращении с горничной было для безопасности: все хорошо, за мной не следят . Грех зависти указывал на то, что ему нужно было встретиться со своим контактом. Произнесение имени Господа напрасно означало, что это было срочно.

'Я понимаю.' Священник закашлялся, останавливаясь, чтобы все осознать. Сквозь решетку Германн мог видеть, как голова священника качалась вверх и вниз, а красный нос был отчетливо виден во мраке. "Скажи три раза "Радуйся, Мария" и помолись за свои грехи. В следующий раз она будет в четверг, сын мой. Я передам ваше сообщение. Встретимся с ней в обычном месте в обычное время в пятницу. Вы можете это сделать?

- Да, отец.

- Если она не справится с этим или не появится, возвращайся сюда во вторник. Тебе лучше произнести Акт раскаяния, сын мой.

"Я искренне сожалею о том, что обидел тебя, мой Господь, и я ненавижу все свои грехи, потому что я боюсь потери рая и мук ада. Я твердо решаю с помощью вашей благодати исповедовать свои грехи, покаяться и исправить свою жизнь. Аминь.'

Священник ответил молитвой о прощении. "Благодарите Господа, ибо Он благ".

Германн перекрестился и ответил: "Ибо вовек милость Его".

Он вышел из исповедальни: стулья уже были заняты. Он остановился в основном корпусе собора, произнес "Радуйся, Мария" и несколько других молитв, затем поспешно вышел и направился домой в Далем, его ответ на отпущение грехов повторялся в его голове на протяжении всего путешествия.

"Ибо вовек милость Его".

Он, конечно, на это надеялся.

***

Военный атташе португальской миссии в Берлине прекрасно знал, что его секретарь при любой возможности посещает мессу. Хотя он и не был таким набожным, как ему хотелось бы быть, Полковник был весьма впечатлен тем, что находил религиозные обряды в других каким-то образом обнадеживающим. По крайней мере, это был знак того, что его Дона Мария ду Росарио , сдержанная женщина, мало делящаяся собой, должна заслуживать доверия. Иногда он любил представлять, в каких грехах должна исповедоваться его секретарша. Она вела благочестивую жизнь: не пила и не говорила лишнего; она была трудолюбивой и верной служанкой португальского правительства, с фотографией Салазара в рамке на столе.

Берлин был, как любил напоминать полковник всем, кто хотел его слушать, не легкой должностью и, возможно, самой важной из всех зарубежных миссий Португалии. Нейтральная страна должна была склоняться то в одну сторону, то в другую, в зависимости от ветра войны. Это требовало быстроты и предельной осмотрительности, а полковник, в свою очередь, требовал этого от своего штаба. Так что не было ничего необычного и даже неожиданного, когда донья Мария ду Росарио вошла в кабинет полковника с аккуратной стопкой документов сразу после пяти часов дня в четверг, 15 августа .

"Эти письма должны быть подписаны, сэр; каждый добавляется к соответствующему файлу; если вы сможете подписать их перед отъездом, я гарантирую, что они будут в дипломатической сумке в пятницу вечером. Сейчас я ухожу в собор, но буду рад вернуться позже, если я вам понадоблюсь, сэр. В противном случае я буду первым делом с утра.

- Все в порядке, - сказал полковник секретарю. - Я подпишу бумаги и увидимся первым делом. По правде говоря, она пришла на работу раньше него. Она неизменно оказывалась в офисе к 7:30, когда вокруг было мало других сотрудников. Он не знал, почему она пришла так рано, но у него были все основания быть ей за это очень благодарной. Он приходил на работу между 8:30 и 9:00, чтобы найти все свои бумаги в порядке и все аккуратно разложено на столе, его день был уже организован для него. Конечно, технически он нарушил протокол, предоставив ей доступ к секретным документам, но это так сильно облегчило жизнь и, конечно, как мог такой набожный католик не заслуживать доверия?

Донья Мария ду Росарио поспешила из посольства в четверть шестого и прибыла в собор Святой Ядвиги как раз к ранней вечерней мессе. Было около шести часов, когда она наконец вошла в исповедальню, теперь уже был легкий ранний вечерний холодок. в монастырях, заставляя ее туго натягивать на плечи легкую куртку.

"Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Моя последняя исповедь была неделю назад.

Отец Йозеф посмотрел на нее, его лицо плотно прижалось к решетке, чтобы убедиться, что это действительно она.

"Каковы ваши грехи?"

Она назвала код: грех чревоугодия, чтобы показать, что все в порядке, и грех говорить плохо о ком-то за его спиной, чтобы убедиться, что ей не о чем сообщить. Священник заговорил настойчиво.

- Хьюго был здесь два дня назад. Он должен увидеть вас как можно скорее. Я сказал ему, что это будет завтра, обычное место и обычное время. Я надеюсь, ты сможешь сделать это?'

Донья Мария заверила священника, что может. Как дела, спросил ее священник?

Очень занята, сказала она ему. "Через кабинет полковника проходит так много материалов, что я работаю почти допоздна и каждое утро начинаю раньше, чтобы найти самые важные бумаги. Хотя это становится все более и более рискованным. Я боюсь, что рано или поздно меня заподозрят".

"Может быть, умерить ваши часы. Мне сказали, что материал, который вы отправляете, настолько хорош, что вам не следует слишком рисковать. Не забудь, завтра тебе нужно встретиться с Хьюго и доложить о том, что он тебе скажет.

'Я знаю.'

'Вы хотите помолиться? Должен ли я дать вам отпущение грехов?

Донья Мария ду Росарио уже встала и собиралась покинуть исповедальню.

- Нет, спасибо, отец.

Поспешно выходя из церкви, она только что вспомнила, что перекрестилась и остановилась для очень короткой молитвы.

***

На следующий день, в пятницу, над центром Берлина пронесся необычный ветер. Казалось, что он задерживается примерно в четырех футах от земли, создавая странный эффект листьев и маленьких кусочков мусора, развевающихся в воздухе. Ветер все еще дул, когда Франц Германн выбежал из своего кабинета в час дня. Он собирался прогуляться, сказал он своей секретарше, заверив ее, что вернется как раз к двухчасовому совещанию. Он свернул на Беренштрассе, затем выехал на Вильхемштрассе. Между Вильхемштрассе и Герман-Герингштрассе располагался небольшой парк, занимавший не больше квартала, где конторские служащие - но их было немного - любили обедать.

Он вошел и пошел к северо-западному углу, где ряд старых скамеек окружал огромное дерево. Возможно, из-за того, что скамейки казались такими неудобными, или из-за того, что из-за размера дерева место всегда находилось в тени, это место было пустынным, если не считать женщины с оливковой кожей лет тридцати, скромно сидевшей на краю одной из скамеек. Ее угольно-черные волосы были убраны назад с лица, которое могло бы быть еще красивее, если бы не отсутствие макияжа и наличие слегка неодобрительного взгляда. Она ела яблоко, а на коленях у нее лежала открытая книга. Он сел на соседнюю скамейку и снял куртку, вынув при этом из куртки пачку сигарет. Он предложил одну даме.

- Нет, спасибо, сэр. Я не курю, - ответила она с иностранным акцентом.

- Очень разумно: моя жена не одобряет.

- Я могу предложить тебе яблоко взамен.

Так обмен продолжался. В том маловероятном случае, если бы кто-нибудь подслушал разговор, это звучало бы так, будто двое незнакомцев проводят время днем. Но вскоре они убедились, что друг друга в безопасности; за ними не следили, и у него была информация, которую он мог передать.

Германн переместился на край своей парковой скамейки, чтобы оказаться ближе к той, на которой сидела донья Мария ду Росарио. Она открыла свою книгу и делала вид, что жадно читает ее. Адвокат наклонился вперед, курил, положив локти на колени. Он смотрел на землю, время от времени поднимая глаза, чтобы убедиться, что вокруг никого нет. Он говорил очень тихо, но так громко, что донья Мария могла все слышать.

- Как быстро вы сможете отправить сообщение в Лиссабон?

Не отрываясь от книги, ответила она. - Зависит от того, сколько времени, но сегодня вечером будет сумка. Если я смогу напечатать его вовремя, я смогу его ввести.

- Тебе придется, это срочно. Это то, что вы должны сказать им. Генерал-полковник Йодль провел совещание в Бад-Райхенхалле 29 июля . Присутствовал мой информатор, старший офицер ОКХ. Я не называю его имени, не сейчас. Очевидно, теперь они рассматривают возможность того, что Британия все-таки может не капитулировать, а Гитлер хочет иметь альтернативные планы. Цель встречи с Йодлем состояла в том, чтобы заставить старших офицеров начать думать о планах вторжения в Советский Союз".

Он посмотрел на Дону Марию. Ее брови поднялись очень легко и на мгновение, как будто она прочитала что-то интересное в своей книге. Она откусила от своего яблока.

"Мой информатор говорит, что многие профессиональные армейские офицеры выступают против идеи вторжения, так как думают, что это закончится неудачей. Предполагается, что любое вторжение должно начаться к середине мая, потому что оно должно закончиться к началу зимы. У тебя есть все это?

Донья Мария сказала, что да. Германн заметил, что теперь ее лицо расслабилось, и она даже позволила себе легкую улыбку, когда на мгновение повернулась к нему. Он попросил ее повторить то, что он ей сказал. Ее повторение было впечатляюще точным. По ее словам, сейчас она вернется в посольство и наберет код как раз к вечерней дипломатической сумке. Было ли что-нибудь еще?

- Думаю, достаточно!

***


## Глава 14: Берлин, январь 1941 года


- О, еще одно дело, герр Герман.

В эти дни у секретаря Франца Германа, казалось, всегда было "еще одно дело", с которым нужно было разобраться. До войны у девяти старших юристов фирмы на Фридрихштрассе, 181 было достаточно работы, чтобы быть занятыми и хорошо оплачиваемыми, но не настолько, чтобы перегружаться. Теперь все изменилось: один из старших юристов ушел в отставку и не был заменен, а двое других присоединились к вооруженным силам вместе с половиной младших юристов. Как будто этого было недостаточно, Алоис Ягер теперь, казалось, тратил более половины своего рабочего времени на дела нацистской партии, а это означало, что оставшиеся пять старших должны были взять на себя все больше и больше работы Ягера. Не то чтобы они могли жаловаться; они просто должны были согласиться с этим. Что касается Германа, то, как бы неприятно это ни казалось, по крайней мере, это давало фирме некоторую политическую защиту.

- Вы помните генерал-майора Вернера Эрнста, герр Германн?

Он ничего не слышал от генерала с момента их встречи в августе. Он надеялся никогда больше о нем не слышать. Он изо всех сил старался выглядеть так, будто ему очень трудно вспомнить, кто такой генерал.

- Тебе придется напомнить мне, Ильза. Было ли это как-то связано со спором с его банком?

'Нет, сэр. Это был другой армейский офицер. Вы разбирались с делами покойной матери генерал-майора Эрнста. Все было кончено в августе.

'Да, конечно. Я вспомнил. Разве он не живет рядом с Кляйнер Тиргартен?

- Верно, сэр. Он звонил сегодня, пока вы были на совещании. Он говорит, что возникли один или два вопроса относительно имущества его матери, о которых он хотел бы поговорить с вами. '

- У вас есть мой дневник, Ильза, пожалуйста, организуйте встречу.

- Он сказал, что это срочно, герр Герман.

Он знал, что Ильза будет ожидать от него протеста: дела, связанные с состоянием матери генерала все эти месяцы, вряд ли можно считать неотложными. Но он также знал, что если генерал сказал, что ему нужно срочно его увидеть, то это было срочно. Он почувствовал, что ему снова становится жарко, и понял, что громко барабанит пальцами по столу.

- Очень хорошо, Ильза. Он может либо прийти сюда завтра днем, либо я могу зайти к нему домой после работы".

- Он сказал, что вы должны пойти в его квартиру сегодня вечером, сэр.

***

Франц Германн с нетерпением ждал, когда Ильза уйдет с работы, и потратил полчаса до того, как она ушла, оптимистично пытаясь придумать возможную настоящую проблему с имуществом матери генерал-майора, что, как он знал, было крайне маловероятным. Если бы проблема действительно была, она бы давно появилась. Он боялся, что генерал-майор собирается доверить ему еще одну тайну.

Он подождал, пока пройдет пять минут после отъезда Ильзы, и ушел, сумев найти редкое такси на Унтер-ден-Линден, чтобы довезти его до Штормовой улицы, откуда он прошел небольшое расстояние до многоквартирного дома генерал-майора Эрнста. Та же горничная-подросток впустила его в квартиру, в которой сейчас царил хаос.

В холле были свалены упаковочные ящики, чемоданы стояли у дверей, мебель и картины были покрыты чехлами. Крупная дама, которую он принял за фрау Эрнст, ненадолго вышла проверить, кто гостья, но тут же вернулась на кухню, где Германн мог видеть по меньшей мере еще одну служанку, занятую мытьем стен. Генерал-майор Вернер Эрнст встретил его в холле.

'Германн: спасибо, что пришли так скоро. Мне нужно уехать очень скоро, и перед этим нужно разобраться с надоедливой бумажной работой. Анке, пожалуйста, убедитесь, что нас не беспокоят. Следуй за мной, Герман.

Кабинет находился в том же состоянии переворота, что и остальная часть квартиры, но у окна стояли два непокрытых кресла, к которым Эрнст подвел своего адвоката.

"Мне жаль слышать, что есть проблемы с поместьем, сэр. Я полагал, что все было благополучно завершено еще в августе.

Генерал -майор рылся в ближайшем упаковочном ящике, откуда достал бутылку арманьяка и два стакана. Он налил большую меру Герману и значительно большую себе. Садясь, он пододвинул свое тяжелое кресло поближе к креслу Германна, так что оба подлокотника соприкасались. Когда он говорил, то тихим голосом.

"Конечно, все было удовлетворительно, Германн. Вы проделали отличную работу. Однако, боюсь, для приличия мне пришлось немного повозмущаться: я сказал фрау Эрнст, что вы недостаточно эффективны, и написал об этом в письме сыну. Сейчас его перевели в Норвегию, и я предполагаю, что цензоры прочитают его сообщение".

Генерал -майор встал и потянулся, затем подошел к занавескам и задернул их. Германн заметил, что генерал-майор выглядел более осунувшимся, чем прежде, его крошечные глазки слегка налились кровью. Казалось, он немного похудел, и его лицо стало более морщинистым. Он скрутил недокуренную сигарету в пепельницу и достал сигару из коробки, лежавшей на упаковочном ящике; он не удосужился предложить один адвокату.

- Дела идут нехорошо, Германн. Атмосфера в Бендлерблоке ужасна. Атмосфера во всем Берлине ужасная. Все подозревают всех остальных в заговоре против них: трудно понять, кому можно доверять. Боюсь, больше всего не доверяют профессиональным солдатам в верховном командовании и руководству абвера. Даже если вы вступите в нацистскую партию, в наши дни это не имеет никакого значения. Я чувствовал себя обязанным присоединиться в ноябре, но я все еще думаю, что люди относятся ко мне с подозрением. Причина всех этих потрясений в квартире в том, что меня переводят в Варшаву. На мой взгляд, это совершенно не нужно; Я могу делать свою работу так же хорошо, если не лучше, из Берлина. Но я думаю, что Гитлер, Гиммлер и остальные хотят ослабить любые возможные источники оппозиции к ним. Может быть, оппозиция - это слишком громко сказано; возможно, я имею в виду несогласие.

- Как вы думаете, они подозревают вас в передаче информации?

Генерал-майор медленно покачал головой, одновременно закуривая сигару. Он сделал небольшую паузу, глубоко вдохнув.

'Нет нет нет! Послушай, Германн, если бы они это сделали, меня бы здесь не было - и, подозреваю, тебя тоже. Я был очень осторожен, и я полагаю, что вы тоже. Дело в том, что после встречи в Бад-Райхенхалле в конце июля ряд старших офицеров вроде меня, которых просили подумать о возможности вторжения, советовали проявлять осторожность. Во всяком случае, не у всех. Слишком многие люди считают, что должны говорить то, что хочет услышать фюрер, поэтому они с энтузиазмом соглашаются с этим. Ряд других, надо сказать, фактически согласен с вторжением в Советский Союз. Но для таких людей, как я, мы не сделали ничего, что можно было бы расценить как измену. В моем случае я смог подготовить подробные документы о трудностях с обеспечением надлежащего снабжения наших сил. Скажи мне, Германн: ты знаешь, сколько от нашей границы в Польше до Москвы?

Адвокат покачал головой. Без понятия.

"Более 1000 километров. Для сравнения, от нашей западной границы, скажем, около Саарбрюккена, до Парижа около 340 километров: так что вторжение в Советский Союз будет в три раза больше. И, скажу я вам, дороги во Франции значительно лучше. Помимо местности, вы также должны учитывать другие факторы, такие как погода, и вы можете видеть, насколько рискованным становится вторжение. Вот что я говорил в своих отчетах: я очень тщательно придерживаюсь фактов. Но это не пошло мне на пользу. Они следят за такими, как я. Мне не доверяют полностью, отсюда мой переезд в Варшаву".

- Так зачем ты упаковываешь квартиру?

"Моя жена не хочет оставаться здесь одна. Она и ее сестра в Потсдаме обсуждают переезд в старый охотничий домик их семьи недалеко от Магдебурга. Она говорит, что там она будет чувствовать себя в большей безопасности. Слушай, Германн, мне нужно тебе еще кое-что сказать, еще одна информация, которую ты должен передать через свои контакты. Это будет последняя информация, которую я даю. Нам слишком опасно встречаться снова, и, во всяком случае, через несколько дней я буду в Варшаве".

Адвокат кивнул и наклонился ближе к Эрнсту.

"Я случайно знаю, что за неделю до Рождества Гитлер издал подробную директиву о вторжении в Советский Союз. Фюрер очень скуп на количество издаваемых им директив, не более одной-двух в месяц. И этот настолько секретный, что я мог только взглянуть на него в присутствии других, и, конечно же, мне не разрешалось забирать копию - возможно, это еще одна причина, по которой я знаю, что мне больше не доверяют. Я лишь смутно знаю, что содержится в этой директиве, хотя знаю, что в ней говорится о вторжении, происходящем в середине мая. Вы должны передать это дальше: вы это сделаете?

- Да, но они наверняка захотят узнать подробности?

"Я уверен, что они захотят, они, без сомнения, могут даже захотеть увидеть копию директивы, но она очень, очень ограничена. Насколько я понимаю, их было всего девять экземпляров. Если вы только сообщите, что вторжение все еще продолжается и запланировано на середину мая, это важно. Вам лучше уйти сейчас, Германн. Я рад, что мы наконец смогли разобраться с имуществом моей матери!

Когда они вышли из кабинета, он положил руку на плечо адвоката.

- Сомневаюсь, что мы еще встретимся, Германн. Может быть, когда-нибудь, если обстоятельства будут совсем другими. Но кто знает, а? Удачи.'

Отправляясь в тот вечер домой, Франц Германн не мог припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя более несчастным или таким испуганным.

***

'И это сообщение? Больше не надо?'

Донья Мария ду Росарио и Франц Герман прогуливались вокруг огромного дерева в парке между Вильхемштрассе и Герман-Герингштрассе, понимая, что это более опасно, чем сидеть на скамейках вокруг дерева, но шел дождь, и скамейки промокли. они бы выглядели подозрительно.

"Я знаю, что это ненадолго, но это очень важно. Помните, Гитлер издал директиву за неделю до Рождества: они все еще планируют вторжение в Советский Союз и говорят о середине мая. Это через четыре месяца.

- Да, я надеялся, что даже британцы смогут решить эту проблему, спасибо.

***

Франц Германн встретил Дону Марию ду Росарио в пятницу, 17 января. В следующий вторник Ильза зашла к нему в кабинет незадолго до обеда. Был телефонный звонок.

- Этот человек сказал, что, как он понял, вы специализируетесь на разборе имений, особенно сложных. Его дядя недавно умер в Бремене, и он хотел знать, есть ли у нас там офис. Я сказал "нет", и он сказал, чтобы не волноваться и что, возможно, он перезвонит".

- Бремен, говоришь?

- Да, герр Герман. Я не знаю, почему он решил, что у нас есть офис в Бремене, но вот он. Вот эти письма...

Это был всего второй раз, когда отец Йозеф называл его так. Звонок ему в офис означал, что что-то не так. Отсылка к Бремену означала, что это было крайне срочно. Он должен был присутствовать на исповеди той ночью.

***

"Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Моя последняя исповедь была неделю назад.

Отец Йозеф прижался лицом к решетке, разделяющей двух мужчин. "Нам нужно быть быстрыми. У меня есть сообщение от нее: она передала ваше сообщение, и с ней срочно связались. Судя по всему, вы говорили о документе. Не говорите мне ничего об этом, но они говорят, что им нужно это увидеть. Это сообщение. Вы понимаете?'

- Я понимаю, отец, но не понимаю. Я посмотрю, что я могу сделать, но они должны понять, что мой источник покинул Берлин. Это будет очень трудно".

- Я только передаю сообщение. Она сказала, что вам нужно знать, прежде чем вы сможете встретиться на обычном рандеву, на случай, если вы сможете заполучить его. Делай все возможное, сын мой: я уверен, что Бог направит тебя. Хочешь исповедаться?

Герман покачал головой.

- Нет, спасибо, отец. Я не знаю, с чего начать.

***

За 12 месяцев, прошедших с тех пор, как он воссоединился со своей первой женой и сыном, Гюнтер Рейнхарт изо всех сил старался навещать их хотя бы раз в неделю в доме в Далеме. В одном отношении договоренность держалась очень хорошо. О матери Франца Германа не могло быть лучшего ухода, и разговоры о том, что ей придется переехать в дом престарелых или даже в больницу, были давно забыты. Фрау Германн понятия не имела, что ее превосходная медсестра на самом деле была врачом, и уж тем более не знала, что она еврейка и у нее двое детей. Ее слух был настолько плох, что она никогда не слышала ни шагов этажом выше, ни приглушенных детских голосов.

Но во всех остальных отношениях их затруднительное положение становилось все более безнадежным. Положение евреев в Берлине ухудшалось с каждым днем: хотя для некоторых все еще была возможность эмигрировать, это было для тех, кто имел все необходимые документы и мог позволить себе взимать штрафные налоги. Но даже тогда им нужно было найти место, куда их можно было бы взять. Большая часть Европы была оккупирована. Ходили слухи о Швеции, даже об Испании. Местом, куда большинство людей стремилось попасть, была Швейцария, но эти границы были плотно закрыты с обеих сторон.

Гюнтер, Роза и Франц придумали бесчисленное количество схем, чтобы вывезти их троих из страны, но у всех было слишком много рисков и слишком много недостатков. Гюнтер обычно приезжал после работы в среду. Это был тот день, когда его жена повела детей на уроки игры на фортепиано в Райникендорф, а потом они остановились на чай в любимом кафе на Гольцдамме. Они редко возвращались домой раньше 7:30, поэтому Гюнтер обнаружил, что если он уходит с работы в пять, то может спуститься в Далем, провести там полтора часа и вернуться домой в достаточное время.

Он изо всех сил старался взять с собой немного еды и денег, и жена Франца Зильке всегда старалась быть там в одно и то же время, чтобы посидеть с фрау Германн, пока Роза поднималась наверх, к Гюнтеру и детям. В последнюю среду января Гюнтер прибыл в дом и обнаружил, что Франц Герман сидит в комнате наверху, которую Роза использовала как гостиную. Роза последовала за ним в комнату.

'Где дети? Альфред в порядке? - спросил Гюнтер.

'Они в порядке. Вы увидите Альфреда через минуту. Сначала мне нужно поговорить с тобой. Германн наклонился вперед на низком диване напротив Гюнтера и Розы. Его голова была низко склонена. Говоря, он продолжал смотреть на узорчатый ковер.

- Боюсь, у меня плохие новости, Роза.

Она громко вздохнула и схватила Гюнтера за колено.

- Харальд?

'Боюсь, что так.'

Роза Стерн высоко подняла голову и повернулась к окну, на некоторое время откинувшись на плотные шторы. Когда она снова обернулась, глаза ее были полны слез. Гюнтер обнял ее и притянул к себе. Она уронила голову ему на плечо.

- Расскажи мне все, Франц.

- Я скажу тебе то, что знаю, Роза. Как вы знаете, нам вряд ли удастся напрямую добраться до Заксенхаузена: не могли бы вы рассказать нам, как поживает Харальд Штерн? Я начал слышать, что когда люди умирают в Заксенхаузене или любом другом из лагерей, в которые они доставили берлинцев, полиция появляется в доме ближайшего родственника. Они приносят с собой свой прах - вместе со счетом на оплату урны.

- Нам действительно нужны все эти подробности, Франц?

- Нет, Гюнтер, не беспокойся с моей стороны. Я должен это услышать.

- Конечно, вы ближайший родственник Харальда, но, к счастью, власти не знают, где вы находитесь. Помнишь, несколько месяцев назад мне удалось разыскать адрес его старшего брата Пола в Шпандау? Я посетил его и сказал ему, что, насколько я знаю, вы были в Париже. Если его допросит гестапо, он не сможет сказать им то, чего не знает. От Харальда он тоже ничего не слышал, но сказал, что свяжется со мной, если узнает. Я не сообщил ему никаких своих данных; опять же, это слишком рискованно. Но я сказал, что постараюсь навещать его каждые несколько недель, и если у него будут новости, он сможет сообщить их мне тогда. Я был у него вчера, и он сказал мне...

Германн остановился, чтобы достать из кармана носовой платок, и шумно высморкался. Его голос дрожал, когда он заговорил в следующий раз. - Они принесли урну на прошлой неделе. Говорят, он умер от сердечного приступа - естественных причин. Видимо так со всеми говорят. Мне так жаль, Роза.

Наступившая тишина длилась всю жизнь и, как бывает в таких обстоятельствах, даже самый тихий, наименее навязчивый звук эхом разносился по комнате. Следующие десять минут Роза плакала, потом встала и прошлась по комнате, глубоко задумавшись. Когда она заговорила, ее голос звучал решительно. "Я принял решение, Гюнтер. Сделайте все возможное, чтобы вытащить Альфреда. Будет легче, если это будет только он, не так ли?

Оба мужчины кивнули: это то, о чем они говорили уже несколько месяцев.

"Мы все обречены. Альфреда будет легче всего вывезти контрабандой. Ты можешь сделать это?'

Германн кивал головой вверх-вниз и из стороны в сторону, взвешивая возможности успеха. Может быть; есть шанс.

- Мы можем попробовать Розу, я тебе обещаю, - сказал Гюнтер. - А потом мы вытащим тебя и Софию тоже.

Было семь часов, когда Гюнтер Рейнхарт вышел из дома на углу улиц Кайзера Вильгельма и Арно-Хольцштрассе. Германн сказал, что пойдет с ним на станцию, а Зильке присмотрит за его матерью, позволив Розе остаться с обезумевшими детьми.

Они шли молча, пока не оказались на Кёнигин-Луизе-штрассе, каждый погруженный в свои мысли и ошеломленный чудовищностью надвигающейся на них ситуации.

- Мы должны вызволить Альфреда, пока не стало слишком поздно, - сказал Гюнтер. - Но это будет так трудно, Франц, так опасно. У мальчика нет документов. Если бы я мог каким-то образом отправить его в Швейцарию, то у меня есть хороший друг в Цюрихе, который позаботился бы о нем, но как я могу доставить его туда?

Франц Германн какое-то время молчал, но Гюнтер заметил, что он то качает головой, то кивает, словно спорит сам с собой. За и против. Станция Подбельские аллеи уже была в поле зрения, когда Герман говорил, но только после того, как внимательно огляделся, чтобы убедиться, что никого нет в пределах слышимости: так в Берлине говорили в эти дни. - Речь идет о жизни вашего сына, Гюнтер, так что я могу вам полностью доверять, да?

'Само собой разумеется.'

- Позвольте мне сначала задать вам вопрос: какой вы старший пост в Рейхсбанке?

"Достаточно старший: я руковожу отделом".

- А насколько ты близок к Вальтеру Фанку?

- Мы не друзья как таковые, но я хорошо справляюсь со своей работой, и он полагается на меня в некоторых вопросах: я занимаюсь нашими сделками со швейцарцами. Это очень важно для него.

- А экономики стран, которые мы оккупировали, вы в них вмешиваетесь?

- В какой-то степени, конечно, если нам нужно переправить деньги и золото из этих стран в Швейцарию. Почему ты спрашиваешь?'

- Я хочу знать, насколько вам доверяют в Рейхсбанке. В конце концов, вы были замужем за евреем.

- Это было много лет назад, Франц. И, помните, я развелся с ней. Это, без сомнения, где-то в файле, но это не проблема. Я даже убедился, что вступил в нацистскую партию. Отвечая на ваш вопрос, мне доверяют.

- У меня есть... контакты, Гюнтер: люди, которые могут помочь вывезти Альфреда из Германии. Но они хотят что-то взамен, что-то, что вы можете заполучить.

Двое мужчин теперь переместились к краю тротуара, стоя рядом с перилами и под деревом, ветви которого спускались прямо над их головами. Германн сделал паузу и глубоко вздохнул, собираясь сделать решительный шаг.

- Давай, Германн, что случилось?

"Я собираюсь спросить вас кое о чем: если вы об этом не слышали, пожалуйста, забудьте, что я когда-либо задавал этот вопрос. Вы понимаете?'

Он кивнул. Двое мужчин подождали, пока пожилая пара и их собака прошли мимо, кивая в ответ на их приветствие.

- Вы когда-нибудь сталкивались с документом под названием "Директива 21"?

Рейнхарт долго и пристально смотрел на Германна, в его глазах был ужас. Он выглядел более потрясенным, чем тогда, когда он встретил адвоката в баре и ему сказали, что Роза и дети вернулись в Берлин.

'Вы серьезно?'

'Да. Вы знаете об этом?

'Я. Но откуда вы узнали об этом?

- Ради всего святого, Гюнтер, говори тише. Вам не нужно это знать. Вы действительно видели его?

'У меня есть. Вы знаете, насколько это сверхсекретно?

- Расскажите, как вы получили к нему доступ?

- В Рейхсбанке есть один экземпляр. Он хранится в сейфе в кабинете Функа, но я смог увидеть его, потому что он обеспокоен тем, что если это... подожди, Германн: ты скажи мне, о чем эта Директива, - скажи мне это, прежде чем я скажу что-нибудь еще.

- Речь идет о планах вторжения в Советский Союз.

- Тогда хорошо: Фанк и, без сомнения, многие другие - не что иное, как жадность. Они обеспокоены тем, что если - когда - произойдет это вторжение, у нас должен быть план, как заполучить активы, которые мы сможем, и перевести их на наши счета в швейцарских банках. Вот почему у меня есть доступ.

- По-видимому, вы не можете взять его из кабинета Фанка?

"И да, и нет: если мне нужно это увидеть, я должен направить письменный запрос его личному секретарю, и если он одобрит его, мне разрешат увидеть его в охраняемой комнате рядом с кабинетом Функа".

- Ты один в этой комнате?

"Личный секретарь Фанка должен остаться со мной, но он нетерпелив: обычно он остается на пять минут, а если мне кажется, что я задержусь дольше, он идет и садится за свой стол. который находится прямо за дверью.

Двое мужчин очень медленно шли к станции Подбельские аллеи, разговаривая на ходу. Прошло восемь часов, прежде чем Гюнтер Рейнхарт вернулся в свой дом в Шарлоттенбурге к неизбежному гневу жены. Однако ему было на это плевать.

Он должен был составить план.

***


## Глава 15: Лондон и Лиссабон, февраль 1941 г.


Ветреным днем во вторник в начале февраля капитана Эдгара вызвали в кабинет Кристофера Портера на верхнем этаже здания, которое лучше всего охарактеризовать как функционирующее. Эдгар стоял у узкого окна, выходящего на площадь Сент-Джеймс, спиной к своему начальнику, который, казалось, чувствовал себя в присутствии Эдгара еще более неловко, чем обычно.

- Я хочу, чтобы ты сел, Эдгар.

Эдгар обернулся, прислонившись к подоконнику.

- Вы сказали, что это срочно, сэр. Перед "сэр" была пауза.

Портер откашлялся и нервно поправил подставку для авторучки на столе. - Должен сказать тебе, Эдгар, что на Даунинг-стрит меня постоянно критикуют. Это очень трудно.

- Мне жаль это слышать, сэр. Это связано с чем-то конкретным?

"В связи с нашей разведкой, что Германия может планировать вторжение в Советский Союз. Вы настаивали на том, чтобы это было полной тайной, но теперь об этом узнали на Даунинг-стрит, и они, мягко говоря, недовольны. Их точка зрения - и мне сообщили, что это во многом точка зрения премьер-министра - состоит в том, что мы должны были с самого начала делиться своими разведданными, и такие планы существовали более широко".

- Но ведь мы не обязаны делиться каждой крупицей неподтвержденной разведывательной информации?

- Действительно, Эдгар, но это больше, чем "обрывок неподтвержденных сведений", не так ли? Мы знали о встрече в Бад-Райхенхалле в июле прошлого года и знаем об этой директиве, изданной Гитлером в декабре, не так ли? Премьер-министр считает, что на данный момент это самая важная область разведки, и мы должны сделать все возможное, чтобы заполучить ее. Мне очень ясно дали понять, что к нашей неспособности поделиться этими сведениями относятся очень серьезно: единственный способ искупить свою вину - получить в свои руки этот жалкий документ. Если...'

"... Возьми это в свои руки! Вы шутите? Если это серьезно мнение Даунинг-стрит, то нужно больше всего беспокоиться об их понимании реальности. Нам сказали, что существует не более девяти экземпляров этой Директивы 21. Мысль о том, что мы можем получить один из них, нелепа. Как ваши приятели с Даунинг-стрит предлагают нам это сделать?

Портер теперь возился с большим промокательным блокнотом на столе.

- Тебе нужно пойти туда, Эдгар.

'В Германию?'

- Нет, если мы сможем этого избежать. Я думал об этом Хантере?

- Генри Хантер? Эдгар начал ходить по комнате, снова повернувшись к окну, глубоко задумавшись. - Это неплохая идея, сэр, я вам это соглашусь. Его пробный запуск в Германии в прошлом году прошел хорошо. Он все еще в Швейцарии: у него отличное прикрытие, чтобы отправиться в Германию.

- Лучше всего вам добраться до Швейцарии через Португалию и Испанию: другого пути пока не видно. Как только вы благополучно окажетесь там, мы сможем осмотреться.

Эдгар недоверчиво уставился на Портера, когда до него дошло, что он говорит серьезно.

- В какую еще страну ты бы хотел, чтобы я заскочил, пока я там? Италия наверное? Польша? И как ты предлагаешь мне выбраться оттуда?

Портер улыбнулся, открыв ящик стола и вытащив небольшую стопку конвертов.

- Вот здесь, Эдгар, я думаю, я смогу удивить даже тебя!

- Значит, ты серьезно?

"В самом деле, я Эдгар: не только серьезный, но и находчивый. Вы можете знать, а можете и не знать, что есть регулярные ежедневные авиарейсы из Бристоля в Лиссабон. Вы не представляете, как это было тяжело, но мне удалось обеспечить вам место на рейс в этот четверг.

'В этот четверг?' Эдгар выглядел удивленным. - А когда я доберусь до Лиссабона?

- Ну, Лиссабонский вокзал - это шоу Сэнди Моргана. Он устроит вам встречу с Тельмо, и вы втроем увидите, где мы находимся по отношению к нашей даме в Берлине. После этого Морган доставит вас в Испанию и в Барселону: оттуда в Швейцарию летают регулярные рейсы Swissair. Из Барселоны вам придется отправиться в Швейцарию под вашим американским прикрытием: боюсь, альтернативы нет: швейцарцы сейчас ужасно нервничают из-за нас.

***

Капитан Эдгар прекрасно понимал, что его, похоже, сыграл персонаж одного из тех криминальных романов Агаты Кристи, которые так любила его жена.

Был полдень, и он и другие персонажи собрались в сквозняке в аэропорту Уитчерч, недалеко от Бристоля. Там было 15 пассажиров, в том числе священник, две пожилые женщины, закутанные в меха, женщина в сопровождении маленького мальчика и двое мужчин, говорящих по-португальски. Эдгар почти ожидал, что к нему присоединится бельгийский сыщик с навощенными усами.

Прошел час с тех пор, как Эдгар зарегистрировался на рейс. В целях поездки он путешествовал по британскому дипломатическому паспорту на имя достопочтенного Энтони Дэвиса. "Достопочтенный", как предположил Эдгар, был примером школьного юмора Портера. Достопочтенный Энтони Дэвис имел при себе различные письма о том, что он проведет неопределенный период времени в британском посольстве в Лиссабоне, занимаясь "консульскими услугами".

Через несколько минут после полудня пассажиров вывели из салона через перрон к самолету DC-3, который должен был доставить их в Лиссабон. Через несколько минут они уже были в воздухе, направляясь на запад вдоль Бристольского канала и в сторону моря. Когда из низких облаков выглянула южная оконечность Ирландии, самолет изменил курс, и в этот момент капитан обратился к пассажирам:

"Добро пожаловать на борт этого рейса BOAC из Бристоля в Лиссабон, куда мы ожидаем прибыть сразу после четырех часов вечера по местному времени. Из-за летных правил военного времени мы будем летать на максимальной высоте трех тысяч футов.

Эдгар закрыл глаза и попытался отдохнуть, пока капитан продолжал говорить. Он вспомнил, как ему сказали, что все пилоты на этих рейсах были голландцами: им удалось доставить большую часть флота KLM в Великобританию незадолго до вторжения Германии в Нидерланды, и теперь они и их самолеты обслуживали несколько оставшихся рейсов BOAC.

К его удивлению, Эдгар, должно быть, сразу заснул, потому что его разбудила суровая стюардесса, трясшая его за локоть. Они начали снижение в аэропорту Портела.

Самолет летел низко, огибая португальское побережье, небо было безоблачным, и остатки солнца освещали землю слева от них. Эдгар взглянул направо: через проход священник горячо молился, крепко сжимая в руках четки. Самолет резко накренился над городом, под ним проносились здания. Через минуту под ними появился аэропорт Портела. Пилот сделал один проход над аэропортом, развернулся на 180 градусов и начал заход на посадку.

***

В британском посольстве, недалеко от Руа-де-Сан-Домингос, Сэнди Морган встретила Эдгара, как старого друга, каким он и был. Он поспешно вышел из-за стола в мятом белом костюме и, схватив его за руку и горячо пожав ее, достал из шкафа у окна большую бутылку "Беллс". На его столе стояли два стакана, один из которых он пододвинул к Эдгару.

"Теперь, старина, держу пари, что ты сможешь сделать с одним из них?"

Эдгар улыбнулся.

- Надеюсь, удачный полет? Удивительно, как нам это сойдет с рук: не могу понять, как они просто не стреляют в наши самолеты. Имейте в виду, я полагаю, мы сделали бы то же самое с их, а? Удобный, хотя, не могу передать вам, сколько полезных вещей мы забираем в аэропорту. У нас есть люди, которые смотрят его все время. Немцы тоже, так что я полагаю, что мы компенсируем друг друга. Даже забрать их газеты, которыми очень увлекается Лондон. Во всяком случае, ура!

Морган одним глотком допил свой виски, который явно не был первым за день, и быстро наполнил свой стакан новой бутылкой, которую достал из-за стола. Эдгар провел рукой по стакану и покачал головой.

- А теперь быстро пробежимся по плану. Идея в том, что ты остаешься у меня дома, который находится в пристройке к посольству, так что тебе не нужно, чтобы тебя видели на улице. Завтра мы устроим вам аккредитацию в Министерстве иностранных дел. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по слухам, вы здесь, чтобы проверить нашу консульскую систему?

'Что-то вроде того.'

- Как ни странно, они могли бы разобраться, но я не могу представить, чтобы тебя это интересовало. Это дает вам необходимое прикрытие: PVDE внимательно следит за нами, но их не так уж сложно обмануть. Идея в том, что через пару дней вы заболеете чем-то неприятным, что задержит вас в постели на пару недель. Доктор, к которому мы обращаемся, - довольно услужливый парень; он подтвердит любую историю. Это даст нам достаточно времени, чтобы доставить вас в Барселону и Швейцарию, а затем обратно и домой без обнаружения PVDE. Звучит разумно?

Эдгар кивнул, немного неуверенно. Сэнди Морган, несмотря на его манеры, был хорошим оператором. Он был одним из немногих начальников резидентуры, которым доверял.

- Мы встретимся с Тельмо либо в субботу, либо в воскресенье: тогда спокойнее, легче со всех сторон. Точно узнаю только завтра поздно. Если все пойдет хорошо, в понедельник вы отправитесь в Испанию. Мадридский вокзал позаботится о вас и доставит в Барселону, а оттуда вылетит в Швейцарию. Я так понимаю, вы будете использовать американское прикрытие?

***

Воскресенье было теплым; это было почти по-весеннему. Эдгар и Морган сидели на балконе маленькой квартиры Моргана в пристройке посольства и потягивали свежий кофе. Эдгар знал, что Морган ушел из квартиры очень рано утром, до шести, насколько он мог судить.

- Я бы не сказал, что Тельмо трусит, но он нервничает, Эдгар. В этом городе не все в порядке. Португалия призвана быть нашим старейшим союзником, но Салазар никому не доверяет: ни нам, ни немцам, ни, конечно, Испании. Кажется, он вбил себе в голову, что Испания планирует вторгнуться в это место. В итоге все очень нервничают. PVDE наблюдают за всеми, и Тельмо беспокоится, что они наблюдают за ним. Он пытался отплакаться в пятницу вечером, а потом еще раз прошлой ночью, поэтому сегодня утром мне пришлось улизнуть. Он согласился встретиться с тобой, Эдгар, но будь с ним помягче. В конце концов, он один из нас.

'Где и когда?'

"Сегодня днем: надеюсь, тебе нравится футбол".

Морган и Эдгар покинули посольство тем же утром, с разницей в полчаса, и через час встретились, как и было условлено, в баре на Россио. Затем они путешествовали на трамвае, такси, пешком и снова на трамвае. К тому времени, когда они закончили свой второй трамвайный путь, они уже были частью толпы, двигавшейся в одном направлении. Они были, объявил Морган, в Люмиаре.

- Мы на севере города, недалеко от аэропорта.

Через двадцать минут Эдгар впервые в жизни оказался на футбольном поле.

"Краткий брифинг, Эдгар: сейчас вы находитесь на Кампо-ду-Лумьяр, домашнем стадионе клуба "Спортинг де Португалия", который всегда называется "Спортинг". Это один из лучших клубов страны; кто-то скажет, что это лучший клуб, хотя я осмелюсь предположить, что "Бенфика" и "Порту" могут не согласиться. Сегодня днем их соперником будет "Баррейренсе", так что это что-то вроде местного дерби".

Теперь они шли вдоль прилавка, Морган внимательно осматривал ряды.

"Чтобы вы не выглядели слишком невежественными, "Спортинг" - зеленым, "Баррейренсе" - красным.

- А кого мы хотим завоевать, Сэнди?

'Не важно, не так ли? Лично у меня слабость к "Бенфике", так что я не против. "Баррейренсе" в этом году довольно хорошая команда, так что это может быть близкая игра. Возможно, будет лучше, если ты все равно не будешь слишком много кричать. Хлопайте в нужных местах. Ах... хорошо, есть Telmo; так он все-таки появился. Теперь не забывайте быть с ним добрым - заставьте его чувствовать себя желанным. Мы ведь не хотим, чтобы он охладел к нам, не так ли?

В самом конце ряда стоял Тельмо Роша Мартинс и небрежно махал им рукой. А вот и я. Он был небольшого роста - около пяти футов пяти дюймов, лысый, с аккуратными усами и в круглых черных очках. В Кампу-ду-Лумьяр уже собралась большая толпа, и Тельмо, закутанный в большую, слегка потертую куртку, был лишь одним из них.

Это был первый раз, когда Эдгар действительно встретил Тельмо Роча Мартинша, одного из самых важных британских агентов в Португалии. Тельмо был государственным служащим среднего звена в португальском Министерстве иностранных дел - не слишком уважаемым и не настолько высокопоставленным, чтобы считаться дипломатом, но из тех государственных служащих, которые следят за тем, чтобы все шло гладко, в то время как другие люди захватывают славу. Это было источником растущего негодования Тельмо, которое побудило его обратиться к британцам, когда война началась, с предложением передать информацию, за которую переходят из рук в руки деньги.

Теперь его статус и сдержанность идеально подходили ему. Никто ни на мгновение не заподозрил этого миниатюрного человека в очках. Качество разведки, которую он передавал британцам, все время улучшалось. Ему дали миниатюрную камеру, и сначала передавались копии сводок министерства и несколько телеграмм из зарубежных посольств. Затем, в начале 1940 года, Тельмо спросил Моргана на одной из их регулярных встреч, не будет ли он случайно заинтересован в получении дополнительных материалов из Берлина?

Таков был ответ Моргана, постаравшийся показать, что он не слишком отчаялся. Лондон требовал чего-либо из Берлина, таковы были их источники в городе. И мы имеем в виду что угодно: даже чертовы автобусные билеты!

То, что придумал Telmo, было намного лучше, чем "проклятые автобусные билеты". Были брифинги министерства иностранных дел Германии, протоколы встреч с немецкими официальными лицами, оценки сильных и слабых сторон вооруженных сил, телеграммы: половина содержимого дипломатической почты, насколько Морган мог разобраться. И судя по тому, что говорил ему Лондон, все это было первоклассным материалом. Отличная работа. Много больше этого будет хорошо делать спасибо!

Но Морган был осторожным парнем. Он прекрасно понимал, что эти сведения, поступающие из Берлина, могут оказаться слишком хорошими, чтобы быть правдой, и, если это так, он не хотел, чтобы его обвиняли в этом. Итак, однажды субботним днем он взял Тельмо покататься в Кашкайш, и они отправились на долгую прогулку по набережной.

Лондон хочет знать, почему вы получаете такой хороший материал из Берлина?

Они шли довольно долго, и Тельмо ничего не сказал, очевидно, взвешивая, признаться ему или нет.

- Я подумывал обсудить это с вами. Если когда-нибудь возникнут проблемы, вы обещаете, что сможете доставить меня в Англию, может быть, на одном из ваших конвоев?

- Я бы сделал все, что в моих силах, Тельмо: а о какой проблеме ты думал?

"Если они когда-либо заподозрили меня, что-то в этом роде. Я хотел бы поехать в Англию. Я хотел бы иметь дом в Лондоне. Может быть, рядом с Букингемским дворцом.

- Я бы, конечно, посмотрел, что мы можем сделать. Не знаю, насколько близко к Дворцу, но есть и другие прекрасные районы Лондона.

- А если меня будет сопровождать мой источник в Берлине, будет ли это проблемой?

'Нет! Нисколько. Конечно, мне нужно знать, кто этот человек...

- Даже если бы мы не были женаты?

Так Тельмо Роча Мартинс рассказал Сэнди Морган все о донье Марии ду Росарио. Он рассказал ему, как донья Мария была секретарем его начальника отдела в Министерстве иностранных дел; как они сблизились и в конце концов стали любовниками; что он не сможет бросить жену, остаться на работе и остаться в Португалии. Он рассказал Моргану о том, как донья Мария овладела немецким языком и была переведена в посольство в Берлине, но не раньше, чем он доверился ей, и она согласилась предоставить информацию. В ее случае мотивация была личной и политической. Ее невеста была заключена в тюрьму во время переворота 1926 года и вскоре умерла. После этого она покинула Порту и переехала в Лиссабон, пробираясь через различные правительственные министерства вокруг площади Праса-ду-Комерсиу.

Тельмо выбрал хорошее место. Они были в конце первого ряда своего квартала, так что перед ними или справа никто не сидел. Морган сидел между Тельмо и Эдгаром, выступая в роли переводчика.

- Мы очень благодарны тебе, Тельмо, - тихо сказал Эдгар, делая паузу, пока Морган переводил. - Очень, очень благодарен. Я хочу, чтобы вы знали, как мы ценим вашу помощь. Уверяю вас, если здесь, в Португалии, когда-нибудь возникнет... проблема, мы сделаем все возможное, чтобы доставить вас в Лондон.

Тельмо улыбнулся и кивнул головой, не отрывая взгляда от поля. 'Я очень благодарен. Но можете ли вы пообещать мне, что это заверение будет относиться и к донье Марии?

'Конечно.'

Они остановились, когда вокруг них поднялась толпа: на краешке штрафной сфолили на игроке "Спортинга". Они продолжали стоять во время выполнения штрафного удара, а после того, как он пролетел над перекладиной, сели.

- Мне нужно спросить вас о Доне Марии. Она присылает много материалов. Как она умудряется это делать? Ее вообще не подозревают?

- Уверяю вас, она осторожна. Благодаря моей работе я могу видеть дипломатическую почту вскоре после того, как она доставлена в Министерство, до того, как ее увидит кто-либо, кроме клерка. Затем я могу взять материал, который весь в коде. Другие люди не могут его заметить. Нас никто не подозревает. Но я должен сказать тебе кое-что важное.

Была еще одна задержка, когда вингер Баррейренсе обыграл несколько защитников "Спортинга", а затем пробил мимо. - Наша защита сегодня слишком медленная, слишком медленная, - задумчиво сказал Тельмо. - Послушайте, пожалуйста, внимательно: донья Мария передала ваше сообщение Гюго насчет того, чтобы завладеть этим документом. Сообщение пришло в пятницу. Хьюго хочет, чтобы вы знали, что он может получить документ: похоже, у него есть источник, который имеет к нему доступ. Но есть цена, которую нужно заплатить.

'Сколько?'

"Спортинг" забил, и толпа вскочила. Все вокруг похлопывали своих товарищей по спине, как будто они участвовали в голе. Тельмо выглядел довольным.

"К счастью, наша атака намного лучше, чем наша защита", - сказал он. "Это не деньги. Это намного сложнее. Вам лучше слушать внимательно.

Эдгар внимательно слушал. Это было сложно. Ему нужно как можно скорее попасть в Швейцарию.

Из раздумий его вывел только второй гол "Спортинга".

Игра закончилась со счетом 2:0. Если бы все в жизни было так ясно, подумал Эдгар, когда они оторвались от земли, а Тельмо растворился в толпе.

***


## Глава 16: Лондон, февраль 1941 года


К полудню среды 12 февраля Кристофер Портер уже более часа ждал в узком коридоре хорошо охраняемого сквозняком под зданием Адмиралтейства в Уайтхолле после назначенного времени. Когда его, наконец, вызвали в офис, снаружи которого он ждал, не было ни извинений, ни объяснений, только слегка раздраженный взгляд сэра Роланда Пирсона.

- Чем я могу вам помочь, Портер? Сэр Роланд когда-то был его коллегой, но теперь работал на Даунинг-стрит и в настоящее время имел ухо премьер-министра по всем вопросам, связанным с разведкой. Он производил впечатление, что стал слишком важным, чтобы тратить время впустую.

"Как вы знаете, сэр Роланд, мы встретились 3-го числа, когда вы ясно изложили отношение премьер-министра к нашей информации из Берлина и директиве о возможном вторжении в Советский Союз. Впоследствии я отправил Эдгара в Лиссабон, где в воскресенье он встретился с нашим источником Тельмо.

'Тельмо: напомнить мне?'

Тельмо Роча Мартинс: он работает в Министерстве иностранных дел Португалии в Лиссабоне и оказался для нас чрезвычайно полезным источником информации. Его главный информатор - донья Мария ду Росарио, которая секретарь военного атташе португальской миссии в Берлине. Помимо передачи информации через Telmo, она также является контактным лицом Хьюго-Франца Германа, берлинского юриста, который работает на нас. Любая информация , которая у него есть, или сообщения, которые у нас есть для него, поступает через дону Марию в португальской дипломатической почте.

Портер открыл блокнот и надел очки для чтения.

- Когда Эдгар встретился с Тельмо в воскресенье, он передал последние новости от Хьюго. Мы знали, что Хьюго приютил еврейскую семью, что мы считали ненужным риском и поэтому не полностью одобряли это. Однако выясняется, что эта семья может иметь решающее значение для получения нами копии директивы. Семья, которую приютил Хьюго, состоит из Розы Стерн и двоих ее детей: 11-летнего мальчика по имени Альфред и пятилетней девочки по имени София. Муж Розы, бизнесмен по имени Харальд Штерн, был арестован нацистами где-то в конце 1939 года и впоследствии умер - или был убит - в одном из их лагерей для военнопленных. Стерн был отцом Софии, но не Альфреда. Отец Альфреда - некий Гюнтер Рейнхарт, первый муж Розы. Рейнхарт не еврей: он и Роза развелись в 1935 году после гитлеровского закона, запрещающего браки между евреями и неевреями".

- Надеюсь, эта семейная сага ведет к чему-то важному, Портер.

- Так и есть, сэр. Насколько мы понимаем, Рейнхарт и Роза Стерн остались в хороших отношениях, и он сделал все, что мог, чтобы помочь им. Роза и дети переехали в Париж, но вернулись в Берлин, когда Харальда арестовали - возможно, он остался там, чтобы попытаться уладить некоторые деловые вопросы. Теперь их прячут в доме родственника Хьюго. Однако Рейнхарт работает в Рейхсбанке, где занимает довольно высокий пост. Частью его работы является помощь в вывозе денег из стран, оккупированных немцами. В этом отношении, похоже, у него есть доступ к копии этой Директивы 21".

'Боже мой.'

- Боже мой! Вы понимаете, почему мне нужно было дать вам предысторию.

- А этот Рейнхарт - он может снабдить нас Директивой 21?

'Да, но...'

"...Он хочет денег, я полагаю: сколько?"

- Я только хотел бы, чтобы это было так просто. Его условие состоит в том, чтобы мы тайно вывезли его сына Альфреда из Берлина. У Рейнхарта есть друг в Цюрихе: как только Альфред будет благополучно доставлен к этому другу, он передаст Хьюго копию Директивы 21.

Сэр Роланд откинулся на спинку стула и уставился в потолок, как будто решение могло быть скрыто в паутине, которую он заметил над сводом.

- Так как же нам доставить Альфреда в Цюрих?

- Пока мы говорим, сэр Роланд, Эдгар уже на пути в Швейцарию. У нас там есть агент по имени Генри Хантер. Хантер также имеет подлинное швейцарское удостоверение личности и может путешествовать с ним в Германию. Год назад мы отправили его туда в своего рода тестовую миссию, которая прошла хорошо. Я сказал Эдгару, что он и Бэзил Ремингтон-Барбер должны придумать план, как доставить Хантера в Берлин и снова отправиться туда с Альфредом.

- Что будет непросто.

- Действительно, сэр Роланд. Но мы должны вызволить Альфреда - награда слишком велика, чтобы не пытаться.

Сэр Роланд встал, отошел от стола и подошел к своему столу, взял с него серебряную коробочку и закурил выбранную от нее сигарету. Он предложил коробку Портеру, но тот отказался, затем снял куртку и повесил ее на спинку стула. На стене позади него висела карта Европы, и какое-то время он изучал ее, заново знакомясь с различными местами. Указательным пальцем он провел наклонную линию на юг от Берлина до Цюриха.

- И как только этого Альфреда благополучно доставят к этому другу в Цюрих, мы получим отчет?

- Как только друг это подтвердит.

- И я полагаю, Хьюго передает отчет донье Марии, как ее там, и она кладет его в дипломатическую сумку, и мы забираем отчет в Лиссабоне?

Портер закрыл блокнот и сложил очки для чтения. Дважды он начал говорить, но колебался. Он то сжимал, то разжимал кулаки и явно с трудом понимал, с чего начать.

- Могу я быть с вами предельно откровенным и честным, сэр Роланд?

- Я все равно надеялся, что так было до сих пор, Портер.

Руки Портера теперь были сложены, словно в молитве. Он глубоко вдохнул, прежде чем заговорить.

- Я полностью согласен с тем, что наиболее очевидный путь доставки директивы из Берлина - через португальскую дипломатическую почту. Но если у нас есть главная цель получить этот документ, так это помочь доказать русским, что их предполагаемые союзники не то, чем кажутся, и на самом деле имеют планы вторжения в них. Правильный?'

Сэр Роланд кивнул.

"До сих пор русские предпочитали игнорировать все эти предупреждения, особенно те, которые можно приписать нам. Откровенно говоря, они не верят тому, что мы им говорим. Они убеждены, что наши мотивы - разжечь ссору между ними и немцами. Они предпочитают верить в то, что информация, которую мы им передаем, является ложной. Нас беспокоит то, что если мы - британцы - покажем им директиву или расскажем о ее содержании, они так же проигнорируют их, как и все остальные предупреждения. Все значительные усилия по получению директивы будут потрачены впустую".

- Что вы тогда предлагаете Портеру?

- Здесь я должен быть очень откровенен. Генри Хантер, наш агент в Швейцарии, не совсем тот, кем кажется. Думаю, я все-таки возьму эту сигарету, сэр Роланд.

Сэр Роланд присоединился к Портеру за столом и положил на него серебряную коробку из-под сигарет, а за ней и коробок спичек. Он заметил, что Портер слегка дрожит, зажигая сигарету.

"Некоторое время мы смотрели на Хантера. Он идеален во многих отношениях: очень хорошая швейцарская идентичность, он говорит на всех соответствующих языках. Даже швейцарцы считают, что он швейцарец, если вы понимаете, о чем я. Мы подобрали его здесь незадолго до начала войны: он пытался вывезти деньги, доставшиеся ему по наследству, и мы предоставили ему выбор: работать на нас или провести несколько лет, разбивая камни, или делать то, что мы заставляем людей делать в тюрьмах. в эти дни. Он решил работать на нас".

'Хороший.'

"Однако чего он не знал - и до сих пор не знает - так это того, что мы знаем о нем кое-что еще, а именно то, что он уже был завербован в качестве агента: русскими".

Сэр Роланд подносил сигарету ко рту. Теперь он остановился, держа его в воздухе. Он наклонился к Портеру.

'Действительно? Когда это произошло?'

- Мы думаем, что это было где-то в 1930 или 1931 году, сэр Роланд, через пару лет после того, как он вместе с матерью и отчимом переехал в Женеву из Цюриха. Бэзил Ремингтон-Барбер имел информатора в женевском отделении Коммунистической партии Швейцарии. Он подумал, что нам будет интересно, потому что у Хантера было двойное гражданство Великобритании и Швейцарии. Он видел Хантера на одной или двух встречах, а потом исчез из поля зрения. Обычно мы не придали бы этому большого значения: многие молодые парни посещают такие встречи, а потом теряют к ним интерес. Но информатор Ремингтон-Барбера думал, что видел, как Хантер болтал с французом, который, по слухам, имел связи с Коминтерном; и мы знаем, что это хорошо зарекомендовавшая себя вербовочная тактика советских спецслужб, заключающаяся в том, чтобы следить за вероятными новобранцами, которые вступили или пытаются вступить в их местные коммунистические партии. Что происходит, так это то, что они замечают кого-то, а затем убеждают их, что лучший способ служить делу - это не быть членом партии, а работать на них. Они выходят из партии, все записи уничтожаются, и они не проявляют никакой внешней принадлежности к коммунизму или интереса к нему - часто даже наоборот. Мы предполагаем, что именно это и произошло с Хантером.

- А как и когда вы узнали, что он советский агент?

- Только в начале 39-го. Мы думаем, что ему, должно быть, сказали залечь на дно, пока он им не понадобится, и, конечно же, учитывая то, как он жил в Женеве, ни у кого не было бы никаких причин его подозревать. Виктор Красоткин. Очень умный парень: базируется в Париже, но перемещается по Западной Европе, как будто это место принадлежит ему. На самом деле он был гениален, но наши люди в Париже знали о нем и какое-то время имели с ним кого-то очень близкого. Этот человек сообщил нам об англичанине швейцарского происхождения, который был одним из агентов Виктора. Узнав об этом, мы попытались завербовать его, и он скорее попал в наши руки".

- Но какое это имеет отношение к директиве?

"Как только Генри доставит мальчика Альфреда в Цюрих и Райнхарт получит зеленый свет, Генри может вернуться в Берлин и вернуть документ в Швейцарию".

"Смысл этого существа...?"

- Он будет хорошо осведомлен о том, насколько важен этот документ - совершенно секретно и так далее. Мы знаем, что как только он вернется в Швейцарию, он обязательно покажет ее Виктору Красоткину, еще до того, как передаст ее Эдгару. Так русские узнают, что это подлинное. Это будет исходить прямо изо рта, так сказать. Тогда им придется в это поверить, не так ли?

***


## Глава 17: Цюрих, февраль 1941 г.


Под именем Патрика Т. О'Коннора-младшего, гражданина США, Эдгар вылетел из аэропорта Мунтадас в Барселоне незадолго до десяти утра на рейсе 1087 авиакомпании Swissair. Самолет приземлился в Локарно вовремя, в четверть первого. Пять часов спустя он был в маленькой квартирке над скобяным магазином на Бастайплац. Его впустил приятный на вид австриец, представившийся Рольфом.

"Не стоит беспокоиться о Рольфе, - заверил его Ремингтон-Барбер. - Совершенно достоверно: он австрийский социал-демократ. Уитлок завербовал его в Вене где-то в 36-м. Нацисты ворвались в Вену в марте 1938 года, и вскоре после этого появился Рольф: он ненавидит немцев больше, чем мы, если это возможно. Его невеста у них в плену. Когда Уитлоку пришлось покинуть Вену и он узнал, что Рольф находится здесь, в Швейцарии, он порекомендовал его мне".

***

Бэзил Ремингтон-Барбер и Генри Хантер прибыли в Цюрих поздно вечером в четверг и остановились в том же отеле на Этенбахгассе, где Генри останавливался в феврале прошлого года, в ночь перед отъездом в Штутгарт. На следующее утро Ремингтон-Барбер оставил Генри в его комнате отдыхать и встретился с Эдгаром, как и было условлено, на Банхофки. Вместе они смотрели, как шумная баржа продвигается вверх по Лиммату.

- Хантер в порядке?

- В некотором роде, да. Подобрали его вчера утром в Женеве во время утренней прогулки и сказали, чтобы он собрал вещи, попрощался, и мы отправляемся в Цюрих. Прошел год с тех пор, как он был в Германии, и я думаю, что он решил, что мы забыли о нем. Не очень рад, что не сказал ему, что происходит, но ведь я и сам едва ли знаю, не так ли?

- И вы дали ему возможность установить контакт?

- Естественно. Я сказал ему, что мы сядем на часовой поезд до Цюриха, и я встречу его на платформе с его билетом без четверти час. Это дало ему широкие возможности передать другим своим людям сообщение о том, что что-то может происходить. Хорошо подвешивать перед ними какую-нибудь наживку.

"Хорошо, молодец Василий. Простите за уклончивость, но мне нужно кое-кого выследить. Пойдемте в квартиру сегодня днем с Хантером.

***

Учитывая все обстоятельства, для Генри Хантера это были не самые лучшие полтора дня, и никаких признаков улучшения не было. В четверг Бэзил Ремингтон-Барбер увез его из Женевы, почти не объяснив ничего, кроме: "Мы едем в Цюрих: собираемся на несколько дней. Не забудьте паспорт. Последующее путешествие на поезде прошло в основном в тишине, Ремингтон-Барбер отказался отвечать на вопросы Генри.

Затем Ремингтон-Барбер приказал ему оставаться в своем маленьком душном гостиничном номере большую часть утра пятницы. Он понятия не имел, что происходит или что произойдет, поэтому он чувствовал себя все более и более беспокойным. Какая-то часть его - правда, очень маленькая часть - испытала облегчение от того, что после года отсутствия вестей от британцев у них наконец появились планы на него. Еще меньшая часть его была взволнована перспективой того, что могут включать в себя эти планы. Он провел прошедший год, размышляя о том, что поездка в Штутгарт и Эссен была сопряжена с опасностями, но волнение от столь успешного завершения миссии удивило его. Последующие месяцы были смесью скуки и нервного ожидания: к этому добавлялось давление службы двум господам. 100 фунтов, ежемесячно перечисляемые на его счет в Credit Suisse, были некоторым утешением.

Теперь Ремингтон-Барбер послала дружелюбного австрийца по имени Рольф, чтобы отвести его в маленькую квартирку над скобяным магазином на Бастайплац. Было 3:30 дня, и они ждали в скудно обставленной гостиной большую часть часа. Генри сидел на неудобном диване, а Ремингтон-Барбер нервно ходил по комнате, подбегая к окну, выходящему на Бастайплац, каждый раз, когда слышал шаги внизу. Дипломат почти ничего не говорил с тех пор, как они туда прибыли. Сядь вон там, Генри; да, мы кого-то ждем; пожалуйста, будьте терпеливы.

В конце концов прозвенел звонок, и Ремингтон-Барбер отправила Рольфа вниз, чтобы тот открыл дверь. Генри услышал, как две пары шагов поднимаются по лестнице. Сначала он не узнал высокую фигуру в фетровой шляпе, которой пришлось наклониться, когда он вошел в дверь. Но затем он снял фетровую шляпу и сказал "Генри" - не более того, просто "Генри" - прежде чем снять плащ и перекинуть его через стул, а затем наклонить единственное кресло так, чтобы оно оказалось прямо напротив дивана.

- Садись, Бэзил, ты меня нервируешь. Не надо постоянно смотреть в окно: за мной никто не пошел; Я могу заверить вас в этом. Сделай себя полезным - передай мне эту пепельницу, а потом иди и сядь рядом с Генри. Кто-нибудь из вас хочет сигарету?

Эдгар откинулся на спинку кресла, вытянув свои длинные ноги так, что они почти касались ступней двух мужчин напротив него. Не потрудившись подавить серию зевков, он на мгновение закрыл глаза, и какое-то время ему казалось, что он вот-вот заснет. Затем он сел прямо, хлопнул себя по бедрам и потер руки.

- Верно - к делу. Генри, ты выглядишь довольно потрясенным, увидев меня: я полагаю, это понятно. Я полагаю, ты надеялся, что больше никогда меня не увидишь, а?

Генри ничего не сказал.

- А вы хорошо себя чувствуете, Генри?

'У меня все в порядке, спасибо. А ты?'

- Бэзил сказал мне, что твоя маленькая поездка в Германию в прошлом году прошла хорошо.

Генри хотел было ответить, но Эдгар поднял руку, останавливая его.

- И, как я полагаю, деньги поступают на ваш счет каждый месяц, как и было обещано? Вместе с 500, которые вы получили после поездки.

Генри ответил, что да.

- В каком-то смысле именно поэтому я здесь: пришло время сделать что-то еще, чтобы заработать эти деньги. Что если я скажу вам, что вы возвращаетесь в Германию?

Генри побарабанил пальцами по коленям и очень медленно кивнул головой. - В Эссен?

"Боже мой, нет. Мы вряд ли можем позволить убийце вернуться на место преступления, не так ли? Эдгар от души рассмеялся, и Ремингтон-Барбер нервно присоединился к нему.

"Мы думали, что Берлин внесет приятные изменения".

Генри вопросительно посмотрел на Эдгара, словно пытаясь понять, серьезно ли говорит мужчина напротив него.

'Берлин?'

- Да, Генри, Берлин. Столица Третьего рейха".

'Действительно?'

'Да, действительно. Слушай, я мог бы рассказать тебе все об этом сейчас, но я просто повторюсь позже. Через час или около того к нам приедет парень, и тогда мы выложим все наши карты на стол. Кстати о столах, Бэзил, как насчет чаю, а?

Бэзил Ремингтон-Барбер направился к маленькой кухне и остановился в дверях.

- Эдгар, ты уверен, что этот парень объявится?

- Не волнуйся, Бэзил. Я в этом уверен. У него действительно нет альтернативы.

***

Капитан Эдгар, наконец, подошел к этому человеку во время обеда в ту пятницу. Ему казалось, что он провел половину своей жизни, преследуя людей, часами ожидая их появления в тени дверных проемов, рассчитывая, когда они появятся и в какое время и в каком месте лучше всего подойти к ним. . По многолетнему опыту он понял, что большинство людей склонны к непредсказуемости в своих привычках, но мог предположить, что если кто-то и может быть человеком четкого распорядка, то это будет швейцарский банкир. И Майкл Хединджер его не разочаровал.

Согласно сообщению, которое Хьюго отправил через Лиссабон, другом Гюнтера Рейнхарта в Цюрихе был человек по имени Михаэль Хедингер, работавший в Bank Leu. Хедингер, по-видимому, знал "в принципе", что бы это ни значило, что его друг Гюнтер в Берлине хотел, чтобы он помог присматривать за его сыном, но он понятия не имел, что к нему вот-вот обратятся.

Эдгар следил за банком последние пару дней. Он был основан в 1755 году, и некоторые из служащих, которых он наблюдал, входили и уходили, выглядели так, как будто они работали там так долго. Теперь это был один из швейцарских банков "Большой семерки": не один из самых крупных, но все же достаточно большой, чтобы сунуть свое рыло в немецкую корыто вместе со всеми остальными. С помощью носильщика в банке, которому щедро заплатили за то, что он лишь подал сигнал, когда Майкл Хединджер вошел в здание, Эдгар смог обнаружить свою добычу.

Хедингер вышел из головного офиса Bank Leu на Парадеплац ровно в час дня, вероятно, направляясь на обед. Он свернул на Банхофштрассе, и Эдгар решил, что сейчас самое время действовать.

- Герр Хедингер, могу я поговорить с вами? Эдгар говорил по-немецки.

Он подошел к банкиру сзади, подойдя к нему как можно ближе и убедившись, что тот встал между мужчиной и дорогой. Это была хорошо отработанная техника, как и дружелюбная, но твердая рука на локте мужчины и вынужденное встряхивание его руки. Держи одну руку, тряси другой рукой: бери управление в свои руки . Таким образом, любой наблюдатель мог бы предположить, что это была случайная встреча двух знакомых.

'Извините?' - ответил Хединджер, скорее удивленный, чем раздраженный. Это воодушевляло, но Эдгар не мог предположить, что это продлится долго.

- Мне нужно поговорить с вами по довольно важному делу, герр Хедингер. Может быть, мы могли бы пойти в какое-нибудь тихое место?

- Я не знаю, кто ты. О чем это?' Теперь Хединджер начал казаться раздраженным, и мужчина и женщина обернулись, чтобы посмотреть на них, когда они проходили мимо. Люди не привыкли к повышенным голосам на улицах Цюриха.

Эдгар придвинулся к Хедингеру еще ближе. - Это связано с Гюнтером Рейнхартом в Берлине, герр Хедингер.

Эдгар не был готов к последующей реакции. Он надеялся, что при упоминании Рейнхарта Хедингер расслабится и захочет узнать больше: вполне возможно, что он ожидал, что с ним свяжутся и даже испытает облегчение. Чего он не ожидал, так это увидеть на лице Хединджера выражение чистой паники и страха. Эдгар не был уверен, но казалось, что его глаза наполнились слезами. Банкир шатался на ногах.

'Пойдем со мной.'

Майкл Хедингер смиренно позволил Эдгару провести его через Банхофштрассе, а затем на Каппелергассе, где они устроились на скамейке с видом на реку. Эдгар видел, что мужчина рядом с ним был в ужасе. Эдгар не торопясь зажег сигарету и держал пачку перед другим мужчиной. Хедингер покачал головой. - Нет, я не курю.

- Как тебя зовут, о чем это? Пожалуйста, скажите мне!'

Эдгар проигнорировал первый вопрос. - Я же говорил вам: это связано с Гюнтером Рейнхартом. Вы знаете герра Рейнхарта из Рейхсбанка в Берлине?

'Я не уверен. Почему ты спрашиваешь?'

- Это очень простой вопрос, герр Хедингер. Либо ты его знаешь, либо нет?

"Мы знакомы в профессиональном качестве".

Эдгар подготовил следующую строчку : герр Рейнхарт попросил помощи в вывозе его сына Альфреда из Берлина, и он говорит нам, что вы готовы позаботиться о нем в Цюрихе. Но прежде чем он успел заговорить, Хедингер схватил его за руку и повернулся лицом к Эдгару. Это был мужчина среднего роста, но с такой худощавой внешностью, которая свойственна людям с особенно нервным складом ума. Своим нездорово-бледным лицом, водянистыми голубыми глазами с едва заметной бровью над ними и немногими оставшимися локонами волос, развевающимися на ветру, он напоминал Эдгару английского сельского священника, из тех, кого посылают только в самые нетребовательные приходы. Теперь он был похож на священнослужителя, попавшего в компрометирующую ситуацию и вот-вот лишенного сана. Он был совершенно напуган. Эдгар чувствовал его запах в своем дыхании.

"Я всегда боялся этого момента и решил, что если - когда - он наступит, я сразу же буду честен". Голос Хедингера дрожал, когда он говорил. - Все это было ужасное недоразумение... самое досадное недоразумение. Господин Рейнхарт хотел перевести часть средств из Германии на частный счет на свое имя, и в момент слабости я согласился. И в минуту еще большей слабости я принял от герра Рейнхарта немного денег для себя... за свои усилия. Я сразу же об этом пожалел. Мои деньги хранятся на отдельном счете. Я могу договориться о том, чтобы вернуть его вам в течение нескольких дней. Я могу убедиться в этом сегодня днем.

Эдгар ослабил хватку Хединджера на своей руке и встал лицом к реке. В мире сюрпризов его очень редко можно было шокировать, но этот поразил. Судя по всему, Хедингер и Рейнхарт были замешаны в схеме вывода немецких государственных средств из Германии на свои частные счета здесь, в Цюрихе. Хедингер, должно быть, предположил, что Эдгар был немецким чиновником. Он обернулся: Хедингер дрожал, его ноги постукивали по земле.

"У меня молодая семья, и я хороший человек: каждую неделю хожу в церковь. Пожалуйста, поймите, я не собирался удерживать ваши деньги. Я уверен, что смогу вернуть вам все это сегодня днем - вместе с деньгами на личном счете герра Рейнхарта.

- Это счета в банке Леу?

- Естественно.

- У вас есть номера счетов, пожалуйста?

Хединджер послушно вынул из кармана пиджака тонкую черную тетрадку и стал перелистывать страницы дрожащими, как будто наманикюренными, пальцами. Насколько мог видеть Эдгар, блокнот был заполнен цифрами, цифрами, инициалами и датами. Эдгар открыл свой блокнот и, повернувшись к чистой странице, написал "Рейнхарт", затем "Хедингер".

"Напишите номера счетов под каждым именем, пожалуйста. Не забудьте указать, сколько денег на каждом счету. Я уверен, что мы сможем решить этот вопрос удовлетворительным образом. Если вы будете сотрудничать, герр Хедингер, у нас не будет необходимости предпринимать дальнейшие действия.

Хединджер клюнул на наживку, как голодная рыба, жадно записывая номера счетов. Закончив, он вернул блокнот с компрометирующими списками банковских счетов Эдгару.

- Могу я спросить вас, сэр, вы из гестапо?

Эдгар рассмеялся: исход встречи с Майклом Хедингером оказался намного лучше, чем он мог надеяться.

- Что ж, думаю, я вас удивлю, герр Хедингер.

***

- Почему вы можете быть так уверены, что он найдет Эдгара?

- Потому что не в его интересах не появиться.

Бэзил Ремингтон-Барбер покачал головой и отошел от своего места у окна, выходящего на Бастайплац, которое он то и дело занимал весь день.

- Что ж, хотел бы я разделить вашу уверенность. По моему опыту, не всегда все идет так, как планировалось".

- Бэзил, перестань ходить вокруг да около и сядь спокойно, как это делает Генри. Сейчас пять часов. В этот момент наш посетитель покидает свой офис на Парадеплац и начинает здесь свою короткую прогулку. Это займет у него шесть минут; Я сам замерил время сегодня днем. На самом деле я прошел маршрут три раза, и это занимает шесть минут и 20 секунд, но я бы не хотел, чтобы вы подумали, что я педант. Он будет с нами самое позднее в 5.10, помяните мои слова. Что говорят о швейцарцах и часовом механизме? И только одно предупреждение: он может рассказать нам то, о чем мы уже знаем, как мальчик Альфред. Сделай вид, что мы впервые это слышим, а?

В семь минут пятого на лице Эдгара появилась понимающая улыбка, когда прозвенел звонок. Он одарил Ремингтон-Барбер взглядом, говорящим, что сказал вам, и спустился вниз, чтобы впустить их посетителя. Через две минуты к трем англичанам в квартире присоединился Майкл Хединджер.

Какое-то время все четверо сидели в неловкой тишине. Новичок был в состоянии значительной нервозности. Он отклонил предложения снять пальто и лишь неохотно снял перчатки и шляпу. Он прижимал к груди коричневый портфель и явно нервничал, подпрыгивая от звука автомобильного двигателя и хлопнувшей двери в квартире наверху. Эдгар занял место во главе стола: Хедингер сидел слева от него, напротив двух других мужчин.

Когда Эдгар начал говорить, он сначала обратился к Генри и Ремингтону-Барберу.

- Генри, Бэзил - это Майкл Хединджер. Между прочим, я буду говорить по-немецки: герр Хедингер очень плохо владеет английским языком. Герр Хедингер работает в Bank Leu, и со временем о нем будет больше. Возможно, мне следует объяснить, что когда мы с герром Хедингером впервые встретились, около четырех часов назад, произошло что-то вроде недоразумения. Возможно, это было удачное недоразумение с моей точки зрения, в меньшей степени с точки зрения герра Хедингера. Разве это не так?

Банкир рассеянно взглянул на меня, спросив: "Что я?" выражение. Он кротко кивнул в ответ на вопрос Эдгара.

- Чтобы не придавать этому значения, оказывается, герр Хедингер здесь, в Цюрихе, и герр Рейнхарт в Берлине использовали... как бы это сказать... схему, согласно которой часть средств, переведенных из Рейхсбанка на хранение Банк Леу были переведены на частные пронумерованные счета: один принадлежал герру Рейнхарту, другой - герру Хедингеру. Это верно, герр Хедингер?

Хедингер начал говорить, но Эдгар остановил его. - Со временем у вас будет достаточно времени для разговора, герр Хедингер. Это очень рискованная, но прибыльная схема. Г-н Хедингер сообщил мне, что из миллионов рейхсмарок, переведенных через операции г-на Рейнхарта в Рейхсбанке в банк Леу, около 25 000 оказались на частных счетах - это около 2 000 фунтов стерлингов. Разве это не так, герр Хедингер?

Он кивнул, избегая зрительного контакта с кем-либо за столом.

- И деньги делятся поровну, не так ли? Хедингер снова кивнул.

"Именно здесь герр Хедингер, должно быть, корит себя. Когда я подошел к нему сегодня утром, я ничего не знал об этой схеме. Однако частное предприятие с герром Рейнхартом, очевидно, было на совести герра Хедингера, и он предположил, что я был официальным лицом - немецким официальным лицом, - расследующим это дело. Еще до того, как я успел объяснить, с чем я к нему обращался, он признался. Я точно подытожил, что произошло, герр Хедингер?

Швейцарец кашлянул и заговорил тихим голосом. "Я никогда не собирался оставлять деньги себе, но Гюнтер - герр Рейнхарт - очень убедительный человек: он настаивал на том, что с перечисляемыми суммами и тем фактом, что часть из них была получена с частных счетов Рейхсбанком, ну... он сказал это". d будет невозможно отследить наши счета. Возможно, он был прав, но я боялся, что меня поймают, и я потеряю работу и дом - настолько сильно, что в последние недели у меня был нервный срыв. Я чувствовал, что это всего лишь вопрос времени, когда кто-нибудь придет за мной. Когда вы подошли ко мне на Банхофштрассе, я решил, что меня поймали: я почти почувствовал облегчение, отсюда и мое слишком поспешное признание.

Он пожал плечами и развел руками в манере "ну вот и все".

Итак, мы здесь.

- Как я уже говорил вам ранее, герр Хедингер, мне наплевать на деньги. Оставь это. Насколько нам известно, лучше, чтобы он был на вашем счете и счете герра Рейнхарта, чем на счете, принадлежащем Рейхсбанку. Деньги не наша забота. Ни Bank Leu, ни Reichsbank не должны узнать об этом: вы сохраните свою работу и свой прекрасный дом. Но счастливый исход этого недоразумения заключается в том, что наше знание о нем обеспечило ваше полное сотрудничество, герр Хедингер, я прав?

'Действительно.'

- Итак, теперь мы подошли к нашему главному делу, о котором мы кратко говорили и о котором Генри здесь не знает. Герр Хедингер, ради моих коллег, пожалуйста, расскажите мне еще раз о ваших отношениях с герром Рейнхартом.

Швейцар прочистил горло и сделал паузу, явно тщательно обдумывая то, что собирался сказать. Его мягкий голос и осторожность, с которой он говорил, еще больше напоминали Эдгару деревенского священника, человека, который больше подходил для общения с пожилыми дамами, чем со шпионами.

"Гюнтер и я знаем друг друга около пяти лет. Как вам известно, Гюнтер занимает руководящую должность в иностранном отделе Рейхсбанка. Он участвовал в переводе средств из Рейхсбанка в иностранные банки, и в этом отношении банк Леу является одним из их основных клиентов. Я работаю в международном подразделении Bank Leu уже несколько лет и в настоящее время являюсь его заместителем. Вы должны знать, что между Германией и швейцарскими банками существуют очень тесные отношения: они являются важным клиентом для нас, и мы очень важны для них: эффективный и осторожный способ перемещения средств в страну и из страны. Следует признать, что не все их средства были получены полностью законными путями. В рамках своей работы я наблюдаю за нашими отношениями с Рейхсбанком, поэтому на протяжении многих лет я регулярно бывал в Берлине и считаю разумным сказать, что мы с Гюнтером стали хорошими друзьями. Мы обнаружили, что у нас много общего; нам потребовалось пару лет, чтобы по-настоящему доверять друг другу, но как только мы это сделали, мы обнаружили, что можем доверять друг другу. Мы смогли откровенно поговорить о нашей личной жизни и наших заботах. Около года назад, когда я был в Берлине, он доверился мне и поделился со мной секретом, который, по его словам, если он станет известен, будет стоить ему работы и, вполне возможно, свободы. То, что я собираюсь сказать, останется в этих стенах?

Эдгар рассмеялся. - Вряд ли мы сообщим в гестапо, не так ли?

- Я понимаю это, но я разглашаю то, что мне было сказано совершенно конфиденциально. Гюнтер рассказал мне следующее: он женился на женщине по имени Роза в 1924 году, когда ему было 29 лет. Роза, кажется, была на два или три года моложе его. Он описывает Розу как любовь всей своей жизни. Она оказалась еврейкой, но не практиковала, и Гюнтер сказал, что их религиозные различия просто не проблема, или, по крайней мере, не для них. Их сын Альфред родился в 1929 году, так что сейчас ему 11 или 12 лет. Гюнтер без ума от Альфреда. Он описал их совместную жизнь как идиллическую, но все изменилось, когда в 1933 году к власти пришли нацисты. До этого мало кто знал, что Роза еврейка, но жизнь становилась все более неудобной. Затем нацисты начали вводить все эти антиеврейские законы, и один из них, кажется, в 1935 году, запрещал браки между евреями и неевреями. Так что у них был выбор: либо уехать из страны, либо развестись. Могу я предложить вам выпить, пожалуйста?

Наступила пауза, пока Ремингтон-Барбер исчез на кухне, появившись через несколько минут с подносом чая, кувшином воды со стаканами и бутылкой виски. Хедингер налил себе стакан воды.

Гюнтер сказал мне, что их первоначальный план состоял в том, чтобы эмигрировать: им пришлось бы бросить все, заплатить солидный налог, а затем найти место, где им дадут въездную визу. Тем не менее, они были готовы сделать это. Но затем Гюнтеру ясно дали понять, что если он немедленно не разведется с Розой, то потеряет работу в Рейхсбанке. Насколько я понимаю, они оба по-прежнему любили друг друга и рассматривали развод как временную меру: Роза и Альфред попытаются уехать в Англию или Францию, затем к ним присоединится Гюнтер, и они снова поженятся. Но по причинам, которые мне неясны, Роза задержала отъезд из Германии: я думаю, что, возможно, она очень хотела поехать в Англию, но не смогла получить въездную визу. Гюнтер, тем временем, находил жизнь трудной. Он встретил женщину по имени Гудрун, и они поженились - я думаю, он чувствовал, что, пока он не женится во второй раз, его всегда будут подозревать. Он оставался в контакте с Розой, но это было трудно, и в 1936 году она снова вышла замуж за еврея по имени Харальд Штерн. Вскоре у них родилась дочь Софья. Насколько я понимаю, все это было сделано с благословения Гюнтера, потому что план Харальда состоял в том, чтобы они все перебрались во Францию, а Гюнтер просто хотел, чтобы Роза и Альфред были в безопасности. Гюнтер даже помогал им финансово и пытался получить нужные документы".

- Разве он не мог взять под опеку самого Альфреда? - спросил Бэзил Ремингтон-Барбер.

- Хороший вопрос: Гюнтер сказал мне, что мог бы, и если бы он оспорил опеку, то почти наверняка выиграл бы, хотя статус Альфреда был бы трудным. Нацисты говорят, что любой, у кого есть трое или более бабушек и дедушек-евреев, является евреем. Кто-то вроде Альфреда, у которого двое бабушек и дедушек-евреев, нацисты называют мишлингом , что означает "метис" - как собака. Тем не менее, Гюнтер чувствовал, что мог бы принять Альфреда и справиться с этим - знаете ли, есть способы. Но Гудрун, его вторая жена, этого не хотела. Что касается ее - и есть - обеспокоенной, он не должен иметь никаких контактов со своей первой семьей.

"Теперь то, что я собираюсь сказать, сложно и очень деликатно: простите меня, если я не уверен в точных датах. По сути, я считаю, что вскоре после объявления войны Роза действительно поехала в Париж с двумя детьми, и Харальд должен был последовать за ними. Но его арестовали и отвезли в лагерь для евреев и политзаключенных под названием Заксенхаузен. По какой-то глупой причине, в состоянии полного безумия, Роза вернулась в Берлин с детьми, чтобы освободить Харальда. Она потерпела неудачу, и ей пришлось скрыться, а через несколько месяцев она узнала, что Харальд мертв".

- А Гюнтер связывался с ними?

- Да, с января или февраля 1940 года. Есть берлинский адвокат по имени Франц Герман, старый друг Розы. Он прячет Розу и детей в доме своей матери в городе, и Гюнтер может их навестить. Хотя они там заперты. Герман - связующее звено между Гюнтером, Розой и детьми.

- И вы говорите, что Гюнтер рассказал вам все это в прошлом году?

'Да.'

- Ты помнишь, когда это было в прошлом году?

- Может быть, март... возможно, апрель. Фактически, именно тогда он начал переводить деньги на наши личные счета - он сказал, что причина, по которой он это делал, заключалась в том, что ему нужны были деньги, чтобы помочь Розе и Альфреду. В последний раз я был в Берлине в самом конце января, всего пару недель назад. Это был очень короткий визит, и я видел Гюнтера очень недолго. Он сказал мне, что если ему удастся организовать вывоз Альфреда из Германии, обещаю ли я присматривать за ним в Швейцарии? Я сказал да... Что еще я мог сказать? Вот почему он рассказал мне об адвокате Германе. Он также сказал, что ему может даже понадобиться моя помощь, чтобы помочь вытащить Альфреда. Это было последнее, что я слышал - до нашей сегодняшней встречи.

Майкл Хединджер теперь выглядел менее нервным, как будто он был доволен тем, что избавился от своих мыслей. Его бледная голова была мокрой от пота, пряди волос прилипли к ней. Эдгар кивал головой, принимая все во внимание и размышляя, в то время как Генри выглядел ошеломленным, не зная, какова его роль во всем этом. Следующим заговорил Эдгар.

- Как часто вы бываете в Берлине?

- Возможно, раз в два месяца.

- А другие чиновники банка Леу, как часто они ходят?

- Трудно сказать точно, но очень регулярно. Послушайте, Рейхсбанк - один из наших самых важных клиентов, но это очень деликатные отношения. Деньги, которые они размещают у нас, поступают из источников, которые требуют от нас максимальной осмотрительности".

'Что ты имеешь в виду?'

"Нацисты конфисковали миллионы рейхсмарок у евреев и разграбили деньги из стран, которые они оккупировали. Им нужно перемещать эти деньги; так много денег поступает в такие банки, как наш, для конвертации в швейцарские франки, которые на данный момент, вероятно, являются самой безопасной валютой в мире. Они также присылают нам много золота, не только нам - всем швейцарским банкам. Бизнес, который мы получаем от Германии, чрезвычайно прибыльный, поэтому мы предпочитаем иметь дело с Рейхсбанком лично. Мы задаем очень мало вопросов и ничего не оставляем на волю случая".

- Вы отправляете курьеров в Германию?

'Конечно. Каждую неделю, если не чаще. Документы нужно подписывать, письма нужно доставлять. Курьеры - очень важная часть наших отношений с ними".

- И эти курьеры...?

"Сотрудники Bank Leu или люди, которые делают это на регулярной основе - люди, которых мы знаем и которым доверяем".

Эдгар думал и оглядывал стол. Его взгляд упал на Генри, и он улыбнулся, обращаясь к швейцарцу. - Скажите, герр Хедингер, имеете ли вы право решать, кто может быть курьером от вашего имени?

- Да, собственно, только в ноябре я использовал собственного зятя.

'Я понимаю.' Эдгар все еще смотрел прямо на Генри, когда говорил. Генри начал чувствовать себя неловко. - Значит, Генри может стать одним из ваших курьеров?

- Я не уверен, может быть, он...

- Вам не о чем беспокоиться. Герр Гессе является гражданином Швейцарии и сам часто бывает в Германии. Я не сомневаюсь, что он будет самым способным курьером от имени Банка Леу.

***

Майкл Хедингер вышел из квартиры в 6.30 . Прежде чем он ушел, Эдгар настаивал на том, как скоро он сможет организовать аккредитацию Генри.

"Сейчас вечер пятницы, так что, очевидно, я ничего не могу сделать раньше понедельника. Это займет у меня несколько дней. Видите ли, у нас есть процедура в банке. К счастью, я в состоянии организовать собственных курьеров, но документы должны быть оформлены должным образом, иначе мы вызовем подозрение. Если герр Гессе даст мне свой паспорт сейчас, это ускорит процесс. Кроме того, помните, мне нужно разобраться с документами для Альфреда. Это будет нелегко.

Эдгар кивнул Генри, который выглядел таким же потрясенным, как и тогда, когда впервые услышал о планах своей поездки в Берлин. Он вынул паспорт из кармана пиджака и передал его Хедингеру.

- Как скоро?

"К концу следующей недели. Я уверен, что к тому времени смогу все уладить.

'Конец недели! Я думал, это можно сделать за день или два.

Швейцар энергично замотал головой. - Нет, нет, нет, - я же говорил, у нас свои процедуры. Мне нужно заполнить форму, отправить ее в нужный отдел, они должны ее обработать, затем форма должна быть подписана директором. Когда все это будет сделано, мне нужно организовать регистрацию герра Гессе в качестве официального курьера банка Leu в немецком консульстве здесь, в Цюрихе. Уверяю вас, это займет неделю. Надеюсь, к утру следующей пятницы все будет улажено".

Они договорились, что снова встретятся на квартире в обеденное время в следующую пятницу. Помимо аккредитации Генри, Хедингер привез с собой документы, которые он мог передать клиентам Bank Leu в Берлине. Они подождали, пока Майкл Хедингер покинет квартиру, и все трое стояли у окна, наблюдая, как он пересекает Бастайплац.

- Я думал, что все прошло неплохо, Эдгар. Хорошая работа.'

- Спасибо, Бэзил. Эта схема его и Рейнхарта действительно очень полезна. Я смог сказать ему, что, если он не будет в полной мере сотрудничать с нами, нам придется сообщить об этом швейцарским властям. Это значит, что он у нас за бочкой. Итак, Генри, ты едешь в Берлин. Жду с нетерпением, надеюсь?

Генри налил себе стакан виски, который выпил сразу. "Это безумие: вы серьезно хотите, чтобы я отправился в Берлин, притворяясь курьером швейцарского банка, а затем вернулся в сопровождении 11-летнего полуеврейского мальчика? Это никогда не сработает.

"Почему бы и нет? Ваша швейцарская принадлежность абсолютно подлинна, и ваш визит в Штутгарт в прошлом году был бы уместным с точки зрения немцев. В конце концов, они понятия не имеют, что ты ездил в Эссен. Если вас спросят, вы просто скажете, что теперь работаете курьером в банке".

- А мальчик?

"Посмотрим, какие бумаги придумает Хединджер, но в его интересах, чтобы все было хорошо".

- Это должно быть более чем хорошо, Эдгар. Я не уверен, знаете ли вы об этом, но швейцарцы делают все возможное, чтобы не дать евреям пересечь границу из Германии. Они будут искать таких, как он.

- Да, я знаю об этом, спасибо, Генри. Но они не будут искать таких, как ты, не так ли? И тот факт, что он с вами, в любом качестве... что ж, это должно обеспечить безопасный проход. В любом случае, это только половина дела.

'Что ты имеешь в виду?'

- Очевидно, мы не хотели слишком много говорить при герре Хедингере, но отправиться в Берлин и вернуться с мальчиком - это только половина вашей миссии. Как только мальчик благополучно окажется в Цюрихе, герр Хедингер отправит закодированное сообщение Гюнтеру Рейнхарту. У герра Рейнхарта есть чрезвычайно важный документ, который он передаст нам, как только узнает, что его сын в безопасности. Это документ, который может определить дальнейший ход войны, поэтому жизненно важно, чтобы он был вывезен из Германии как можно скорее".

- Как это будет раскрыто, Эдгар?

- Вас, Генри!

***


## Глава 18: Швейцария, февраль 1941 года


После встречи в квартире на Бастайплац Генри было приказано вернуться на несколько дней в Женеву, пока Майкл Хедингер разбирался со всеми документами.

- Василий придет и заберет вас в четверг. Просто веди себя нормально до тех пор, - посоветовал Эдгар.

Как только Генри прибыл в Гар Корнавин в субботу, он подошел к телефонной будке в тихом уголке позади вокзала. Звонок был кратким, и в результате в понедельник вечером он оказался в отдельной комнате позади армянского ресторана в Гранд-Ланси, куда Виктор впервые привел его в 1931 году.

- Так сам Эдгар был в Цюрихе, сынок ? Голос Виктора звучал скептически, настолько, что он налил себе еще один стакан чего-то, что Генри на вкус походило на кислоту со вкусом лакрицы. - Я не думаю, что он рассказал вам, как попал в Швейцарию?

Генри покачал головой. - Я полагаю, он пришел каким-то окольным путем.

- Меня не интересуют предположения, сынок . Меня интересуют факты. Путешествовать из Англии в Швейцарию в наши дни - подвиг, так что, очевидно, это был окольный путь: вряд ли он собирался лететь прямым рейсом, не так ли? Мне было бы любопытно узнать, что это за маршрут. Знаешь, было бы приятно познакомиться с твоим капитаном Эдгаром. Я думаю, у нас было бы много общего, несмотря ни на что. Скажи мне, Генри, это должно быть важно, если сам Эдгар приехал в Швейцарию.

"Я должен ехать в Берлин на следующей неделе. Я буду использовать свою личность и действовать как курьер банка Леу. Я должен привезти мальчика из Берлина, еврея или полуеврея, если быть точным. Как только я доставлю мальчика в Цюрих, я должен вернуться в Берлин, где мне дадут документ для возвращения в Швейцарию.

'Вот и все?'

Генри рассмеялся. 'Вот и все? Ведь достаточно вывезти еврея из Германии, а потом вернуться за документом, не так ли?

- Я имел в виду, можете ли вы рассказать мне что-нибудь еще.

- Эдгар сказал, что документ настолько важен, что может решить дальнейший ход войны. Я спросил его, что он имеет в виду, и он сначала не хотел мне говорить, но я сказал ему, что если я собираюсь рискнуть своей жизнью, отправившись в Берлин дважды, то я имею право знать. Так что он сказал мне, что это документ с самой верхушки Рейха - это были его слова - о предполагаемом вторжении Германии в Советский Союз".

Виктор вынул из верхнего кармана карандаш и уже точил его, когда Генри сказал это. Он остановился, нож замер в воздухе, указывая на Генри.

'Повтори.'

"Документ касается предполагаемого вторжения Германии в Советский Союз".

Генри мог бы поклясться, что глубокие морщины на лице русского увеличились, когда он понял то, что ему только что сказали.

- Эдгар сказал тебе это?

- Да: он, кажется, пожалел, что сказал мне сразу после того, как сделал это, но я был весьма убедителен, вам не кажется?

- Когда вы вернулись из Берлина во второй раз - то есть с документом, - он сказал, куда вы идете?

- Цюрих, потому что там я должен базироваться: немцам покажется подозрительным, если я поеду куда-нибудь в Швейцарию. Однако, как только я доберусь до Цюриха, я должен передать обычные банковские документы контактному лицу в Bank Leu, а затем отправиться прямо в Берн, чтобы передать документ Эдгару.

Виктор выглядел обеспокоенным, опустив голову в раздумьях, а затем взглянув на потолок в поисках вдохновения.

- Вы говорите о планах немецкого вторжения в Советский Союз?

Генри кивнул.

- Вы не знаете, в какой день вы вернетесь в Цюрих с документом, сынок ?

'Нет. Эдгар сказал, что если все хорошо, то сегодня я отправляюсь в первую поездку в Берлин за неделю, думаю, 24-го числа. В зависимости от того, как пойдут дела, я, вероятно, вернусь туда в следующий понедельник, полагаю, это будет 3 марта. Так что, думаю, я вернусь в Цюрих где-то на этой неделе. Может быть, в среду: чем раньше, тем лучше.

- Мы будем ждать вас в Цюрихе: не отправляйтесь в Берн, пока мы не свяжемся с вами. Вы понимаете?'

'Конечно. Но как ты узнаешь, когда я буду там? Эдгар говорит, что я не должен торчать в Цюрихе: я должен пойти с вокзала в банк Леу, сдать документы банка, а потом сразу же вернуться на вокзал и отправиться в Берн.

Виктор снял тяжелое пальто и прошелся по комнате. Из внутреннего кармана пиджака он вытащил небольшой блокнот и пролистал его. Когда он нашел то, что искал, он написал на листке бумаги, который затем передал Генри.

- Вот, запомни это число. Когда вернетесь в Цюрих, позвоните и скажите, что Питер придет к обеду: вот и все. Питер придет на ужин. Они ответят, спросив, приносите ли вы с собой вино. Если вы ответите "да", мы будем знать, что документ у вас. Мы встретимся с вами на Центральном вокзале Цюриха ровно через час после телефонного звонка, понимаете?

***

Путешествие в Берлин началось в Цюрихе, в арендованной квартире над скобяным магазином на Бастайплац. Майкл Хединджер прибыл чуть позже четверти второго в пятницу, задыхаясь и деловито объясняя, как он ждал еще один документ.

"Я должен вернуться в свой офис к двум часам на совещание. У меня здесь все есть.

Из своего коричневого кожаного портфеля Хедингер вынул несколько предметов и аккуратно положил перед собой на стол. Он взял с верхушки стопки швейцарский паспорт Анри Гессе и протянул ему.

- Все в порядке, герр Гессе. Благодаря нашим прекрасным отношениям с консульством Германии здесь, в Цюрихе, ваш паспорт теперь позволяет вам свободно путешествовать между Швейцарией и Германией не более шести раз в течение следующих шести месяцев - до 20 августа, если быть точным. Это обычное дело для наших курьеров.

Эдгар и Ремингтон-Барбер изучали визу, украшенную свастикой и размашистым орлом, и издавали одобрительные звуки.

- А вот документы, которые вы везете из банка Леу в Рейхсбанк в Берлине, для сведения герра Рейнхарта: они, конечно же, являются целью вашей поездки, насколько это касается немецких властей. Вы увидите, что они все в запечатанных конвертах. Я бы попросил, чтобы они оставались такими, пока их не передадут. В этом конверте... - он передал Генри длинный белый конверт с гербом банка, - ваша аккредитация из банка, а вот ваши билеты на поезд из Цюриха в Берлин: вы делаете пересадку в Штутгарте. Это долгое путешествие, но вы поедете в первом классе, что очень терпимо. Я взял на себя смелость заказать вам поезд, который отправляется из Цюриха в шесть часов утра в понедельник. Вы должны быть в Берлине к шести часам вечера.

Другой конверт был передан Генри.

"В Берлине вы остановитесь в "Кайзерхоф": наши курьеры останавливаются либо там, либо в "Эксельсиоре" на Асканишер-плац, но "Кайзерхоф" довольно очарователен и находится чуть ближе к центру. Это определенно более сдержанно, чем Адлон: все остаются в Адлоне, я думаю, что это недостаточно уединенно - слишком много журналистов и, возможно, шпионов. Вот письмо-подтверждение из Кайзерхофа. Счет будет оплачен непосредственно банком, вам не нужно об этом беспокоиться. В твоей комнате будет ванная.

Генри проверил содержимое конверта.

- Очень эффективно, герр Хедингер, - сказал Эдгар. - Надеюсь, вы рассмотрели несколько более сложный вопрос о юном Альфреде?

Хедингер кивнул. - Я предлагаю, чтобы он путешествовал под именем моего собственного сына Андреаса.

Банкир вытащил из кармана большой белый носовой платок и вытер им лоб. Он немного поколебался, прежде чем снова заговорил. "Я должен быть честным с вами, это было очень трудно. У меня были бессонные ночи из-за этого. Я никогда не встречался с Альфредом, но Гюнтер показывал мне его фотографии. Альфреду 11 или 12 лет. Моему собственному сыну Андреасу десять, но он высокий для своего возраста. Я бы не сказал, что Андреас и Альфред похожи, но я думаю, проявив немного воображения, вы могли бы убедиться, что, по крайней мере, они не выглядят слишком разными, если вы понимаете, что я имею в виду. Вот его паспорт.

Трое мужчин изучали фотографию паспорта Андреаса Хедингера. Его черные волосы были прямыми и с характерным пробором внизу слева. На нем были круглые очки в проволочной оправе.

"Вот те самые очки, которые на Андреасе на этой фотографии". Хединджер достал из портфеля очки. "Вчера мы купили ему новенькую пару. Я думаю, если вы убедитесь, что волосы Альфреда такие же, как у Андреаса, и он носит эти очки, тогда у вас есть шанс".

- Вы сказали об этом своей жене?

'Мне пришлось. Если это сработает, нам придется не пускать Андреаса в школу, пока Альфред не приедет в Цюрих. Кроме того, мне пришлось рассказать ей об Альфреде: в конце концов, он приедет к нам погостить.

- Что она об этом думает?

"К счастью, Хельга смелее меня. Она очень набожная женщина и считает, что это ее христианский долг. Пока Андреасу ничего не угрожает, она согласится с этим.

- Все это очень хорошо, но с какой стати Андреасу быть в Берлине - и со мной? Генри держал паспорт мальчика. "Что мне сказать, когда меня спросят, что я делаю в Берлине с сыном моего босса в Bank Leu? А как он туда попал - не заметят ли, что он не приехал со мной в Германию? Генри казался раздраженным.

- Откройте, пожалуйста, третью страницу паспорта, - сказал Хедингер. "Вот где мои отношения с паспортным клерком в немецком консульстве окупились. Я попросил его поставить штамп в паспорте о том, что Андреас въехал в Германию в ближайший понедельник, 24-го числа. Я объяснил, что это угощение для Андреаса. Как всегда, он был очень услужлив: судя по тому, как о нем заботится банк, так и должно быть. В этом конверте билет на поезд, который Альфред должен использовать из Берлина в Цюрих. Это возвращение, показывающее, что внешняя часть пути - от Цюриха до Берлина - была в понедельник, 24 февраля . Нет никаких причин, по которым немецкие пограничники должны сомневаться в этом, и швейцарцы не должны возражать против того, чтобы позволить швейцарскому мальчику вернуться в свою страну".

- А история, герр Хедингер? - спросил Ремингтон-Барбер. "Нам всегда нужна очень хорошая история".

'Вознаграждение! Андреас так хорошо учился в школе, что я пообещал ему визит в Берлин. Я планировал забрать его сам, но не смог это организовать, потому что был очень занят, поэтому я попросил одного из моих курьеров сделать это. Андреас очарован всем, что он видит в Германии, маршем - всем. Он так взволнован.

Генри сидел неподвижно, обхватив голову руками. Эдгар высоко поднял брови и посмотрел на Ремингтона-Барбера, который покачал головой.

"Генри, есть идеи получше?"

- В данный момент я ничего не могу придумать.

'Бэзил?'

Ремингтон-Барбер покачал головой. "Честно говоря, это немного тонко, но очень немногие легенды для обложек настолько непроницаемы, как нам хотелось бы. Мы должны полагаться на то, что никто не будет копать слишком глубоко. Я полагаю, что он, по крайней мере, имеет то достоинство, что он относительно прост. Пока никто не настаивает на том, почему простому курьеру доверили везти сына своего босса в Берлин. Возможно, мы могли бы сказать, что Генри также является вашим близким другом семьи: может быть, ваша жена могла бы написать письмо с благодарностью за то, что он выложился и все такое?

- Хорошая идея, Бэзил, - сказал Эдгар.

- Герр Хедингер, вы должны сообщить Генри некоторую важную информацию: ваш адрес, что нравится и что не нравится Андреасу, все о его школе, спорте и тому подобном, - сказал Ремингтон-Барбер. - Альфреду придется узнать все это на случай, если его спросят.

Эдгар громко вздохнул, встал и прошелся по комнате, следуя за ним струйкой сигаретного дыма.

"Давайте будем откровенны. Если гестапо вытащит Альфреда и допросит его, все развалится. Мы должны надеяться, как говорит Бэзил, что мы не дойдем до этого; что никто не копает слишком глубоко. Если никто из нас не может придумать лучшую историю, я полагаю, это все. Герр Хедингер, вам лучше вернуться в банк. Могу я предложить вам пригласить Генри к себе домой на выходные? Так он сможет познакомиться с Андреасом и вашей семьей. Бэзил, я думаю, тебе тоже следует пойти.

***


## Глава 19: Берлин, февраль 1941 года


Генри Хантер прибыл в отель "Кайзерхоф" на Вильгельмштрассе через несколько минут после шести вечера в понедельник, 24 февраля . Это был всего лишь его второй визит в столицу Германии, первый из которых был в 1934 или 1935 году (он точно не помнил), когда он сопровождал свою мать в качестве поздней замены отчиму, который отказался от участия, "потому что бизнеса.' Он помнил, как его мать была очарована Берлином довольно наивным образом. Совершенно не обращая внимания на политику, она была очень увлечена тем, что она видела как энтузиазм людей и огромными свастиками, задрапированными со зданий. Она восхищалась драматическими цветами и тем, как они очень мягко качались даже при отсутствии ветра. Для Генри этот визит был просто подтверждением того, во что он верил: он не мог дождаться момента, когда уедет из города, поклявшись никогда туда не возвращаться.

Но теперь он вернулся. Отель поднял над ним шум, уверяя, что Bank Leu - самые ценные клиенты, и не хотел бы он заказать столик на ужин? Нужно было заполнить множество бланков и карточек, что он и сделал с особой тщательностью. Он провел выходные, подробно изучая поездку с Ремингтон-Барбер и Эдгаром, и его предупредили о гостиничных карточках. Они предназначались для гестапо, у которого было специальное отделение в Берлине, где каждую ночь карты вновь прибывших иностранцев тщательно проверялись по дотошным записям гестапо.

Ремингтон-Барбер был совершенно откровенен. - Если у них есть что-то против вас после прошлогодней поездки в Штутгарт, тогда сработает тревожный звоночек. Они либо вытащат вас из постели этой ночью, либо первым делом утром. Это плохие новости, Генри. Хорошая новость заключается в том, что если у них нет ничего неблагоприятного в вашем деле - а нет причин, по которым они должны это делать, - тогда вы чисты: должно сделать оставшуюся часть поездки намного проще, условно говоря.

В ту ночь Генри мало ел за ужином и плохо спал, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре, ожидая, когда придет гестапо и арестует его за убийство владельца парфюмерного магазина в Эссене. В четыре часа утра он был уверен, что слышит шаги в коридоре, и, в конце концов, решил открыть дверь и посмотреть, но длинный коридор был пуст, если не считать аккуратных пар обуви у нескольких дверей.

Он почувствовал себя немного более расслабленным и заснул, только для того, чтобы его посетило знакомое лицо Розы - ее изображение было гораздо более сфокусированным, и его присутствие сохранялось дольше, чем обычно. Она провела большую часть ночи, задавая вопросы, но каждый раз, когда он пытался ответить, он обнаруживал, что не может подобрать слов. Когда он проснулся во вторник утром, он был измучен, но когда он лег в постель, его настроение улучшилось. Было без четверти восемь, и в коридоре слышалось, как собираются горничные. По крайней мере, решил он, он прошел проверку того клерка из гестапо, который всю ночь просматривал регистрационные карточки отеля.

Это приподнятое настроение сохранилось, когда он спустился к завтраку, несмотря на то, что ему пришлось идти по коридорам и лестницам, украшенным целой галереей фотографий в рамках, посвященных различным визитам Гитлера в отель, которых, казалось, было много.

Он знал, что, скорее всего, пробудет в Берлине до пятницы. По словам Хединджера, курьерам банка нередко приходилось ждать несколько дней, чтобы забрать документы на возврат, а Эдгар и Ремингтон-Барбер ясно дали понять, что Альфреду потребуется несколько дней, чтобы подготовиться к поездке в Швейцарию.

- Если все пойдет по плану, - сказал Ремингтон-Барбер, - вы с Альфредом выйдете в пятницу утром. Дальше все зависит от вашего путешествия: при очень попутном ветре вы можете быть в Цюрихе поздно вечером в пятницу, но, скорее всего, в субботу. Обязательно пошлите Хедингеру телеграмму из Штутгарта, когда узнаете, на каком поезде едете.

Он должен был явиться в Рейхсбанк в десять часов, и ему было приказано ехать на такси: не принято ходить по улицам с важными бумагами. Анри Гессе из Bank Leu вошел в банк через огромные двери на Französischestrasse. Было десять часов, и его предупредили о возможных задержках. Он не должен был разочаровываться. Сначала его обыскали, затем ему пришлось явиться в приемную, которая представляла собой высокий стол из полированного дуба, из-за которого ряд серьезных администраторов смотрели вниз. После этого ему дали бланк и отправили к другому столу для его заполнения. Когда он вернулся к главному столу, бланк был тщательно проверен, и только тогда регистратор соизволил позвонить в кабинет Гюнтера Рейнхарта. Герр Рейнхарт будет с вами в свое время. Пожалуйста, подождите там.

"Вон там" была небольшая зона ожидания, где тихо сидело полдюжины других людей. Мужчина напротив сжимал швейцарский паспорт и портфель с замком. Он сказал Генри, что работает курьером из Basler Handelsbank. Он был удивлен, что не видел Генри там раньше, сказал он: иногда в Рейхсбанке могло быть до полдюжины курьеров из разных швейцарских банков.

Мужчина встал и сел рядом с Генри. Он был не выше пяти футов ростом и был одет в темный строгий костюм, который казался ему великоватым. Он потянулся, чтобы прошептать на ухо Генри.

"Я не знаю, кому больше нужен другой - нам или немцам. Раньше я работал в SBC в Базеле: я не могу вам сказать, сколько работы они получали по эту сторону границы. За последние пару месяцев Basler Handelsbank нанял пятерых из нас. Насколько я понимаю, в Цюрихе у вас было еще больше дел, верно?

'Действительно.' Генри переместился влево, подальше от человека, изо рта которого пахло затхлым табаком.

"Я не хочу знать, откуда немцы берут все это золото и деньги, но что я знаю, так это то, что если бы не мы, они бы застряли с ними. Мы делаем им большое одолжение и зарабатываем на этом много денег. Как дела с Банком Леу?

- Да... очень хорошо, спасибо.

'Так, где ты остановился? Может быть сегодня вечером...'

В этот момент перед ними появилась секретарша, золотая свастика была единственным штрихом цвета на ее темном костюме.

- Банк Леу?

Генри встал.

'Пойдем со мной.'

Пять минут спустя Генри был в маленьком кабинете Гюнтера Рейнхарта с ковровым покрытием. Рейнхарт заверил свою секретаршу, что кофе им не понадобится, и да, спасибо, у него есть все необходимые бумаги. Это было бы все, спасибо.

В офисе было тихо, если не считать тиканья часов, которых Генри не видел. Он и Гюнтер Рейнхарт внимательно посмотрели друг на друга. Рейнхарт немного подождал, затем подошел, чтобы закрыть дверь, которую его секретарь оставила приоткрытой. Он жестом пригласил Генри сесть и поднял руку - подожди . Через минуту он тихонько подошел к двери, открыл ее, огляделся, снова закрыл и подошел к своему столу.

"Мой секретарь - как бы это тактично выразиться - очень деловитый, но любопытный. Она из тех, кто любит все знать. Это достаточно плохо, но в наше время это может быть настоящей проблемой. Недавно она вступила в нацистскую партию и постоянно рассказывает мне о том, как ее муж стал своего рода партийным представителем на улице, где они живут. Это означает, что они шпионят за своими соседями, так что, естественно, я предполагаю, что она шпионит за мной. Я очень осторожен с ней.

Гюнтер немного расслабился, и его манеры стали заметно дружелюбнее. Он потянулся через стол и протянул руку, чтобы пожать руку Генри. - Между прочим, я Гюнтер Рейнхарт, как вы, без сомнения, догадались. Я рад тебя видеть. У вас есть документы? Важно, чтобы они были здесь и в порядке. Мы не хотим, чтобы люди спрашивали, зачем вы пришли!

Генри передал конверты с документами Банка Леу. Рейнхарт осторожно вскрыл их похожим на кинжал ножом для вскрытия писем. Он просмотрел документы и отложил их в сторону стола.

- Я разберусь с ними, когда мы закончим. Вы понимаете, что документы, которые вы должны забрать в Цюрих, не будут готовы до вечера четверга?

- Итак, я понимаю.

- Для курьера нет ничего необычного в том, чтобы торчать в Берлине несколько дней. Теперь он встал из-за стола и сел рядом с Генри, говоря тише.

"Большинство курьеров, кажется, оказываются в зоопарке, я понятия не имею, почему - я полагаю, им становится скучно. Не то чтобы они могли пойти в библиотеку, не сейчас, когда мы сожгли большинство книг, которые стоило прочитать! Что касается вас, то вам не будет скучно: у нас есть, чем вас занять. Рейнхарт остановился и закашлялся. Он помедлил, прежде чем продолжить говорить, на этот раз еще тише. Он жестом пригласил Генри наклониться ближе.

"Не могу передать вам, как я вам благодарен..." Рейнхарт выглядел так, будто его переполняли эмоции. "Моя семейная ситуация... была источником сильного стресса. Вам объяснили, я так понимаю?

'Да.'

"Я никогда не должен был разводиться с Розой. Мы думали, что это к лучшему. Мы предполагали, что это будет краткосрочная мера и что, возможно, нацисты передумают или уйдут. Как мы могли быть настолько глупы, чтобы подумать об этом? Как только мы поняли, что этого никогда не произойдет, мы планировали, что Роза и Альфред переедут в другую страну, а я присоединюсь к ним в свое время, но так не вышло. Мы оба повторно поженились. По крайней мере, я верил, что они будут в безопасности, когда переедут в Париж, но обнаружить, что они вернулись в Берлин... Безумие: это был ужасный шок. Теперь они в ловушке здесь, и я отчаянно пытался найти способ вытащить их. Какое-то время Роза хотела, чтобы они втроем оставались вместе, но как только она узнала о смерти Харальда, она согласилась со мной, что мы должны, по крайней мере, вызволить Альфреда. Как только он окажется в Швейцарии, я увижу, что можно сделать с Розой и, конечно же, с Софией. Но сейчас приоритетом является вывоз Альфреда из Германии. Вот о чем я молюсь".

- Альфред знает о плане?

'Еще нет. Ты собираешься встретиться с ним сегодня днем. Очевидно, вам нужно провести с ним некоторое время. Роза знает, что есть план, и она знает, что что-то произойдет на этой неделе, но она не знает подробностей - впрочем, и я тоже. Расскажите мне вкратце, в чем заключается план: если вы останетесь слишком долго, моя секретарша станет подозрительной. .'

Генри вынул из кармана пиджака паспорт Андреаса Хедингера и аккуратно положил его на промокашку на столе Рейнхарта.

"План состоит в том, чтобы Альфред сопровождал меня обратно в Цюрих под этим именем - Андреас - сын Михаэля Хедингера".

Рейнхарт кивнул. Я знаю.

"Этому паспорту два года, поэтому любой, кто посмотрит на него, не удивится, что человек на фотографии изменился. Также у меня с собой те самые очки, в которых Андреас изображен на фотографии. Вы можете видеть, что у Андреаса довольно характерная прическа...

Рейнхарт взял паспорт и надел очки. Он включил настольную лампу и внимательно изучил документ, его лицо было бесстрастным.

"Волосы Андреаса намного темнее, чем у Альфреда. Что касается его волос, то Альфред унаследовал мои арийские гены, а не материнские. Я всегда думал, что это будет преимуществом.

"Мы думали, как решить вопрос о цвете его волос. Я прихватил с собой черную краску: она в гостинице. Если мы сможем использовать его на Альфреде, а затем уложить его волосы, чтобы он выглядел как Андреас, это может сработать: особенно в очках".

"Это, безусловно, осуществимо; в этом нет никаких сомнений. Но как вышло, что мальчик будет сопровождать вас обратно в Цюрих?

Генри глубоко вздохнул, стараясь не выдать своего скептицизма. "История будет зависеть от того, не слишком ли нас будут допрашивать, но, в двух словах, помимо того, что я выступаю в роли курьера банка Леу, я также выдаю себя за друга семьи Хедингеров. Именно из-за этого я взял Андреаса с собой в Берлин в качестве подарка.

Рейнхарт ничего не сказал, но несколько минут смотрел на Генри.

'Вот и все?'

Генри пожал плечами. Да, я знаю... не говори мне.

- Думаешь, это сработает?

'С надеждой. С положительной стороны, паспорт настоящий швейцарский. Пока они не вызывают подозрений, они, вероятно, не будут слишком сильно давить на Альфреда.

Рейнхарт захлопнул паспорт, вернул его Генри, выключил настольную лампу и подошел к окну. Он посмотрел на Сприканал, затем повернулся к Генри.

- Альтернатива - вывезти Альфреда контрабандой, а это слишком опасно. Этот план должен сработать. И вы знаете о документе, который будет обнародован только после того, как я узнаю, что Альфред в безопасности в Цюрихе?

Генри кивнул.

'Хороший. Вы должны встретиться с Францем Германом в час дня. Он сопроводит вас к дому, где они все прячутся. Позвольте дать вам инструкции: вам нужно внимательно слушать. Кстати, герр Гессе, вы любите цветы?

***

Генри отправился из Рейхсбанка обратно в Кайзерхоф, где разыскал консьержа . "У меня неожиданно свободный день. Интересно, не могли бы вы предложить что-нибудь, что я мог бы сделать?

Консьержка услужливо улыбнулась. Пожалуйста, не мог бы он получить данные своего гостя?

Генри вспомнил, что утром сказал ему Гюнтер Рейнхарт. "Все, что вы с ними обсуждаете, может быть передано в гестапо, они любят следить за иностранцами, поэтому ваши планы должны выглядеть правдоподобно: используйте их для создания алиби".

- А чем бы вы хотели заняться, сэр? - спросил консьерж. - Может быть, в кино или по магазинам?

Генри покачал головой.

"Я провожу так много времени в помещении, что не прочь подышать свежим воздухом".

- Может быть, в зоопарк? Он находится в Тиргартене, так что вы можете совместить их.

Генри покачал головой. "Честно говоря, я не очень люблю животных. Они заставляют меня нервничать.

- Я вполне понимаю, сэр. Вы хотите остаться в городе?

- Думаю, да, скоро стемнеет.

'Это правда. Я собирался предложить посетить Потсдам, но, возможно, это в другой раз. Вас случайно не интересуют растения и сады?

- Да, на самом деле. Ему удалось звучать как раз с нужной стороны энтузиазма.

в Далеме отличный ботанический сад. Это замечательная гавань тишины и покоя в городе, и сады прекрасны".

Генри удалось сделать вид, будто он передумал. - В Далеме вы говорите: не далеко ли это?

"Вовсе нет, сэр, - сказал консьерж, - от Анхальтера не более шести или семи остановок на городской железной дороге. Сады находятся всего в нескольких минутах ходьбы от станции Botanischer Garten. Вот, позвольте мне показать вам, как туда добраться.

***

Каждая минута вашего визита будет пронизана опасностью, но нет более опасного момента, чем тот, когда вы теряете бдительность.

Прощальные слова Эдгара были достаточно угрожающими, но едва ли они могли описать то, с чем Генрих столкнулся в Анхальтере. На вокзале было людно, но неестественно тихо, если не считать собачьего лая вдалеке. Несколько человек выходили из станции, когда он входил, оглядываясь через плечо и явно испытывая облегчение от того, что оказались на свежем воздухе. Он заметил, что вокруг слонялось большое количество солдат, одетых в черную форму СС, а не в серую форму Вермахта. Он купил обратный билет в Ботанический сад, обязательно спросив у служащего за крошечным окошком, знает ли он, сколько времени ему потребуется, чтобы дойти до сада от вокзала.

Продолжая радоваться тому, как все прошло, он направился к платформе, где и увидел их. Его первым впечатлением было то, что очень много людей ждали один поезд, особенно в обеденное время. Может, выезд. Они находились через две платформы, столпившись и окруженные эсэсовцами в черных мундирах. У некоторых из эсэсовцев были с собой овчарки, и, хотя они держали их на коротком поводке, они позволяли им встать на дыбы на людей на платформе. Все это время раздавался непрекращающийся лай, который то и дело сочетался со звуком гудка поезда или объявлениями на станциях.

Генри двигался вдоль своей платформы, пытаясь получить лучший обзор. Толпа была смешанной: мужчины, женщины и дети; Старый и молодой. Они выглядели вполне прилично одетыми, и все либо несли чемоданы, либо прижимали к себе узлы. Судя по тому, что он мог видеть, эсэсовцы проверяли, что у людей было с собой, и несколько тюков оказались разбросанными по платформе, а часть одежды вывалилась на рельсы.

Он все еще пытался разобраться в этом, когда его поезд подъехал к платформе, и началась драка. Генри расположился у окна, выходящего на переполненную платформу. Окно было грязным, и сквозь сажу и жир было трудно разобрать детали. Рукавом он попытался очистить свою сторону стекла и при этом поймал взгляд женщины, сидевшей напротив него. Она проследила за его взглядом через рельсы, затем посмотрела вниз, пристально изучая железнодорожный билет, который сжимала в руках в перчатках. Он наклонился вперед, чтобы лучше видеть, но тут двери поезда захлопнулись, позвал охранник, и поезд рванулся вперед. Через несколько секунд толпа людей на противоположной платформе расплылась, и вскоре они покинули Анхальтер.

- Вы знаете, кто они? - спросил он даму.

Прежде чем ответить, она огляделась вокруг. - Вы не знаете?

Он покачал головой.

- Евреи: их начали забирать, - сказала она деловито.

'Куда?'

Рядом с ними появился контролер, и они оба молча протянули ему свои билеты. Она взглянула на него. Соблюдайте тишину. Через потрескивающий динамик водитель объявил следующую станцию: " Гроссгорзенштрассе".

Дама встала, поправляя пальто. Прежде чем выйти в проход, она наклонилась и, едва остановившись, прошептала на ухо Генри. "Куда бы они ни вели их, они не возвращаются".

Он вышел из поезда в Ботаническом саду, пересек Унтер-ден-Эйхен и вошел в сады. Он изо всех сил старался казаться заинтересованным посетителем и не спеша направился в Итальянский сад, который был на самом деле очень красив и при других обстоятельствах был бы идеальным местом для отдыха.

Если он не подошел к вам в течение десяти минут после входа в Итальянский сад, идите обратно на станцию и возвращайтесь в Анхальтер, а затем в отель. Просто веди себя нормально. То, что он не появляется, не обязательно означает, что что-то не так.

Он был в Итальянских садах уже около десяти минут, когда к нему подошел нарядно одетый мужчина в широкополой шляпе и заговорил с образованным берлинским акцентом.

'Извините меня, сэр; не могли бы вы указать мне направление теплиц?

- Извините, но я не очень хорошо разбираюсь в садах. Я могу сказать вам, что озеро находится в том направлении, - сказал Генри, тщательно придерживаясь своего сценария.

Мужчина протянул руку и пожал руку Генри. - Я Франц. Я рад тебя видеть. Кажется, все в порядке. Мы проведем еще несколько минут по отдельности в этих садах, а потом я уйду. Следуй за мной на безопасном расстоянии. Мы выйдем через Кёнигин-Луизе-Штрассе. Если на каком-то этапе я снимаю шляпу, это сигнал, что что-то не так. В этом случае продолжайте идти и вернитесь на станцию, для чего вам нужно будет пойти окольным путем. Если все в порядке, вы увидите, как я вхожу в дом - не более чем в пяти минутах отсюда. Подождите две минуты после того, как я войду, прежде чем вы подойдете. Над входной дверью есть маленькое окошко. Подходите к дому, только если шторы в этом окне открыты. Если они закрыты, возвращайтесь в отель. У тебя есть все это?

Генри кивнул.

'Хороший. Теперь направьте меня в северном направлении. Я уверен, что за нами никто не наблюдает, но на всякий случай они увидят, что ты меня направляешь.

Следующие несколько минут они прогуливались врозь по итальянскому саду. Генри изо всех сил старался казаться очарованным растениями. Группа молодых офицеров люфтваффе также прогуливалась, и он подумал, не вызовет ли их присутствие задержку, но тут он заметил, что адвокат выходит из сада. Он последовал за ним, пока не вошел в белый дом на углу Арно-Хольцштрассе.

Подождите две минуты после того, как я войду, прежде чем вы подойдете.

Он замедлил шаг и позволил себе один быстрый взгляд назад. Район оказался безлюдным. В доме напротив служанка вышла, чтобы положить что-то в мусорное ведро, и смотрела на него. Он нагнулся, чтобы завязать шнурки, и, взглянув на часы, понял, что с тех пор, как Германн вошел в дом, прошло полторы минуты. Сейчас он пойдет.

Занавески в маленьком окошке над крыльцом были открыты, и, когда он шел по дорожке, открылась входная дверь. Германн был в холле, жестом приглашая его подняться наверх. Приземление было темным; он мог только разглядеть два дверных проема в коридоре. Одна из них открылась, и сначала женщина в дверях была только силуэтом, а свет заливал ее сзади. Она жестом пригласила его войти в комнату. Это была небольшая гостиная с двумя диванами и столиком в углу: на диване сидели мальчик и девочка. К этому времени к нему присоединился Франц Германн и представил их друг другу. "Альфред и София". Мальчик и девочка встали и пожали ему руку, девочка только после того, как ее брат подтолкнул к этому. - Господин Гессе - друг семьи из Швейцарии, из Цюриха, - сказал Германн.

Альфред выглядел моложе своих 12 лет: у него было приятное лицо, которое показывало признаки того, что он начинает становиться красивым, и светлые волосы, описанные его отцом. Он был худым и слегка изможденным, с бледным нездоровым лицом, которое, без сомнения, во многом было связано с тем, что он так долго провел взаперти. У него была естественная улыбка, но она открывала ряд желтых зубов.

Генри не мог определить, выглядела ли сестра Альфреда старше или моложе пяти лет, но София действительно разделяла нездоровую бледность лица своего брата. Она опустила голову и уставилась на того, на кого смотрела, огромными темными глазами, которые одновременно казались невинными и знающими. У нее была копна густых темных волос, которые падали на ее худые плечи и прижимали к себе грязного игрушечного кролика.

А это Роза.

Роза.

Роза.

С длинными темными волосами, ниспадающими на стройные плечи, и блестящими темными глазами эта Роза была слишком похожа на свою русскую тезку. В более слабом свете ее легко можно было спутать с ней. И хотя прошло десять лет с тех пор, как Генри в последний раз видел Розу во плоти, по правде говоря, с тех пор он видел ее образ почти каждую ночь, слишком резкий и слишком реалистичный, чтобы позволить ей исчезнуть из его памяти. Эта Роза была такой, какой, как он себе представлял, должна была стать Роза: лицо чуть более морщинистое, маленькая грудь теперь полнее под блузкой и кардиганом, глаза прожили намного дольше и испытали гораздо больше. Он полностью ожидал, что она нежно коснется его запястья, а затем, как она обычно делала во сне, крепко схватит его и сделает ему замечание. "Ты был единственным человеком, которого, как мне казалось, понимал меня, ты был тем, кому я доверяла", - сказала она тогда, уверенная в том, что знает об участи, которая ее ждала.

Роза.

Роза улыбнулась, пожала ему руку и попросила детей выйти из комнаты.

"Иди наверх. Я позвоню тебе позже. И помни, молчи!

Дети молча вышли из комнаты. Когда Роза снова заговорила, Генри заметил, что она сказала это таким тихим голосом, что чуть громче шепота.

- Это дом матери Франца. Она пожилая и немощная, и я присматриваю за ней. Я врач, но для нее я медсестра. Она понятия не имеет, что я еврейка, и не подозревает, что дети здесь, вот почему мы должны вести себя так тихо. У нее очень плохой слух, но тем не менее мы осторожны. Дети никогда не спускаются вниз. Мы живем здесь уже больше года, и жизнь едва терпима. Дети должны жить в тишине: мы не можем рисковать и включать свет, когда стемнеет. Мы так благодарны Францу, но жизнь трудна: у нас мало еды, несмотря на щедрость Франца. Гюнтер тоже помогает, но он должен быть осторожен, так как его жена ничего не знает. Мы живем в постоянном страхе, что кто-то узнает о нас. Гюнтер считает, что, по крайней мере, мы должны попытаться вызволить Альфреда, он настаивает на этом, и я смирился с тем, что смирился с этим, хотя это и разбивает мне сердце. Я так понимаю, вы пришли помочь; Я так благодарен. Пожалуйста, расскажи нам все.

В течение следующего часа Генри подробно изучил план. Роза была невозмутима, сидела на краю дивана, с прямой спиной и время от времени просила его повторить. Однажды Роза положила свою руку на его, позволив своим длинным тонким пальцам коснуться его запястья. Генри, должно быть, показал свои эмоции, потому что Франц Герман наклонился вперед.

- Ты в порядке, Анри?

- Простите? Ему казалось, что он только что проснулся, на мгновение не зная точно, где он находится.

'С тобой все в порядке? Ты выглядишь беспокойным.'

- Нет, нет... я в порядке. Я просто думал о том, что мы должны сделать. Здесь так много деталей, о которых нужно подумать".

Они оба согласились, что если бы волосы Альфреда можно было покрасить и уложить, как у Андреаса, то вместе с очками он имел бы разумное сходство со швейцарским мальчиком, особенно с учетом того, что фотография на паспорт была сделана двумя годами ранее. Даже самый строгий человек, осматривающий его, должен был признать, что Андреас постарел.

- Альфред - умный мальчик, - сказала Роза. "Я знаю, что большинство матерей сказали бы это, но он такой. Я уверен, что он сможет вспомнить детали легенды, но как он поведет себя под давлением, это другой вопрос: мы просто не знаем, не так ли? Он прекрасно понимает, в какой опасности мы находимся. Он поймет, что может больше никогда нас не увидеть.

Генри понял, что Роза плачет, только когда увидел, что Франц придвинулся ближе к ней и успокаивающе обнял ее за плечо. Генри посмотрел сначала в пол, потом в окно, неловко и не зная, что сказать. Сначала он скользнул по дивану к Розе, думая, что это его место, чтобы утешить и ее, но потом сдержался. Не стоило казаться слишком фамильярным. Как он мог начать объясняться?

- Во многих отношениях мы хорошо подготовлены, - сказал Франц. - У вас есть паспорт и железнодорожный билет, и вы сказали что-то о том, что швейцарская сторона границы - потенциально самая трудная часть пути. Из того, что я также слышал, это верно: швейцарцы очень строго относятся к тому, кого они впускают: один из их собственных граждан не должен быть проблемой. Немцы будут больше обеспокоены тем, что кто-то с немецким паспортом попытается покинуть страну. Сейчас приоритет - начать работу с Альфредом".

Роза встала и подошла к окну, задернув занавеску.

- Мне лучше пойти и проведать твою мать, Франц. Тогда позволь мне побыть наедине с Альфредом. Я хотел бы сам сказать ему. Как долго вы можете оставаться, герр Гессе?

- Полагаю, у меня есть несколько часов?

- Нет, нет, - сказал Германн. - Будет подозрительно, если вы вернетесь в "Кайзерхоф" слишком поздно. Несомненно, они будут вести учет ваших перемещений, что происходит со всеми иностранными посетителями. Ты можешь провести час с Альфредом, а потом вернуться завтра, когда у тебя будет целый день.

***

Это была пятница, последний день февраля, и когда поезд отошел от Потсдамского вокзала, Генри заметил, что Альфред, которого он теперь мог думать только как Андреаса Хедингера, плакал.

Это был очень личный крик, тихий, когда несколько слезинок стекают по щеке, а любые всхлипы подавляются кашлем и закусыванием губ. Андреас поерзал на своем сиденье так, что смотрел прямо в окно, и ни один из других пассажиров вагона не мог видеть его лица. Генри мельком увидел его в профиль вместе с отражением его лица в окне.

Альфред до сих пор держался вместе в то утро и в предыдущие два дня. Десять минут назад он прошел свое первое серьезное испытание. Охрана на вокзале была не столь требовательна, как они ожидали, основная проверка заключалась в том, чтобы убедиться, что билеты в порядке. Но Генри знал, что рано или поздно их допросят, и это случилось во время ожидания на вокзале в Потсдаме, когда в их купе вошел офицер гестапо, а в коридоре снаружи ждали два солдата вермахта.

Билеты. Документы, удостоверяющие личность. Быстрый.

Взгляд офицера гестапо метался от Генри к Андреасу и обратно, затем к двум другим мужчинам. Оба ехали по делам: один в Йену, а другой в Вюрцбург . Офицер гестапо, похоже, удовлетворился их бумагами. Затем настала очередь Генри.

- Ваш билет до Штутгарта.

- Да, тогда мы едем в Цюрих.

- Позвольте мне взглянуть на эти билеты.

Он изучил их, а затем сказал Альфреду: "Вы путешествуете вместе?"

'Да.'

- Вы родственники?

- Нет, Андреас - сын друга и коллеги. Он был в гостях в Берлине, пока я был в городе по делам. Его родители попросили меня присмотреть за ним".

'Какое твое дело?'

"Я работаю в банке: Bank Leu. Вот мое аккредитационное письмо.

Гестаповец прочитал каждое слово и повернулся к Альфреду. - Вы: ваши документы.

Альфред передал паспорт.

Говорите как можно меньше, а когда говорите, не говорите слишком четко: немцы, очевидно, ожидают, что у швейцарца будет акцент.

'Когда у тебя день рождения?'

Это не было проблемой. Последние пару дней они очень усердно работали.

Еще два вопроса, и я начну волноваться.

- А где вы были в Берлине?

Генри начал волноваться. Наверняка гестаповец заметит, что Альфред говорит с берлинским акцентом, уж точно не со швейцарским.

- Простите?

- Я спросил, где вы были в Берлине?

Дверь вагона открылась, и вошел один из солдат вермахта.

- Отто нужна твоя помощь на фронте: есть проблема.

Слишком легко. Каждая минута вашего визита будет пронизана опасностью.

Но это было так. Генри хотел сказать Альфреду, как хорошо он справился, но смог лишь улыбнуться.

***

Альфред был образцовым учеником, тщательно записывая детали, которые ему нужно было запомнить, чтобы выдать себя за Андреаса Хедингера из Цюриха, и запоминая историю о том, как он оказался в Берлине с герром Гессе, который был таким хорошим другом его родителей. Он был так добр, что согласился взять его с собой в Берлин.

Мой отец так занят, я почти не вижу его в эти дни! Он обещал отвезти меня в Берлин и всегда отменял. Господин Гессе был так добр!

Это была условная линия, которую они будут придерживаться, если кто-нибудь спросит, почему он в Берлине с Генрихом. Пытаясь убедить Альфреда поверить в эту историю, все они продолжали делать вид, что она правдоподобна. Взрослые знали, что первая линия их защиты лежит в документах: если это каким-либо образом не убедит их, то история будет расследована, и Генри знал, что она не выдержит тщательной проверки. Их демонстрация уверенности в этой истории, должно быть, сработала: к тому времени, когда они сели в поезд в Берлине, Генри даже сам поверил в это.

Генри отправился в Рейхсбанк первым делом в среду утром - это была самая короткая поездка, ровно столько, чтобы показать гостинице, куда он направляется. Оттуда он отправился в Далем и провел целый день с Альфредом. Гюнтер Рейнхарт присоединился к ним на час после полудня: когда он ушел, он должен был попрощаться с Альфредом. Он следовал той же схеме в четверг. Франц привез Альфреда в участок в пятницу утром. Его волосы были подстрижены и окрашены, и наряду с очками в проволочной оправе, течением времени и относительно плохим качеством фотографии он имел более чем мимолетное сходство с Андреасом Хедингером. Альфред стоял на платформе, сжимая в руке свой маленький рюкзак с кое-какой одеждой и парой других безобидных вещей. В кармане куртки был швейцарский паспорт, его спасательный круг. Франц коротко пожал им обоим руки и растворился в толпе.

***

После Потсдама в Лейпциге пришлось долго ждать, и когда поезд, наконец, покинул город, он двигался по Саксонии очень медленно, а это означало, что они отстали от графика более чем на два часа, когда прибыли в Йену. Генри проводил долгие часы, то глядя в окно, то закрывая глаза, но когда он это делал, Роза смотрела на него, как всегда.

Генри знал, что их шансы попасть в Швейцарию этой ночью были ничтожны. К тому времени, когда поезд двинулся из Тюрингии в Баварию, дождь, который сопровождал их с Йены, стал непрекращающимся. Альфред спокойно сидел в одной позе: он ел очень мало, если не считать сосиски и молока, которые Генри купил на платформе в Лейпциге. После Потсдама он казался спокойным.

В Вюрцбурге снова пришлось долго ждать , и в вагоне к ним присоединились трое новых пассажиров: женщина с осунувшимся лицом в сопровождении хорошенькой дочери-подростка и оберштурмфюрер Ваффен СС, который был всего лишь рюмочкой чего-то пьяного. Генри увидел, как мальчик напрягся, когда в карету ввалился офицер СС. При виде девушки, которой могло быть не больше 17, у оберштурмфюрера загорелись глаза. В течение следующих получаса он изо всех сил старался произвести на нее впечатление, в то время как девочка пыталась игнорировать его, чему способствовало явное неодобрение ее матери.

Затем он обратил свое внимание на мальчика. Откуда ты? Швейцария? Я ЛЮБЛЮ Швейцарию! Швейцарцы наши друзья! Ты мой друг. Где вы были в Германии? Расскажите мне, что вы видели в Берлине.

Генри изо всех сил старался скрыть свое изумление, когда Альфред с уверенностью рассказывал обо всем, что он видел в Берлине, не в последнюю очередь о солдатах - он любил смотреть на солдат и их марши, и это было так захватывающе, гораздо более захватывающе, чем все, что мы видели в Цюрихе или действительно где-нибудь в Швейцарии. Он хотел бы вернуться в Германию, может быть, когда станет старше, сможет даже...

К счастью, эсэсовец, казалось, не обращал внимания на явное отсутствие у Альфреда швейцарского акцента, чему, несомненно, способствовало содержимое фляги, которую он выпил с тех пор, как сел в поезд. Через несколько минут он настоял на том, чтобы его называли Карлом, и показывал Альфреду свой автоматический маузер и рассказывал, как он в одиночку захватил Париж. Когда ты достаточно взрослый, чтобы встречаться с девушками, Андреас, первое место, куда ты отправляешься, это Париж! За какую футбольную команду ты болеешь, Андреас? ФК Цюрих? Ах, кузнечики! Хорошая команда.

Сразу за городом, все еще в кромешной тьме сельской местности, поезд с шумом остановился. Было семь часов. Несколько минут тишины, затем крики и лай собак. Потребовалась вечность, чтобы шум распространился по поезду. Когда он дошел до них, офицер гестапо, который, казалось, был шире, чем его рост, втиснулся в их купе, запыхавшись, и пот капал со лба. На нем был кожаный плащ, настолько тесный, что он оставался расстегнутым. Он огляделся, затем закричал на Альфреда.

"Ты: вставай... сейчас же!"

Генри вцепился в сиденье, чтобы не раскачиваться. Мальчик был так напуган, что не шевельнул ни одним мускулом, но вся кровь отхлынула от его лица.

'Разве ты меня не слышал? Пойдемте со мной.

Оберштурмфюрер СС медленно и слегка неуверенно поднялся, встав прямо перед офицером гестапо и очень близко к нему. Он был как минимум на фут выше другого мужчины и использовал каждый дюйм этого роста, чтобы смотреть на него сверху вниз с максимальным эффектом.

'В чем проблема?'

"Мы получили сообщения о том, что еврейские мальчики сели в поезд в Вюрцбурге. Полиция обнаружила некоторых паразитов, спрятавшихся в подвале, и преследовала банду: в последний раз они видели их в районе станции. Мы проверяем всех молодых людей в поезде.

"Ну, Андреас - мой друг, и не может быть, чтобы он был евреем".

Он кричал на офицера гестапо, брызги слюны падали на покрасневшее лицо другого человека. Когда офицер гестапо ответил, его голос звучал гораздо более неуверенно.

- А откуда ты это знаешь?

- Потому что он швейцарец!

Здоровяк вытер лицо рукавом, явно озадаченный логикой оберштурмфюрера.

"Мне все еще нужно проверить его документы и допросить его..." Он протянул руку к Альфреду, подзывая его присоединиться к нему. Оберштурмфюрер схватил гестаповца за руку и толкнул ее вниз.

- Вам не нужно будет этого делать.

'Почему?'

"Потому что я сел на поезд в Вюрцбурге, а Андреас уже был в нем, так что хватит тратить время зря".

Офицер гестапо, похоже, не хотел спорить. К этому времени пара овчарок залаяла за открытой дверью купе. - Дай-ка я посмотрю твой паспорт, - сказал он мальчику.

Андреас передал ему. Генри заметил, что руки гестаповца дрожат, когда он быстро просмотрел паспорт, прежде чем вернуть его.

- Все в порядке.

"В следующий раз постарайтесь послужить Рейху более полезными способами", - плюнул ему оберштурмфюрер, выходя из отсека, побежденный.

Было девять часов, когда поезд прибыл в Штутгарт. Генри знал, что мог бы отправиться в соседний отель "Виктория", где, как он думал, ночным менеджером по-прежнему работала Катарина Хох, но это было бы слишком рискованно. Вместо этого он решил, что они останутся на ночь на вокзале, где было большое бомбоубежище. Первый поезд в Цюрих отправлялся в 8.20 утра, а это означало, что у него также будет возможность послать телеграмму Хедингеру.

Бомбоубежище, где они спали, было переполнено. Мальчик все еще был в состоянии беспокойства и стресса из-за событий дня, и Генри пришлось шептать ему, как хорошо он справился; как бы его родители гордились им. Мы уже почти там, ты будешь в безопасности. Они нашли угол широкой скамьи в задней части убежища, в которую втиснулись. Генри обнял мальчика и постепенно почувствовал, как тот расслабился, и через несколько минут крепко заснул, надеясь и опасаясь, что это будет его последняя ночь на родине.

***


## Глава 20: Штутгарт, Цюрих и Берлин, март 1941 г.


Первые несколько часов в бомбоубежище в Штутгарте Генри почти не спал. Место, которое они нашли, оказалось с шумной трубой, проходящей прямо над ним, и каждый раз, когда он падал, его вскоре будил звук лязга шипящего воздуха. Потом, когда он засыпал, появлялась Роза: ее предостерегающие глаза устремлялись на него, говоря ему то, что он слишком хорошо знал. Целый час она преследовала его: она была там, когда он крепко зажмуривал глаза, и все еще была там, когда он широко открывал их, и там, когда он крепко сжимал голову руками.

Но тут случилось самое странное: Роза по-своему уставилась на него глазами, полными печали и ненависти. Но затем ее лицо начало растворяться, и когда оно вернулось в фокус, темно-карие глаза были там, как и темные волосы, ниспадающие на стройные плечи, но теперь черты принадлежали Розе, и вместе с этим на Генри снизошло неожиданное спокойствие. Роза была не менее грустна, но на лице ее была легкая улыбка и умоляющее выражение в глазах. И когда в голове Генри начали появляться самые зачатки идеи, спокойствие, к которому он совершенно не привык, овладело им, и несколько часов сна между этим и тем, когда он проснулся, были самыми глубокими, которые он испытывал за многие годы.

Люди начали покидать приют с шести утра и к половине седьмого он почти опустел. Генри надеялся остаться ближе к восьми часам, но когда они отважились подняться в вестибюль главного вокзала, то заметили, что кафе было открыто, и они могли оставаться там в течение следующих полутора часов. В восемь на вокзале открылась телеграммная будка, и Генри отправил сообщение Майклу Хединджеру, который, как он знал, утром должен был пойти в банк, как и было условлено.

Вылет из Штутгарта 8.20 остановка Прибытие в Цюрих 2.40 остановка Документы все в порядке остановка

Бумаги в порядке: Альфред со мной, миссия успешна... пока.

Поезд выехал из Штутгарта в 8.30, но затем был задержан на красный свет на окраине города, чтобы пропустить военный эшелон с открытыми вагонами, перевозившими десятки танков. К обеду он уверенно продвигался через Швабию к пограничному городу Зинген, последней остановке в Германии перед Швейцарией. Их держали на изолированной платформе, где по громкоговорителю им сказали, что все пассажиры, желающие отправиться в Швейцарию, должны оставаться в своих купе: все остальные пассажиры должны немедленно покинуть поезд.

В течение получаса не было никаких признаков чего-либо. В их купе был еще только один пассажир, безукоризненно одетый немец с длинными элегантными руками пианиста и лицом человека, который редко выходит на улицу. Большую часть пути он читал ноты и ухаживал за ногтями, время от времени с размаху вынимая часы из пиджака, с некоторым увлечением изучая их, чирикая и возвращая в карман. В конце концов, задержка в Зингене оказалась для него невыносимой. Он собирался посмотреть, что происходит, сказал он Генри и вышел из купе. Генри наклонился к Альфреду, который, как он заметил, выглядел значительно более расслабленным, чем вчера. "Не забывайте, это самая опасная часть путешествия. Швейцарская пограничная полиция будет следить за тем, кто попытается проникнуть в Швейцарию, но не должен. Не делайте ошибок. Скоро вы сможете расслабиться. Ты очень хорошо справился, мой мальчик. Но будь осторожен сейчас...

Альфред выглядел взволнованным, и Генри не был уверен, что сказал правильные вещи. Может быть, я должен был просто промолчать.

Их попутчик вернулся в вагон. "Они должны дождаться прибытия швейцарской полиции", - сказал он им. "Я думал, что швейцарцы должны быть эффективными. Нелепый.'

Через десять минут на перрон прибыли швейцарские пограничники, где они и немецкие офицеры поприветствовали друг друга как старые друзья. Работая парами - один швейцарец, один немец - они прошли купе поезда за купе.

Прибывшему в конце концов швейцарскому офицеру на вид было не больше 20. Он проверил паспорт пианиста, попросил предъявить обратный билет и передал его немецкому полицейскому. Оба казались довольными.

Затем офицер повернулся к Генри. Паспорт . Только когда он увидел швейцарский паспорт и сказал " gruezi" , фатальная ошибка в их плане, которую они до сих пор не замечали, сильно ударила Генри по лицу.

Швейцарский пограничник использовал традиционное швейцарско-немецкое приветствие. Если бы он собирался говорить на швейцарско-немецком языке, мальчик бы не понял. Он и его история распутались бы очень быстро.

- Откуда вы приехали в Германию? - спросил он, все еще говоря по-швейцарски.

- Я был в Берлине по делам банка Леу. Вот мое аккредитационное письмо. Генри взял за правило отвечать на стандартном немецком языке.

Молодой полицейский взял его и внимательно прочитал. - Итак, как долго вы в Германии? Еще на швейцарско-немецком.

'С понедельника.' Стандартный немецкий. Это стало похоже на сюрреалистическую игру.

"Мальчик: он с вами?"

"Андреас - сын друзей. Он был в Берлине. Генри старался не смотреть на мальчика, но мельком увидел его взволнованное лицо, когда он упомянул его.

- А где вы останавливались в Берлине?

- Ян, я тебе говорю! Говорите на правильном немецком языке; не путай меня! Это был немецкий полицейский, стоявший в дверях кареты и явно нетерпеливый.

Его швейцарский коллега пожал плечами и взял паспорт Андреаса Хедингера. Он проверил визу, посмотрел на Альфреда и снова на фотографию, повторив это три или четыре раза, его ярко-голубые глаза метались вверх и вниз.

'Сколько тебе лет?' Он говорил на стандартном немецком языке. Альфред назвал возраст и дату рождения Андреаса.

- Вам понравился Берлин?

- Да, сэр, спасибо. Но я с нетерпением жду возвращения домой".

***

Он был в Цюрихе менее 40 часов.

Они прибыли в город в три часа дня в субботу и были встречены на вокзале герром и фрау Хедингер. Альфред не выказал никаких признаков облегчения, когда они пересекли границу со Швейцарией, и к тому времени, когда они прибыли на станцию, он был в состоянии шока, совершенно ошеломленный тем, что с ним происходило. Тот факт, что он был свободен и в безопасности, казалось, не приходил ему в голову, поскольку Хедингеры тепло приветствовали его. Фрау Хедингер повела Альфреда в привокзальное кафе выпить горячего шоколада, а Майкл Хедингер и Генри нашли тихую скамейку. Генри передал бумаги.

- Все было в порядке?

'Да спасибо. Ваши аранжировки были очень хороши; на самом деле безупречен.

Навстречу им целеустремленно шел высокий мужчина в фетровой шляпе: казалось, он появился из ниоткуда. Он снял кожаные перчатки и пожал руку Генри.

- Так это Альфред, а?

- Я думал, когда ты появишься, Эдгар.

- Ты же не думал, что я пропущу это, не так ли? Надеюсь, проблем не было?

'Нет. Это было нервно, но мы прибыли в целости и сохранности".

- Как я вижу. Хединджер, вы разобрались со своими жалкими документами?

Хединджер взял у Генри запечатанные конверты и протянул ему взамен еще несколько. - Вы возвращаетесь в Берлин в понедельник, - сказал он, вставая. - Эдгар вам все расскажет. У него ваши билеты.

- Ты будешь в порядке с мальчиком?

Хедингер кивнул.

- И вы пошлете телеграмму Рейнхарту?

- В понедельник утром, как мы и договаривались.

- Разве Рейнхарт не захочет узнать раньше, что Альфред благополучно прибыл?

- Я уверен, что так и будет, но все это должно выглядеть прилично, - сказал Эдгар. "Было бы странно, если бы сотрудник Рейхсбанка получил в субботу телеграмму из банка Леу, подтверждающую получение документов в целости и сохранности. Придется подождать до понедельника. К тому времени, когда вы увидите Рейнхарта во вторник утром, он будет знать, что Альфред благополучно прибыл, и сможет передать вам другой документ. Давай, Хедингер, тебе лучше убрать Альфреда. Генри, может быть, ты хочешь пойти попрощаться?

Альфред уже расслабился, когда Генри подошел к нему и фрау Хедингер в привокзальном кафе. Он пил горячий шоколад и поглощал огромное пирожное с кремом. На его лице была большая улыбка.

"Альфред говорил мне, что любит собак, но у него никогда их не было. Он так ждет встречи с Митци! И знаете что, герр Гессе? Она ждет щенков! Я сказал Альфреду, что он может выбрать одного из них в качестве собственного питомца.

Генри обнял Альфреда и пообещал, что придет навестить его. Он не должен волноваться; все было бы хорошо. Когда он выпустил мальчика из своих объятий, то заметил, что глаза Альфреда увлажнились. Он продолжал говорить "спасибо" и, исчезая со станции, обернулся и нервно помахал Генри.

***

Генри и Эдгар провели остаток выходных в квартире над скобяным магазином на Бастайплац. Когда они прибыли туда, Бэзил Ремингтон-Барбер застилал раскладушку в гостиной. Все трое сели вокруг стола.

- Вы записаны на шестичасовой поезд в понедельник утром. Это привело вас в Берлин в тот вечер, не так ли?

"Да: мне повезло со связью в Штутгарте. Вернуться вчера было совсем другое дело. Правда, мы выехали из Берлина чуть позже, но то ли из-за бомбежки, то ли из-за чего-то еще, путь был намного медленнее: поэтому нам пришлось остаться в Штутгарте".

- Надеюсь, вы не приближались к "Виктории"? - спросил Ремингтон-Барбер.

- Нет, мы ночевали на вокзале - в бомбоубежище.

'Давайте приступим к делу. Вот ваш билет на понедельник. Мы хотим, чтобы вы и документ вернулись сюда как можно быстрее, поэтому план состоит в том, что вы отправитесь в Рейхсбанк первым делом во вторник утром, передадите конверты банка Леу Рейнхарту, и он передаст вам те, которые нужно вернуть. здесь. В одном из запечатанных конвертов будет документ - он сообщит вам, какой именно. По словам Хедингера, ни немецкая, ни швейцарская полиция никогда не пытались вскрыть запечатанный конверт ни в одном из банков. Думаю, это было бы плохо для бизнеса. Я не вижу причин, по которым вы не сможете уехать из Берлина к обеду. Я знаю, что курьеры часто задерживаются здесь на несколько дней, но нам нужно доставить вас сюда, так что мы рискнем. Вы не попадете в Швейцарию этой ночью, но поедете в Штутгарт, а в среду утром сядете на первый поезд. Все это имеет смысл?

- Да... но разве документ не следует скрывать?

- Мы думали об этом, - сказал Ремингтон-Барбер, - но если они решат вас обыскать, то, вероятно, все равно найдут. Как говорит Эдгар, они не трогают банковские конверты. Вы забронированы в " Кайзерхоф " - вот телеграмма, подтверждающая это. У вас еще есть аккредитационное письмо от банка? Хороший. И, конечно же, в вашем паспорте есть правильные визы. Скажи мне, Генри, как выглядит Гюнтер Рейнхарт?

Генри пожал плечами. - Он немецкий банкир, что, кажется, похоже на швейцарского банкира и, осмелюсь сказать, на британских банкиров: достаточно эффективно, но что вы хотите, чтобы я сказал? Я сомневаюсь, что мы станем близкими друзьями, если ты это имеешь в виду. Он тоже очень высокий, чего бы это ни стоило.

- Я думаю, мы имеем в виду, - сказал Ремингтон-Барбер, - что он за парень, по-вашему? Он заслуживает доверия? В конце концов, мы использовали одного из наших немногих агентов, способных ездить в Германию и из Германии, чтобы помочь его сыну сбежать. Откуда нам знать, что этот документ, который он нам обещает, подлинный или это уловка. Он просто вел нас за собой как уловку, чтобы вытащить Альфреда?

- Понятия не имею, - сказал Генри. - Он кажется достаточно искренним. Я полагаю, что если документ окажется фальшивкой или вообще не существует, то он рискует огорчить нас, а это может сказаться на его собственной безопасности - и на безопасности Розы и Софии".

Эдгар и Ремингтон-Барбер переглянулись, частично успокоившись.

- Видишь ли, он все еще хочет помочь Розе сбежать, и, очевидно, это касается и маленькой Софии.

- Я понимаю, почему Рейнхарт хотел вызволить сына, но почему его бывшая жена?

- Очевидно, он очень заботится о ней, и, если быть с вами откровенным, я понимаю, почему. Знаете, она действительно самая замечательная женщина. Она прячется в этом доме уже больше года. Бедная маленькая София едва может говорить; она так боится шуметь. Было бы чудесно, если бы мы могли чем-то им помочь.

'Извините?' Эдгар уставился на Генри так, будто совершенно его не расслышал.

- Я просто сказал, что было бы чудесно, если бы мы могли помочь матери и сестре Альфреда.

Эдгар сидел с открытым ртом. Следующим заговорил Ремингтон-Барбер.

- Чем помочь, Генри?

- Возможно, помочь им покинуть Германию?

- Рейнхарт попросил вас поднять этот вопрос?

'Нет.'

- Значит, это не условие его передачи документа?

'Нет.'

- Так какого же черта вы тогда поднимаете этот вопрос?

- Не забывай, Эдгар, я только что вернулся из Берлина. Это похоже на кровавый лагерь для военнопленных, везде униформа. Это может быть только вопросом времени, прежде чем их поймают. Если бы мы могли каким-то образом помочь им выбраться до того, как это произойдет, мы поступили бы достойно".

Эдгар хлопнул рукой по столу. - Ты что, в бреду? Кто, черт возьми, ты думаешь, мы такие? Чертов Красный Крест?

"Я только подумал..."

- Не надо. Что на тебя нашло? Ты влюбился в эту женщину или что?

Генри заколебался, поняв, что именно это он и сделал. Он чувствовал, как краснеет его лицо. - Нет, совсем нет. Мне просто ужасно жаль их.

- Ну, не надо, - сказал Эдгар, который больше не кричал. "В нашей профессии мы просто не можем позволить себе такие чувства. Вы понимаете?'

Пока рано утром в понедельник его не проводили на вокзале, Генри никогда не оставался один. Либо Эдгар, либо Ремингтон-Барбер всегда были рядом с ним. Когда он встал ранним воскресным утром, чтобы пойти в ванную, Эдгар не спал в гостиной, сидя в кресле, которое он наклонил к открытой двери гостиной. Генри подумал, не вызвал ли разговор о Розе у них недоверие к нему. Он усвоил урок.

Его разбудили в четыре часа утра в понедельник для последнего брифинга. - Когда вы вернетесь сюда в среду, идите прямо в "Банк Леу" на Парадеплац; передайте конверты Хедингеру, кроме одного для нас. Понял?'

Да.

- Воспользуйтесь телефоном в офисе Хединджера, чтобы позвонить по этому номеру. И Эдгар, и я будем в Берне. Один из нас ответит. Скажи нам, на какой поезд ты садишься из Цюриха, и я встречу тебя на вокзале в Берне. Вечером вы вернетесь домой в Женеву.

- Если все пойдет хорошо, - сказал Эдгар, - мы переведем на ваш счет в Credit Suisse еще 500 фунтов. Две поездки в Германию и из Германии - вы это заслужили.

Генри сказал им, как он был благодарен. - Но только одно, - сказал он. "Похоже, что поехать в Берлин, вывезти мальчика и снова вернуться, чтобы забрать этот документ, стоило огромных усилий".

- Единственный способ сделать это, Генри: Гюнтер опубликует документ только после того, как убедится, что его сын в безопасности в Швейцарии. Мы уже говорили вам об этом.

- Значит, это чертовски важный документ.

- Это, Генри, решать нам. О... и еще кое-что, - сказал Эдгар, когда они собирались покинуть квартиру. "Эта Роза: не поддавайтесь искушению приблизиться к ней. Забудь о ней. Понимать?'

Генри заверил их, что понял.

***

Гюнтер Рейнхарт ушел из дома сразу после семи часов утра в понедельник, и, как назло, метро и трамваи ходили так гладко, что он опасался, что прибудет на работу слишком рано. Не стоило быть замеченным. Поэтому он рано вышел из трамвая на Унтер-ден-Линден и остаток пути прошел пешком. К тому времени, когда он свернул на Францесишештрассе , было 7.40, что было еще рано, но, надеюсь, не так рано, чтобы привлечь к себе внимание. Он старался выглядеть как можно более небрежно, когда входил в здание Рейхсбанка на Вердершер Маркт, но, оказавшись один в коридорах, ведущих к его кабинету, ускорил шаг.

Он подождал до пяти восьмого, затем взял телефон, на который смотрел с тех пор, как пришел в офис, и набрал внутренний номер.

Да, герр Рейнхарт, вам действительно пришла телеграмма. Извините? Да, из Цюриха. Из банка Леу. Наш посыльный начинает работать в половине девятого. Я прослежу, чтобы он принес его прямо к вам.

Гюнтер Рейнхарт не мог ждать и получаса, поэтому, хотя для него это было непривычно, он сам спустился к телеграфному бюро в подвале. Ему удалось сдержаться и не открыть телеграмму, пока он не вернулся в свой кабинет.

Документация все в порядке стоп Курьер с вами снова во вторник стоп Все хорошо стоп Хедингер стоп.

Он дважды прочитал телеграмму, прежде чем тщательно сложить ее, сунуть в конверт и положить на дно своего портфеля. Он почувствовал, как волна эмоций захлестнула его на минуту или около того. Альфред был в безопасности в Швейцарии. Теперь он должен был выполнить свою часть сделки.

Он позвонил личному секретарю Функа в четверть девятого.

- Зачем тебе нужно это видеть, Рейнхарт?

Личный секретарь Функа был неприятным человеком, имевшим привычку ходить за своим хозяином, как собака, держа перед собой руки с явной мольбой, с восхищенной улыбкой на лице. Он получал огромное удовольствие, контролируя доступ людей к министру и вообще усложняя жизнь, чтобы казаться каким-то важным.

"Поскольку герр Функ попросил меня подготовить документ об операциях с активами, которые могут попасть под наш контроль в случае определенных событий, и чтобы завершить этот документ к удовлетворению министра, мне нужно еще раз ознакомиться с документом".

'Когда?'

'Этим утром.'

'Этим утром! Невозможно: мне нужно сопровождать герра Функа в Рейхстаг. В любом случае, Рейнхарт, вы должны изложить свою просьбу в письменном виде.

'Очень хорошо. Возможно, вы сообщите министру, что я не смогу передать ему эту бумагу до конца сегодняшнего дня.

Наступила долгая пауза, во время которой Гюнтер слышал обеспокоенное дыхание личного секретаря на другом конце линии.

- Очень хорошо, вы можете подойти сейчас, если обещаете быть быстрым.

Он ждал в охраняемой комнате за кабинетом Функа, пока вокруг суетился личный секретарь; убедиться, что документ в порядке и подписан. Он стоял позади Рейнхарта, открывая документ на столе перед ним. От костюма-тройки секретаря, у которого на одном лацкане был значок нацистской партии, а на другом - свастика, отчетливо пахло нафталином.

'Как долго вы будете находиться?'

- Может, полчаса, может, чуть больше.

- Я должен остаться с вами, - нетерпеливо сказал личный секретарь, - но я должен подготовиться к этой встрече в рейхстаге. Я вернусь через 20 минут. Помнить; не пишите на документе!

Рейнхарт практиковался в своем закрытом кабинете дома на выходных и рассчитывал, что сможет сфотографировать всю Директиву 21 за десять минут. Он подождал пять, затем подошел к двери, которую личный секретарь оставил приоткрытой. Сквозь щель он мог видеть человека, занятого своим столом в другом конце приемной. Он подождал еще минуту, затем толкнул дверь еще немного, так что она все еще была открыта, но только чуть-чуть.

Камера, которую дал ему Франц Германн, была крошечной, и его предупредили, что она очень чувствительна, поэтому ему пришлось сосредоточиться на том, чтобы оставаться как можно более неподвижным, поскольку он дважды фотографировал каждую страницу. Он встал спиной к двери, что дало ему секунду или две, чтобы среагировать, но опасность быть пойманным все еще оставалась острой.

На выполнение задания у него ушло 12 минут, и он дал еще пять минут, чтобы проверить, в порядке ли документ, сделал ли он какие-то пометки и собраться. Когда личный секретарь вернулся, он смог объявить, что готов.

- Хотите проверить мои записи?

Секретарь взглянул на них, затем внимательно проверил Директиву. Казалось, он был слегка разочарован тем, что все в порядке.

***

Генри Хантер прибыл в Берлин немного позже, чем в предыдущий понедельник, и персонал в Кайзерхофе, казалось, был рад снова его видеть. Консьержка поинтересовалась, не требуется ли ему совета относительно поездок во время его пребывания, но Генри заверил его, что это был гораздо более короткий визит: он рассчитывал покинуть Берлин на следующий день. Он заметил, как консьержка сделала сдержанную записку, когда отошел от своего стола.

Он был в офисе Гюнтера Рейнхарта в 10.10 во вторник утром. Рейнхарт осторожно открыл запечатанные конверты из Bank Leu и расписался в каждом из них, делая пометку в бухгалтерской книге на своем столе.

- Пожалуйста, садитесь, герр Гессе. Ты заставляешь меня нервничать, стоя там; это займет еще несколько минут.

Рейнхарт тихо подошел к двери своего кабинета и открыл ее, убедившись, что снаружи никого нет. Вернувшись, он молча открыл замок. Он жестом попросил Генри передвинуть стул ближе к столу.

- Все в порядке, - тихо говорил он. "Сегодня утром я получил телеграмму от герра Хедингера: он сообщил мне, что посылка благополучно доставлена. Спасибо. Расскажите, как прошло путешествие?

Генри сказал ему, что путешествие прошло нормально. Так было с пакетом.

"Само собой разумеется, что я в долгу перед вами, но теперь я собираюсь полностью вернуть этот долг. Здесь четыре конверта, - он указал на груду больших конвертов на столе перед ним, - вы должны отнести их в Банк Леу. Вы подпишетесь на них через минуту. Этот... - Рейнхарт указал на третий конверт в стопке, - тот, который должен отправиться куда-то еще. Вы понимаете - мне не нужно быть более откровенным, не так ли?

Рейнхарт поднял сверток, который, насколько мог видеть Генри, был идентичен остальным трем. - Вот здесь на клапане конверта крошечная прореха, видите? И спереди этот угол этикетки немного отошел. Есть еще один способ отличить этот конверт: в остальных ставится точка после слова "Рейхсбанк" - перед нашим адресом. На этом есть запятая. Во всем остальном он идентичен остальным трем. Скажи им, что я должен был это сфотографировать: очевидно, я не мог взять оригинал. Документ здесь на пленке.

***

Было без четверти одиннадцать, когда он покинул Рейхсбанк: ему нужно было быть на вокзале к 2.30, а это давало ему меньше четырех часов, чтобы сделать то, что он запланировал. Он резал очень хорошо; ему нужно торопиться.

Он шел, не слишком быстро и не слишком медленно, вдоль канала до станции U-Bahn Spittelmarkt. По пути он миновал один или два магазина, но не хотел заходить ни в один из них, пока не окажется подальше от Вердершер Маркт. Поездка в Гляйсдрайк заняла 12 минут; сейчас было четверть одиннадцатого. Он сменил ветку и направился на запад к Виттенберг-плац, где пересел на другую ветку метро, которая теперь шла на юг. Когда он прибыл на Подбельские аллеи, было без четверти двенадцать. Последний этап пути занял у него гораздо больше времени, чем он ожидал. Чтобы добраться туда, потребуется еще как минимум десять минут, и сначала ему нужно найти магазин.

Он наткнулся на три магазина: один с коллекцией дамских платьев, сиротливо висевших за пыльным окном, другой, похоже, был каким-то книжным магазином, где фотографий Гитлера было больше, чем книг, а третий был бакалейной лавкой. Он был раздражен, увидев очередь из дюжины или около того человек, ожидающих возле магазина: он не был уверен, что у него есть время ждать.

"Как долго мне придется стоять в очереди?" - спросил он человека в начале очереди. На мужчине был костюм и элегантное пальто, но его поза была сутулой, а выражение лица болезненно-бледным. Он выглядел так, как будто не понял вопроса: Генри повторил его. Мужчина ничего не сказал, но указал на написанную от руки табличку, прикрепленную к внутренней стороне стеклянной двери магазина.

Евреи могут делать здесь покупки только между четырьмя и пятью часами.

Под ним была приклеена карикатура, вырезанная из газеты, изображающая еврея с длинным носом, крадущего еду у ангелоподобных детей.

- Уверен, теперь вы можете войти, - сказал мужчина. - Это мы должны ждать.

У лавочника были крошечные глаза и огромный живот, который, казалось, покоился на столешнице. Его лицо было сильно изрыто оспинами, а на лбу выступил растущий слой пота.

"Каждый раз, когда эти крысы приходят сюда, мне хочется принять ванну", - сказал он, указывая на очередь за окном. - Знаете, некоторые из них начинают выстраиваться в очередь с самого утра? В эти дни они мало что могут купить: ни белого хлеба, ни овощей! Тоже хорошо. Впрочем, я рад взять их деньги, тем более, что они у меня есть, чем у некоторых других: я вступил в партию до 33-го года, так что считаю, что имею на них право. Чем я могу вам помочь, сэр?

"Мне нужно купить еды, но, боюсь, у меня нет продовольственной книжки".

- Нет продовольственной книжки? Маленькие глазки мужчины сузились. Проблема.

- Видишь ли, я из Швейцарии. Я в гостях у друзей на обед и хотел бы взять им немного еды в подарок. Я был бы рад заплатить швейцарскими франками, если это поможет.

Маленькие глазки лавочника загорелись. Больше не проблема.

Он указал Генри пройти в заднюю часть магазина, где было темнее и подальше от любопытных глаз людей, стоящих в очереди снаружи.

- Конечно, - прошептал он. - Вы понимаете, что с вас трудно взять точную сумму, понимаете, из-за трудностей?

Генри понял. Он был бы очень щедр, заверил он лавочника.

Пять минут спустя он вышел из магазина, не в силах смотреть на людей, ожидающих до четырех, прежде чем они смогут войти. Очередь, кажется, увеличилась с тех пор, как он вошел.

Через десять минут он уже осторожно стучал в дверь белого дома на углу Арно-Хольцштрассе. Внутри дома было темно, и он не мог слышать ни звука. Он подождал минуту и снова постучал. Женщина, которую тащили две тявкающие собаки, внимательно наблюдала за ним, проходя мимо. До сих пор нет ответа. Он постучал еще раз. Было уже за полдень, и он начинал волноваться. Он почувствовал легкое движение справа от себя, там, где занавески на окне передней комнаты были задернуты. Через несколько секунд он услышал из-за двери встревоженный голос Розы.

- Кто это?

- Это я, Анри! Дверь быстро открылась, и из нее высунулась рука, жестом приглашая войти. Быстро .

С тех пор, как он начал формулировать этот план, он вообразил, что Роза будет переполнена благодарностью, увидев его. Ей бы полегчало. Вместо этого она выглядела испуганной.

- Это я, Роза: Анри.

- Я знаю, что это ты. Ты должен говорить тише. Что ты здесь делаешь? В чем дело? Что случилось с Альфредом?

Ее темно-карие глаза были такими же, как у Розы, но теперь они были красными вокруг век, как будто она плакала.

- Все в порядке, Роза. Я пришел навестить тебя и Софию. Я принес еды.

- А как же Альфред? Пожалуйста, скажите мне.'

- Альфред в безопасности, Роза, - сказал Генри, придвинувшись ближе и положив руку ей на плечи. Она попятилась. - Он в Цюрихе. Мне удалось благополучно доставить его туда. Вам не о чем беспокоиться.

- Тебе не следовало приходить сюда. Это так опасно. Быстро иди наверх. Ты не можешь оставаться долго. Я должен отдать фрау Герман обед. Иди наверх и позволь мне устроить ее. Я буду через несколько минут.

В маленькой гостиной наверху не было никаких признаков Софии. Когда она наконец поднялась наверх, Генри спросил Розу, где она.

- В постели: она была там почти все время с тех пор, как ушел Альфред. Она так скучает по нему, что ей становится плохо. Он был для нее прекрасным, ее единственным спутником. Я не думаю, что она произнесла больше полудюжины предложений с тех пор, как он ушел.

- Что ж, может быть, это поднимет ей настроение. Генри торжествующе высыпал содержимое своей сумки на ковер и отложил в сторону пачку конфет и немного шоколада, затем вручил Розе большой сыр, длинную сосиску, пакет с фруктами и еще один с овощами. Роза выглядела смущенной.

'Я не знаю, что сказать.' Слезы текли по ее лицу. Она опустилась на колени рядом с ним и нежно коснулась пальцами его запястья, задержав их там на несколько секунд, прежде чем заняться сортировкой еды. "Конечно, я очень благодарен, но вы приезжаете сюда так опасно".

Генри поднял брови.

- Я серьезно, Анри. Наша единственная надежда - остаться здесь, чтобы никто не узнал. Франц делает все возможное, чтобы у нас было как можно меньше посетителей, но соседи шпионят друг за другом и следят за приходами и уходами".

"Пойдем со мной, Роза: ты и София, пойдем со мной".

Она посмотрела на него так, как будто неправильно расслышала, что он сказал.

'Туда, где?'

"Назад в Швейцарию".

Она расхохоталась. - Анри, ты думаешь, мы не думали о том, как нам сбежать с тех пор, как мы сюда попали? Это невозможно: у нас нет никаких документов, кроме собственных, и они бесполезны, потому что меня разыскивает гестапо. Я знаю, ты пытаешься быть добрым, но... - Она подняла руки в беспомощном жесте.

- Но ты не можешь оставаться здесь, Роза. Что, если что-то случится со старухой? А как насчет еды? Люди говорят, что их становится меньше. Потом есть соседи... кто-то может донести на вас. Я мог бы помочь тебе. Я могу получить документы.

Роза смотрела на него так, словно снова ослышалась.

- Как ты можешь это сделать?

В этот момент снизу послышался слабый крик.

- Мне пора, Анри. Фрау Герман хочет свой обед.

Генри схватил ее за руку и двинулся к ней. - Я принесу документы, Роза, я вернусь. Поверьте мне.'

Когда она встала, Генри тоже встал перед ней.

- Анри, пожалуйста: я должен пойти к ней. Вы должны уйти сейчас. Во всяком случае, иногда по вторникам к ней приходит старый друг. Пожалуйста, позвольте мне пройти.

На мгновение он заколебался, размышляя, не будет ли неправильно обнять ее. Он ожидал, что она будет более благодарна. Она протиснулась мимо него и направилась вниз, поманив его следовать за ней, прижав палец к губам, чтобы он молчал.

***

В конце концов он уехал из Берлина на поезде в Нюрнберг незадолго до трех, опоздав всего на несколько минут, и поездка была намного быстрее, чем поездка в Штутгарт несколькими днями ранее. Он прибыл в Нюрнберг в семь часов, и это было похоже на гарнизонный город, повсюду войска. Зал вокзала представлял собой бурлящую массу серой униформы с вкраплениями черного. Он мог видеть несколько других гражданских лиц.

Он присоединился к длинной очереди солдат у кассы и успел заметить, что большинство из них принадлежало к Семнадцатой пехотной дивизии: подарок для Эдгара. Подойдя к окну, он обнаружил, что первый поезд в Штутгарт отправляется в 8.20 утра следующего дня. - Все в порядке, - добавил билетный кассир, тщательно проштамповав и подписав билет Генри.

Генри подсчитал, что он может оказаться в Штутгарте поздним утром, а в Цюрихе - к полудню. Все хорошо.

Клерк сказал ему, что он найдет отели, если повернет налево от станции и дойдет до следующего квартала. Там он нашел ряд серых зданий, каждое из которых отражало вездесущие униформы, слоняющиеся по улице. Он зашел в первые три гостиницы, каждая из которых была более жалкой, чем предыдущая, и остановился на четвертой только потому, что сейчас шел проливной дождь и он устал.

Пока управляющий кропотливо оформлял документы, которые давали ему привилегию быть там гостем на одну ночь, Генри получил возможность заглянуть в то, что управляющий называл столовой. Если бы его подтолкнули, Генри описал бы его как работный дом, воспоминание из диккенсовских романов, зачитываемых вслух в конце темных осенних дней в школе в Англии.

"Тебе лучше пойти и поесть сейчас, столовая закрывается через 20 минут", - сказал менеджер с, как подумал Генри, австрийским акцентом.

- Я в порядке, спасибо, - сказал Генри, запах жира и табака уже оседал у него в горле. - Думаю, я поем в другом месте.

"Вам повезет: в наши дни "где-то еще" нет. Оставь свой чемодан здесь, иди и поешь.

Он неохотно прошел в столовую, отказавшись от предложения оставить чемодан у управляющего. Внутри было два длинных стола, за каждым из которых сидело по шесть или семь мужчин - только мужчин - сгорбившихся вокруг него, все с подозрением поглядывали друг на друга и явно в унисон ложками ели в рот черную похлебку.

Генри нашел небольшое место в конце одного стола, и человек рядом с ним неохотно продвинулся вперед не более чем на дюйм или два. Едва он сел, как грязная рука поставила перед ним миску. Большой и один палец были опущены в тушеное мясо. Генри перевел взгляд вверх по руке и потрепанному рукаву прямо над ней: оба принадлежали сгорбленной фигуре и бледному лицу, покрытому красными язвами, женщине лет пятидесяти, которая выглядела так, словно вот-вот упадет.

Перед ним поставили тарелку с черным хлебом и стакан водянистого пива. Никто не разговаривал ни с кем за столом, и Генри был благодарен за это.

Его ночь не была более комфортной: в комнате были голые половицы и только один небольшой потертый коврик у кровати. У окна с трещиной в стекле стояла раковина с грязной раковиной, и Генри сомневался, что постельное белье меняли со времени последнего гостя, кроме одного. Так как на двери не было работающего замка, он прижал к ней единственный стул в комнате и лег на кровать, полностью одетый, с портфелем с запечатанными конвертами под подушкой, от которой пахло потом. Вдалеке доносился приглушенный звук взрывов: то ли бомбы, то ли зенитный огонь, он не мог разобрать, но когда он подошел к окну и отдернул плотную штору, то далеко на севере увидел вспышки.

Он вышел из отеля в семь утра, менеджер и женщина из столовой недоумевали, почему он отказался от их предложения завтрака ("но вы заплатили за него, сэр!").

В течение следующего часа кафе на вокзале было желанным убежищем от всепроникающего запаха отеля. Поезд из Штутгарта ушел вовремя, и связь оттуда с Цюрихом была хорошей, и он прибыл в 2.10. Сейчас он находился под давлением. В 5.10 был поезд до Берна, и ему нужно было успеть на него, если Эдгар и Ремингтон-Барбер не слишком подозревают его опоздание. Это должно дать ему достаточно времени, но только в меру.

Ему нужно было добраться до Банка Леу как можно скорее, но только после того, как он позвонит. В вестибюле главного вокзала стоял ряд телефонных будок, но они казались слишком людными, поэтому он покинул станцию и пошел к Банхофки, где нашел кафе с телефонной будкой в задней части, далеко от немногочисленных посетителей. Он набрал номер, который дал ему Виктор.

'Да?'

- Питер придет к обеду.

Пауза и приглушенный шум на другом конце линии, который звучал так, как будто человек положил руку на трубку и разговаривал с кем-то еще в комнате.

- А вино вы принесете с собой?

'Да.'

При этом линия оборвалась. Он посмотрел на часы: было 2.25: по указанию Виктора он должен был быть на вокзале ровно через час после звонка. У него оставалось чуть больше полутора часов, чтобы успеть на поезд: ему нужно было спешить. Он вышел из кафе через черный ход и взял такси до головного офиса Bank Leu на Парадеплац.

Майкл Хединджер явно торопился. Он спустился к стойке регистрации и отвел Генри в свой кабинет на верхнем этаже. Он проверил три конверта из Рейхсбанка на наличие банка Леу.

- А четвертый конверт для ваших друзей?

'Да.'

- Когда ты их видишь?

- Я сейчас еду в Берн. Могу я воспользоваться вашим телефоном, чтобы сообщить им, в какое время я, вероятно, буду там?

Хединджер указал на телефон: будь моим гостем.

Эдгар ответил: "Добро пожаловать домой. Что тебя удерживало?

- Я сажусь на поезд в десять минут пятого: я должен быть в Берне самое позднее к восьми. Где я встречу тебя?

- Не волнуйся, старина, мы встретимся.

Так и было: сейчас было без четверти три, времени было предостаточно. Он даже мог позволить себе вернуться на вокзал по Банхофштрассе, что, по крайней мере, дало бы ему время прийти в себя.

- И все прошло хорошо? - спросил Хедингер.

- Да... да, спасибо.

- И я полагаю, вы хотите задать мне вопрос?

Генри понятия не имел, о чем швейцарец.

'Мне жаль?'

'Альфред! Разве ты не хочешь знать, как он?

'Конечно, конечно! Как Альфред?

"Моя жена, дети и собака так возятся с ним: как будто его выпустили из тюрьмы. Он такой милый мальчик и очень внимательный. Мы позаботимся о нем. Хотя ему явно грустно. Ночью мы слышим, как он рыдает в своей комнате. Он должен скучать по матери.

***

Приходить слишком рано на свидание так же опасно, как и опаздывать на него.

Он подъехал к главному вокзалу в четверть третьего, на десять минут раньше. Недолго думая, он продолжил путь на станцию, предполагая, что найдет бар и через десять минут выйдет в вестибюль. Это то, что он сделал, но как только он вышел в вестибюль, он заметил двух мужчин по обе стороны от него, марширующих с ним через боковой выход. Одним из них был Виктор, лицо его было бесстрастным, но голос не скрывал ярости.

"Мы сказали быть в участке через час после звонка, а не через 50 минут. Как ты думаешь, что ты задумал, сынок ?

Генри отряхнулся от Виктора и другого мужчины, которые теперь отступили в тень.

- Научись делать то, что тебе говорят, Генри, понял? А теперь следуй за мной - оставайся позади меня. Я пойду в магазин и пройду назад. Вы должны поступить так же. Сергей будет позади тебя.

Магазин представлял собой узкую табачную лавку в лабиринте переулков за станцией. Прилавок был уже открыт, когда появился Генри. Виктор был в задней комнате вместе с сморщенным мужчиной вдвое меньше русского. Он был одет в выцветший костюм в тонкую полоску и смотрел на Генри сквозь толстые очки, которые шатались на переносице.

- Ты говорил с Эдгаром? Виктор звучал нетерпеливо.

'Да.'

'Где он?'

- В Берне: меня ждут в поезде, который отправляется сюда в десять минут пятого. У меня нет оправдания тому, что я не участвовал в этом".

- Не волнуйся, ты будешь. У тебя есть это?' Виктор выглядел обеспокоенным.

Генри достал из портфеля запечатанный конверт Рейхсбанка, но продолжал держать его, пока говорил.

- Я знаю Виктора, но он запечатан. Как ты собираешься открыть его так, чтобы Эдгар и Ремингтон-Барбер не заметили?

Виктор взял конверт и передал мужчине , обращаясь к нему по-немецки.

- Арндт, как ты думаешь?

Мужчина взял конверт и поднес его к свету, очень медленно поворачивая в одну и другую сторону, поднося к глазам и проводя пальцами по каждой поверхности. Он кивнул и ответил писклявым, высоким голосом.

"Это не должно быть проблемой. Дайте мне час, но я хочу, чтобы все убрались отсюда.

- Кроме меня, - сказал Виктор.

- Конечно, кроме вас, Виктор, - послушно сказал Арндт, полукланяясь.

Выходя из комнаты, Генри увидел, как мужчина раскладывает на скамейке большую камеру, лампу и различные инструменты. Он собирался оперировать. Генри провел следующие 15 минут, молча стоя в переулке позади табачной лавки с Сергеем. Когда Виктор снова позвал Генри, он явно с трудом сдерживал волнение. Маленький Арндт упаковывал свое оборудование, операция закончилась. Конверт был передан ему. - Изучите его, пожалуйста. Посмотрите, как он совершенен.

Генри внимательно посмотрел на него. Невозможно было понять, как его можно было открыть. Обняв его за плечо огромной рукой, Виктор отвел Генри в угол комнаты и прошептал ему на ухо.

- Мы сделали копию: ты не представляешь, как это важно, сынок . Сегодня вечером мы передадим весь текст в Москву. У вас есть 40 минут до поезда, так что расскажите мне все, что можете, об этом человеке, который предоставил документ. Это настолько важно, что Москва задаст мне много вопросов по этому поводу: мне нужны ответы".

"Прежде чем я сделаю это, Виктор, я должен попросить вас об услуге".

Виктор недоуменно посмотрел на него: одолжение? Генри не просил одолжений от них. Они просили у него милости.

'Что это такое?' - спросил он, с трудом скрывая раздражение.

Он посмотрел на русского, временами желая, чтобы тот был более сочувствующим. Даже немного благодарности не помешало бы.

"Я не хочу, чтобы это звучало так, будто я сдаюсь или что-то в этом роде, и до сих пор я очень хорошо справлялся в Германии, но я беспокоюсь, что они отправят меня туда, и рано или поздно я..."

- Да что же об этом говорили, сынок ?

- Нет, но у меня складывается впечатление, что у них нет группы агентов, стоящих в очереди на границе в ожидании отправки в Германию. Я чувствую себя незащищенным, когда нахожусь в Берлине, и мне интересно: есть ли у вас там кто-нибудь, с кем я мог бы связаться - в экстренной ситуации?"

Генри пожал плечами, нетерпеливый Виктор не должен считать эту просьбу необычной. Что мне делать - сказать ему, что я все равно намерен туда вернуться?

Виктор посмотрел на Генри, сначала подозрительно, но потом с пониманием.

- Дай мне посмотреть, что я могу сделать, Генри. Есть посольство, но я там никому не доверяю. У меня есть люди, я дам вам знать. А теперь расскажи мне, как ты получил этот документ.

***


## Глава 21: Лондон, март 1941 года.


Эдгар прибыл в аэропорт Уитчерч сразу после 12:30 в понедельник, 10 марта, рейсом 777 BOAC из Лиссабона. Черный "Хамбер Империал" с армейскими номерами был припаркован у подножия трапа самолета и через три часа высадил измученного Эдгара у здания с видом на Сент-Джеймс-сквер, где Кристофер Портер ждал его в своем кабинете на верхнем этаже.

Эдгар передал пленку с Директивой 21 Портеру, который быстро вышел из комнаты и вернулся через пять минут.

- Мы немедленно разработаем это и сегодня вечером отправим аналитикам. Им сказали разобраться с этим в первоочередном порядке. Мы встретимся здесь завтра днем, чтобы услышать, что они об этом думают. Но Эдгар молодец: что-то вроде переворота, чтобы заполучить это. Как наш парень Хантер?

Эдгар откинулся на спинку стула, едва сдерживая зевок. - Оказывается, он неплохо справляется со своей работой. Не тот, кого вы автоматически считаете шпионским материалом, но я полагаю, в этом весь смысл, не так ли? Я помню, как классики Дон, которые его тренировали, говорили, что он ищет людей, которые немного выделяются из толпы, но не настолько, чтобы люди их замечали. Он сказал, что никогда не встречал человека, который бы так хорошо подходил под эти требования, как Хантер. Он уже пережил три миссии в нацистской Германии: если бы он выглядел или вел себя как шпион, он бы не продержался больше часа или двух".

- И другие его хозяева... Увидели бы они Директиву?

- Я очень на это надеюсь. Мы дали ему достаточно времени в Цюрихе. Один из людей Бэзила заметил, как он выходил из участка с Виктором, так что я думаю, мы можем предположить, что документ у них. Однако есть одно опасение...

- С Хантером?

- Нет, на самом деле с нашими португальскими друзьями. Когда я вернулся через Лиссабон, Сэнди был немного взволнован из-за Тельмо. Он был довольно неуловим, и Сэнди беспокоится, что он может струсить. Тельмо, кажется, думает, что ПВДЭ может быть на него, хотя, похоже, нет никаких доказательств этого. Лично я думаю, что он просто нервничает; Агенты время от времени так поступают, как вы знаете. Однако есть вполне обоснованные опасения по поводу доньи Марии.

- Леди в Берлине?

'Правильный.'

- Тельмо говорит, что ее перевели в португальскую миссию: она больше не работает на военного атташе, теперь она работает с первым секретарем.

- Понижение?

- Как таковой нет, но это дает ей меньший доступ к информации, которая нас интересует, а также к дипломатическому портфелю. Судя по всему, первый секретарь занимает довольно высокое положение в дипломатической иерархии, но его роль более церемониальна. Она беспокоится, что за ней следят: она уверена, что ее стол недавно обыскивали, и она думает, что несколько раз за ней следили.

'Кем?'

"Не немцы; сотрудники службы безопасности посольства. Кроме того, ее отпуск на родину был перенесен на 24 марта , то есть на две недели в понедельник. Она беспокоится, что, как только она вернется в Лиссабон, ее больше не пустят. Тельмо требует от нас безусловного обещания, что в ту минуту, когда Донья Мария прибудет в Португалию, мы спрячем их обоих и привезем в Британию как можно скорее.

- И ты сказал?

'Да, конечно. Я сказал Сэнди соглашаться на все, что он попросит. Я сказал ему сказать, что как только они приедут в Англию, им дадут деньги, дом и новую личность. Надеюсь, все в порядке?

- О, я уверен, Служба будет счастлива найти им где-нибудь любовное гнездышко.

***

На следующий день Эдгар и Кристофер Портер вместе с несколькими коллегами из Службы и несколькими мужчинами в военной форме находились в большой картографической комнате в подвале офиса на Сент-Джеймс-сквер. Копии Директивы ╧ 21 раздавал долговязый бригадный генерал из армейской разведки, производивший колоритную фигуру с румяным лицом и большими усами в черно-серую полоску. Когда он говорил, это было с валлийским акцентом.

- Это английские переводы, как вы увидите. Сам документ поразителен, даже поразителен. Позволю себе процитировать: " Германские вооруженные силы должны быть готовы еще до окончания войны против Англии сокрушить Советскую Россию в стремительной кампании". Последний штрих - разгром Советского Союза - подчеркнут. В Директиве говорится о подготовке к вторжению "... будет завершено к 15 мая 1941 года" .

По комнате шел ропот, и люди смотрели друг на друга с поднятыми бровями и едва скрываемым удивлением.

- У них даже есть кодовое название: операция "Барбаросса". Однако мы должны быть осторожны. Самый важный вопрос, который мы должны решить, заключается в том, является ли документ подлинным, потому что нам нет смысла действовать в соответствии с ним, если мы чувствуем, что в целом это не то, за что он претендует. У нас были самые разные эксперты, изучающие это с тех пор, как мы получили это в свои руки".

Бригадир вынул из стоявшего перед ним футляра очки для чтения и просмотрел несколько рукописных заметок.

"Прежде всего, мы подвергли Директиву так называемому текстовому анализу со стороны немецкого эксперта. Что он делает, так это сравнивает один текст с другими, чтобы убедиться, что они из одного и того же источника. Он считает, что это очень похоже на другие, выпущенные Гитлером. Я цитирую его отчет: "По тону, синтаксису и лексике он идентичен другим документам, выпущенным Гитлером. Смесь риторики и военных подробностей, постоянное обращение к себе с точки зрения отдаваемых приказов и принимаемых решений - все это очень знакомо".

"Тогда возникает вопрос, насколько возможно, что Германия рассмотрит возможность разрыва своего пакта с Советским Союзом. Все согласны с тем, что это вполне вероятно. Нацисты ненавидят коммунистов, русских и славян почти так же сильно, как ненавидят евреев. На самом деле они склонны видеть в них одно и то же: когда они думают о русском, они видят еврейского коммуниста. Таким образом, пакт стал неожиданностью в одном отношении, но не в другом - Гитлер был проницателен. Он выигрывал время, следя за тем, чтобы его Восточный фронт оставался спокойным, пока он завоёвывал Западную Европу и пытался вторгнуться на Британские острова. Так что нарушение пакта не было неожиданностью, это была всего лишь кратковременная уловка.

Бригадир подошел к большой карте на стене позади него.

"Поэтому, если мы признаем, что этот документ подлинный, нам нужно проанализировать его осуществимость с военной точки зрения. Это чрезвычайно амбициозный план: он зависит от сотрудничества финнов на севере и румын на юге, что может быть проблемой, поскольку они вряд ли будут так же привержены вторжению в Советский Союз, как немцы. являются. Это также зависит от двух других критических факторов: значительного элемента скрытности и внезапности и полной неподготовленности Красной Армии к этому. Мы знаем, что Красная Армия не в лучшем состоянии, но даже так...

Бригадир посмотрел то на карту, то на директиву. Он внимательно всмотрелся в карту и указал на место у польско-российской границы.

"Гитлер, кажется, говорит о сосредоточении основного немецкого удара здесь, в районе Припятских болот. Он говорит о наличии двух групп армий, действующих к северу от болот, и одной группы армий к югу от них. Ключевым объектом южной группы выглядит Украина со всем ее сельским хозяйством и промышленностью. Цели северных групп, как здесь сказано, - Ленинград и Москва. Вот что он говорит о Москве: " Взятие этого города явилось бы решающим политическим и экономическим успехом, а также привело бы к взятию важнейших железнодорожных узлов".

Полковник в знаках различия гвардейского полка с шумом подошел к карте, его ботинки гулко стучали по полу. Изучив его некоторое время, он повернулся и заговорил излишне громко, тщательно выговаривая каждый слог. "Лично я не вижу, чтобы немцы попытались сделать это, имея менее 100 дивизий - разговор о том, чтобы сложить все яйца в одну корзину. Если Гитлер думает, что он собирается дойти до Москвы, то единственный совет, который я могу ему дать, это то, что ему лучше двигаться дальше. Как только начнется русская зима, даже у величайшей армии мира не останется шансов. С точки зрения логистики это кажется почти невозможным".

В течение следующих двух часов люди, толпящиеся в картографической комнате, взвешивали все за и против Директивы 21. Все участники по очереди играли в адвокатов дьявола при каждом удобном случае, но дискуссия все время возвращалась к соглашению: по балансу вероятностей документ был подлинным.

Было десять часов вечера, когда Портер и Эдгар поднялись в офис на верхнем этаже. Портер отдернул плотные шторы и выключил настольную лампу, позволив свету полной луны заполнить комнату. Некоторое время они сидели молча, ковыряясь в тарелке с черствыми бутербродами на столе между ними.

- А что теперь?

- Номер Десять будет проинформирован утром, - сказал Портер. - Мне сказали, что премьер-министр и Иден обсуждали этот вопрос сегодня утром, как только узнали о получении директивы. Они согласились, что если эта встреча подтвердит, что директива подлинна, мы не будем терять время. Мы бы как можно скорее отправили копию в Москву, а Криппс сам отвезет ее в Кремль. Итак, молодец, Эдгар, ты проделал отличную работу. Советы вряд ли могут теперь игнорировать Директиву 21, не так ли? Это подтверждает копию, которую Хантер показал Виктору.

Двое мужчин вместе вышли из офиса и дошли до Пэлл-Мэлл.

- Ты выглядишь измученным, Эдгар.

- Я забронировал двухнедельный отпуск, сэр.

'Великолепный. Думаю, твоя семья будет рада тебя видеть. Вы направляетесь в Дорсет?

Эдгар продолжал идти молча, видимо, не обращая внимания на то, что говорил Портер. Теперь они достигли площади Ватерлоо, откуда каждый должен был отправиться в разные стороны.

- Пожалуй, нет-с: что касается моей семьи, то я на Дальнем Востоке: так проще. Я, наверное, посплю неделю, а потом пойду гулять в одиночестве по Шотландии.

Портер хлопнул Эдгара по спине. "Понятно: у пятерых сейчас интересное дело, и они просили вашей помощи, но сначала хорошо отдохните. Помни, я не хочу тебя видеть две недели, это приказ.

***

Эдгар отправился прямо в свою маленькую квартирку в особняке за Виктория-стрит и проспал большую часть следующего дня и большую часть дня после него. К четвергу он чувствовал себя отдохнувшим и даже немного скучающим. Он посетил дантиста, постригся и начал подозревать, что две недели отпуска могут быть на неделю слишком длинными. Он решил подождать до конца выходных, прежде чем решить, поехать ли в Шотландию, остаться в Лондоне или даже вернуться к работе. Решение было принято за него по звонку в дверь рано утром в понедельник. Это был водитель, которого он узнал из офиса в Сент-Джеймсе.

Очень жаль беспокоить вас, сэр. Мистер Портер хотел бы вас видеть, сэр. А теперь, сэр, если вы не против пойти со мной. Снаружи ждет машина, сэр.

Кристофер Портер расхаживал взад-вперед по своему кабинету, умудряясь выглядеть одновременно сердитым и смущенным. Он сказал Эдгару закрыть дверь и сесть.

- Я думал, мне приказали не видеться с вами две недели?

- Ты был Эдгаром, но это были мои приказы, и я считаю, что могу их нарушать. Не буду ходить вокруг да около: мнение изменилось. Во всем виноват Уинстон и проклятое министерство иностранных дел. Не удивлюсь, если Пятерка тоже не попытается подшутить над нашей подачей".

- Я не уверен, что следую за вами, сэр.

- Тогда позвольте мне выложить карты на стол. Как вы знаете, мы согласились, что копия директивы об операции "Барбаросса", которую Хантер привез из Берлина, является подлинной. Оно было отправлено шифром в Москву, и Стаффорд Криппс отвез его в Кремль и лично вручил Молотову в четверг. Криппс сказал, что Молотов казался рассерженным, но он не мог сказать, злился ли он на него или на немцев, или, что более вероятно, это было просто его обычное поведение. А прошлой ночью меня вызвали на Даунинг-стрит. Очевидно, они передумали.

"Вторые мысли о чем?"

- О том, что мы должны в конце концов рассказать Советам. Их мнение - и нужно признать, что в этом есть определенная логика - состоит в том, что весь бизнес может обернуться против нас. В настоящее время приоритетом Гитлера по-прежнему является вторжение в Великобританию, даже несмотря на то, что мы, похоже, неплохо защищаемся. Если эта операция "Барбаросса" окажется правдой, это снимет с нас огромное давление. Гитлер будет разбавлять свои силы, сражаясь на два фронта, и это делает шансы даже на попытку немецкого вторжения на эти берега - не говоря уже об успешном - очень маловероятными. Я слышу звон приближающихся к Эдгару чашек; остановимся на минутку?

Пять минут спустя, подкрепившись чашкой удивительно крепкого чая, Портер продолжил: "Если Советы, наконец, решат поверить директиве Барбаросса и другой разведывательной информации и признают, что у немцев действительно есть враждебные намерения по отношению к ним, они перестанут доверять немцам, укрепят свою оборону и укрепят границу. Это сделало бы немецкое вторжение в Советский Союз значительно менее вероятным. Вопрос, который задают себе Десятые, таков: будет ли такой исход в наших интересах?

Эдгар откинулся на спинку стула и достал сигарету из серебряного портсигара. Он уже был на полпути к курению, когда ответил. - Значит, вы говорите, что теперь есть ощущение, что в наших интересах начать войну между Германией и Советским Союзом?

"Безусловно: если они начнут войну друг с другом, то шансы на вторжение в Британию значительно уменьшатся, и в то же время Германия рискует начать опасную войну на востоке, которую они вполне могут проиграть".

"Итак, когда вы говорите, что произошла перемена в сердце..."

"Я имею в виду, что теперь они хотят, чтобы мы преуменьшали тот факт, что у Германии есть планы вторжения в Советский Союз. Они думают, что мы должны перейти от того, чтобы вести себя прилично и рассказывать Советам о немецких планах, к тому, чтобы фактически вводить их в заблуждение, говоря им совершенно противоположное".

- Чертовски поздно для этого, не так ли, ради всего святого! Извините, сэр, но до сих пор это был один из военных ходов разведки, чтобы заполучить эту директиву и убедиться, что Советы ее увидят, а теперь вы говорите, что все это было чертовой тратой времени. Иисус!'

- Не кричи, Эдгар, пожалуйста. Помните, что я всего лишь посланник. Я...'

"... И вы сказали что-то о том, что они теперь хотят, чтобы "мы" преуменьшали сообщения о намерениях немцев и даже вводили их в заблуждение. Как же мы собираемся это сделать?

"Боюсь, это означает, что теперь нам нужно предоставить Советам еще один отчет, любезно предоставленный вашим человеком Хантером, который отражает серьезную немецкую озабоченность по поводу операции "Барбаросса" и говорит о ее отсрочке, а возможно, и об ее отмене. Я должен сказать, что это не совсем невыполнимо: вы сами сказали, что генерал Гюго признал, что высшее командование сухопутных войск серьезно обеспокоено вторжением в Советский Союз. Этот отчет будет просто отражать их".

- А как "нам" заполучить такой документ?

- Пожалуйста, не будь таким саркастичным. Морская разведка, по-видимому, довольно хороша в таких вещах. Этим утром я попросил наших людей поговорить со своими людьми и посмотреть, что они могут придумать. Я сказал им, что хочу, чтобы он был готов к концу недели".

- А как же тогда доставить его русским?

Портер насыпал в чай еще одну ложку сахара, отхлебнул, потом встал и подошел к окну, глядя в него, пока говорил.

- Вы сказали, что донья Мария ду Росарио должна покинуть Берлин 24 марта , то есть на неделе в понедельник - верно? Этот отчет нужно доставить в Лиссабон, где Тельмо должен передать его дипломатической почте в Берлин. В своем последнем акте служения нам в Берлине донья Мария передаст отчет Гюго. Затем Хантер может вернуться в Берлин, чтобы забрать его, чтобы показать его Советам, когда он вернется в Швейцарию, как и раньше. Допускаю, что это сложный путь, чтобы доставить его к Советам, но, надеюсь, он сочтет их правдоподобным.

- Судя по звукам, Портер, достопочтенный Энтони Дэвис вот-вот вернется в Лиссабон.

- Верно, Эдгар: а потом в Швейцарию.

***

Поздним вечером в воскресенье, 16 марта , Эдгар вернулся в офис Кристофера Портера. Эдгар заметил, что Портер выглядит необычно уверенно. На его лице была широкая улыбка. На столе между ними лежала черная книга в кожаном переплете с витиеватым крестом на мягкой обложке.

- Вы подумываете о священстве, сэр?

- Ну, Эдгар. Возможно, вы помните, когда мы встретились в прошлый понедельник, я сказал, что нам нужно подготовить отчет, который должен показать, что немцы теперь передумали насчет вторжения в Советский Союз?

Эдгар кивнул. - И вы хотите, чтобы этот отчет попал в руки Советов?

Портер потер руки и осторожно взял книгу в кожаном переплете. Он передал его Эдгару. На обложке сусальным золотом были выгравированы слова " A Bíblia Sagrada". Эдгар осторожно взял его и повертел в руках.

- Осторожнее, Эдгар. Команда, которая это сделала, хочет, чтобы мы знали, сколько усилий они потратили, чтобы получить Библию на португальском языке. Однако они проделали довольно впечатляющую работу. Вот, передай мне. Портер взял Библию и открыл ее на внутренней стороне задней обложки. Толстая бумага оторвалась, и Портер осторожно оторвал ее, чтобы открыть щель, в которую был сложен документ, который он осторожно вынул и открыл: три страницы на коричневой бумаге, напечатанные по-немецки с некоторыми нацарапанными от руки пометками.

- Это отчет Ростока: это заметка о встрече, якобы состоявшейся пару недель назад в Ростоке, 3 и 4 марта. Если вы посмотрите сюда, там перечислены различные участники... Портер перевернул страницу. "А на этой странице описывается цель встречи: " Рассмотреть планы предполагаемой кампании против Советского Союза ( операция "Барбаросса")". Следующий раздел, по сути, является кратким изложением того, что было в Директиве номер 21".

Портер сверял документ с машинописным листом на английском языке. "Это аргумент в пользу вторжения в Советский Союз и в значительной степени повторяет то, что было в Директиве 21. Кроме того, у нас есть довольно умная связь между директивой Гитлера и фальшивым докладом. Мы уже знаем, что в конце первой Гитлер сказал: " Я жду представления планов главнокомандующим на основании этой директивы. О подготовке всеми видами вооруженных сил вместе с расписанием доложить мне через Верховное командование вооруженных сил". То, что следует далее, в действительности происходит от главнокомандующего".

Портер снова сверился со своим машинописным листом, английским переводом. "Там довольно длинный раздел с подробным описанием представлений всех различных служб, я не собираюсь вдаваться в подробности. Но затем следует абзац, заканчивающийся так: "Единогласно мнение ОКВ , ОКХ, ОКЛ, ОКМ" - то есть верховного командования вооруженных сил, сухопутных войск, военно-воздушных сил и флота - "что по причинам резюмируя ниже, операцию "Барбаросса" следует отложить самое раннее до весны 1942 года". Затем он приводит эти причины: вы рады, что я зачитываю их вам?"

Эдгар кивнул. Он откинулся на спинку стула, его глаза были полузакрыты, словно он хотел полностью усвоить то, что ему читали.

"Во-первых, мы придерживаемся мнения, что наши разведывательные службы могли серьезно недооценить как численность, так и численность советских войск. Способность Сталина мотивировать Красную Армию значительна.

"Во-вторых, мы считаем, что наши собственные планировщики, возможно, переоценили нашу способность адекватно снабжать наши силы, если продвижение через советскую территорию будет настолько быстрым, насколько это необходимо. Существует серьезная опасность того, что наши силы могут оказаться под угрозой из-за нехватки боеприпасов, топлива и продовольствия.

"Номер три - операция "Барбаросса" зависит от сотрудничества финских и румынских войск. Мы считаем, что это сотрудничество не может быть само собой разумеющимся и может сделать уязвимыми северные и южные участки нашего фронта.

"Четвертое - русская зима представляет очень большой риск для наших сил. Для достижения нашей цели по захвату Москвы до наступления зимы мы рекомендуем начать операцию "Барбаросса" к началу мая. В настоящее время такие факторы, как кампания в Югославии, означают, что это маловероятно. Риск продолжения наступления зимой неприемлем.

"Номер пять: Великобритания оказалась гораздо более решительной, чем мы ожидали. Мы считали, что либо они уже сдались бы, либо были бы ослаблены до такой степени, что можно было бы начать вторжение. Это не так, и поэтому мы должны учитывать тот факт, что мы будем сражаться на два фронта".

"Есть еще немного о будущих встречах и тому подобном, но это суть. Что вы думаете?'

Эдгар ничего не сказал, но попросил посмотреть отчет. Читая его, он одобрительно кивал, раз или два позволив понимающей улыбке скользнуть по его лицу.

- Этого достаточно, чтобы хотя бы заставить Советы приостановиться. Зависит от того, в каком настроении находится Сталин: эта строчка о его способности мотивировать Красную Армию - хитрый ход - не помешает апеллировать к человеческому эго. Мне кажется, это как минимум смутит Советы.

- А в лучшем случае?

Эдгар еще раз взглянул на отчет и повертел его в руках, словно проверяя его вес. - В лучшем случае поверят: это хорошо.

- При условии, что мы сможем убедиться, что они увидят эту чертову штуку, - сказал Портер. - План состоит в том, чтобы запечатать отчет в библии - мне даже дали специальный клей для этой цели - и вы отвезете его в Лиссабон: у вас есть место на завтрашний рейс из Бристоля. Тельмо должен будет передать Библию в дипломатической почте Доне Марии, и она передаст ее Хьюго. Если все хорошо, это произойдет в четверг или пятницу. Тем временем Бэзилу Ремингтону-Барберу велели убедиться, что мы доставим Хантера в Берлин на неделю в понедельник, где он соберет отчет и привезет его в Цюрих. Естественно, мы рассчитываем, что он сначала покажет отчет Виктору.

Эдгар одобрительно кивнул. Портер подобрал другие бумаги со стола.

- Это для Сэнди, чтобы показать Тельмо. Это морковка, которую мы подвешиваем перед ним и доньей Марией. Вот эта фотография... - он протянул фотографию красивого домика с соломенной крышей, перед которым простирался широкий простор глициний. - Это то место, которое мы можем сказать Тельмо, которое мы арендовали для него и доньи Марии, чтобы они жили, как только они прибудут сюда. А это выписка из банка "Барклайс" на Стрэнде, подтверждающая, что на каждое из них были открыты счета на сумму по пятьсот фунтов каждый. Затем есть различные другие кусочки и кусочки, все, что, как мы надеемся, является демонстрацией нашего положительного намерения по отношению к ним ".

***


## Глава 22: Португалия, Швейцария и Берлин, март 1941 г.


- А что, если Тельмо откажется? Он так нервничает в данный момент, что почти не общается со мной в данный момент. Уговорить его послать это в Берлин будет чрезвычайно трудно, Эдгар.

Был поздний вечер понедельника, 17 марта, и Сэнди Морган был далек от своего компанейского настроения. Перед ним лежала черная Библия в кожаном переплете.

- Скажи ему, что это приказ.

- Да, да, - я понимаю, Эдгар: не надо повторять. Все, что я могу сказать, это то, что мы испытываем удачу. Помните, он не обязан подчиняться нашим приказам.

- Послушай, Сэнди, ты должен заставить его понять, что это в его интересах. Покажите ему фотографию коттеджа, который Служба разобрала для него, и покажите ему банковские выписки и все остальное. Короче говоря, пообещайте ему землю, что угодно, лишь бы он отправил Библию донье Марии и заставил ее передать ее Гюго. Если он скажет, что хочет играть в крикет за сборную Англии у Лорда, скажите ему, что это не проблема. Если он хочет чаю с королем и королевой в чертовом Букингемском дворце, спросите его, сколько сахара он берет. Обещай ему, как только донья Мария вернется в Лиссабон, ты перенесешь их обоих в конспиративную квартиру - скажи ему, что Сэнди, он должен это услышать.

- А что, если он все еще трудный?

- Скажи ему, что, если он не будет сотрудничать, ты отправишься прямо на Руа Виктор Кордон и расскажешь ПВДЭ все о нем и донье Марии. И убедитесь, что он знает, что мы серьезно.

***

В среду утром телефон звонил дважды в течение пяти минут в квартире, которую Генри делил с матерью недалеко от набережной Монблан. В первый раз его мать ответила и через минуту сказала "pas de problème" в несколько обиженной манере, как будто то, что ее побеспокоили, действительно было проблемой. Неправильный номер.

Когда через несколько минут зазвонил телефон, ответил Генри. Одна дама очень быстро говорила по-французски.

- Месье Гессе, это мадам Ладнер из Credit Suisse. Мне нужно срочно увидеть вас здесь, в банке: сегодня в два часа дня. А теперь, пожалуйста, ответьте на этот звонок, как будто я снова набрал не тот номер. Два часа.'

- Нет, - ответил Генри, понимая, что его голос звучит довольно агрессивно. 'Вы ошиблись номером. Пожалуйста, не беспокойте нас больше.

В два часа мадам Ладнер проводила его от стойки регистрации в отделении Credit Suisse на набережной Берг , провела по лабиринту коридоров в задней части банка и поднялась по лестнице на второй этаж. Она отперла дверь в небольшой офис, затем открыла смежную дверь. На кожаном диване в другом конце комнаты развалился Бэзил Ремингтон-Барбер.

- Когда закончишь, позвони мне по этому телефону. Я на добавочном номере 18, - сказала мадам Ладнер.

- Генри, Генри, как приятно тебя видеть. Заходи, садись. Извините, я не могу предложить вам выпить, но, похоже, швейцарские банки не очень хороши в этом отношении. Извините также за все уловки: мне нужно было срочно связаться с вами, и мне пришлось уговорить мадам Ладнер сделать звонки. Все хорошо, что хорошо кончается, а?

Генри сел на более строгое кресло напротив Ремингтон-Барбер.

- Послушай, Генри, это немного неловко: я знаю, что мы обещали тебе хороший продолжительный отдых, но появилось что-то срочное. Ремингтон-Барбер встал и прошелся по комнате, в какой-то момент весело хлопнув Генри по плечу.

- На самом деле это довольно раздражает, но, боюсь, нам придется отправить вас обратно в Берлин несколько раньше, чем мы предполагали. Мы думали, что это возможно, но не предполагали, что это произойдет так скоро".

Бэзил Ремингтон-Барбер вернулся к дивану и, казалось, уже не колебался после того, как передал сообщение.

- Когда это будет? Голос Генри звучал небрежно, даже довольно увлеченно.

- Боюсь, в понедельник. Хедингер разбирается с цюрихским концом, и Эдгар хочет видеть вас там в субботу. Я должен вернуться в Берн сегодня днем, но я поеду с тобой в субботу утром. Судя по всему, некоторые из швейцарских банков начали возить своих курьеров туда-сюда - кажется менее рискованным, если они везут важные документы - и он думает, что сможет найти для вас некоторые документы высшего уровня. в понедельник утром через Штутгарт и на следующий день тем же маршрутом. Это означает, что вы должны вернуться в Цюрих рано вечером во вторник: передайте банковские документы Хедингеру, а затем садитесь на последний поезд в Женеву, где я вас встречу. Если повезет, к полуночи ты будешь уже в своей постели.

Генри изо всех сил старался изобразить легкое раздражение. - А что это сейчас так важно?

- Еще один документ, на этот раз не касающийся Рейнхарта: этот даже важнее предыдущего. Германн передаст его вам, а вы вернете его нам.

***

Генри прибыл на роскошную виллу высоко над Лутри в обеденное время в пятницу. Он прождал 20 минут в роскошном салоне, наблюдая за паромом, который этим утром доставил его в Лозанну и направлялся вдоль озера в сторону Монтрё, а другой паром шел в противоположном направлении в сторону Женевы. День был ясный, и он хорошо видел Эвиан-ле-Бен на французском берегу озера.

Снаружи послышался хлопанье автомобильных дверей, а в коридоре послышались голоса мужчин, говорящих по-русски. Виктор не столько вошел в комнату, сколько ворвался в нее, хлопнув при этом дверью. Он был одет в длинное черное пальто, перчатки и черную шляпу Гомбург. - Принесите мне кофе, - крикнул Виктор тому, кто был вне комнаты.

- Это срочно, сынок ?

- Конечно, иначе я бы не связался с вами.

- Я был в Вене, - сказал Виктор, как будто пребывание в Вене было причиной, по которой с ним не следовало связываться. Дверь снова открылась, и вошел один из людей Виктора с подносом с кофе и бутербродами. Все еще в пальто и шапке, но сняв перчатки, Виктор сел и начал поглощать еду перед собой. Он указал Генри, что должен присоединиться к нему. Виктор съел большую часть бутербродов и выпил две чашки кофе, прежде чем снять шляпу и бросить ее на шезлонг в другом конце комнаты. На нем все еще было пальто, и из одного из его внутренних карманов он вынул кожаный блокнот. Из другого кармана вылез нож, и русский начал агрессивно точить карандаш.

- Кстати, в Москве очень довольны материалом, который вы привезли две недели назад. Очень доволен.

"Хорошо: я думаю, что у меня может быть больше".

Виктор перестал точить карандаш и сдул стружку с пальто на пол.

'Действительно? Из того же источника?

- Я не слишком уверен, похоже, на этот раз это от юриста, а не от Рейхсбанка. Но Ремингтон-Барбер сказал, что "это даже важнее, чем предыдущее".

- Он сказал тебе это?

- Да, два дня назад.

- Они много говорят тебе, Генри.

- Может быть, они мне доверяют.

- Может быть, так и есть, может, так действуют британцы. Мы склонны быть не такими откровенными. Каковы планы на этот раз?

"Они хотят, чтобы я был в Цюрихе в субботу - очевидно, Эдгар будет там - затем я должен вылететь в Берлин в понедельник через Штутгарт. Туда же во вторник. Мне еще нужно доставить банковские документы Хедингеру, в конце концов, это мое прикрытие, а потом сесть на поздний поезд из Цюриха в Женеву, где я передам документ Ремингтону-Барберу.

"Хорошо, Генри: мы делаем то же самое, что и раньше. Когда вы вернетесь в Цюрих во вторник, вы пойдете прямо в Банк Леу, а затем на вокзал. Оттуда мы встретимся с вами и пойдем копировать документ. Вы уверены, что в прошлый раз они ничего не заподозрили?

- Я уверен: они казались очень довольными тем, как все прошло.

Виктор встал, медленно поднялся со стула и подошел к окну, прежде чем повернуться лицом к Генри. Его огромное тело появилось как силуэт, с солнцем позади него.

- Позвольте мне сказать вам , сынок , что можно быть довольным и подозрительным одновременно. Но я думаю, что если Эдгар снова здесь, это должно означать, что документ не менее важен, чем предыдущий. Однако мне все еще кажется странным, что они не встречаются с вами в Цюрихе, чтобы забрать документ.

- Британцам не нравится Цюрих, я вам постоянно говорю. Там все говорят по-немецки или по-своему. На этой стороне Швейцарии они чувствуют себя в большей безопасности.

"Хорошо, Генри, теперь возвращайся в Женеву, и увидимся в Цюрихе во вторник".

"Есть одно..."

- Что это, Генри? Вы хотите еще раз спросить меня, верую ли я еще?

"В Цюрихе я попросил об одолжении - не могли бы вы дать мне данные о товарищах, с которыми я мог бы связаться в Берлине в случае чрезвычайной ситуации".

Виктор кивнул головой: да, помню . Русский откинулся на спинку стула напротив Генри.

- Раньше я управлял сетями в Берлине, Генри. Честно говоря, в этом городе нам было на удивление легко действовать: даже после прихода Гитлера к власти в 33-м. Я убежден, что коммунистов в городе все-таки было больше, чем нацистов, причем много убежденных, очень идейных и очень дисциплинированных. Вот что я понял о немцах: им нравится иметь идеологию, будь то коммунизм, социализм, нацизм или католицизм".

Виктор остановился и задумался на мгновение. "Прошло уже несколько лет с тех пор, как я работал в Берлине, и большинство моих сетей были либо арестованы, либо переданы нацистам, либо покинули Германию, либо были захвачены НКВД или парнями из ГРУ в посольстве. Но я сохранил парочку: сейчас я расскажу, как связаться с одним из них, слушайте внимательно".

Генри наклонился вперед в своем кресле; он был всего в нескольких дюймах от русского и чувствовал запах кофе в своем дыхании.

- Есть агент по имени Като, и у меня нет оснований полагать, что он покинул Берлин. Като был моим призовым агентом; Я никогда не собирался отказываться от них. Вы знаете Веддинга?

- Я слышал о нем, но никогда там не был.

- К северу от Шарлоттенбурга, недалеко от центра. В Веддинге важно то, что он всегда был оплотом коммунистов, и даже сейчас я понимаю, что это более спокойная часть города для нас, что не означает, что она безопасна. Сядьте на линию U-Bahn, которая идет на север через Friederichstrasse и Oranienburg, и сойдите на Leopold Platz. Оттуда идите на север по Müllerstrasse и поверните на Wannitz Strasse. Если вы приехали на Амстердамерштрассе, вы зашли слишком далеко. У вас есть все это до сих пор?

Генри кивнул.

"На Ванницштрассе вы увидите ряд из пяти или шести магазинов под большим многоквартирным домом. В одном из таких магазинов продаются товары для кухни - кастрюли, сковородки, тарелки; такого рода вещи. Войдите туда и спросите, можете ли вы оставить что-нибудь для фрау Шрайнер в квартире 12. Скажите человеку, что вы приехали из Дрездена, чтобы доставить это. Следует ожидать ответа, что они скажут, что их сестра живет в Дрездене. Тогда ты поймешь, что имеешь дело с Като: передай им конверт. В нем будет сообщение от меня: сейчас напишу. Как только они прочитают это, они окажут вам полное содействие. Кстати, о сообщении можно не беспокоиться, ничего компрометирующего в нем не будет: оно будет выглядеть как список покупок.

- А как я узнаю, что мужчина в магазине - Като?

- Будет, не волнуйся. В любом случае, Като - женщина.

***

В тот же день в португальской миссии в Берлине донье Марии ду Росарио пришлось ждать, пока первый секретарь не покинет офис в пять, прежде чем она смогла открыть Библию, прибывшую в тот день в дипломатической почте.

В сообщении Тельмо накануне ей было сказано, где именно искать и насколько все срочно. Она осторожно вынула отчет Ростока из книги и положила его в конверт, который сунула в сумочку. После этого она засунула чистую бумагу в щель, где был документ, и приклеила карточку на место, прежде чем положить Библию в один из ящиков.

Она отложила отъезд из миссии до 5:30, рассчитывая, что ее отъезд совпадет с отъездом ряда других секретарей. Некоторое время она шла с ними, а затем тихо отделилась от небольшой группы и направилась к Опернплац и обширному святилищу Святой Ядвиги.

Она знала, что отец Йозеф не должен был исповедоваться в тот вечер, но он будет ассистировать на мессе. Она будет сидеть впереди и носить свой красный шарф: тогда он узнает, что ей нужно срочно его увидеть.

Отец Йозеф был одним из священников у алтаря во время мессы, и донья Мария ни разу не заметила, как он смотрит на нее. Когда пришло время причащаться, Дона Мария решила присоединиться к небольшой очереди перед ним. Он наклонился, когда она получила облатку, и прошептал ей на ухо: "Иди в подвал; подожди меня там.

Подвал был пуст, и она тихо сидела на узкой деревянной скамье, стоящей в тени. Через несколько минут она услышала приближающиеся к ней тихие шаги. Не узнавая ее, но оглядываясь вокруг, отец Йозеф подошел к самой дальней часовне и поманил ее за собой.

- Мы здесь в безопасности? - спросила она его, когда они остались одни.

- На несколько минут, если повезет. Я редко вижу здесь людей после вечерней мессы. В чем проблема?

- У меня есть кое-что срочное для Хьюго.

- Очень хорошо. Я пришлю ему сообщение, чтобы он пришел завтра на исповедь: тогда вы можете встретиться с ним в пятницу.

"Нет, отец! Я не могу ждать так долго, это может быть слишком опасно. Я возвращаюсь в Португалию в понедельник и опасаюсь за свою безопасность. После сегодняшнего дня я больше ничего не могу делать".

- Так что вы хотите, чтобы я сделал? Отец Йозеф выглядел испуганным. Посланник, я буду не более чем посланником. Это то, что он сказал в начале.

Донья Мария вынула из сумочки конверт и сунула его в руки священнику.

- Вот, пожалуйста, отдайте это Хьюго, отец.

- Нет, я не могу этого сделать.

- Ты должен к отцу. В этот момент они оба услышали звук приближающихся к ним тяжелых шагов. Священник начал было что-то говорить, потом сунул конверт в складки рясы и опустился на колени в молитве. К тому времени, как он закончил, донья Мария уже ускользнула.

***


## Глава 23: Берлин, март 1941 года


Генри Хантер прибыл в Цюрих в субботу днем, и все выходные Эдгар и Ремингтон-Барбер информировали его о том, что ожидается от него в Берлине. Его заверили, что если все пойдет хорошо, он пробудет в городе немногим более 24 часов.

Генри изо всех сил старался не показывать, что рад возвращению в Берлин. Он чувствовал себя более расслабленным, чем за последние десять лет: он выполнял свою собственную миссию, а также их миссию.

Он покинул аэропорт Цюриха на первом этапе пути рано утром в понедельник, и к тому времени, когда он приземлился в Штутгарте, день был ясным. Прошел год и месяц с тех пор, как он в последний раз был в аэропорту, и на этот раз самолет вырулил в еще более отдаленную часть, подальше от каких-либо зданий и нескольких самолетов Люфтваффе, которые он мог разглядеть вдалеке. Когда все пассажиры высадились, их пересчитали на летном поле и разделили на две группы. Оставшиеся в Штутгарте должны были сесть в автобус, который довезет их до здания аэровокзала; летевшие в Берлин должны были пересесть на ожидавший их самолет Юнкерс Ю-52.

Рейс в Берлин вылетел через полчаса после того, как они приземлились в Штутгарте, и через два часа и 20 минут они приземлились в Темпельхофе: почти столько же времени заняло прохождение контроля безопасности. В течение первого часа после приземления его держали в маленькой комнате с тремя другими пассажирами не из Германии. По одному их завели в комнату для допроса, и он вошел третьим. Он пробыл там чуть меньше часа, за это время его обыскали, как и его дело, а затем тщательно допросили. Сколько раз вы были в Берлине?; что ты делаешь, когда ты здесь?; Где ты ешь?; встречаетесь ли вы с кем-нибудь, не связанным с вашей работой?; почему вы прилетели в Берлин по этому поводу?; какие у вас взгляды на политику нашего правительства?; встречались ли вы с евреями в Германии?; или коммунисты?; расскажите, пожалуйста, еще раз, сколько раз вы были в Берлине?; что ты делаешь, когда ты здесь...?

Затем еще одно ожидание, на этот раз в одиночестве в конце ярко освещенного коридора, затем еще несколько вопросов, и, наконец, он смог покинуть аэропорт. По совету Эдгара он пошел на станцию Flughafen, откуда проехал на метро три остановки на север до Кох-штрассе. Оттуда нужно было пройти через Вильгельмштрассе до отеля "Эксельсиор" на Асканишер-плац, где для него была забронирована комната. Это был огромный отель с более чем 500 номерами и, насколько мог судить Генри, восемью или девятью ресторанами. И Эдгар, и Ремингтон-Барбер считали, что анонимность отеля больше подходит для этого визита.

Было 2:30, когда он зарегистрировался в своей узкой комнате на третьем этаже, выходящей окнами на Саарландштрассе. В комнате было жарко, но когда он открыл окно, в него хлынул городской шум, и он обнаружил, что не может нормально думать.

"Оставайся там до следующего утра", - сказал ему Эдгар, что было очень хорошо, но не оставляло времени ни на что. Вторник должен был быть очень напряженным: встреча с Хьюго в девять часов, чтобы забрать документ, затем в Рейхсбанк, чтобы обменяться бумагами с Гюнтером Рейнхартом. После этого он должен был отправиться в Темпельхоф заблаговременно, чтобы успеть на рейс в 12.30 до Штутгарта.

Может быть.

Ему удалось просидеть в гостиничном номере минут 20, расхаживая взад-вперед, еще не до конца определив свои действия. В его плане было слишком много недостатков; слишком многое зависело от случайностей, и это означало игнорирование всего, чему его учили делать последние десять лет. Он действительно оказался между молотом и наковальней.

Его мысли все еще не были решены, он вышел из отеля через боковой вход и из Штадт-Митте пересел на метро на север до Леопольд-плац. Он был в Веддинге и собирался воспользоваться одолжением, о котором просил Виктора. В зависимости от того, как все пойдет, это поможет ему принять решение.

Внимательно следуя указаниям Виктора, он свернул на Ванницштрассе и заметил небольшой ряд магазинов со скобяным магазином посередине. Он прошел мимо него с противоположной стороны дороги и, заметив уходящую женщину, перешел дорогу и вошел.

Магазин был пуст: за прилавком стояла хорошо сложенная женщина лет тридцати, а то и старше. У нее был растрепанный пучок седеющих волос и лицо, заметное главным образом по густой туши вокруг ярко-зеленых глаз и темной помаде, скорее черной, чем красной. На стене позади нее висела небольшая фотография Гитлера в рамке, рядом с полкой, полной белых свечей. Они улыбнулись друг другу, и он минуту или две проявлял чрезмерный интерес к медной кастрюле. Он проверил внутренний карман куртки: записка Виктора была там, в конверте из отеля. Кстати, о сообщении можно не беспокоиться, в нем не будет ничего компрометирующего: оно будет выглядеть как список покупок.

'Я могу вам помочь?' Женщина вышла из-за прилавка и встала рядом с ним. Она указала на медную кастрюлю, которую он держал. "Это лучшее качество: их производит компания в Магдебурге".

- Я приехал из Дрездена, - сказал Генри, осознавая, что его голос звучит неуверенно. Он пытался говорить тихо. "У меня есть кое-что для фрау Шрайнер в квартире 12: пожалуйста, могу я оставить это здесь?"

Женщина с тревогой взглянула на дверь, затем медленно попятилась обратно к стойке. "Конечно: моя сестра из Дрездена".

Като.

Женщина небрежно вернулась за прилавок, улыбаясь Генри, который улыбнулся ей в ответ. Наступила тишина, пока она смотрела на него, ожидая, что он заговорит.

- Может быть, у вас есть кое-что для меня?

- Извини, да, я забыл. Он передал ей конверт.

Она вынула записку из конверта и на мгновение ахнула, начав ее читать. Рука, державшая записку, дрожала, а другая удержалась на прилавке. Он услышал, как она тихо сказала: "Виктор". Закончив читать, она велела ему подождать и пошла в комнату за прилавком. Кратковременно появился запах гари. Она вернулась с двумя зажженными сигаретами и протянула одну Генри.

'Нет, спасибо. Я не курю.

- Закурите, пожалуйста: на случай, если кто-нибудь войдет. Лучше замаскировать запах. Значит, ты товарищ?

Генри кивнул. Товарищ.

- Никогда не думал, что снова услышу Виктора, никогда. Я знаю, что не должна задавать никаких вопросов, но просто скажи мне вот что - он в порядке? Ее глаза были влажными, а рука, держащая сигарету, дрожала так сильно, что она взялась за другую руку, чтобы удержать ее.

Она любила его. Она все еще делает.

'Да.'

Она вопросительно посмотрела на него, надеясь, что он скажет что-то еще, но он только улыбнулся и кивнул головой.

- Он говорит, что тебе можно доверять, и я должен тебе помочь, - сказал Като. - Больше года я ни от кого ничего не слышал. Нас было пятеро, все верные Виктору. Он сказал нам не доверять никому в посольстве. Двум товарищам удалось бежать в Швецию, еще один был арестован и умер в Заксенхаузене, а еще один пропал: она еврейка и подозреваю, что она ушла в подполье. Мне повезло, что никто из нашей ячейки не перешел к фашистам: это произошло с рядом товарищей. Что тебе нужно - где остановиться, денег?

- Здесь безопасно разговаривать?

'Конечно! Как вы думаете, я бы сделал это, если бы это было не так? Сзади никого нет, и я вижу, кто входит. Возьми кастрюлю с подставки и еще одну-две - мы можем сделать вид, будто ты не можешь решить, какую купить: мужчины и так никогда не могут. Скажите, что вам нужно.' Ее руки все еще дрожали, когда она глубоко затянулась сигаретой, а в ее зеленых глазах плясали страх и возбуждение.

Когда он закончил рассказывать Като, что ему нужно, он ожидал, что она скажет, что это невозможно, но она выглядела не более удивленной, чем если бы он заказал новый столовый сервиз.

- Ты хочешь это на завтра утром, говоришь?

'Да, пожалуйста.'

'Сколько времени?'

- Около 11 часов, возможно, чуть позже, но точно к полудню. Отсюда?'

- Нет, определенно нет. Когда ты уйдешь отсюда, мы больше никогда не увидимся. Вам все равно следует избегать Веддинга, у гестапо здесь слишком много людей. То, что вы хотите, будет готово с 11 часов. Вы будете в центре Берлина?

'Да.'

- Ты знаешь Кудамма?

Он покачал головой.

"На самом деле он называется Курфюрстендамм, но все знают его как Кудамм. Это очень известная улица на юге Шарлоттенбурга: до войны она была очень модной. Сейчас нигде не модно. Доехать до Uhland Strasse U-Bahn и выйти на съезде Kurfürstendamm, затем перейти дорогу и ехать на запад два или три квартала - недалеко. На углу Kurfürstendamm и Bleibtreustrasse вы увидите киоск, встроенный в стену; там продаются газеты, сигареты и тому подобное. Не пугайтесь свастики и изображений Гитлера. Скажите старушке в киоске, что пришли за сигаретами Магды: она передаст вам пачку Juno. То, что вам нужно, будет внутри пакета, но положите его прямо в карман, купите газету и уходите. Продолжайте движение по Bleibtreustrasse и поверните на втором повороте налево, Niebuhr Strasse. Когда вы доберетесь до Нибурштрассе, откройте пакет, там будет записка, в которой будет указано, куда идти. А теперь мне нужно проверить, все ли ты запомнил.

***

В шесть часов утра во вторник, 25 марта , Генри, наконец, отказался от попыток заставить себя снова уснуть, как он пытался сделать большую часть ночи. Все они пришли навестить его во время его коротких периодов сна: Роза, конечно, но также ее брат и мужчина в парфюмерном магазине в Эссене. Даже собака Фокси. Они все кричали на него. Появилась Роза и на мгновение присела на край кровати рядом с Розой.

Генри принял ванну, а затем сел на пол, разложив перед собой карты. Он был поглощен этим с тех пор, как вчера поздно вечером вернулся в "Эксельсиор". Он мог видеть маршруты; в этом не было сомнений. Он подошел к окну. Внизу, на Саарландштрассе, группа Ваффен СС весело болтала и хлопала друг друга по спине. Уже не в первый раз с тех пор, как он прибыл в Берлин, он почувствовал настоящий страх. Его грудь сжалась, карты задрожали, а руки дрожали.

Мне не нужно этого делать. Я ни к чему не привязан. Если я откажусь от своих планов сейчас, никто не узнает.

Вернемся к картам: во время обучения у британцев ему сказали, что он прирожденный читатель карт: он может изучить карту, и ее содержимое оживет; он сразу же смог представить местность так, как если бы он наблюдал за ней сверху, и мог предусмотреть различные маршруты и все доступные ему варианты.

Сначала была карта Берлина, потом Германии. Это казалось простым; он знал, где должен быть и как туда добраться, но не мог предвидеть опасностей и знал, что их будет много.

В то утро он выписался из "Эксельсиора" в 8:30, заверив одного из чрезмерно внимательных дежурных менеджеров, что ему действительно понравилось, все действительно его удовлетворило, и он наверняка рассмотрит возможность остаться в "Эксельсиоре", когда вернется в Берлин. .

Моросил мелкий дождь, когда он шел к Опернплац, где перед ним возвышались просторы собора Святой Ядвиги. Он напомнил себе инструкции Эдгара.

Не входите в собор раньше пяти-девяти.

Он остановился у входа на Опернплац. Было 8.50, и, поняв, что еще слишком рано, он нашел каменную скамью, чтобы присесть, несмотря на дождь. Он ждал, собираясь с духом, чтобы войти. У него была страстная неприязнь к церквям, подпитываемая страхом, с которым он впервые столкнулся в детстве, что церкви - это единственное место, где секреты не в безопасности; даже статуи и горгульи, казалось, знали о нем все.

С пяти до девяти.

Войдите в собор через главный вход.

Несколько человек спускались по ступеням после восьмичасовой мессы.

И не забудьте перекреститься.

Найдите место примерно на полпути, между входом и главным алтарем.

Собор был огромен, и вокруг него собралось не более двух десятков человек, сидящих поодиночке или парами, все в безмолвной молитве.

Если он увидел, что все ясно, Хьюго появится в том же ряду, что и вы, и сядет через два или три места от вас. Не ожидайте увидеть его раньше 9.10. Но если он не появился к 9:20, выйдите из церкви и идите обратно на Унтер-ден-Линден. Не ищите его вокруг.

Десять минут десятого. Собор опустел, так как последние прихожане ушли и направились на работу. Он изо всех сил старался закрыть глаза и надеяться, что к нему придет какое-то духовное чувство, что-то, что успокоит его и подскажет, что все будет хорошо. Ничего, но хоть призрак Розы не появился. Он услышал скрип стульев рядом с собой, когда кто-то прошел по его ряду.

Не смотрите прямо на него, но смотрите в его сторону, чтобы убедиться, что это он.

Это был Хьюго, одетый в длинное черное пальто, со шляпой и портфелем в руках.

Если он ставит свой портфель на стул по обе стороны от себя, это признак опасности. Немедленно уходите. Если портфель остается на полу, все в порядке.

Портфель лежал на полу. Он увидел, как Хьюго вынул Библию из маленького деревянного сосуда на спинке стула перед ним и что-то в него сунул.

Оставайтесь на месте, пока Хьюго не закончит и не уйдет. Тогда вы будете знать, как получить документ.

Через пять минут Хьюго закончил молиться. Он вернул Библию туда, откуда взял, встал и ушел.

Документ будет сложен посередине Библии. Удалите его, как только сможете.

Он встал и поправил пальто, а когда снова сел, то оказался на сиденье рядом с тем, которое до этого занимал Хьюго. Он поднял оставленную Хьюго Библию и открыл ее: документ действительно лежал посередине, сложенный, как будто его собирались вложить в узкий конверт. Он огляделся, но никто не был рядом с ним и не смотрел в его сторону, кроме парочки укоризненных средневековых святых. Через несколько секунд документ оказался в кармане куртки.

После того, как вы получили документ, оставайтесь на своем месте еще пять минут. Не забывайте молиться.

Он листал Библию и случайно остановился. Это был псалом 130: "Ожидание искупления Господня". "Из глубины воззвал я к Тебе, Господи. Господи, услышь мой голос! По его спине пробежали мурашки, и он поднял глаза, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь сейчас за ним. Он снова посмотрел на псалом. "Ибо у Господа милость, и у Него великое избавление".

Он обнаружил, что его трясет, и ему становится так жарко, что пот с его рук заливает страницу. Он взглянул вверх и увидел каменного ангела на столбе рядом с ним, похожего на Розу. Он никогда не был религиозным человеком; это было чуждо его идеологии. Но теперь он был совершенно ясен. То, что он только что прочитал, решило его. Он был уверен. Теперь ему пришлось очень сильно сконцентрироваться, чтобы вспомнить инструкции Эдгара.

Положите Библию обратно за сиденье и покиньте собор. Не забудьте встать на колени и перекреститься. Прямо перед крыльцом, откуда вы выходите из собора, есть часовня. Там будет Хьюго: если он встанет, чтобы уйти, когда вы пройдете мимо, и его пальто будет свернуто на руке, вы будете знать, что все в порядке. Он будет следовать за вами, но не оглядывайтесь. Выйдите через Opernplatz, затем идите по Oberwallstrasse: если Хьюго уверен, что за вами не следят, он подойдет к вам, прежде чем вы войдете в Рейхсбанк, чтобы проверить, все ли в порядке.

Проходя мимо часовни, он мельком заметил, что Хьюго начинает следовать за ним, его пальто было свернуто на руке. Он прошел через Опернплац обратно на Унтер-ден-Линден и через квартал свернул направо на Оберваллштрассе, длинную узкую улицу, ведущую к Францезишештрассе и Рейхсбанку. Примерно на полпути дорога была засыпана обломками здания, похожего на разбомбленное. Он остановился, чтобы посмотреть на него, позволив Хьюго догнать его.

'Кажется, все в порядке. Я пойду с вами до Рейхсбанка. Документ у вас в безопасности?

- Он здесь, в моем кармане, - сказал Генри.

'Хороший. Убедитесь, что вы получили правильный конверт от Рейнхарта, чтобы положить его вместе с некоторыми другими бумагами Рейхсбанка - и не забудьте попросить его запечатать его. Очень важно, чтобы оно выглядело как обычное письмо от Рейхсбанка в Банк Леу, я уверен, вы это понимаете. Тогда идите прямо в Темпельхоф.

- Франц!

Навстречу им шел элегантно одетый мужчина. - О нет, - пробормотал Хьюго, а затем пробормотал себе под нос: - Дай мне минутку; Мне нужно избавиться от него. Я указываю вам дорогу к Рейхсбанку, помните об этом.

- Что ты здесь делаешь, Франц? Вы должны быть в офисе. Я сам туда еду.

У Генри возникло ощущение, что он знает этого человека, но не может его определить. Он был одет в строгий костюм и говорил с берлинским акцентом. Он начал смотреть на Генри, как будто тоже узнал его.

- Да, Алоис, я тоже иду в офис. Я был на мессе, и этот джентльмен попросил меня направить его в Рейхсбанк. '

- Думаю, мы могли встречаться. Человек, которого Германн назвал Алоисом, теперь повернулся лицом к Генри, расположившись в неудобной близости. Генри был убежден, что они встретились, но понятия не имел, когда и где.

- Вы случайно не из Швейцарии?

Генри ответил, что да. Теперь он мог вспомнить этого человека. Франц Германн стоял позади него и выглядел обеспокоенным.

- Алоис, мне нужно в офис. Может быть, ты присоединишься ко мне? Я уверен, что наш друг теперь знает, как добраться до Рейхсбанка.

Алоис проигнорировал Германа. 'Я вспомнил! Берн, июнь прошлого года - мы встретились в Швайцерхофе. Меня зовут Алоис Ягер. Я сказал, что вы должны связаться со мной, если когда-нибудь будете в Берлине. Вы помните нашу встречу?

Генри заметил значок нацистской партии на лацкане Ягера. - Да... - нерешительно сказал он, словно вспоминая их встречу на задворках памяти. 'Я помню. Конечно, я делаю.'

- Тебя зовут Анри, верно?

Генри кивнул.

- А что привело вас в Берлин?

- Я здесь по делу.

- Для кого, могу я спросить?

"Банк Леу - я работаю в Банке Леу в Цюрихе. У меня есть дело от их имени в Рейхсбанке.

- А - швейцарский банкир! Я очень впечатлен. У меня есть хорошие друзья в Рейхсбанке. Может быть, вы знаете, герр...

- Я должен объяснить, герр Ягер, я всего лишь курьер. Боюсь, мои отношения с Рейхсбанком ограничиваются доставкой и сбором документов.

- Не волнуйся, мой друг. Это все очень важно. Мне сказали, что поддержка, которую мы получаем от швейцарских банков, оказывается спасательным кругом для Германии: такая осторожность - мы так благодарны. А вы из Цюриха, очаровательного города, так что... правильно.

Ягер на мгновение замолчал. - Но я запутался, герр Гессе, - сказал он. - Когда мы встретились в Берне, ты сказал, что ты из Женевы? Вы ехали в Штутгарт, я думаю, по делам. Я вспоминаю об этом, потому что помню, как удивлялся, почему такой хорошо говорящий по-немецки родом из Женевы".

Генри мог видеть, как глаза Германна сияют от страха. - Женева, говоришь? О да! Какое-то время я жил там, но теперь я живу в Цюрихе и работаю в Bank Leu".

- Значит, вы больше не занимаетесь бизнесом?

- Нет, больше нет.

- Понятно, - сказал Ягер неуверенно. - И какое примечательное совпадение, что я не только встречаюсь с вами сегодня в Берлине, но и вы разговариваете с моим хорошим другом и коллегой господином Германом. Вы выглядели так, будто знали друг друга - это показывает, каким гостеприимным городом стал Берлин при фюрере. Может быть, мы могли бы поужинать сегодня вечером - втроем?

Генри объяснил, что уезжает из Берлина в тот же день. - На самом деле у меня рейс из Темпельхофа в 12.30.

- Ну, я хочу, чтобы ты пообещал, что в следующий раз, когда будешь в Берлине, свяжешься со мной? Мы вместе пообедаем. Как вы думаете, Франц?

Все трое согласились, что это была очень приятная идея, когда они вместе дошли до конца Обервальштрассе, где с энтузиазмом пожали друг другу руки: Алоис Ягер и Франц Герман затем повернули направо к своему офису на Фридрихштрассе, Генри налево в сторону Вердершер Маркт.

Генри был потрясен. Ягер был явно подозрительным, и тот факт, что он носил значок нацистской партии, а Хьюго выглядел таким испуганным, вызывал беспокойство. У него было бы еще больше поводов для беспокойства, если бы он огляделся перед тем, как войти в Рейхсбанк, и заметил формальную фигуру Алоиса Ягера, наблюдавшего за ним с другой стороны дороги.

***

Когда Анри Гессе появился на приеме в Рейхсбанке сердце у него колотилось, в груди было тесно, он сильно вспотел и начал чувствовать себя совсем нехорошо. Было 10.30. Его варианты все еще были открыты: он мог обменяться документами с Рейнхартом, отправиться в Темпельхоф, вернуться в Швейцарию и угодить обоим своим хозяевам. Но случайное чтение псалма в соборе решило: он выберет гораздо более трудный вариант, но тот, который, как он знал, принесет ему умиротворение.

Гюнтер Рейнхарт, казалось, постарел на десять лет за то короткое время, что Генри видел его в последний раз, и, кроме того, что еще раз поблагодарил его за то, что он взял Альфреда в Швейцарию, почти ничего не сказал. Он взял конверт из Bank Leu, расписался в нем и передал запечатанный конверт, чтобы он отвез его обратно в Швейцарию.

- Мне нужно, чтобы вы дали мне еще один конверт, возможно, с другим документом? - сказал Генри. "Тогда я хотел бы кое-что вложить в себя и попросить вас снова запечатать это".

Немец выглядел неуверенно.

"Я сказал Хедингеру, что это должно быть в последний раз. Я не могу больше рисковать этим. Вы отвезли Альфреда в Швейцарию, за что я бесконечно благодарна, а взамен я дал директиву. Теперь я оказал тебе еще одну услугу. Жизнь становится слишком опасной: если я дам еще повод подозревать себя, то в опасности окажусь не только я, но и Роза и Софья, не говоря уже о жене и детях, конечно. Ты должен пообещать мне это, больше не проси меня помочь. Не возвращайся в Берлин, понял? Это слишком опасно, слишком опасно.

Он достал из ящика стола еще один конверт, нашел несколько листов на подносе на своем столе и сунул их внутрь. Генри осторожно вложил бумаги, взятые из Библии, между листами и вернул конверт Рейнхарту, чтобы тот запечатал его.

Генри пообещал Рейнхарту, что они никогда больше не увидятся, что было нетрудно, поскольку он намеревался сохранить это. Для него было необычно давать обещание, которое он собирался сдержать.

Покинув Вердершер Маркт, он поехал на метро до Уландштрассе. Инструкции Като были достаточно четкими. Он вышел на съезде с Курфюрстендамм, пересек дорогу и направился на запад до угла с Бляйбтреуштрассе.

Действительно, в стене стоял киоск с узкими баннерами со свастикой, свисающими по обеим сторонам большой рекламной вывески: "Berlin Raucht Juno"; Берлин курит Юнона. Удачный Берлин.

Пожилая дама в киоске оказалась одетой в два пальто, с шарфом вокруг головы и шерстяной шапкой поверх него. Позади нее была большая фотография Гитлера под слегка бойким углом, а перед ней небольшая очередь спешащих людей. Он учтиво пропустил вперед женщину в шубе, так что к тому времени, когда подошла его очередь обслуживать, никого уже не было.

- Я пришел за сигаретами Магды.

Пожилая леди взглянула на него и на мгновение задержала зрительный контакт, прежде чем оглядеть улицу позади него. Он задавался вопросом, хотел ли он сказать что-нибудь еще: он что-то забыл? Он добавил "Пожалуйста" и улыбнулся.

Она нагнулась и достала из-под прилавка белую пачку сигарет "Юнона" и сунула ее ему в руки. Когда он сунул пачку в карман, то понял, что внутри что-то потяжелее, чем сигареты. К этому времени к нему у входа в киоск присоединились два офицера Ваффен СС. Он взял экземпляр "Völkischer Beobachter" и вложил две рейхсмарки в затянутые в рукавицы руки старухи. К тому времени, когда она прикарманила деньги, она уже обратила внимание на эсэсовцев.

Нибур-штрассе была тихой улицей, резко контрастирующей с суетой Кудамма . Он остановился в дверях магазина одежды и достал из кармана пачку "Юноны". В нем было всего четыре или пять сигарет, одну он сунул прямо в рот и закурил - иначе это выглядело бы слишком подозрительно. В пакете был ключ от машины, прикрепленный к маленькому металлическому диску с выгравированным на нем словом "Опель". Там же был сложенный листок бумаги, который он развернул: UTM 142.

Он посмотрел на улицу. На нем было припарковано несколько машин, но он не мог увидеть ту, которую искал. Он прошел квартал, и последней машиной на углу перед Шлютерштрассе был седан Opel Super 6: UTM 142. Это была красивая машина; четырехдверный, темно-зеленый, с белыми боковыми шинами, не слишком чистый и не слишком грязный, чтобы выделяться.

Он отпер дверь и сел на водительское сиденье. В машине стоял затхлый запах, смесь сырости и старой кожи. "Я сделаю все, что в моих силах, чтобы заполучить нужные вам бумаги, но это будет нелегко", - сказал ему Като накануне днем. "Все, что я могу достать, будет в бардачке, внутри бортового журнала".

Он потянулся к перчаточному ящику перед пассажирским сиденьем и достал черный кожаный бортовой журнал со словом "Опель" выцветшим серебром на обложке. Задняя обложка книги образовывала конверт, внутри которого было то, что он просил: удостоверение личности и форма, подтверждающая, что владелец УТМ 142 имеет право покупать бензин. За бортовым журналом было спрятано что-то твердое, завернутое в толстую серую ткань.

"Машина была спрятана в Вайсензе еще до начала войны, - сказал ему Като. - За ним присматривал механик, тайный член партии. Сейчас он работает в гараже СС, так что ему удалось получить нужную документацию. Я держал документы в актуальном состоянии. Я хранил его на крайний случай, но если Виктор скажет... С удостоверениями личности будет нелегко, не так уж и мало времени. Однако эти вещи можно купить; Черный рынок сейчас очень активен. У тебя случайно нет денег, которыми я могу воспользоваться?

Он вручил ей солидную сумму в швейцарских франках, и ее глаза загорелись. "Это должно значительно облегчить задачу", - сказала она. "Я сделаю все, что смогу".

Полицейский прошел мимо машины, и теперь в зеркало заднего вида Генри мог видеть, как он поворачивается и медленно направляется обратно в его направлении. Ему нужно было двигаться, но сначала он вынул из кармана плотно завернутый лист бумаги, из которого вынул членский значок нацистской партии, который он взял у владельца парфюмерного магазина в Эссене. Он осторожно приколол его к лацкану и проверил в зеркале, что он стоит под нужным углом. Машина завелась с первого раза, хотя и довольно шумно и рванула вперед, когда он переключал передачи. Он медленно ехал по боковым улочкам, чтобы почувствовать машину, прежде чем свернуть на Курфюрстендамм.

Создайте комментарий: определите свой маршрут, запишите его, а затем запомните этот маршрут в устной форме. Когда вы едете, продолжайте читать комментарий, это означает, что вы можете не пользоваться картой и не привлекать к себе внимание.

На восток по улице Kurfürstendamm , затем прямо на Joachimstaler Strasse, которая переходит в Kaiser Allee. На дороге было на удивление мало машин, хотя ему приходилось опасаться трамваев. "Опель" был тяжелым, но мощным, и ему приходилось сильно концентрироваться, чтобы держать скорость под контролем.

Через Вильмерсдорф и Фриденау. Кайзер Аллее ведет на Рейнштрассе. В конце Рейнштрассе вы увидите обозначенный Ботанический сад . Поверните направо на Grunewald Strasse: оттуда вы узнаете, где находитесь .

Было 11.20. Путешествие оказалось быстрее, чем он предполагал, и "Опель" теперь управлялся прекрасно: он почти не сомневался, что, выйдя на открытую дорогу, он будет вести себя хорошо, если они доберутся так далеко. На Кайзер-Вильгельм-штрассе он медленно остановил машину так, чтобы был виден дом на углу Арно-Хольц-штрассе.

С тех пор, как он прибыл в Берлин, на разных этапах он говорил себе, что ему не нужно этого делать, что он может уйти сейчас. Если бы он это сделал, никто бы не узнал, за исключением, возможно, Като. Он мог ехать в Темпельхоф, бросить машину и еще успеть на рейс в 12.30 до Берлина - времени было как раз достаточно, - и на короткое мгновение он колебался.

Затем снова появился образ Розы, на этот раз улыбающейся, и вернулось чувство спокойствия, которое он впервые испытал в бомбоубежище на штутгартском вокзале.

Он оставил машину и пошел к дому, зная, что назад пути нет.

***


## Глава 24: Покидая Берлин, март 1941 г.


Карьера Генри Хантера как секретного агента прекратилась в тот момент, когда он постучал в дверь дома, где пряталась Роза Стерн. Он был советским шпионом с 1930 года и британским в течение полутора лет. Служение сначала одному, а затем двум господам требовало, чтобы он был постоянно настороже, все время контролировал ситуацию и проявлял осторожность. Несмотря на то, что иногда он производил впечатление отстраненности и, возможно, производил впечатление слишком вопрошающего, Генри знал, что выжил, потому что на самом деле всегда делал то, что ему говорили.

Теперь он поступал наоборот. С этого момента он отвернулся от послушания, которое диктовало его жизнь в течение предыдущих десяти лет. Он будет использовать свое обучение в своих интересах.

Когда Роза открыла дверь, она выглядела так, словно увидела привидение.

- Что ты здесь делаешь? Я говорил тебе, что возвращаться слишком опасно: ты должен уйти сейчас же! Боже мой, Анри, это так опасно. Пожалуйста иди. Пожалуйста!'

- Впусти меня в Розу. Мне нужно объяснить. Вы поймете, когда я скажу вам, почему я здесь. Ты же знаешь, мне опасно здесь стоять. Пожалуйста.'

Поэтому она впустила его и поторопила наверх, пока устраивала фрау Германн. Подойдя к небольшой гостиной на первом этаже, она выглядела взволнованной и стояла у закрытой двери, скрестив руки на груди.

- Что такое, Анри, и почему ты все еще в Берлине? Боже мой, что это? Она указывала на значок члена нацистской партии на его лацкане. 'Вы не...'

"Не волнуйся, Роза; это чтобы я не выглядел подозрительным.

Она саркастически рассмеялась. "Гражданин Швейцарии, разгуливающий по Берлину со значком нацистской партии: вы думаете, это не выглядит подозрительно?"

"Послушай меня, Роза. Вы в опасности, вы с Софией.

- Спасибо, что сказал мне об этом, Анри. Вам не кажется, что я уже очень хорошо об этом знаю?

- Нет, нет... Я имею в виду, что вы в непосредственной опасности. Вы должны немедленно покинуть дом!

Она ахнула и отошла от двери, подойдя к дивану напротив Генри.

'Что ты имеешь в виду?'

- Я видел Франца сегодня утром. Он сказал мне, что слышал от кого-то, что гестапо сообщили, что вы скрываетесь в этом районе: им сказали, что вы находитесь в доме на одной из дорог к северу от Ботанического сада . Они планируют обыскать каждый дом. Поиски могут начаться в любой момент.

- Но вчера здесь был Франц, он ни слова об этом не сказал. Я бы точно знал, если бы что-то было не так?

- Я видел его сегодня рано утром: он только что услышал.

'Вы уверены?'

- Конечно, я уверен. Зачем еще, по-вашему, я здесь?

- Но у Франца был план, который мы использовали, если бы нам когда-нибудь угрожала опасность: он звонил и говорил кодовое слово, а потом мы с Софией шли в Панков, где у его друга есть магазин, и мы возможность спрятаться на чердаке. Он...'

- Нет времени, Роза. Я уверен, что у Франца были все эти планы, но, возможно, он запаниковал. Я же говорил, они могут начать обыск домов в любое время. Мы должны уходить сейчас же.

'Мы?'

'Да. У меня есть машина. Я собираюсь отвезти тебя и Софию, но нам пора уходить.

- Это безумие, Анри. У нас нет соответствующих документов, а как же фрау Германн? Я не могу просто бросить ее.

- У меня есть документы, Роза, вот - смотри.

Он вручил ей удостоверения личности, которые Като оставила ему в машине: ее на имя Дагмар Койфер, Софии на имя Гизелы Койфер. Роза внимательно их изучала.

- Фотографии, Анри, - они даже не наши!

- Нет, конечно, не было времени. Но они могут принадлежать вам: они должны быть достаточно хороши для базовой проверки, они не так уж плохи, и у меня есть карточка на имя Эриха Койфера, так что мы сможем притвориться семьей. Вы видите, что наш адрес находится во Франкфурте: мы можем сказать, что едем туда.

"Во Франкфурт - вы с ума сошли? Нам повезет выбраться из Берлина. И что мы будем делать, когда доберемся до Франкфурта - купим дом, вступим в нацистскую партию?

- Мы не едем во Франкфурт, Роза. Мы едем в Швейцарию. У меня есть швейцарские документы для вас и Софии, я подготовил их только на прошлой неделе. Они очень хороши, но я думаю, что мы можем рискнуть использовать их, только когда будем намного ближе к границе.

Роза ходила по комнате по кругу, качая головой и проводя рукой по волосам. - Прости, Анри, но для меня это не имеет смысла. Вы, кажется, очень быстро получили эти бумаги - мне показалось, вы сказали, что только сегодня утром Франц сказал вам, что слышал, что мы в опасности?

"Можно быть честным с тобой, Роза? Когда я впервые посетил вас здесь, было очевидно, что ваша ситуация слишком опасна. Я думал, что что-то подобное произойдет, но я не хотел озвучивать свои опасения Францу, ведь он был так добр к тебе. Я так волновался, что приготовил эти удостоверения личности: на всякий случай".

Роза откинулась на спинку дивана, выглядя подавленной и растерянной. Она явно думала, что план Генри был безумным, но в то же время она оставалась в доме, если действительно существовала вероятность того, что гестапо собирается обыскать его. Генри был уверен, что она далеко не убеждена, но рассчитывал, что она не будет рисковать своей жизнью и жизнью своей дочери, игнорируя его.

- А фрау Германн?

- Успокойте ее и скажите, что вернетесь позже. Франц придет в себя после работы. Роза, нам нужно действовать быстро, ты должна подготовить Софию. Упакуйте несколько вещей, но ничего, что идентифицирует вас или Софию. Нам также нужно взять с собой еду и одеяла; мы могли бы не быть в состоянии остановиться.

Роза снова стояла у двери, держа руку на ручке. Она скептически посмотрела на Генри.

- Может быть, мне следует связаться с Францем? У нас есть согласованная система для использования в экстренных случаях - я звоню ему, притворяясь секретарем из другой юридической фирмы.

"Нет, Роза! Ни при каких условиях! Франц сказал, что, по его мнению, они будут прослушивать все телефонные звонки в этом районе - может быть, поэтому он сам с вами не связался. Если вы позвоните ему в его офис, это может раскрыть ваше местонахождение и навлечь на него подозрения. Вы не должны делать ничего, что могло бы привлечь внимание к этому дому, понимаете?

Как только Роза решила, что у нее нет другого выбора, кроме как пойти вместе с Генри, она действовала быстро и решительно. Она отдала фрау Германн обед пораньше и сказала, что вернется позже. Она упаковала небольшой чемодан для нее и Софии, сказав маленькой девочке, что они собираются в долгое путешествие, и если она будет очень хорошей девочкой и сделает все, о чем ее просят, и скажет любому, кто спросит, что ее зовут Гизела, она увидит. Альфред. Но только если ты хороший. И только если ты помнишь, что тебя зовут Гизела.

Генри решил поставить машину прямо возле дома, чтобы не рисковать тем, что Розу и Софию увидят переходящими дорогу с чемоданом.

***

Всегда рассматривайте автомобильное путешествие так же, как пешее - как серию коротких поездок: например, автомобильную поездку из Лондона в Эдинбург следует разбить на серию более коротких этапов - из Лондона в Нортгемптон, из Нортгемптона в Ноттингем. , от Ноттингема до Шеффилда и так далее. Их гораздо легче объяснить, если их остановить, если у вас есть реальная история, готовая объяснить это путешествие.

Этот аспект его британской подготовки и многое другое пронеслось в голове Генри, когда они вышли из дома на Арно-Хольцштрассе в полдень. Они просто опередили график, который он имел в виду, когда через 40 минут остановились на стоянке недалеко от Потсдама. Он выключил двигатель и достал дорожную карту со своего сиденья.

- Вот, позвольте мне показать вам наш маршрут.

'Куда?'

- В Швейцарию, я же говорил.

- Ты серьезно, не так ли? Как мы собираемся зайти так далеко?

- Позвольте мне показать вам, у меня все спланировано.

Генри развернул карту, позволив ей лежать на приборной доске и у них на коленях. Он подошел к Розе, пока они смотрели на нее. Подойдя поближе, он уловил запах нежных духов. Она откинула волосы с глаз и внимательно посмотрела на карту, пока он указывал на швейцарскую границу.

- Я знаю, где находится Швейцария.

- Есть два возможных пути, Роза. Вот этот - я назвал его восточным маршрутом. Это более прямо. Мы пойдем на юго-запад по более или менее прямой линии: Лейпциг; Байройт; Нюрнберг; Ульм. План состоял в том, чтобы пересечь границу вокруг Констанцского озера...

- Попробуй пересечь границу, Анри.

- Тогда попробуй пересечь границу. Я понимаю, что часть границы на озере Констанц может быть немного менее опасной, чем некоторые другие переходы. Но это приведет нас через Баварию к границе с Протекторатом, где, как мне сказали, безопасность особенно сильна".

Генри наклонился к Розе, чтобы развернуть карту. Ее волосы коснулись его лица.

- Это то, что я называю западным маршрутом: он гораздо более окольный. Мы ехали в Брансуик, затем в Штутгарт, прежде чем пересечь границу вокруг Зингена, с возможностью пересечь горы. Преимущество заключается в том, что мы находимся недалеко от Франкфурта, откуда, согласно нашим удостоверениям личности, мы родом".

Роза некоторое время изучала карту. Она нахмурилась.

- Я полагаю, что ваш западный маршрут - меньшее из двух зол. Вы знаете, сколько времени это займет у нас?

"Отсюда до Брансуика чуть более 110 миль, но я планирую отойти от основных дорог и придерживаться проселочных дорог, насколько это возможно. Если кто-нибудь спросит, почему, просто скажите, что вас тошнит на главных дорогах. Думаю, мы доберемся южнее Брауншвейга, может быть, до Геттингена, пока не стемнело. Затем мы можем найти лес, в который можно заехать и спрятаться на ночь. Мы будем в 200 милях от Штутгарта: мы сможем быть там к вечеру среды и поехать в Швейцарию в четверг".

Роза ничего не ответила, только пожала плечами, словно неохотно соглашаясь. Генри снова завел "опель", и они выехали на дорогу.

- Вы должны ехать медленнее, пожалуйста, и не так близко к центру дороги. Ты все это спланировал, не так ли?

'Что ты имеешь в виду?'

- Ты слишком близко к бордюру, просто притормози немного, - сказала Роза. - Вы серьезно говорите мне, что видели Франца сегодня утром и с тех пор во всем этом разобрались, в том числе выяснили, сколько времени это займет?

'Да и нет. Я сказал тебе, Роза, что с тех пор, как я впервые встретил тебя, я был так обеспокоен опасностью, в которой ты была, что я уделил этому некоторое внимание. И когда сегодня утром Франц сказал мне, что мне нужно двигаться быстро.

К удивлению обоих, путешествие в Брансуик прошло без происшествий. Там, где это было возможно, они съезжали с главной дороги: сельская местность Нижней Саксонии идеально подходила для такого вождения, поскольку от больших дорог вели многочисленные маленькие узкие дороги. В тех случаях, когда они проезжали мимо полицейских или военных машин, им не платили процентов: муж, жена и их дочь катались. В нескольких милях к северу от Геттингена, когда свет начал гаснуть, они наткнулись на лес, в который от дороги вела тропа. Генри остановил машину и сумел открыть скрипучие деревянные ворота, после чего въехал как можно глубже в лес. Когда он вернулся, чтобы закрыть ворота, "Опель" было невозможно увидеть с дороги. Когда он вернулся к машине, довольный собой и почти расслабленный, София начала плакать. Сначала это был тихий крик, почти серия всхлипов, но потом он стал громче.

- Что такое, дорогой?

Когда София ответила, она говорила так тихо, что матери пришлось перегнуться через переднее сиденье, чтобы ее услышать.

"Я не слышу тебя, дорогая; вам нужно говорить громче".

- Но я не могу, мама, - прошептала она. - Ты сказал мне шептать. Вы сказали, что люди не должны слышать, как я говорю.

Роза повернулась и погладила дочь по лицу.

"Теперь все в порядке, дорогая. Здесь в машине шептаться не нужно: только если вокруг есть другие люди. Что ты собирался сказать?

'Я напуган.' Каждое слово перемежается шумным рыданием.

- Чего ты боишься?

"Гоблины! В лесу всегда есть гоблины.

- Гоблинов не существует, - нетерпеливо сказал Генри. - И в любом случае это не лес, это лес.

Казалось, от этого стало только хуже, и крик Софии превратился в вой. Роза встала с переднего сиденья и села рядом с Софией на заднее. После долгих объятий маленькая девочка успокоилась.

'Куда мы идем?'

- Тебе следует отдохнуть, дорогая.

- Но куда мы идем? София звучала так, как будто умоляла свою мать.

"В безопасном месте, дорогая. А теперь, пожалуйста, отдохни.

- Если мы идем в безопасное место, значит ли это, что мы увидим там Альфреда?

- Да, дорогая, я же говорил, что будем, особенно если ты будешь хорошей девочкой. Тебе следует отдохнуть.

- Мы тоже увидим папу в безопасном месте? Почему ты не говоришь мне?

Роза не ответила. Генри оглянулся на нее, ее голова опустилась, и она постукивала костяшками пальцев по зубам, а ее глаза наполнились слезами. София сидела, подтянув ноги к лицу, ее огромные темные глаза немигающие смотрели на него из-за коленных чашечек. В полумраке ее бледная кожа теперь казалась белой, как мел. Она слегка улыбнулась ему и помахала одной из лап грязного, белого, одноухого кролика, которого она держала, Генри, который неловко помахал в ответ.

- Если ты будешь вести себя тихо, София, и будешь вести себя очень-очень хорошо, - сказал Генри, - тогда я обещаю, что, когда мы доберемся до безопасного места, ты получишь подарок. Но ты должен вести себя тихо.

- Какой подарок?

Генри пожал плечами. "Шоколад".

Маленькая девочка ничего не сказала, но скривилась.

"А как насчет нового кролика? Тот выглядит очень старым - у него только одно ухо.

- Но я люблю мистера Кролика! Вы не можете забрать его!

Маленькая девочка снова начала плакать. Роза притянула ее к себе.

"Никто не собирается забирать мистера Кролика, дорогая. Анри имел в виду, что мы купим тебе друга для мистера Кролика.

Во время последовавшей за этим долгой тишины свет быстро померк, и, когда София снова заговорила, было уже почти темно.

- Мистеру Кролику было бы неплохо иметь друга, правда, мама?

'Да, дорогой. Попробуй сейчас отдохнуть.

- Потому что у нас больше нет друзей, не так ли?

- Что ты имеешь в виду, дорогой?

- Альфред сказал мне это. Он сказал, что причина, по которой мы должны вести себя так тихо в доме и не подходить к окну, в том, что никто нам не друг. Это правда?'

Роза ничего не сказала, но занялась укладыванием одеяла вокруг Софии так, чтобы из-под него высовывалась голова кролика.

"Вот немного печенья, дорогая. Съешь их, а потом попробуй уснуть.

Она жевала печенье, не мигая оглядывая машину.

"Почему никто не является нашим другом, мама?"

- Не задавай вопросов, дорогая. Куда бы мы ни пошли, каждый будет нашим другом.

- Генри наш друг?

В зеркало заднего вида Генри поймал лицо Розы, когда она немного помедлила, прежде чем ответить.

'Да, дорогой. Засыпай.'

Генри смотрел в зеркало, ожидая, пока София уснет. Когда она наконец это сделала, он откашлялся и повернулся, чтобы заговорить. Сейчас самое время, решил он, быть честным с Розой. Возможно, тогда она увидит его в лучшем свете.

Но когда он повернулся, Роза тоже крепко спала, и момент был упущен.

***

Во вторник утром, еще до того, как "Опель" выехал из Берлина, беспокойство Франца Германна росло. Его обеспокоила встреча с Алоисом Егером на Обервалльштрассе, а еще больше то, как с тех пор вел себя его коллега. Во-первых, Ягер прошел с ним только часть пути до офиса, потом вдруг остановился и сказал, что ему нужно вернуться и кое-что проверить. Вернувшись в офис, он зашел к нему.

- Если бы вы не сказали мне обратного, Франц, я бы подумал, что вы и этот швейцарец знакомы. Вы выглядели так, будто были знакомыми, а не как один незнакомец дает указания другому.

Он заверил Ягера, что ошибся: он был на утренней мессе, и, выходя из собора, мужчина спросил у него дорогу. Он даже немного отошёл от своего пути, чтобы убедиться, что человек идёт правильным путём.

- И представьте себе, как совпало, что я встретил его в Берне в прошлом году!

Франц согласился с Ягером, что это действительно совпадение. Мир тесен, как говорится.

- Но так странно. Когда я был в Берне, он собирался по делам в Штутгарт - я даже помог ему с визой в нашем посольстве там. Он остановился в "Швайцерхоф", а это, я вам скажу, Франц, очень дорогая гостиница. А теперь смотрите - он всего лишь курьер.

- Возможно, у него были трудные времена, Алоис.

'Возможно.'

Оба мужчины продолжали испытывать беспокойство по поводу этой встречи. Как было принято по вторникам, старшие юристы практики обедали вместе, и во время еды двое мужчин смотрели друг на друга. Герман беспокоился, что Ягер ему не поверил, а Ягер был убежден, что Герман нервничает. Когда они вернулись в свои кабинеты, каждый закрыл дверь и позвонил по телефону. Ягер сделал свое первое, позвонив своему хорошему другу, который руководил отделением гестапо в Трептове. - Скажи мне, Лотар, - сказал он после краткого обмена любезностями, - у тебя должны быть хорошие контакты с твоими коллегами в Темпельхофе, не так ли? Вы практически соседи... Хорошо, я так и думал. Сделаешь мне одолжение, Лотар? Я уверен, что ничего страшного, возможно, это просто мои подозрения, но не могли бы вы незаметно проверить, не летал ли сегодня около 12.30 швейцарский гражданин по имени Анри Гессе рейсом из Темпельхофа в Штутгарт?

Лотар задал один или два вопроса. У нас в гестапо все очень тщательно, ты же знаешь Алоиса! Оба мужчины рассмеялись. Лотар проверил точное написание имени мужчины. А не могли бы вы его описать?

"Возможно, в середине тридцатых; среднего роста, слегка полноват. Бледное лицо, темноватые волосы, насколько я мог судить, но на нем была фетровая шляпа.

- Я посмотрю, что я могу сделать, Алоис.

В то же время в своем кабинете этажом ниже кабинета Егера ходил взад и вперед Франц Герман. Что-то было не так, но он понятия не имел, что можно с этим поделать. Он взял телефон и набрал номер своей матери в Далеме. По крайней мере, он мог быть уверен, что там все в порядке.

***

Капитан Эдгар и Бэзил Ремингтон-Барбер отправились в Женеву, проведя выходные с Генри в Цюрихе. Они разместились в вполне приличном, хотя и несколько анонимном отеле в пределах видимости от железнодорожной станции Корнавен, где они надеялись встретиться с Генри поздно вечером во вторник.

Гостиницу выбирали тщательно: помимо близости к вокзалу, они смогли забронировать два номера на верхнем этаже, отдельно от других в коридоре. В каждой комнате был телефон, и они позаботились о том, чтобы с момента прибытия один из них всегда был рядом с ним. Они не ожидали услышать ничего до 4:30 во вторник днем, когда рейс Хантера из Штутгарта должен был приземлиться в Цюрихе. Рольф ждал в аэропорту прибытия Генри и проверил, доехал ли он до Цюриха; тогда один из людей Рольфа будет на вокзале, чтобы посмотреть, как Генри встречается с русскими, и сесть на поезд до Женевы. Эдгар и Ремингтон-Барбер позаботились о том, чтобы они оба ждали у телефона в Женеве с четырех часов дня во вторник. В четверть первого Ремингтон-Барбер заметил, что самолет Генри должен приземлиться, и они должны получить известие от Рольфа в любой момент.

- Эдгар, мы ему позволили плотный график. Он должен пойти в Банк Леу, затем встретиться со своим русским парнем, позволить им скопировать документ и все же успеть на последний поезд в Женеву.

- Он будет в порядке, Бэзил. Почему бы тебе не сесть и не расслабиться? Хедингер останется там допоздна, а последний поезд в Женеву отправляется без четверти восемь. Пожалуйста, перестаньте беспокоиться. Вы можете налить нам еще выпить, если считаете, что это поможет.

К пяти часам Эдгар, если бы на него надавили, назвал бы себя обеспокоенным. Через пять минут после этого зазвонил телефон, и оба мужчины подпрыгнули. Ремингтон-Барбер ответил на него. Да, здравствуйте, Рольф ... Понятно... Да... Нет... Вы уверены?... А вы там проверяли?... Повторите, пожалуйста, Рольф... Да... Возможно... Перезвоните нам через десять минут. Когда он положил трубку, его руки дрожали.

'Хорошо?' - спросил Эдгар.

- Генри не было на борту.

'Вы уверены?' Лицо Эдгара было всего в нескольких дюймах от лица его коллеги.

- Ты слышал, что я сказал, Эдгар. Рольф Эдер не дурак, он один из лучших людей, которых я когда-либо встречал в этой области, ничего не упускает. Он сказал, что с рейса Swissair сошли 12 пассажиров, и Хантера среди них не было".

- Может быть, он пропустил связь в Штутгарте? В конце концов, между приземлением берлинского рейса и взлетом цюрихского рейса было всего 20 минут..."

- Да, но у них стыковочные рейсы. Если берлинский рейс опаздывает, они задерживают цюрихский. Возможно, он опоздал на рейс из Берлина, но это маловероятно: у него было достаточно времени, чтобы встретиться с Хьюго, съездить в Рейхсбанк и добраться до Темпельхофа.

Когда Рольф перезвонил через десять минут, он сказал, что смог проверить список рейсов у контактного лица Swissair: хотя Анри Гессе был забронирован, он не летал на стыковочный рейс из Берлина. Эдгар выхватил телефон у Ремингтон-Барбер.

'Рольф? Это я, Эдгар. Послушай, тебе лучше всего как можно скорее добраться до вокзала в Цюрихе и присоединиться к своему человеку там. Посмотрим, сможешь ли ты найти Виктора и его приятелей. Если Генри не появится, они, вероятно, на каком-то этапе забеспокоятся и выйдут из укрытия. Просто посмотрите, что они замышляют. Если мы увидим, что они ищут его, то это по крайней мере о чем-то нам говорит.

'Иисус Христос!' - сказал Эдгар, бросив трубку и прохаживаясь по комнате. - Бэзил... Вы звоните Хедингеру и спрашиваете, прибыл ли его курьер из Берлина. Я не могу представить, чтобы он это сделал, но есть отдаленная вероятность, что он мог получить известие от него или Рейнхарта. На самом деле, попросите его отправить Рейнхарту телеграмму с вопросом, все ли в порядке с курьером, а затем скажите Хедингеру, чтобы он оставался по крайней мере до семи. Иисус Христос.'

К восьми часам они знали немного больше. Майкл Хедингер сказал им, что ничего не слышал о своем курьере и не видел его, и пообещал послать Рейнхарту телеграмму той же ночью. Рольф сообщил, что ему удалось добраться до станции к шести часам, где к нему присоединились трое его людей. В семь они заметили Виктора, который бродил вокруг с встревоженным видом. Не было никаких признаков того, что Хантер садился на последний поезд в Женеву или на какой-либо из предшествующих поездов. Виктор ждал у билетного шлагбаума, его лицо скривилось от гнева, когда поезд ушел.

- По крайней мере, он их тоже подвел.

- Что нам делать, Эдгар?

Эдгар продолжал сердито ходить по комнате, ругаясь себе под нос. - Это та чертова женщина, я в этом уверен. Иисус Христос. Нам лучше сесть на первый поезд в Цюрих утром.

***

Настроение в грязной съемной квартире между железнодорожными путями и рекой в Цюрихе было немногим лучше. Каждого из четырех мужчин, которые были с ним в участке, приводили по одному и допрашивали Виктором, но так как он сам там был, толку от этого было мало. Генри не подходил к станции.

- Кажется, он исчез, - сказал Виктор.

- Когда мы встретились с ним на прошлой неделе, он сказал что-то о том, что спросил у вас данные о товарищах, с которыми он мог бы связаться в Берлине в случае чрезвычайной ситуации, - сказал один из людей Виктора.

'Так...?'

"Итак, я подумал, что если вы дадите ему данные о своих товарищах в Берлине, то они могут узнать, что с ним случилось".

Виктор какое-то время молчал, думая, как мало он может доверять даже самым близким людям.

- Вы ошибаетесь. В моей сети в Берлине у меня не осталось товарищей: все ушли - либо сбежали, либо пропали, либо погибли, либо стали нацистами. Я сказал ему связаться с посольством.

'Действительно? Я думал, ты там никому не доверяешь?

- Не верю, - сказал Виктор. - Я никому не доверяю.

***

Вернувшись в тот вторник вечером в Берлин, Алоис Ягер наконец получил ответ от своего друга из гестапо. Было 6.30, и Ягер остался в своем кабинете, ожидая звонка.

- Вы говорите, что его зовут Анри Гессе, и он гражданин Швейцарии?

- Да, - сказал Ягер.

"Ну, я не только связалась с Генрихом в Темпельхофе, но и сама побывала в его кабинете, так что смогла просмотреть все документы. Рейсом Deutsche Luft Hansa , который вылетел в Штутгарт в 12.30, было трое граждан Швейцарии , но ни у кого из них не было этого имени. Офицер, ответственный за проверку документов при посадке пассажиров в самолет, сказал, насколько он помнит, один из швейцарцев был женщиной, а двое других мужчинами лет пятидесяти или шестидесяти.

- Тогда, очевидно, его не было на этом рейсе.

"Однако, - сказал Лотар, - он был записан на этот рейс, просто не явился на него. Кроме того, есть запись о том, что он вчера прибыл в Темпельхоф рейсом из Штутгарта. Что вас беспокоит в этом человеке, Алоис?

Ягер долго думал.

- Я не уверен, Лотар. Что-то в нем не совсем сходится. А теперь вот так пропустил свой рейс...

Очень странно, они оба согласились - настолько, что решили встретиться на следующий день, чтобы обсудить этот вопрос.

***

Во вторник днем Франц Герман пять раз звонил в дом своей матери, и каждый раз, когда звонок оставался без ответа, его тревога возрастала. К 4:55 он решил, что должен спуститься в Далем, чтобы проверить, но опасался Алоиса Ягера; он решил, что было бы неразумно покидать офис раньше него. Обычно его коллега был так занят вечерними собраниями нацистской партии, что неизменно уходил из офиса не позднее пяти часов, но в тот день он ушел уже в 6.30.

Как только он это сделал, Франц Герман тоже ушел. Было почти четверть седьмого, когда он подъехал к дому своей матери на Арно -Хольцштрассе. Он постучал в дверь, но ответа не последовало, поэтому он использовал свой собственный ключ, чтобы войти. Дом казался пустым, и на его зов не было ответа. Внизу горел свет, но на верхних этажах было темно. Уверенный, что попал в ловушку, он направился в заднюю комнату с видом на сад, где его мать проводила свои дни.

Он нашел ее сидящей в кресле, закутанной в одеяла, с подносом рядом с ней, с красными от слез глазами.

- Я звоню ей уже несколько часов, Франц! - сказала она хриплым голосом. - Она сказала что-то о том, что уйдет, но что ты будешь здесь позже. Что, по ее мнению, она задумала? Я был сам по себе все это время. Я отчаянно хочу сходить в туалет, а я еще не ужинал. Телефон звонил, но я не мог дозвониться!

Отбросив страх, Франц Германн действовал быстро. Он помог своей матери сходить в туалет, затем уложил ее перед тем, как подняться наверх. Не было никаких признаков Розы и Софии, и в течение получаса он собрал все предметы, принадлежащие им или даже связанные с ними. Он упаковал все в старые мешки для белья и отнес их на чердак, где запер их в старом сундуке, который затем накрыл старыми теннисными ракетками, футляром для виолончели и другими напоминаниями о тех временах, когда жизнь была более нормальной.

Спустившись вниз, он позвонил Гюнтеру Рейнхарту домой. Он знал, что это большой риск, но другого выхода у него не было.

- Ваш курьер приезжал сегодня?

'Да, почему?'

- И он вел себя нормально?

- Думаю, да, на самом деле трудно сказать. Есть проблема?'

- Нет, нет, нет, конечно, нет. Я просто проверял, во сколько он ушел от тебя?

"Я не слишком уверен, я бы сказал, что к 10.30. Что-то вроде того.'

- Может быть, мы встретимся завтра, чтобы поболтать? - сказал адвокат, надеясь, что другой мужчина уловит настойчивость в его голосе.

- Да, возможно, это хорошая идея.

После этого Германн позвонил жене и сказал ей, что останется сегодня вечером у матери, так как медсестру вызвали. Он позвонил сестре и сообщил печальную новость о том, что медсестру, которая так заботилась об их матери, отозвали в Бремерхафен, потому что ее муж погиб в море. Это было ужасно, согласились они оба. Бедная медсестра понятия не имела, как долго она пробудет там, а пока им нужно было разобраться с матерью. Сестра Германа немного помолчала, а потом сказала, что если он присмотрит за ней до четверга, то она приедет и привезет ее обратно в Бранденбург. Она может остаться с нами на неделю или около того: к тому времени, я думаю, медсестра вернется.

- Я уверен, что так и будет, - ответил Франц.

***

Прошло некоторое время после рассвета в среду, когда достаточно света, чтобы разбудить их, проникло в лес к северу от Геттингена. София снова была расстроена, когда проснулась. Высокие деревья пугали ее, и она хотела знать, если гоблинов не существует, то как насчет ведьм? Едва успокоившись обещанием матери, что они в полной безопасности, она захотела узнать, когда она собирается увидеться с Альфредом.

- Скоро, дорогой.

- Когда скоро, мама?

Генри вышел из машины на несколько минут и только что вернулся.

- Чем раньше мы сможем покинуть это место, тем лучше, - сказал он.

- Дай нам несколько минут, Анри, - сказала Роза. "София, съешь это печенье и выпей молока, тогда мы сможем идти".

- Увидеть Альфреда и папу?

- Может быть, не сегодня, но, надеюсь, скоро. И помни, дорогая, если кто спросит, тебя зовут Гизела: Гизела Койфер. Мы все будем играть в эту игру, пока не встретимся с Альфредом, понимаешь?

Генри сверился с картой и попытался показать дорогу Розе, но ее это не заинтересовало.

- Удивительно, что мы зашли так далеко, Генри. Наша удача не может продержаться дольше. Она говорила тихо, чтобы София не могла слышать, но в ее голосе не было ни тени раздражения и страха.

- Не понимаю, почему бы и нет, особенно если мы будем держаться проселочных дорог.

- Что, если они ищут нас?

'Откуда кто-нибудь узнает? Франц вряд ли сообщит о нас, не так ли?

Они подождали до семи часов, прежде чем отправиться в путь, сначала направляясь на юг через Геттинген, а затем придерживаясь лоскутного одеяла меньших дорог, пока к обеду не достигли Вюрцбурга. Им нужно было заправиться бензином, что было рискованно, но Вюрцбург находился всего в 70 милях к западу от Франкфурта, их предполагаемого родного города. Они медленно ехали через центр города в поисках заправочной станции. У первого из них у одной из двух заправок ждал полицейский фургон, поэтому они поехали дальше. Затем прямо перед рекой они подошли к гаражу с одинокой помпой и пожилым владельцем, сидящим снаружи на скамейке, рядом с ним сидела большая собака, и у него изо рта торчала зажженная сигарета меньше чем на дюйм. Он попросил показать документы, дающие им право на бензин.

"Если бы я хотел быть трудным, - сказал он с грубым баварским акцентом, - то я бы сказал, что вы имеете право только на полбака". Он улыбнулся, обнажив рот, полный почти черных зубов. Окурок, казалось, прилип к его нижней губе. Взгляд мужчины сфокусировался на значке нацистской партии на лацкане Генри, и его настроение быстро стало менее враждебным. - Но, к счастью для вас, сэр, я не намерен быть трудным. У меня вчера была доставка - первая за неделю. Я наполню тебя, но тебе не нужно никому об этом говорить. Входи внутрь. В наши дни на оформление документов уходит больше времени, чем на ремонт автомобиля... Может быть, даже больше, чем на его сборку. Гортанный смех мужчины эхом разнесся по мастерской, прежде чем перешел в сильный кашель.

Они подошли к прилавку сбоку от гаража. Хозяин мучительно медленно проверял документы: он посмотрел на удостоверение личности на имя Эриха Койфера и документы, свидетельствующие о том, что седан Opel Super 6 с регистрационным номером UTM 142 имеет право на бензин каждые десять дней. Генри выглянул из гаража и увидел взволнованную Розу: это заняло много времени. Хозяин медленно делал записи в большой бухгалтерской книге.

- Так скажи мне, ты возвращаешься во Франкфурт?

- Нет, мы как раз на пути оттуда. Мы навещаем семью моей жены в Нюрнберге.

- Похоже, вы не из Франкфурта?

"Хорошо подмечено, мой друг: я жил по всей Германии, что объясняет мой акцент!"

Хозяин кивнул и вернул документы, которые теперь были покрыты серыми жирными пятнами. - Странно, что ваш документ о праве на бензин в последний раз был проштампован в Берлине.

Когда он вернулся в машину, София спала на заднем сиденье, а Роза выглядела бледной и напряженной.

- Почему это заняло так много времени?

- Документы, - сказал он.

***

Владелец гаража Юрген Нойманн был взволнован, наблюдая, как Opel Super 6 неуклюже отъезжает от двора его гаража. Он никоим образом не был политическим человеком и не умел держать язык за зубами, и в этом была его проблема. В последние месяцы он слишком открыто жаловался уменьшающемуся числу клиентов на нерегулярность поставок, дороговизну продуктов и отсутствие заказов. Это привело к серии визитов, сначала от офицера полиции Вюрцбурга, который оказался его другом, и завершился визитом заместителя начальника местного гестапо, который вовсе не был другом.

Эти жалобы должны прекратиться. Если вы хотите создать проблемы, то будьте уверены, мы можем сделать много проблем для вас. Пришло время вам быть более сговорчивым с нами.

За этим последовал заметный спад в бизнесе и поставках топлива. Так что теперь Юрген Нойманн решил, что с него хватит. Если он не будет изо всех сил стараться заискивать перед власть имущими, ему придется закрыть свой бизнес. Он взял телефон и набрал номер заместителя начальника местного гестапо, человека, который недавно предупредил его.

- Наверное, ничего, сэр, но я обещал связаться с вами и сообщить любую информацию.

Он рассказал о машине, которая прибыла из Франкфурта, но чей документ о праве на бензин был в последний раз проштампован в Берлине, и чей водитель сказал, что они направляются в Нюрнберг, но уехали в другом направлении. Все это казалось довольно... странным.

У меня есть регистрационный номер, сэр? Конечно, я делаю.

***

За три часа до того, как владелец гаража в Вюрцбурге связался с офисом гестапо, женщина в Берлине позвонила в местный полицейский участок и начала аналогичным образом.

"Это, вероятно, не имеет большого значения, и я не был уверен, стоит ли беспокоить вас, но я подумал, что передам эту информацию на случай, если вы заинтересуетесь".

Офицер, ответивший на звонок в полицейском участке Далема, хорошо к этому привык. В эти дни он, казалось, тратил половину своего времени на звонки от людей, жаждущих сообщить о соседях, коллегах по работе, друзьях и даже семье. Этот звучал немного иначе, и он записал детали. Дама, фрау Вернер, сказала, что живет на Арно-Хольцштрассе, и хотя она занимается своими делами и определенно не из тех, кто шпионит за соседями, она не могла не заметить кое-что необычное накануне утром - да . , вторник .

"Напротив меня живет пожилая особа: фрау Германн. Я почти никогда не вижу ее в эти дни, она практически прикована к дому. Насколько я понимаю, у нее есть няня, которая тоже почти не выходит из дома. Но вчера, должно быть, около полудня, я случайно заметил, что мужчина вышел из дома и подошел к машине, припаркованной через дорогу. Затем он припарковался сразу возле дома фрау Германн. Минуты через две-три, не больше, я увидел, как мужчина вышел из дома вместе с няней фрау Германн, а с ними была молодая девушка. Все они выглядели довольно нервными, оглядываясь по сторонам. Я никогда раньше не видел, чтобы ребенок входил или выходил из этого дома: никогда. Сколько лет вы говорите? Четыре или пять, я не уверен. Они торопились. Думаю, они меня видели? Нет: Я не хочу, чтобы вы думали обо мне плохо, сэр, но я стоял на коленях на полу, заглядывая в щель в сетчатых занавесках... Как это бывает, сэр, да. Вы готовы? Это был "Опель" - не знаю, какой модели, но он был темно-зеленого цвета и регистрационный номер... У вас есть готовая ручка? УТМ 142.

Еще пару недель назад этот звонок раздражал бы полицейского, так как это означало бы часы работы только для того, чтобы удовлетворить прихоть любопытного соседа. Но недавно правила изменились. После одного или двух досадных инцидентов гестапо осознало, что преступникам и другим интересующим их лицам было слишком легко передвигаться по Рейху на машине. Поскольку эти люди переезжали из одного города или района в другой, не существовало надлежащей системы слежения за ними. Поэтому гестапо ввело новое: данные о любых автомобилях, которыми интересовалось гестапо или другие отделы полиции, передавались в центральный контроль в Берлине.

Меня вполне устраивает: им больше работы, мне меньше, подумал офицер. Он заполнил форму и отнес ее наверх, в отделение связи гестапо на вокзале. Тем не менее, подумал он, они будут достаточно довольны этим.

Не часто мы получаем регистрационный номер.

***


## Глава 25: Шварцвальд, март 1941 г.


Франц Германн проснулся рано утром в среду, навестил мать, затем прошелся по дому, в котором он вырос, поглощенный мыслями, которые всю ночь крутились в его голове. Ему нужно было двигаться быстро.

Как только его мать устроилась, он вышел из дома через задние ворота, откуда до собственного дома можно было быстро дойти за десять минут. Он рассказал жене о своих планах. Прежде чем выйти из дома, он позвонил сестре, а затем в офис, сказав им, что немного задержится, так как ему нужно увидеть клиента, который идет к нему.

В последнее время он редко пользовался своей машиной, но "Даймлер" завелся с третьей попытки, и через две минуты он уже был у дома своей матери, припарковавшись у задних ворот, через которые выехал всего полчаса назад. Он сказал своей матери, что она приедет к нему домой на день или два, затем его сестра заберет ее, и она поедет и останется с ней в Бранденбурге на неделю или около того. Надеюсь, после этого медсестра вернется, и все вернется на круги своя. Его мать была сбита с толку, но спорить было некогда.

Как только она поселилась в его доме, он ушел на работу, но не раньше, чем снова заехал к своей матери, где он провел час, снова проверяя, нет ли признаков того, что кто-то был там по крайней мере день или два.

Он взял за правило выходить из дома через парадную дверь и смело идти к дому напротив, откуда дама внимательно наблюдала за всеми входами и выходами на улице. Подойдя к ее двери, он заметил, как дернулись сетчатые занавески на переднем окне; мгновение спустя дверь открылась, за долю секунды до того, как он постучал.

- Фрау Вернер, я подумал, что дам вам знать на случай, если кто-нибудь спросит, что несколько дней в доме моей матери никого не будет. На самом деле ее там не было с воскресенья - она остановилась у нас с женой. Ее няне пришлось внезапно вернуться в Бремерхафен: боюсь, смерть. Ее муж служил на флоте, он погиб за Рейх".

Женщина была очень благодарна, что ей сказали. Она сказала Францу, что думала о фрау Германн, потому что только накануне видела, как медсестра выходила из дома с мужчиной... и молодой девушкой. У них был чемодан и некоторые другие вещи, которые они положили в багажник автомобиля, припаркованного возле дома, а затем уехали.

'Да неужели?' Он изо всех сил старался казаться смущенным, а не потрясенным. - Не могли бы вы описать этого человека?

С безошибочной точностью она описала Анри Гессе. Франц Германн изо всех сил старался не выглядеть мудрее. - Как я уже сказал, фрау Вернер, моя мать гостила у нас с воскресенья. Я понятия не имею об этом человеке; возможно, он вез ее в Бремерхафен.

- А что насчет девушки?

"Насколько мне известно, в доме уже очень давно не было ни одного ребенка. Как вы думаете, сколько ей лет?

- Возможно, четыре или пять, трудно сказать. У меня не было идеального обзора, понимаете. Она была такой маленькой.

- А вы уверены, что они пришли из дома моей матери? Может быть, они были просто прохожими.

Она была уверена. Она просто мыла окна в это время - по стечению обстоятельств.

- Вы случайно не видели, что это была за машина?

- Да, герр Германн: это был "опель", темно-зеленый. И не только это: я даже регистрационный номер записал. Но не волнуйтесь; Я сообщил все детали полиции.

***

Когда они покинули Вюрцбург, Генрих объявил, что они направятся на юго-запад, в Шварцвальд.

"Черный лес?"

- Да, Роза, Шварцвальд.

'Ты псих! Вы все еще читаете сказки?

София начала плакать на заднем сиденье. Ей не хотелось идти в лес. Она боялась ведьм. Генри обернулся и рявкнул на девочку.

'Я говорил тебе! Нет таких вещей, как ведьмы или гоблины. Или феи, если уж на то пошло.

Плач Софии стал громче.

- Не кричи на нее: она маленькая девочка. Она напугана, и она не единственная.

"Поверь мне, Роза, Шварцвальд простирается до самой швейцарской границы: он почти доходит до Базеля!"

- Я знаю об этом, но неужели ты думаешь, что мы можем просто прогуляться через границу? Может, эсэсовцы или кто там охраняет, помогут нести наши чемоданы!

- Послушай меня, Роза: наши швейцарские газеты очень хороши, намного лучше немецких. Я использую свои собственные документы, и мне удалось получить документы, подтверждающие, что ты моя жена, а она наша дочь. Они спрятаны в багажнике. Когда мы приблизимся к границе, мы сможем использовать их, но сначала нам нужно будет бросить машину.

Они придерживались боковых дорог и в 4:30 выехали из длинного переулка на главную дорогу в Хайльбронне, прежде чем отправиться на дорогу в Пфорцхайм, а оттуда в Шварцвальд.

***

Эдгар и Ремингтон-Барбер прибыли в Цюрих в среду днем, и на вокзале их встретил Рольф, который отвез их в другое из их убежищ - квартиру над баром на Предигерплац. По пути наверх он взял бутылку виски.

- Думаю, для этого еще рановато, - сказал Эдгар, как только они вошли в маленькую квартирку.

"Нет, когда вы слышите, что я собираюсь вам сказать", - сказал австриец. - Сегодня утром я был у Хедингера, он только что получил известие от Рейнхарта. Судя по всему, Анри действительно приходил вчера утром в офис Рейнхарта в Рейхсбанке, чтобы забрать документы. Прошлой ночью Хьюго позвонил Рейнхарту, чтобы узнать, был ли Анри в его офисе, и они договорились встретиться сегодня, что и произошло во время обеда. Похоже, Анри направился не в Темпельхоф, а в дом матери Гюго в Далеме.

В последовавшей ошеломленной тишине Ремингтон-Барбер выглядел смущенным, как будто он не расслышал должным образом то, что сказал Рольф. Эдгар слышал достаточно ясно и выглядел разъяренным.

'Нет!'

- Боюсь, что да. Хьюго знает это, потому что весь вторник днем он звонил матери домой, а когда ответа не последовало, он зашел туда после работы. Его мать была совсем одна; не было никаких признаков Розы или ее дочери. Этим утром он разговаривал с соседом, который видел, как Роза выходила из дома с молодой девушкой и мужчиной, который, кажется, соответствовал описанию Генри. Они уехали на зеленом "опеле".

Эдгар наклонился к бутылке виски и налил себе столько, сколько при других обстоятельствах сочли бы чрезмерным. Он выпил большую часть, несколько раз повторив "Иисус Христос".

- Как же ему удалось раздобыть машину?

- Твоя догадка так же хороша, как и моя, Бэзил: вероятно, дурак украл ее. Продолжай, Рольф.

По словам Хедингера, Рейнхарт в ужасном состоянии. Он думает, что гестапо вот-вот постучится в его дверь, и, конечно же, Хьюго тоже ужасно переживает - не в последнюю очередь потому, что во вторник утром, когда он был с Генри, они столкнулись с его коллегой, который не только является активным нацистом, но и утверждает, что он познакомился с Генри в Берне год назад.

Ремингтон-Барбер очень внимательно наблюдал за Эдгаром, ожидая, что тот взорвется в любой момент, но оставался спокоен. Эдгар допил оставшийся в стакане виски, снял пиджак, ослабил галстук и подошел к окну. "Спасибо, Рольф. Судя по всему, Генри решил, что вместо того, чтобы вернуться в Швейцарию, как ему было приказано, он превратит свой обратный путь в своего рода спасательную операцию. Эдгар говорил очень спокойно, как будто во всем, что он говорил, была безупречная логика.

- Но у него отчет Ростока, Эдгар. Он должен попасть в руки наших советских друзей!"

Эдгар отвернулся от окна. - Спасибо, Бэзил, я так и понял.

***

К марту 1941 года мало кто в Германии осмелился бы обвинить гестапо в неэффективности. Когда заместителю начальника гестапо в Вюрцбурге владелец гаража сообщил о "странном" темно-зеленом Opel Super 6, он просто следовал процедуре. Он отправил телекс с информацией об автомобиле в свой региональный штаб, где, в свою очередь, дежурный офицер, следуя процедуре, передал данные об автомобиле в новый центральный диспетчерский пункт в Берлине. Около трех часов дня в среду офицер в диспетчерской штаб-квартиры гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе просматривал "предупреждения", полученные после обеденного перерыва. Когда он заметил, что темно-зеленый "Опель" с регистрационным номером UTM 142 был добавлен в список наблюдения, он подумал, что в нем есть что-то знакомое, поэтому он проверил утренние оповещения. И действительно, отделение связи гестапо в полицейском участке Далема передало подробности той же машины: женщина, жившая на Арно-Хольц-штрассе, наблюдала, как мужчина, женщина и девушка выходили из соседнего дома и садились в машину. Они казались, по словам соседа, "нервными".

Офицер записал свои записи: машину видели в Берлине в полдень во вторник, а чуть более суток спустя она была в Вюрцбурге. Конечно, стоило бы поставить это на всеобщее обозрение: он должен был меньше скептически относиться к этой новой системе, может быть, она все-таки работала. И слава богу запуганных предпринимателей и любопытных соседей, что бы без них делало гестапо?

В четыре часа дня в среду офицер Райнхард Гетц вышел из полицейского участка в Пфорцхайме для планового патрулирования, среди прочего, ему было поручено следить за темно-зеленым "Опелем". "Берлин заинтересовался, и в последний раз его видели в Вюрцбурге", - сказали ему. - Он направлялся на юг - так что никогда не знаешь. Интересует гестапо, так что держите ухо востро.

Сотрудник ГАИ направился на своем мотоцикле BMW на восток и через некоторое время изменил направление: на юг, в Шварцвальд. В пять часов он решил, что заработал свой первый перекур, поэтому незадолго до небольшого городка Тифенбронн он остановился на поляне в районе, где лес начал сгущаться. Он сможет спокойно наслаждаться сигаретой. Но когда он свернул на поляну, то заметил, что там уже стоит машина. Темно-зеленый "Опель Супер 6". Он припарковал свой мотоцикл так, чтобы он перегородил путь обратно к дороге, и подошел, чтобы проверить регистрационный номер машины.

Генри был один в машине, когда Гетц вырулил на поляну, Роза отвела Софию на деревья, чтобы сходить в туалет. Он наблюдал, как полицейский припарковал свой велосипед и направился к машине. Генри взглянул налево, но не увидел ни Розы, ни Софии. Все время наблюдая за милиционером, он наклонился к бардачку и достал из-за бортового журнала сверток серой ткани. Полицейский улыбнулся ему издалека, и Генри улыбнулся в ответ, когда полицейский двинулся по широкой дуге к передней части машины. Генри держал сверток под рулем и медленно развернул его. К этому времени офицер уже был впереди, глядя на номерной знак. Он посмотрел на Генри и сделал движение пальцами, чтобы открыть окно.

Офицер Гетц склонился к окну, его лицо было в нескольких дюймах от лица Генри.

'Это ваша машина?'

'Да.'

- Откуда ты пришел сегодня?

"Франкфурт".

'А ты куда?'

- Мы просто поехали - посмотреть лес.

'Мы?'

"Моя жена и дочь - они ходили в туалет внизу".

- Вы были в Берлине в последний день или около того?

'Берлин? Нет, конечно нет!'

- Или Вюрцбург сегодня?

Генри слишком долго колебался. Он понятия не имел, что ответить. - Может быть... Мы остановились в городке за бензином. Я не знаю, как это называлось.

"Правильно: выходите из машины, я хочу проверить ваши документы".

Он заметил, как правая рука полицейского двигается к кобуре на его бедре, и знал, что у него есть всего несколько секунд, чтобы действовать. Полицейский отступил назад, когда Генри открыл дверцу машины, и в этот момент оба услышали голоса Розы и Софии, выходящие из-за деревьев. Когда полицейский взглянул в их сторону, Генри вставил револьвер себе в живот и выстрелил. Это был приглушенный выстрел, и мужчина отшатнулся, прежде чем рухнуть на землю. Он все еще был в сознании и пытался достать из кобуры собственный пистолет. Позади него Генри услышал крики Розы и Софии. Он шагнул к распростертому телу полицейского. Под ним образовалась лужа крови, когда он попытался поднять свой револьвер, но у него не хватило сил. Генри держал пистолет на расстоянии не более нескольких дюймов от головы мужчины и нажал на курок. В последующие секунды его мир погрузился в замедленное движение.

Он чувствовал, как кусок головы человека отлетает в сторону, кровь брызжет вокруг него, звук выстрела отскакивает от каждого дерева в лесу, и кажется, что тысячи птиц летят во всех направлениях. Потом перед ним стояли Роза и София, их рты были широко раскрыты в немом крике. К этому времени он уже опустился на колени, пистолет все еще был в его руке, и он смотрел на тело третьего убитого им человека.

Какое-то время он не мог слышать ничего, кроме звона выстрелов в ушах. Когда к нему начал возвращаться слух, Роза кричала на него.

- Что ты сделал? Вы убили полицейского!

- Успокойся и посади Софию в машину. Нам нужно разобраться.

Роза усадила дочь на заднее сиденье "опеля" и подошла к нему.

- Он искал нас. Он проверил номерной знак, затем спросил, были ли мы сегодня в Берлине или в Вюрцбурге. Он сказал мне выйти из машины, и я увидел, что он тянется за пистолетом. Он отвлекся, когда услышал тебя, поэтому я знала, что должна что-то сделать. Нам нужно перевезти его и его велосипед - быстро".

Им двоим потребовалось десять минут, чтобы отнести тело мужчины как можно глубже в лес, прикрыв его подлеском. Пока Генри катил мотоцикл далеко среди деревьев в другом направлении, Роза делала все возможное, чтобы очистить землю, где мужчина был застрелен.

'Что же нам теперь делать?' Они оба стояли у машины, запыхавшиеся и грязные.

- Нам нужно уйти отсюда как можно быстрее.

- Даже я мог бы решить это. В каком направлении мы движемся? К швейцарской границе?

- Нет, не сейчас - уже слишком поздно, и скоро его объявят пропавшим без вести. Мы не хотим застрять в лесу или даже у границы, когда это произойдет".

- Так куда мы пойдем?

- Мы поедем в Штутгарт и бросим машину.

Роза фыркнула. - И что вы тогда предлагаете нам делать? Поселиться в лучшем отеле города?

- Что-то вроде этого - да.

***


## Глава 26: Мюнхен и Штутгарт, Март и апрель 1941 г.


- Бэзил, никоим образом не желая показаться грубым, могу я предложить вам сделать паузу, сделать глубокий вдох и начать снова?

Это был вечер пятницы, 28 марта , и Эдгар и Бэзил Ремингтон-Барбер со среды застряли в квартире над баром в Цюрихе. Они больше ничего не слышали о Генри с тех пор, как Хедингер сообщил, что последний раз его видели в Берлине во вторник. Косвенные доказательства того, что он, возможно, уехал из Берлина с Розой и ее дочерью, были достаточно плохи; тот факт, что Ростокский отчет был у него с собой, а не в советских руках, был катастрофическим.

Теперь Бэзил получил телефонный звонок из посольства в Берне: некоторые новости.

"Мне очень жаль, Эдгар; напряжение действительно доходит до одного время от времени. Они в Штутгарте.

'ВОЗ?'

- Генри, Роза и ее дочь.

"Иисус Христос: я знал это. Что, черт возьми, он воображает, что задумал? Он в безопасности?

"На данный момент да, хотя я бы сказал, учитывая их обстоятельства, что безопасно - это очень относительное слово. '

- А откуда мы это знаем?

- Ты помнишь Майло, ночного администратора в отеле "Виктория"? Ну, мы слышали от нее. Она связывается с нами шифром по телексу с турагентом в Берне, с которым у нас есть взаимопонимание. Это безопасная форма общения - отель подтверждает бронирование с турагентом, ужасно рутинные вещи - хотя и немного громоздкие. Это скорее полагается на то, что турагент быстро передает нам сообщения. И хотя Майло отправил телекс в четверг вечером, турагент не получил его до сегодняшнего утра и, по не совсем очевидным причинам, подождал до полудня, прежде чем сообщить об этом в мой офис в посольстве. Они, в свою очередь, кажется, не торопились, прежде чем подумать о том, чтобы сообщить мне. Уверяю вас, я буду иметь с ними резкие слова по этому поводу.

- Так откуда Майло знает о них?

- Потому что они в ее отеле, Эдгар.

***

К тому времени, когда они покинули Шварцвальд, было 5:30 вечера среды, и им потребовалось еще два с четвертью часа, чтобы добраться до Штутгарта. Было без четверти восемь, когда Генри припарковался в северной части Шлоссплац, как можно ближе к железнодорожной станции. Когда они припарковались, низко над ними пролетела эскадрилья истребителей "Хейнкель".

- Ты уверен, что это сработает? - спросила Роза не в первый раз с тех пор, как он объяснил свой план.

- Нет, Роза, я не уверен. Но это наша самая большая надежда. Они обязательно найдут машину, и я просто надеюсь, что они решат, что мы сели на поезд, поэтому, если повезет, они будут искать людей, покидающих Штутгарт, а не оставаться в нем. А когда мы отойдем от машины, мы будем похожи на путешественников, только что приехавших на поезде".

Им потребовалось пять минут, чтобы пройти от Шлоссплац до отеля "Виктория". Роза несла измученную Софию. Вместо того, чтобы идти к главному входу на Фридрихштрассе, они пошли на Кеплерштрассе сбоку от отеля. Было тихо, приближалась ночь, и на улице не было никакого движения. В комнате над ними, возможно, в ресторане, они могли слышать смех людей и звон стаканов. Генри переместил Розу и Софию в потайной дверной проем.

- Подожди здесь и присматривай за мной. Если я смогу открыть дверь, следите за моим сигналом, а затем поторопитесь, но не бегите.

- А если не сможешь?

Генри колебался. - Не волнуйся: я что-нибудь придумаю.

Держась как можно ближе к стене, Генри двинулся к двери, ведущей в подвал отеля. В последний раз он был там с Майло в то утро, когда ехал в Эссен в прошлом году. Он понятия не имел, работает ли Майло все еще в отеле. Насколько он знал, ее могли арестовать, но это был единственный план, который он мог придумать.

Дверь в подвал была жесткой, но после нескольких толчков начала поддаваться, а когда он использовал плечо, она распахнулась. Он спустился по крутым бетонным ступеням: в подвале было тепло и тускло освещено, за машинами виднелась прачечная. За ней была дверь, которую он, кажется, помнил, вела к лестнице в главную часть отеля. Там внизу никого не было видно.

Он снова поднялся по лестнице и жестом пригласил Розу и Софию присоединиться к нему. Как только они благополучно вошли, он закрыл дверь и что-то прошептал Розе.

- Мы найдем здесь, где спрятаться, а после полуночи я пойду в отель и посмотрю, там ли она.

- Вы говорите, что эта женщина дежурит по ночам?

"Большинство ночей, но не каждую ночь. Но должен сказать тебе, Роза, что я не видел ее почти год, я даже не уверен, что она все еще здесь.

Они нашли угол подвала, темный и теплый, и прижались друг к другу. Они отдали то немногое, что у них осталось, Софье, и вскоре она уснула на руках у матери. В полночь Генри решил подняться в отель.

'Как я выгляжу?'

'Ужасный! Вот, позвольте мне посмотреть, что я могу сделать. Нежно Роза вытерла ему лицо и отряхнула одежду. Она достала из сумочки расческу, чтобы привести в порядок его волосы.

'Так-то лучше. У вас с собой швейцарские документы?

Генри похлопал себя по карману пиджака. Через несколько минут он уже был на первом этаже гостиницы и шел через пустынное фойе к стойке регистрации, где сидел молодой ночной портье.

'Могу я помочь вам, сэр?'

- Да, у меня были дела раньше с очень услужливым менеджером. Интересно, она сегодня дежурила? Насколько я помню, ее звали Катарина Хох.

- Фрейлейн Хох, действительно сэр. Могу я узнать ваше имя?

- Господин Гессе - из Швейцарии.

'Спасибо, сэр. А ты в какой комнате?

'Извините?'

- В какой комнате я должен сказать ей, что вы остановились?

Прежде чем он успел придумать, что сказать, Катарина Хох вышла из кабинета за стойкой администратора. Хорошо, что ночной портье стоял к ней спиной, потому что ее глаза расширились от страха, когда она увидела Генри. Она оперлась о дверной косяк и вытерла лоб, прежде чем восстановить самообладание.

- Господин Гессе! Как хорошо, что к нам вернулся такой почетный гость. Пожалуйста, пройдите в мой офис.

Она провела Генри по коридору позади стойки регистрации в другой кабинет.

'Какого черта ты здесь делаешь?' - сказала она, убедившись, что за ними никто не последовал.

'Прячется.'

Минуту она смотрела на него, медленно качая головой.

- Ну, ты не можешь. Это слишком опасно. Теперь все настолько опасно, что мы ничего не делаем, кроме как передаем Берну лишнюю информацию. Что касается помощи агентам и сокрытия людей, то это дело прошлого. Ты даже не представляешь, насколько рискованно для тебя быть здесь. Вы должны уйти.

- Я не могу.

- Вы должны, пожалуйста. С тех пор, как вы были здесь в последний раз, ситуация стала намного хуже. Все доносят обо всех остальных, как само собой разумеющееся.

- Но я не могу уйти.

- Ты должен, я сказал тебе. Я могу дать тебе немного денег и что-нибудь поесть, а потом уходи. Как вы сюда попали?

- Помнишь, ты провел меня туда через подвал в то утро, когда я отправился в Эссен?

- Тогда вы должны уйти этой дорогой.

- Я не могу, я не в себе. А сегодня я убил полицейского.

***

Катарина Хох ничего не сказала, пока Генри рассказывал свою историю. К тому времени, как он закончил, она провела пальцами по своим волосам. Он заметил, что теперь она накрасила губы ярко-красной помадой, что сделало ее губы менее чувственными, чем раньше.

- Я была достаточно глупа, чтобы вообразить, что мы можем быть в безопасности, - сказала она.

'Что ты имеешь в виду?'

"Мой брат Дитер - вы помните, что вы использовали его личность, когда ездили в Эссен - он даже вступил в нацистскую партию после вашего отъезда, ситуация стала настолько плохой. Мы подумали, что это может помочь нам, если будут какие-то подозрения. Что теперь происходит? Ты убиваешь полицейского и оказываешься здесь с двумя евреями. Чего вы ожидаете от нас?

- Помогите нам добраться до Швейцарии. Я надеялся доехать до границы, но сейчас не могу пользоваться машиной. Это слишком рискованно. Они явно его ищут.

- А как вы предлагаете добраться до границы? Тебя будут искать: спрячься в подвал сегодня вечером, но не дольше, пожалуйста. Мне придется отправить сообщение в Берн, но я подожду до завтрашнего вечера, я должен сначала поговорить с Дитером.

- Почему вы отправляете сообщение Берну?

- По крайней мере, мы можем сообщить Бэзилу, что ты здесь. У него может быть идея.

***

- Единственный способ связаться с Майло через этого турагента?

Эдгар курил одну за другой и сидел рядом с Бэзилом Ремингтоном-Барбером, словно допрашивая его.

- Это не единственный путь, Эдгар, но, безусловно, самый безопасный. Проблема в том, что сегодня вечер пятницы, а туристическое агентство не открывается до утра понедельника. А пока мы могли бы послать телекс прямо в отель, но это небезопасно. По крайней мере, мы знаем, что Майло дежурит сегодня вечером и в выходные, так что, скорее всего, она будет единственным, кто это увидит.

Эдгар встал и медленно прошелся по комнате, следуя за ним струйкой сигаретного дыма.

"Впервые я встретил Генри в августе 1939 года в аэропорту Кройдон. Мне пришлось напомнить себе, что внешность может быть обманчивой, что он мог выглядеть и даже действовать как ничтожество, но в нем явно было нечто большее. Я помню, как сказал, что он был довольно впечатляющим. Никаких намеков, на кого он действительно работал, и была опасность, что мы могли его недооценить. Бог знает, что мы теперь с ним будем делать.

Ремингтон-Барбер начал было говорить, но Эдгар поднял руку. Я думаю.

- Какой телексный аппарат вы бы использовали с этого конца?

- Один из знакомых Рольфа работает в отеле здесь, в Цюрихе. Мы можем передать сообщение через нее сегодня вечером. Боюсь, она открыта, но это необходимо.

Еще одна пауза, пока Эдгар ходил по комнате, глубоко задумавшись.

- Ты готов это записать, Бэзил? Скажи Майло, чтобы он сообщил Генри, что он должен покинуть Штутгарт и вернуться в Швейцарию как можно скорее. Он должен прийти сам. Ни при каких обстоятельствах он не должен пытаться увести с собой эту женщину и ее дочь. Ему уже сказали, что мы не Красный Крест. Этот последний бит не является частью сообщения.

***

Катарина Хох спустилась в подвал рано утром в четверг. Она поняла, что не может выгнать их троих на улицу не только из соображений гуманности. Вероятно, через несколько минут их арестуют, и один из них обязательно что-нибудь скажет об отеле. Она поняла, что ей придется скрывать их, по крайней мере, до тех пор, пока она не поговорит с Дитером.

В глубине подвала был узкий коридор высотой не более пяти футов. Он вел в помещение за главными котлами, которое использовалось для хранения оборудования. Сейчас он был пуст и редко посещаем. Она провела их троих внутрь. В комнате не было света, стоял прогорклый запах и слышалось беганье мышей. Его спасительной благодатью было то, что он был теплым и безопасным до поры до времени. Как только они оказались внутри, она принесла одеяла и немного еды и сказала им оставаться там до ее следующего визита: она спустится, когда будет безопасно.

Было 3:30 субботнего утра, прежде чем они в следующий раз увидели ее, держащую фонарик и несущую сумку с едой. Она попросила Генри пойти с ней.

"Я не могу оставаться долго, на одном из этажей проблема с водопроводом, и мне очень нужно быть рядом, чтобы присмотреть за всем".

Они были в конце коридора, в основной части подвала.

- Мы получили известие от Берна. Вам приказано вернуться в Швейцарию.

'Хороший! Я же говорил тебе, что именно туда мы и хотим пойти.

"Только ты: сообщение очень ясное. Ты должен вернуться один.

- Что... и оставить их? Конечно нет, они идут со мной. Что сказал твой брат?

- По его словам, вас разыскивает полиция на вокзале. У них есть ваши имена, но нет фотографий, что, я полагаю, уже что-то. Машину они, естественно, нашли, а то, что она была так близко к вокзалу, означает, что они думают, что тебя может и не быть в городе, но не в этом дело: как только ты выйдешь из отеля, ты окажешься в опасности. Единственный шанс, что у тебя есть, это чтобы Дитер отвез тебя на юг в воскресенье, потому что у него выходной. Он может получить фургон с железной дороги, так что это должно быть безопасно. Он постарается провести вас как можно ближе к границе. У вас есть шанс, если вы попытаетесь пересечь границу ночью: в одиночку.

- Но я же сказал тебе, что без Розы и Софии я никуда не пойду.

***

В следующий раз Эдгар и Ремингтон-Барбер получили известие из Штутгарта утром в понедельник, 31 марта . Майло ночью отправил телекс турагентам в Берн, и на этот раз сообщение было передано быстро.

- По словам Майло, - сказал Ремингтон-Барбер, следуя за Эдгаром, который расхаживал по комнате. "Генри категорически отказывается покидать подвал отеля без остальных. Дитер появился в воскресенье со своим фургоном, но Генри не сдвинулся с места. Майло и ее брат в отчаянии. Они знают, что не смогут выгнать их из подвала, потому что их троих обязательно поймают в течение нескольких минут. Но она убеждена, что это только вопрос времени, когда кто-нибудь их найдет. Если гестапо не поймало их в другом месте, они решат, что они все еще в Штутгарте, и она опасается, что они обыщут отель.

- Тогда скажи ей, чтобы она подождала. Держи их в подвале, а мы что-нибудь придумаем. У вас все еще есть этот тайник с немецкими идентичностями?

"Да, но у меня осталось три, возможно, четыре, которым я могу полностью доверять".

'Где они?'

- В сейфе в Берне.

- Лучше отправить их сюда как можно скорее. А как насчет хороших швейцарских удостоверений, у вас их много?

- Непроницаемая пара, Эдгар. Я попрошу их прислать их.

- Насколько вы доверяете Рольфу, Бэзил?

"Я же говорил вам, он один из наших лучших, без вопросов: из тех парней, с которыми вы хотели бы начать игру".

Это мир Бэзила, подумал Эдгар. Судить о людях по тому, достаточно ли вы им доверяете, чтобы начать с вами спор.

- А в поезде вы что-то упомянули о том, что он раньше пересекал границу - я имею в виду, в Германию.

- Да, должно быть, в конце 39-го. Нам нужно было передать немного наличных агенту, которым я руководил во Фрайбурге. Мы отправили Рольфа через горы, и он вернулся тем же путем.

- Вы бы лучше привели его сюда.

Когда к ним присоединился Рольф, Эдгар жестом пригласил его сесть. Рольф был лишь немного ниже Эдгара. Он был стройным и бодрым, из тех людей, которые всегда в движении, но скорее энергично, чем нервно. И со своими светлыми волосами и голубыми глазами он был гораздо ближе к арийскому идеалу, чем его соотечественник-австриец Адольф Гитлер. Несомненная внешность Рольфа была омрачена одной особенностью: большими оттопыренными ушами, придававшими ему несколько комичный вид. На его лице всегда была приятная улыбка, как и сейчас.

- Я так понимаю, вы знакомы с Германией, Рольф?

- Я был много раз, хотя, конечно, не в последнее время.

- И извините, что спрашиваю, а вы там говорите как австриец?

"Хороший вопрос: я могу говорить как швейцарец, когда нахожусь в Швейцарии, как австриец в Австрии и как немец, когда нахожусь в Германии. Я подавляю свой венский акцент в Германии, он слишком характерен. Почему ты спрашиваешь?'

- Потому что мы с тобой собираемся в Германию.

К удивлению Эдгара, улыбка Рольфа стала шире, чем раньше.

***

Они пересекли границу поздно утром во вторник, 1 апреля . Немецкие документы, удостоверяющие личность, прибыли из Берна поздно вечером в понедельник, и еще один контакт Рольфа работал всю ночь, чтобы превратить Эдгара и Рольфа в безупречных граждан Германии. Рольф Эдер стал Людвигом Куном , инженером из Ландсхута, к северу от Мюнхена. Эдгар стал Карлом Альбрехтом, бизнесменом из Ганновера, города, с которым он был не только знаком после того, как провел там год в университете, но и для которого он мог правильно говорить с акцентом.

"Надеюсь, на этого вашего парня можно положиться", - сказал Эдгар, когда они ехали из Цюриха к озеру Констанц. И Рольф, и Бэзил Ремингтон-Барбер переглянулись, не зная, кому ответить.

- Все, что я могу сказать, - он еще ни разу нас не подвел, - сказал Ремингтон-Барбер.

- А сколько раз вы его использовали?

Долгая пауза.

'Один раз.'

Эдгар ничего не сказал, но медленно покачал головой.

- В ближайшее время он - наш единственный вариант, - сказал Рольф. "Мы платим ему большие деньги, и он подвергается огромному риску".

Они свернули с главной дороги между городками Роршах и Арбон, и через некоторое время дорога, по которой они шли, зашла в тупик, и они оказались в окружении деревьев, сквозь которые едва проглядывало озеро. Они подождали пять минут, и как только Ремингтон-Барбер убедился, что за ними не следят и за ними не наблюдают, они двинулись через небольшой лес. Когда они вышли, то оказались у небольшой пристани, о которую высоко плескалась черная вода озера, и были отчетливо видны береговые линии Германии и Австрии. Рольф достал из куртки бинокль и оглядел озеро. Он передал бинокль Эдгару и указал на маленькую фигурку посреди воды.

'Это ее. Она будет у нас минут через 15. Мы подождем среди деревьев, пока она не придет.

Двадцать минут спустя рыбацкая лодка подошла к пристани, и трое мужчин карабкались по ней. Шкипер, у которого было сильно загорелое лицо и густые усы, схватил толстый конверт, который протянул ему Ремингтон-Барбер. Он жестом пригласил Рольфа и Эдгара спуститься под палубу, где, несмотря на шум работающего на холостом ходу двигателя, они могли слышать разговор, идущий над ними.

- Не беспокойтесь, Поль, все здесь: швейцарские франки и рейхсмарки.

- А эти двое... они ведь не доставят неприятностей?

'Конечно, нет.'

- И вы обещаете мне, что они не евреи.

- Ты сошел с ума, Пол? Какие евреи захотят бежать из Швейцарии в Германию?

- Те, у кого там спрятаны деньги. Знаете, они до сих пор контролируют многие предприятия.

- Нет, Пол, уверяю вас, они не евреи. Вам лучше двигаться дальше. Твой брат знает, что делать? Не забывай, поэтому мы так много тебе платим. Это на весь путь.

- Не волнуйся, он знает, что делать. Вы получаете нас по дешевке. Я подумываю поднять цену.

Когда лодка оторвалась от пристани и устремилась в основное озеро, Эдгар понял, что они не попрощались должным образом с Ремингтон-Барбер, что, вероятно, было даже к лучшему. Отправка агентов на вражескую территорию всегда была худшей частью работы, мало чем отличавшейся от вынесения смертного приговора.

Они оставались в трюме на протяжении всей переправы. Они ненадолго заметили двух других членов экипажа, мальчика, который выглядел так, будто он должен быть в школе, и гигантского человека, который постоянно улыбался и, казалось, общался с помощью языка жестов.

- Нам пока везло сегодня, - сказал шкипер, когда на минуту спустился в трюм. - Все швейцарские и немецкие патрульные катера стоят возле Констанца на другом конце озера - там был какой-то скандал из-за прав на рыбную ловлю. Австрийцы ленивы: сейчас они выпускают по одному патрульному катеру в день и, похоже, предпочитают оставаться в районе Брегенца. Рядом с Нонненхорном есть небольшая пристань - там будет ждать Йоханнес со своим грузовиком. Если все чисто, мы остановимся там. Если нет, мы продолжим путь в порт и высадим вас из лодки позже, когда будет тихо.

На первом проходе должен был быть сигнал, все было хорошо, потому что лодка вдруг сбавила ход и резко повернула к берегу. Как только лодка была привязана, их вызвали на палубу, где к шкиперу присоединился человек, похожий на его близнеца. Йоханнес . После быстрого рукопожатия их повели на узкую дорогу и засадили в ожидавший там фургон. Между ящиками с рыбой хватило места только для них двоих. Оказавшись за рулем, Йоханнес обернулся. "Я не могу притворяться, что это будет что-то иное, кроме как очень неудобное путешествие, но я доставлю вас в Мюнхен вовремя, не волнуйтесь. И все будет хорошо, если нас остановят: все мои документы в порядке. Вы остановились в отеле Bayerischer Hof, да?

- Я, - сказал Эдгар. "Мой друг остановился в домике поменьше у вокзала".

***

Они прибыли в Мюнхен незадолго до пяти часов, и во время путешествия Эдгар и Рольф обсуждали свои планы. У них не будет контакта друг с другом, пока они будут в Мюнхене или по пути в Штутгарт, поэтому, если одного поймают, есть шанс, что другой успеет.

"Я не очень понимаю, почему мы выбираем эту дорогу в Штутгарт: вряд ли это самый прямой путь", - сказал Рольф.

- Верно, но когда мы прибудем в Штутгарт, это будут путешественники из Мюнхена. Это должно сделать нас гораздо менее подозрительными.

Йоханнес высадил Рольфа и Эдгара в переулке возле Центрального железнодорожного вокзала Мюнхена. Это было всего в двух шагах от привокзальной гостиницы, где должен был остановиться австриец, и для Эдгара десятиминутная прогулка до Bayerischer Hof на Променадплац не только означала, что он не увидит, как он выходит из фургона, доставляющего рыбу в отель, но и также дал ему возможность немного подышать свежим воздухом и дать шанс испариться запаху фургона.

В среду утром оба мужчины ехали восьмичасовым поездом из Мюнхена в Штутгарт. Они стояли близко друг к другу в вестибюле главного вокзала, как и было условлено, но не обменялись ни словом и не встретились взглядами. Оба несли небольшой чемодан в левой руке и шляпы в правой, сигнал был в порядке. Они купили места в противоположных концах одного и того же вагона, чтобы заметить проблемы, но путь был простым. Их документы проверяли при посадке в поезд и один раз во время поездки после остановки в Аугсбурге, но каждый раз охранники, казалось, все больше беспокоились о том, что их билеты были в порядке.

Münchner Neueste Nachrichten того дня и позаботились о том, чтобы их заметили по прибытии в Штутгарт, где безопасность была гораздо более заметной. Их документы были проверены, но ни один из мужчин не был вытащен из очереди для досмотра их сумок. Они поехали разными путями к отелю "Виктория", Эдгар прибыл через 15 минут после Рольфа.

Майло зарезервировал комнаты для двух мужчин рядом друг с другом на втором этаже и прямо через коридор от черной лестницы, ведущей в подвал отеля. В конверте, приклеенном скотчем к нижней части шкафа в комнате Рольфа, был спрятан ключ от подвала и записка о том, где найти Генри, Розу и Софию. Было 1:30 дня, когда Эдгар сообразил, что постучать в дверь Рольфа будет безопасно. Двое мужчин стояли в крохотной ванной, кран работал, чтобы замаскировать их голоса.

- У тебя есть ключ?

Рольф помахал ею перед Эдгаром. - Она говорит, что они прячутся в комнате в задней части подвала - вот, она нарисовала карту. Рольф передал листок бумаги Эдгару.

"Мне не нравится тот факт, что она пошла на такой риск, изложив это на бумаге".

- Что еще она собиралась делать? Тебе нужно решить, когда мы спустимся и спустимся вместе?

- Просто дайте мне еще раз взглянуть на эту записку. Эдгар внимательно прочитал его, кивая головой, составляя план. "Она говорит, что придет на дежурство сегодня в 11 часов вечера, и мы должны ждать в наших комнатах. Она подойдет к нам между 11.30 и полуночью, видимо. Я не думаю, что мы можем рисковать и ждать до тех пор, они здесь уже почти неделю. У вас есть новые документы, удостоверяющие личность Генри?

Рольф указал на свой маленький чемодан.

'Хороший. Позволь мне рассказать тебе план, а потом ты спустишься и приведешь сюда Хантера.

Рольф был впечатлен планом Эдгара; это было не без значительного риска и потребовало бы стальных нервов, но это было умно. Затем он вышел из комнаты и спустился по черной лестнице, ведущей в подвал. Ему потребовалось десять минут, чтобы убедиться, что все чисто, а затем пройти в комнату, спрятанную за котлом. Когда Роза услышала его, она вскрикнула от страха.

"Это я, Генри: Рольф. Ты помнишь меня по Цюриху?

Генри схватил Рольфа за руки.

"Все в порядке, Роза, не плачь, София. Рольф друг. Он пришел спасти нас. Ты здесь один, Рольф... Когда мы можем уйти?

Роза зажгла в комнате свечу, и Рольф огляделся в тусклом свете. Там было тесно, ржавое оборудование у стен, одеяла и старый матрац на полу. Жара была угнетающей и стоял неприятный запах.

- Да, у нас есть план, не волнуйся. Сначала ты должен пойти со мной, Генри, всего на несколько минут - не волнуйся, Роза, он ненадолго.

***

В ванной Рольфа было достаточно места только для того, чтобы трое мужчин стояли более или менее плечом к плечу, а это означало, что Эдгар и Генри стояли лицом друг к другу. Когда Эдгар, наконец, заговорил, после того как он некоторое время разглядывал Генри с насмешкой на лице, его голос едва слышно перекрывал шум крана.

- Хоть я и разумный человек, Генри, и готов дать вам презумпцию невиновности, я изо всех сил пытаюсь понять, как вы можете придумать удовлетворительное объяснение всему этому.

- За что, Эдгар?

Эдгар медленно приближался к Генри, сжимая и разжимая кулаки.

'За что? Ты должен был вылететь из Берлина в Цюрих в прошлый вторник утром, а потом встретиться со мной и Бэзилом в Женеве. Что случилось?'

Смущенная улыбка на лице Генри и пожимание плечами. Что я могу сказать?

"Я немного нарушил правила и решил одновременно спасти Розу и Софию. Я думал, что если я это сделаю, то Гюнтер Рейнхарт будет лучше относиться к нам и предоставит нам больше информации.

- О, правда, Генри? Я никогда не считал себя особенно наивным, но я был бы граничит с поддающимся проверке, если бы поверил хоть одному слову из того, что вы говорите. Вы выставили себя рыцарем в сияющих доспехах, спасающим девицу, попавшую в беду...

- Я думал, что ничего страшного... - Генри неловко поерзал, его лицо покраснело.

'Никакого вреда?' Голос Эдгара на долю секунды повысился, прежде чем Рольф толкнул его локтем. - Вы поставили под угрозу эту миссию, целью которой - если вы забыли - было забрать документ у Хьюго и доставить его в Швейцарию. У вас есть этот документ?

Генри кашлянул и отошел от Эдгара как можно дальше.

'Боюсь, что нет. Я знаю, что это прозвучит ужасно, Эдгар, но после того, как мы покинули Берлин, меня осенило, что есть вероятность, что нас могут поймать. Я подумал, что самое худшее, что может произойти с британской точки зрения, это то, что документы попадут в руки немцев, поэтому я их сжег".

'Где?'

- В каком-то лесу, где мы прятались во вторник вечером. Мне очень жаль, я знаю, что провалил свою миссию, но я чувствовал, что альтернатива будет намного хуже.

Эдгар обернулся и посмотрел на замерзшее окно. - Иисусе Христе, - только и смог он сказать.

- Нам нужно вернуть вас в Швейцарию как можно скорее. Мы не можем рисковать тем, что вас поймают немцы, как бы заманчиво это ни было в некоторых отношениях. Бог знает, что бы вы сказали в гестапо...

"Теперь посмотри сюда, Эдгар..."

- Нет, ты посмотри сюда, Хантер. Мы с Рольфом рискуем жизнью, пытаясь спасти вас. По крайней мере, вы можете сотрудничать, понимаете?

- Буду, но я не уеду без Розы и Софии. Я непреклонен в этом".

- Так мне сказали, и мы это понимаем. Мы их тоже вытащим, не волнуйтесь, у нас все получилось. У нас есть очень хорошие немецкие документы, удостоверяющие личность: ваша фотография и все такое. У нас также есть новые швейцарские документы, так как вы вряд ли сможете вернуться как Анри Гессе после всего того шума, который вы подняли.

- А как же Роза и София?

- У нас есть документы и на них, но вы не можете уйти вместе, так как они будут искать вас троих. Если вы путешествуете отдельно, это будет менее заметно. Вы уедете первым с Рольфом и сядете на поезд в Швейцарию: ваши документы достаточно хороши, чтобы рисковать в таком путешествии. Мы не можем допустить, чтобы Розу и Софию остановили и допросили, так что я сам отвезу их к границе.

Генри уставился на Эдгара, его лицо было полно скептицизма.

- Ты правда уверен, что это сработает?

- Это лучший способ, Генри, поверь мне. Дитер разбирает машину: мы сможем спрятать Софию под заднее сиденье, а мы с Розой будем выглядеть как супружеская пара".

- Но как я могу быть уверен, что вы последуете за мной?

- Вряд ли я останусь в Штутгарте, не так ли?

- Ты обещаешь мне этого Эдгара - жизнью: что ты выведешь с собой Розу и Софию?

- Обещаю тебе, Генри. Ты можешь доверять мне. Теперь нам нужно двигаться быстро. Вы с Рольфом должны уехать сегодня днем. Дитер привезет машину сегодня вечером, так что утром я поеду с Розой и Софией. Если все будет хорошо, мы встретимся в Цюрихе завтра или в пятницу.

Рольф проводил Генри обратно в подвал, где объяснил ситуацию Розе. Он мог сказать, что Генри было не по себе, он держал голову в руках и продолжал трясти ею. Когда Рольф все объяснил, Генри повернулся к Розе.

'Что вы думаете?'

'Я не уверен, что вы имеете в виду?'

- Должны ли мы согласиться с этим, сделать, как они просят?

'Что еще мы можем сделать? Они правы: втроем мы никогда не доберемся до границы в одиночку, не говоря уже о том, чтобы пересечь ее. Мы также не можем оставаться здесь: это только вопрос времени, когда нас поймают. Мы должны сделать так, как предлагают ваши друзья.

Было короткое прощание, которое поспешил Рольф. Через несколько минут они с Генри снова были в спальне Рольфа.

- Без четверти три, - сказал Эдгар. - Поезд из Штутгарта отходит в 3.30, он последний сегодня пересекает границу. Вы с Рольфом поймаете это, но сначала вам нужно побриться, принять ванну и переодеться: вы выглядите грязно и пахнете так, как будто вы не мылись должным образом несколько дней. Тебе лучше раздеться здесь, пока Рольф намоет тебе ванну.

Как только Генри вошел в ванную, Эдгар настойчиво прошептал Рольфу. Австриец встал у двери ванной, пока Эдгар лихорадочно обыскивал одежду и чемодан Генри. Ему потребовалось пять минут, прежде чем он нашел то, что искал. Затем он аккуратно установил все на место, как нашел, и подозвал Рольфа. Через дверь в ванную они могли слышать звук плескания. Эдгар держал в руках три листа коричневой бумаги с немецким шрифтом.

"Отчет Ростока!" - объявил он, торжествующе размахивая им перед Рольфом. - Он почему-то вынул его из конверта.

'Вы уверены?' - прошептал Рольф.

- Конечно, я уверен: я видел его в Лондоне, - ответил Эдгар.

'Где оно было?'

Эдгар держал пару толстых темных брюк. - Смотри, под подкладкой - вот почему я заставил его раздеться здесь, чтобы проверить его одежду.

- Но как ты узнал, что он у него есть? Он сказал нам, что сжег его.

- Говорите тише, Рольф. Когда я разговаривал с Бэзилом на днях, я сказал ему, как легко можно недооценить Генри. Я просто не поверил тому, что он нам сказал, и мое чутье было верным: возможно, он и приступил к этой безумной миссии по спасению Розы и Софии, но, несмотря ни на что, он не мог рисковать расстроить своих советских хозяев, не доставив этот отчет обратно в их. Тем больше причин вернуть его в Цюрих как можно скорее.

Через дверь ванной донесся хлюпающий звук Генри, вылезающего из ванны.

- Ты надолго? - спросил Эдгар, аккуратно возвращая конверт.

- Пять минут, больше не обещаю.

- И что мне с ним делать, когда мы приедем в Цюрих? - прошептал Рольф.

- Засели его в гостиницу, одну из самых маленьких возле станции. Скажи ему оставаться там, пока ты не свяжешься с Бэзилом. Тогда оставь его, убедись, что он какое-то время думает, что он один. Пусть один из ваших ребят будет караулить, но очень важно, чтобы его оставили в покое.

- Сейчас ненадолго - не возражаете, если я использую оба полотенца?

Эдгар заверил его, что может использовать столько полотенец, сколько пожелает.

***


## Глава 27: Штутгарт, апрель 1941 г.


Из окна своей комнаты Эдгар наблюдал за Рольфом и Генри, когда они выходили из отеля, оба казались расслабленными и болтали. Они производили впечатление дружелюбных коллег: небольшая группа мужчин в черной форме Ваффен СС шла им навстречу, но ни один из агентов не колебался в шаге, и эсэсовцы вежливо расступились, пропуская двух мужчин. на сквозной. Эдгар продолжал смотреть, как пара шла по Фридрихштрассе к вокзалу, постепенно исчезая точками вдали.

В этот вечер ему придется остаться в отеле. Рольф - Людвиг Кюн - объяснил портье, что его вызвали обратно в Ландсхут. Так неудобно, извините. Я настаиваю на оплате моей комнаты.

Эдгар незаметно наблюдал за этим, просматривая ближайшую доску объявлений. Администратор настаивала, что в этом нет необходимости ("такие вещи случаются, герр Кюн") , но Эдгар знал, что если два гостя выселятся в течение нескольких часов после прибытия, это может вызвать подозрения. В любом случае ему нужно было увидеть Майло. Он останется на ночь и ускользнет утром: впереди гончих, если повезет.

Эдгар рано поел в богато украшенной, но почти пустынной столовой отеля и удалился в свою комнату. Он подождет, пока Майло не придет на дежурство в 11 часов.

***

Поскольку он находился в своей комнате на втором этаже с восьми часов, Эдгар не знал, что происходит под ним.

Полиция появилась в девять: управляющего попросили собрать всех сотрудников в кабинете. Они хотели знать, останавливалась ли в отеле семья из трех человек - мужчина и женщина в возрасте около тридцати лет и девочка, возможно, четырех или пяти лет. К сожалению, как сообщили им в полиции , у них не было фотографий, но были имена и описания. Пожалуйста, подумайте осторожно; помните, что они, вероятно, использовали разные имена. Мужчина швейцарец; женщина и ребенок - евреи. Не исключено, что они расстались.

Они передавали листы с именами и описаниями на них. Их никто не узнал. Но в глубине комнаты стоял молодой ночной портье, только что пришедший на дежурство. Он уставился на лист; крепко сжал его в надежде, что никто не заметит, как трясутся его руки. Он посмотрел вверх и вокруг комнаты, затем снова на лист бумаги, надеясь, что неправильно прочитал имя на нем в первый раз, когда взглянул на него. Оно все еще было там: "Анри Гессе, Швейцария". А затем описание: несомненно, это описание человека, который объявился за неделю до того, как попросил о встрече с Катариной Хох.

Хотя он ничего не сказал об этом в то время, портье подумал, что в этой ситуации есть что-то странное. Когда фройлен Хох отвела этого человека в кабинет далеко от стойки регистрации, он проверил кассу. В отеле Hesse никого не было. Не его дело было говорить что-либо фройлен Хох, и до сих пор он не думал об этом.

- Вы все уверены, что не встречали этих людей, этих преступников? Дежурный полицейский выглядел так, как будто торопился. "Нам нужно двигаться дальше, вы знаете, не единственный отель в Штутгарте. Посмотрите еще раз, но помните: утаивание информации от властей - серьезное преступление".

В конце месяца портье покидал гостиницу, ему пора было идти в армию. Что сказал ему отец еще до начала войны? Держите головы опущенными. Не вмешивайся. Не выражайте свое мнение, никогда не вызывайтесь добровольно и делайте то, что вам говорят.

Это было его инстинктом - опустить голову и ничего не говорить. Но что тогда произойдет, если они поймают этого человека и узнают, что он разговаривал с ним той ночью и не упомянул об этом? Серьезное преступление.

Полиция решила, что они не получат помощи от персонала "Виктории", и приказала им вернуться к работе. Один из офицеров прошел мимо него, когда он выходил из комнаты.

- Пожалуйста, могу я переговорить с вами, сэр?

- Это связано с этим делом?

- Думаю, да.

Офицер подозвал одного из своих коллег, и двое полицейских отвели ночного портье в тихий уголок. 'Расскажи нам.'

- Не знаю, насколько это важно, сэр, но неделю назад я дежурил в приемной. Где-то после полуночи в приемной появился джентльмен и спросил, дежурит ли Катарина Хох.

'Кто она?'

- Она ночной администратор.

- Он сказал, что его зовут Гессе, он из Швейцарии. Я спросил его, в какой комнате он остановился, но прежде, чем он успел сказать мне, фрейлейн Хох появилась из своего кабинета позади меня и поприветствовала мужчину, которого она, казалось, знала. Затем она повела его по отдельному коридору в кабинет далеко от стойки регистрации.

- Какой это был день?

- Среда, так что на самом деле это было рано утром в четверг.

- Вы видели описание этого человека; соответствует ли он тому человеку, которого вы видели?

- Очень похоже, сэр.

- И что произошло после этого?

"Должно быть, он какое-то время был с фройляйн Хох - больше я его не видел".

- И он все еще остается здесь?

- Ну, это странно, сэр. Я проверил его имя в реестре, и не было никаких записей о том, что он оставался здесь в ту ночь.

Офицер дал знак другим полицейским, которые были с ним, подождать. Он ласково разговаривал с молодым носильщиком, который выглядел испуганным. - Мы не гестапо, знаешь ли!

- А фройляйн Хох - когда она в следующий раз дежурит?

Швейцар взглянул на свои часы, те , что бабушка и дедушка купили ему на прошлый день рождения. - Всего через час, сэр, в 11 часов.

***

Эдгар провел вечер в своей комнате, то отдыхая на кровати, то почти расслабляясь, то вставая и расхаживая, выглядывая на улицу сквозь плотные шторы или останавливаясь у двери на случай, если кто-нибудь подойдет.

Он заметил большую активность под своим окном, подъезжающие машины и людей, входящих в отель, и изрядное количество разговоров. Этого, решил он, можно было ожидать от шумного отеля в центре города, и в любом случае он не собирался выглядывать из окна и привлекать к себе внимание. Он подождет в своей комнате, пока Майло не придет, как она и обещала. Он терпеливо ждал, даже когда прошло 11.30, а вскоре и полночь. Кто знает, насколько она занята? Еще полчаса.

К половине первого ее не было видно, когда он позволил себе как можно тише открыть дверь и оглядеть коридор. Там было пусто, и на полу не было записки. Опоздание на час беспокоило, этого нельзя было отрицать. Эдгар стоял спиной к двери, осматривая комнату. Он попытался представить, как бы это выглядело, если бы кто-то вошёл, чтобы расспросить его. Это выглядело довольно обычно, но его больше беспокоила его фальшивая личность. Бумаги для Карла Альбрехта из Ганновера были достаточно хороши, но он не был уверен, как долго сможет поддерживать свою историю, если кто-нибудь заподозрит его.

К часу он решил спуститься на прием. Он спрашивал, есть ли у них аспирин от головной боли. Почему-то не смог дозвониться!

Он спустился по главной лестнице к стойке регистрации. Он открыл стеклянные двери на лестничную площадку, прежде чем последний лестничный пролет спустился к вестибюлю, но его оттолкнул пробежавший мимо полицейский в форме. Эдгар сделал паузу, а затем медленно направился к лестнице, едва заглянув в вестибюль, все еще скрываясь в тени лестничной площадки. Район был переполнен полицией и гестапо, а посреди них была молодая женщина. Она возвышалась над мужчиной в плохо сидящем костюме, который стоял перед ней.

- Фрейлейн Хох, вы два часа отказывались дать удовлетворительное объяснение, почему этот герр Гессе пришел к вам.

- Послушай, я тебе постоянно говорю, почему ты мне не веришь? Она звучала раздраженно - именно так, как Эдгар и ожидал от нее в подобных обстоятельствах. Не ведите себя оборонительно: чем агрессивнее вы ведете себя, тем больше вам могут поверить. - Я ничего о нем не знаю. Он был гостем, который останавливался здесь в прошлом году. Он попросил меня о встрече, потому что остановился в отеле "Марквардт" на Шлоссплац и хотел посмотреть, сможет ли он перевестись сюда, но не хотел поднимать по этому поводу шумиху.

'В полночь?' Невысокий мужчина в плохо сидящем костюме выглядел сбитым с толку, не зная, верить ли ей. Эдгар сделал шаг назад в тень. Теперь он едва мог видеть, что происходит, но все еще мог отчетливо слышать.

- Очень хорошо, - сказал мужчина. - Оставайтесь в своем кабинете, фройлен Хох. Оберг, закрой отель; убедитесь, что на каждом этаже есть охранники. Никто не входит и не выходит. Утром первым делом тщательно обыщем это место.

***

Эдгар прокрался обратно в свою комнату на втором этаже. Они явно знали, что Хантер был в отеле, но он понятия не имел, как. Были ли Генри и Рольфа арестованы до того, как они добрались до границы? Если бы это было так, то, возможно, Хантер не только рассказал бы им о том, что находится в отеле "Виктория" в Штутгарте, но и сказал бы что-нибудь о нем - но тогда, если это так, они скорее искали бы его сейчас. чем ждать утра.

Эдгар пошел в ванную, разделся и умылся холодной водой. Размышления о том, что могло произойти, просто мешали ему думать о более важных вещах: что делать сейчас. Он переоделся в пижаму и откинул простыни и одеяла на кровати: если они действительно пришли в его комнату, это должно было выглядеть так, как будто он спал.

Теперь не могло быть и речи о том, чтобы он спустился в подвал, даже чтобы предупредить Розу. В чем смысл? Если Роза не услышала шум и не решила бежать, утром их найдут.

Эдгар засыпал в течение ночи сериями по 15-20 минут. Каждый раз, просыпаясь, он неподвижно лежал в постели, прислушиваясь к малейшему намеку на звук. Потом медленно скатывался с кровати и полз по полу к двери. Лежа плашмя, он мог смотреть сквозь дюймовую щель на дне, но ни разу не увидел никого возле своей комнаты.

В шесть часов он решил, что не может рисковать снова заснуть. Он решил, что семь часов - это самое раннее время, когда он может покинуть отель, не выглядя подозрительно рано. Он проверил свой маленький кейс. В нем не было ничего, что могло бы его выдать, кроме его швейцарских документов, и они были так искусно спрятаны в подкладке, что их невозможно было обыскать. В семь часов он в последний раз проверил комнату, опустошил все карманы, просмотрел свои бумаги, кажется, в сотый раз, и вышел из комнаты.

Вестибюль начал заполняться полицией и гестапо: было очевидно, что начался обыск. Вокруг раздавался звук хлопающих дверей и тяжелое движение сапог по коридорам и комнатам.

'Могу я помочь вам, сэр?' Это был управляющий, лицо его было бледным и осунувшимся, пальцы нервно переплетались. Рядом с ним стоял еще один мужчина, скрестив руки на груди и оглядывая Эдгара с ног до головы.

- Да, - сказал Эдгар, кладя ключ от номера на стол перед управляющим. - Я хочу проверить, пожалуйста. Могу я рассчитаться?

"Конечно, сэр", - сказал управляющий, просматривая гостиничный реестр. 'Ваше имя, пожалуйста?'

"Карл Альбрехт".

- Я вижу, из Ганновера.

- Вы сейчас возвращаетесь в Ганновер? Это был другой мужчина. Говоря это, он шагнул вперед, протягивая свой гестаповский значок. - Ваши документы, пожалуйста.

Эдгар передал бумаги Карлу Альбрехту. Гестаповец внимательно посмотрел на них. - Пожалуйста, не могли бы вы подтвердить свой адрес? Эдгар процитировал его, надеясь, что не преувеличивает свой ганноверский акцент. Другой мужчина посмотрел на реестр, который все еще держал менеджер. - Тогда просто короткий визит?

'Действительно. К счастью, мои дела здесь шли хорошо. Теперь он собирается расспросить меня об этом деле . Эдгар взглянул на часы.

- Вы спешите, герр Альбрехт?

"Ну, есть поезд во Франкфурт в 7:30, и я хотел бы успеть, если это вообще возможно; у него хорошее сообщение с Ганновером.

'Действительно. Иди сюда, и я рассмотрю твое дело.

Эдгар подошел к столику рядом с регистрационной стойкой. Когда он поставил чемодан на стол, справа от него послышался шум. Сначала это был просто крик, затем шум бегущих людей, а затем еще больше криков.

- Быстро, мы нашли их! Это был милиционер, пробежавший мимо стойки регистрации. Гестаповец, который собирался обыскать Эдгара, огляделся, явно желая присоединиться к нему. Он порылся в чемодане Эдгара, большую часть времени глядя в сторону, откуда доносился шум.

- Опустошите карманы, быстро.

Эдгар выложил содержимое карманов на стол. Мужчина перетасовал их, ему было трудно скрыть свою поспешность. Шум приближался. Эдгар обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть женщину и молодую девушку, которых грубо тащили через приемную; они оба моргали и выглядели испуганными. Роза и София. Нашедшие их полицейские и гестаповцы остановили их перед приемной. Они были всего в нескольких ярдах от Эдгара. Он обернулся и посмотрел на гестаповца.

- Могу я уйти сейчас?

Другой мужчина уже вышел из-за стола. - Да, да. Идти.'

Старший офицер и коротышка в плохо сидящем костюме подошли к Розе и ее дочери.

- Мы нашли их прячущимися в комнате в глубине подвала, сэр.

- А мужчина?

- Это были только они, сэр.

- Вы уверены?

- Да, но мы продолжаем обыск в подвале.

- Мы должны обыскать каждый дюйм этого убогого отеля. Как тебя зовут?'

Роза вцепилась в Софью, но мужчина утащил ребенка. Когда он это сделал, игрушечный кролик, которого держала маленькая девочка, упал на пол. Полицейский оттолкнул его ногой.

Дагмар Койфер из Франкфурта. У меня есть документы. Это моя дочь Гизела.

Офицер гестапо протянул руку за бумагами. Он посмотрел на них и фыркнул, передав их коллеге.

'Шутка! Даже не хорошие подделки - фотографии совсем на вас не похожи! Ты, маленькая девочка. Как тебя зовут? Ну давай же!'

Он склонился перед Софией, положив руки на колени. Глаза Софии расширились от страха, когда она попыталась посмотреть на мать.

- Давай, твое имя!

'Я не знаю.' Слезы текли по ее лицу.

- Ты не знаешь! Какая девушка не знает своего имени, а? Это София, не так ли? София Стерн?

- Да, - сказала она с облегчением. Эдгар не торопился собирать все, что вынул из карманов, и складывать обратно. Они все еще искали Генри: должно быть, он все-таки ушел.

- Итак, - сказал гестаповец, стоя прямо перед Розой. Когда он кричал, его слюна покрыла ее лицо. "Если это София Стерн, то вы, должно быть, Роза Стерн. Я рад тебя видеть.' Роза ничего не сказала.

- Где швейцарец?

'Я не знаю.'

- Он был здесь с вами?

Она кивнула. - Да, но он ушел.

'Когда?'

'Вчера.'

'Куда он делся.'

'Я не знаю.'

- Он был один?

После долгой паузы Роза ответила.

'Да.'

Офицер гестапо так сильно ударил Розу, что Эдгар услышал хруст костей. Уходи сейчас же, иди, показывал милиционер. Идти. Не ваше дело.

- Я ничего тебе не скажу. Голос Розы был вызывающим, даже уверенным.

- Я думаю, теперь вы можете!

Эдгар поправил пальто и направился к двери. Он обернулся и увидел, что гестаповец держит револьвер у головы Софии, дуло зарылось в густые волосы девушки. Один офицер отступил назад, а другой протянул руку, словно пытаясь удержать человека с ружьем.

- Скажи мне, где именно он и кто тебе помогает!

- Но я не знаю. Роза казалась запаникованной, больше не дерзкой.

Поскольку он держал револьвер прямо у головы Софии, ни звук выстрела, ни его эхо не были такими громкими, как ожидал Эдгар, особенно в относительно ограниченном пространстве. Затем наступила тишина. Эдгар подошел ближе к выходу из отеля, не уверенный, что сможет избежать тошноты. Он заметил испуганное выражение лица полицейского и широкие ухмылки на лицах других. Затем раздался крик. Сначала это было сдержанно, словно кто-то звал издалека. К тому времени, как Эдгар добрался до входа в отель, он превратился в вой, так что шумные люди на улице останавливались, чтобы посмотреть, что это было.

Он свернул на Фридрихштрассе, остановился, чтобы прийти в себя, прежде чем ускорить шаг к вокзалу. С каждым шагом, удалявшим его от отеля, крик становился все громче. Он свернул в небольшой переулок, присел за большим мусорным баком, и его вырвало. Шум заглушил крик, но не более чем на секунду или две. Он подождал минуту и поспешил на станцию.

Во время короткой прогулки внутри Эдгара что-то умерло. Он почувствовал, как на его глаза навернулись слезы, и низко надвинул шляпу, чтобы скрыть их. Он никогда не испытывал ничего столь же ужасного, как это, и был совершенно не готов к такому удару. Он продолжал слышать крик еще долго после того, как вошел на станцию, шум поездов не мог его заглушить. Крик все еще звенел у него в ушах, когда он попросил у клерка билет; он слышал это сквозь шум поезда, который вез его на юг.

Это был последний звук, который он услышал, выскользнув из Германии той ночью, и первый звук, который он услышал, когда въехал в Швейцарию.

***


## Глава 28 : Цюрих, апрель 1941 г.


Эдгар вернулся в Цюрих утром в пятницу, 4 апреля .

Он выехал из Штутгарта накануне утром, прекрасно осознавая, насколько опасным может быть путешествие, но на протяжении всего пути его сопровождало чувство почти сюрреалистической отрешенности, вызванное шоком от увиденного в отеле и последствиями его собственной неспособности что-либо сделать. Был ли это обычный обыск отеля или их предупредили? Если это было последнее, кто мог им сказать?

Он был вынужден обмануть Генри: он знал, что обещание помочь Розе и Софии сбежать было единственным способом гарантировать, что он покинет отель с Рольфом. Попытка привезти с собой Розу и Софию обратно в Швейцарию всегда была риском, который он просто не мог себе представить; у них никогда не было бы шанса. Даже зайти в подвал, чтобы предупредить их, было бы слишком опасно.

Но вид хладнокровно расстрелянной маленькой Софии совершенно ошеломил его. На несколько часов его защита была ослаблена, а его обычно острое суждение притупилось. Когда он оглядывался на тот день в последующие месяцы и годы, он понимал, что большую часть времени его мало заботило, что с ним случилось. Дело было не только в Софии: он не хотел размышлять о том, какая судьба ждет Розу, и сомневался, что Майло и ее брат тоже выживут. Насколько он знал, Рольф и Генри, возможно, даже были пойманы в конце концов. Это была настоящая катастрофа, и что больше всего не понравилось бы Лондону, так это возможность того, что русские даже не увидят доклад Ростока. Но несколько часов в тот день это его совершенно не беспокоило.

Трансовое состояние Эдгара продолжалось, поскольку он нарушил все правила, не сел на первый поезд из Штутгарта. Вместо этого, купив билет, он сел в углу продуваемого сквозняками буфета на вокзале, грыз сосиску и прихлебывая эрзац-кофе, которому позволил остыть. К 8:30 к нему начало медленно возвращаться чувство реальности, поскольку первоначальный шок оттаял, и он начал мыслить более ясно. Рольф и Генри попытались бы пересечь границу после Зингена, и он на всякий случай решил попробовать другой маршрут. Он решил дождаться поезда, который давал ему другие варианты, и в 9:30 сел на поезд, идущий на юг. Поезд был переполнен, в нем было много солдат. Примерно в десяти минутах от Штутгарта мимо него протиснулась женщина, толкаясь вниз по вагону. Даже сзади в ней было что-то знакомое, и, когда она повернулась, чтобы открыть дверь в другом конце вагона, Эдгар мельком увидел ее лицо: не думал ли он, что в этот момент она была в руках гестаповцев? он мог бы поклясться, что это была Катарина Хох.

Больше он женщину не заметил и вышел из поезда в Тутлингене. Было 11.45, и, согласно расписанию на стене пустынного двора, поезд на Вальдсхут-Тинген отправлялся в 2.20. Вальдсхут-Тинген находился на северном берегу Рейна, а Швейцария - на другом берегу: здесь было бы безопаснее пересечь границу.

Касса была закрыта, поэтому Эдгар пошел в город и наткнулся на гостиницу. Трактирщик стоял, прислонившись к стойке, явно стараясь никому не обслуживать. Эдгару пришлось встать прямо перед мужчиной и громко кашлянуть, чтобы привлечь его внимание. Когда он соизволил взглянуть на своего нового покупателя, его глаза никогда не переставали моргать.

'Да?'

- Я ищу комнату, пожалуйста, всего на пару часов.

Глаза моргнули быстрее, затем сузились. 'Пару часов? Как вы думаете, что мы за место?

- Прошу прощения, произошло недоразумение. Я уже давно путешествую и просто ищу место, где можно принять ванну и переодеться перед возвращением домой в Женеву. Я успею на поезд через пару часов.

Трактирщик наклонился ближе к Эдгару. - Но дорога отсюда до Швейцарии займет у вас всего два часа.

- Я это понимаю, но потом мне нужно ехать в Монтрё, а значит, я вернусь домой поздно. Послушайте, я буду рад заплатить полную суточную стоимость комнаты, если это поможет.

Эдгар вытащил из бумажника приличную сумму рейхсмарок и сунул их в руку трактирщика, глаза которого на мгновение перестали моргать. Он коротко улыбнулся, позволив Эдгару мельком увидеть грязно-желтые зубы.

- Нет проблем, сэр, воспользуйтесь четвертой комнатой. Вот ключ. Могу я послать немного еды?

Эдгар сказал, что в этом нет необходимости, он поест позже. Оказавшись в комнате, он запер дверь, придвинул к ней стул и поставил свой чемоданчик на кровать. У него ушло десять минут на то, чтобы осторожно размотать подкладку ровно настолько, чтобы вытащить швейцарские бумаги. Теперь это был Марк Рассье из Монтрё. То, что осталось от Карла Альбрехта, было разорвано на мелкие кусочки и сожжено в пепельнице, а обугленные клочки смыты в унитаз. Умывшись и переодевшись, Эдгар вернулся в бар и заказал обед, покинув гостиницу, как только сочтет это целесообразным.

Поезд в 2.20 прибыл вовремя, чтобы отвезти Марка Рассье в Вальдсхут-Тинген, и прибыл на станцию на севере города в половине пятого. Пожилой полицейский проверил свои швейцарские документы, выходя из участка.

- Вы едете на автобусе через границу?

Он спас его от вопроса. 'Да. Когда он уходит?

'Час: вам нужно будет зарегистрироваться для этого. Они должны проверять всех, кто входит. Подожди там, эти дамы тоже идут.

Эдгар ждал с двумя женщинами швейцарского происхождения, которые, к счастью, вели себя так же сдержанно, как он и ожидал, особенно когда они поняли, что он говорит по-французски. В 5.30 к вокзалу подъехал шумный синий автобус, к этому времени в зоне ожидания находились еще четыре человека. Подъехала полицейская машина, и молодой офицер в элегантном плаще и кожаных перчатках проверил все документы.

- Какова была цель вашего визита в Германию, герр Рассье? Мне нужно знать, где вы побывали в Рейхе.

Эдгар сказался ломаным немцем. Мне жаль; мой немецкий плохой. Вы, наверное, говорите по-французски?

Он этого не сделал. Одна из швейцарско-немецких дам объяснила офицеру, что это типично. "Они не прилагают никаких усилий: они ожидают, что мы будем говорить по-французски, но вы никогда не слышали, чтобы они говорили по-немецки!"

Она заговорила с Эдгаром на медленном французском. - Он хочет знать, где вы были в Германии.

Эдгар пустился в длинный рассказ о путешествии, охватывая всю Германию, насколько мог, и говоря быстро. Дама швейцарско-германского происхождения явно не слишком много поняла из того, что он сказал.

- Я не совсем уверена, сэр, - сказала она полицейскому. "Они говорят так быстро. Насколько я могу судить, он был в Мюнхене и других местах Баварии. Он говорит, что у него много документов, если хочешь их проверить.

За ними очередь удлинилась. Офицер снова проверил документы. - А где вы въехали в Германию?

Эдгар сумел изобразить раздражение и забрал свой паспорт. "Смотрите, здесь написано - Мюнхен; поездом неделю назад.

'Я понимаю. Вы можете садиться прямо сейчас.

Было около шести часов, когда автобус отъехал от вокзала, медленно двигаясь по городу и мосту через Рейн. Оказавшись на швейцарской стороне, они подъехали к узкому зданию, где швейцарская полиция проверила их документы. Через полчаса автобус прибыл в Баден. Было семь часов, и он вернулся в Швейцарию, но особого восторга не испытывал.

"Во сколько следующий автобус до Цюриха?" - спросил он у водителя.

'Пятнадцать минут восьмого.'

- И я поймаю его отсюда?

'Да.' Водитель выключил двигатель и запер замки, желая уехать.

Эдгар поставил чемодан и устроился на скамейке внутри небольшой автобусной остановки. Водитель тронулся, обернувшись после того, как прошел мимо Эдгара.

- Я бы не стал слишком устраиваться. Он отправляется в четверть седьмого утра.

***

Было 8.30 утра пятницы, когда Эдгар медленно пошел через Бастайплац к маленькой квартирке над скобяным магазином. Он думал позвонить Бэзилу Ремингтону-Барберу из Бадена накануне вечером или по прибытии в Цюрих, но передумал. Несколько часов сна в маленькой гостинице в Бадене очистили его разум, и теперь чудовищность того, что произошло, сильно ударила по нему. Ему нужно было время, чтобы обдумать, как объяснить эту катастрофу Лондону: они назвали бы это фиаско, эти люди, чей единственный опыт опасности заключался в том, чтобы увернуться от машин вокруг Трафальгарской площади по пути в свои клубы. Если ему повезет, он, вероятно, окажется в Уэльсе, присматривая за боеприпасами.

Дверь открыл Ремингтон-Барбер с таким видом, будто увидел привидение. В гостиной за столом сидели Рольф и Генри. Прошло какое-то время, прежде чем кто-то что-то сказал.

- Что ж, это настоящее воссоединение, - сказал, наконец, Ремингтон-Барбер довольно весело.

- Когда вы двое прибыли? - спросил Эдгар.

- Вчера, - сказал Рольф, который теперь подошел к Эдгару и горячо пожимал ему руку. Генри полустоял, полусидел, ничего не говоря и глядя за Эдгара, проверяя, не идет ли кто-нибудь позади него.

'Гладко?' - спросил Эдгар, снимая шляпу и пальто и бросая их на кресло.

- Удивительно, - сказал Рольф. "Когда мы прибыли на вокзал в Штутгарте, я увидел, что поезд на Зинген задерживается до четырех часов, но поезд на Ульм отходил почти сразу. Оттуда мы обнаружили, что скоро во Фридрихсхафен отходит еще один поезд. Мы забронировали номер в отеле с видом на озеро и вчера утром сели на автобус в Констанц. Там мы пересекли границу по нашим швейцарским паспортам, а затем сели на поезд до Цюриха".

- Где они, Эдгар? Генри встал и прошел мимо Эдгара в коридор. Он открыл дверь квартиры, вернулся и подошел к окну, выходящему на Бастайплац.

- Ты обещал мне, что привезешь с собой Розу и Софию. Где они, черт возьми? Его голос звучал настойчиво, громче и прерывистее, чем обычно.

Эдгар сделал Рольфу знак стоять у двери. - Садись, Генри. Он подвел его к дивану и усадил, а сам уселся в кресло.

- Боюсь, их здесь нет. Мне жаль.'

'Где они?'

Эдгар колебался: он отрепетировал несколько вариантов ответа на этот неизбежный вопрос и быстро решал, какой из них использовать.

"Мне очень жаль, Генри, правда... Но они были арестованы до того, как я успел вывести их из отеля. Я...'

- Арестован кем? Генри встал с дивана и сел только тогда, когда Ремингтон-Барбер повел его вниз, крепко положив ему руку на плечо.

- Не кричи, - сказал Эдгар. "Я обещаю вам, что я сожалею об этом так же сильно, как и вы, но мне жаль говорить, что это было гестапо. Должно быть, они приехали в отель поздно вечером в среду. Я не знаю, что произошло, но поскольку Майло не связался со мной, я решил спуститься и найти ее около часа ночи. Когда я спускался, я увидел, что ее допрашивают в приемной, и я услышал, как они сказали, что утром собираются обыскать гостиницу. Повсюду была полиция. Я вернулся в свою комнату и оставался там до семи утра. Если бы я мог спуститься в подвал, я бы так и сделал, но каждый раз, когда я выглядывал из двери, коридор патрулировала полиция. Когда я спустилась вниз, чтобы проверить, я увидела, что Розу и Софию уводят".

- И вы не пытались их предупредить или что-то в этом роде?

Генри кричал так громко, что Рольф закрыл окна, а Ремингтон-Барбер захлопнула дверь гостиной.

- Я же говорил тебе, Генри, у меня просто не было шанса, обещаю тебе. Гестапо было повсюду. Я беспокоился, что если я спущусь в подвал, меня поймают, и это предупредит ублюдков, что они начнут искать там внизу. Я...'

Генри начал плакать. Это началось как тихое рыдание, но через минуту превратилось в неудержимый плач, слезы катились по его щекам. Ремингтон-Барбер неловко стоял перед ним, протягивая носовой платок, а Рольф сел рядом с Генри и обнял его за плечо, но ничто не могло его утешить. Он был убит горем, и все в комнате знали, что нельзя сказать ничего, что могло бы хоть как-то успокоить его.

Генри не делал ничего, кроме пятиминутного плача. К этому времени Ремингтон-Барбер занял место Эдгара в кресле. Он держал стакан с водой, а в его раскрытой ладони были две большие белые таблетки.

"Возьми этого старика: они помогут тебе отдохнуть, и когда ты проснешься, у тебя будет более ясная голова". Генри посмотрел на таблетки и принял их по одной. Через пять минут он растянулся на диване и крепко спал. Они подождали еще пять минут, затем отнесли его в спальню, которую Рольф запер снаружи.

- Он не будет просыпаться большую часть дня.

- Ну, прежде чем он это сделает, нам нужно кое-что проверить, - сказал Эдгар.

Они высыпали все вещи Генри на пол и тщательно обыскали их, уделив особое внимание брюкам, которые в последний раз видели в номере отеля в Штутгарте. Отчета, который они там нашли, нигде не было видно. Что касается русских, то он выполнил бы свою задачу.

- Что ж, это облегчение, - сказал Ремингтон-Барбер.

- Спасибо, Бэзил. Знаете, я рассказал ему только половину.

- Что бы вы ни делали, лучше не говорите ему вторую половину, - сказал Рольф. "В отеле во Фридрихсхафене прошлой ночью мы разговорились: я рассказывал ему о Фриде, моей невесте в Вене, о том, что понятия не имею, что с ней случилось и все такое. Генри немного раскрылся: я могу сказать вам, что он был решительно настроен спасти Розу и ребенка. Он считал это миссией, самым важным делом в своей жизни. Я не думаю, что в этом есть любовь или романтика, он продолжал говорить о том, что если он спасет Розу, то сможет спасти и себя. Я попросил его рассказать мне больше, но он сказал, что это слишком ужасно, чтобы говорить об этом. Его мучила даже мысль об этом. Он сказал, что надеется, что как только мы спасем Розу и ее дочь, он обретет какой-то покой. После этого он замолчал.

- Их убили?

- Маленькая девочка была, Бэзил. Хладнокровно застрелен в нескольких метрах от меня. Бог знает, что они сделали с Розой. В...'

- Ты в порядке, Эдгар? Ты сам выглядишь немного задушенным. Хочешь пару этих таблеток?

Эдгар подошел к столу спиной к Ремингтону-Барберу и Рольфу. Некоторое время он ничего не говорил. Когда он это сделал, это было необычно прерывистым голосом.

- Лучше не надо, нам нужно поговорить. Я угощусь этим виски, если ты не возражаешь, Бэзил. Рольф, расскажи мне, что случилось, когда ты вернулся сюда. Это сейчас самое важное".

Рольф и Ремингтон-Барбер присоединились к Эдгару за столом.

- Я сделал именно так, как ты сказал, Эдгар, - сказал Рольф. "Как только мы прибыли в Цюрих, я забронировал для нас небольшой отель на Лёвенштрассе. Как только мы оказались в комнате, я сказал Генри подождать, пока я схожу на стойку регистрации, и оттуда я смог позвонить Бэзилу, и он предупредил моих наблюдателей. Я оставался в комнате с Генри в течение часа, к тому времени, как я рассчитал, мои люди будут на позиции, поэтому я сказал ему, что выйду на пару часов, чтобы узнать, где был Бэзил, и посмотреть, когда он будет. безопасно для нас, чтобы прийти сюда. Я сказал, что он может пойти прогуляться, если захочет, но не далеко и непременно быть там, когда я вернусь. Я пошел по Лёвенштрассе. Мои наблюдатели говорят, что он вышел из отеля через пять минут и пошел в бар через дорогу, чтобы позвонить по телефону. Он оставался в баре около 15 минут и изо всех сил старался увидеть, не следят ли за ним. Затем он вышел из бара и пошел к вокзалу. Он встретился с Виктором на одной из пригородных площадок, и мои наблюдатели говорят, что видели, как Генри передал ему конверт. Они разговаривали минут пять, после чего Генри вернулся в отель. Когда я вернулся, я сказал ему, что связался с Бэзилом, и мы должны прийти сюда и ждать тебя - и вот мы здесь.

Эдгар наклонился и похлопал австрийца по руке. - Молодец, Рольф, молодец. Может быть, Лондон не воспримет это как тотальное бедствие, которого я опасался.

- Полагаю, это означает, что в конце концов все сложилось довольно хорошо, а, Эдгар? - сказал Ремингтон-Барбер. - Должен сказать, вопреки всему, но исход оказался в нашу пользу. Я потерял свою камеру в Штутгарте, и это чертовски позорно, но они действительно продержались несколько дольше, чем я думал.

- Разве ты не видишь, что у нас все еще есть серьезная проблема, Бэзил?

- Не уверен, что я с тобой, Эдгар. Трагедия о маленькой девочке, и шансы ее матери, Майло или ее брата вряд ли будут оценены очень высоко, но, конечно, с точки зрения нашего...

- Думай, Бэзил, думай. Проблема в Генри.

- Но он передал документ русским и...

- Да, но подумайте вот о чем: немцы явно охотились за Анри Гессе из Швейцарии. Они знали, что это он увез Розу и Софию из Берлина. Без сомнения, они сообщат об этом швейцарцам, которые отнесутся к этому крайне негативно. Меньше всего они хотят, чтобы кто-то из их граждан использовал Швейцарию в качестве базы для создания неприятностей для немцев: им ведь не хочется кусать руку, которая их кормит, не так ли?

'Нет.'

"Генри вчера въехал в Швейцарию по фальшивым документам, что дает нам немного времени, но это не долгосрочное решение. Либо он будет скрываться до конца войны, что для меня невыполнимо, либо вернется в Женеву под своим настоящим именем.

- Понятно... И, без сомнения, его арестуют швейцарцы.

- Да, - сказал Эдгар. - И подумай тогда о последствиях для всей нашей работы здесь, если он начнет проболтаться. Швейцарцы узнают, что мы задумали, немцы тоже, а возможно, и Советы тоже.

" Конечно, если он начнет проболтаться".

Эдгар встал, отряхнулся и ослабил галстук.

- Мы не сможем пойти на такой риск, Бэзил.

***

Они покинули Цюрих в середине дня в понедельник, 7 апреля . Рольф, который был за рулем, одолжил фургон Citroen TUB у одного из своих знакомых, а Эдгар и Ремингтон-Барбер сидели рядом с ним впереди. Они направились на юг, затем прошли через Люцерн, Сарнен и долины Унтервальден.

Ехали они медленно: не торопились, не хотели привлекать к себе внимание, да и фургон издавал тревожные звуки, когда чувствовал, что его толкают слишком сильно. "Похоже на женщину", - сказал Бэзил, но никто из них не был в настроении шутить.

Было только семь часов, когда они прибыли в Бриенц, и, несмотря ни на что, было еще слишком рано. Им нужно было выиграть время. Они нашли небольшую гостиницу, в которой было достаточно места, чтобы припарковать фургон сзади, в тени, и по очереди заходили внутрь, один за другим. Хотя никто из них не хотел этого признавать, никто не хотел оставаться в фургоне один.

Эдгар и Ремингтон-Барбер были вместе в фургоне около восьми часов. Пожилой мужчина попытался нарушить молчание.

- Это ром, Эдгар.

Эдгар ничего не сказал, но кивнул головой. Ромовый бизнес, без вопросов: тоже грязный.

- Бог знает, что будет, если нас остановят.

- Я же говорил тебе, Бэзил. Вы британский дипломат: у вас есть документы. Вы по делу посольства. Они не могут тронуть вас или фургон. Пожалуйста, перестань волноваться.

- Но если... если... что-то пойдет не так, начнется ад. Бог знает, что скажет Лондон.

- Бэзил, - Эдгар повернулся к своему коллеге. "Что бы ни случилось, это будет более приемлемо, чем альтернатива. И в любом случае ничего не пойдет не так. Взять себя в руки.'

Они выехали из Бриенца в 8:30, когда сумерки сменились тьмой, и поехали вдоль северного берега озера, остановившись в переулке Интерлакена еще на час, чтобы небо еще больше потемнело и удостоверилось, что за ними не следят.

Было десять часов, когда они выехали из города, двигаясь по трассе, пересекающей северный берег Тунского озера. Прошло всего несколько дней после новолуния, и это, наряду с густыми деревьями по обеим сторонам трассы, гарантировало, что теперь они ехали почти в полной темноте. Рольф снизил скорость фургона до десяти миль в час. Вскоре после того, как они проехали указатель на Штайнбрух, они заметили поляну слева от себя, и Эдгар сказал Рольфу остановиться. Подождите здесь.

Эдгар проверил фонарик и револьвер и скрылся за деревьями. Его не было минут пять. - Сойдет, - сказал он. "Озеро находится прямо за деревьями, и там есть приличный склон, который нам поможет. Рольф, вернись назад как можно дальше к деревьям, тогда мы сможем сначала спустить лодку.

Поставив лодку на берег, они вернулись к фургону.

- Как далеко нам нужно будет уйти? - спросил Ремингтон-Барбер.

"Тун считается одним из самых глубоких озер в Швейцарии: пять минут гребли должны доставить нас так далеко, как нам нужно".

Они боролись с того момента, как вытащили его из кузова фургона, втроем держали его руками и тащили сквозь деревья. Они дважды останавливались, чтобы Бэзила Ремингтона-Барбера стошнило, и, добравшись до лодки, вернулись к фургону за веревками и грузами. К тому времени, когда они столкнули лодку в, казалось бы, твердом озере, было 11.30, и мир вокруг них был совершенно безмолвным. Эдгар и Рольф гребли, пока не почувствовали, что отплыли достаточно далеко.

- Делай все, что в твоих силах, чтобы удержать лодку, Бэзил. Мы с Рольфом сделаем все остальное.

- Разве мы не должны... я не знаю... сказать что-нибудь?

- Например, Бэзил?

- Может быть, молитва? Кажется, это приличный поступок.

- Если хочешь, Бэзил. Однако поторопитесь.

Бэзил Ремингтон-Барбер бормотал свой путь через Псалом 22, останавливаясь после слов "тихие воды" и борясь с "прогулкой долиной тени смертной", что к концу звучало явно слезливо.

Потом дело было сделано. Им потребовалось менее пяти минут, чтобы добраться до берега. Вернувшись в фургон, никто не сказал ни слова, пока не увидел огни Берна.

- Я не знал, что ты религиозен, Бэзил.

- Нет, Эдгар. Церковь время от времени и все такое, но ничего серьезного. Почему вы упоминаете об этом?

"Знать весь этот псалом наизусть".

Ироничный смех. - Вынужден учить его в подготовительной школе. Капеллан выбьет из вас пух и прах, если вы ошибетесь хотя бы в одном слове. Никогда не думал, что у меня будет причина использовать его, во всяком случае, не так. Я думал, пока читал это, знаете ли. Это упоминание о "присутствии моих врагов": кем, по-вашему, были его враги?

Прошло много времени, прежде чем Эдгар ответил.

- Все были его врагами, Бэзил. Боюсь, это следствие служения более чем одному хозяину.

***

Генри Хантеру, чье тело отправили в глубины Тунского озера, потребовалось два дня, чтобы умереть.

Как только Эдгар убедил Бэзила Ремингтона-Барбера, что у них нет альтернативы, они придумали план. Они разбудили Генри в два часа дня, когда он еще был сонным, и заставили его выпить немного воды, в которой они растворили семь таблеток. Они были уверены, что он не проснется, но один из них все время оставался с ним в комнате. Хотя его дыхание стало более поверхностным и временами казалось, что он вот-вот соскользнет, он продержался всю субботу, и к утру воскресенья его дыхание звучало сильнее. Они раздавили дюжину таблеток в блюдце и превратили их в пасту с небольшим количеством воды, которую они ложкой ложкой налили ему в рот, но изо всех сил пытались проглотить большую часть жидкости.

Тем не менее Генри держался. К вечеру воскресенья они были убеждены, что им нужно заняться чем-то другим. Ремингтон-Барбер был в ужасном состоянии, с красными глазами, трясся и метался по квартире. Он убедил себя, что что-то обязательно пойдет не так, и все они будут арестованы, что привело к дипломатическому инциденту. Рольф предложил ему пойти прогуляться. Эдгар и Рольф стояли у окна и смотрели, как он пересекает Бастайплатц, а затем кивнули друг другу. Нам нужно продолжать.

Эдгар снял пиджак и закатал рукава, и двое мужчин вошли в спальню. Генри теперь шевелился и издавал звуки, как будто пытался говорить. Когда Эдгар приблизился к нему, Генри приоткрыл глаза и зашевелил ртом.

- Давай, Рольф, быстро.

- Он пытается что-то сказать, Эдгар.

- Вот именно: давайте продолжим.

Звуки, исходившие изо рта Генри, были нечеткими, но как раз перед тем, как Эдгар положил подушку на лицо, а Рольф прижал его к земле, они оба отчетливо услышали одно слово. Роза.

Была очень короткая и односторонняя борьба, но потом они оба согласились, что она, вероятно, была безболезненной. Он был бы слишком одурманен, чтобы понять, что происходит , заверили они друг друга.

- Он ничего не мог знать, - сказал Рольф.

Эдгар расправил рукава и повернулся к австрийцу.

- Он слишком много знал.

***


Эпилог

Розу Стерн доставили в штаб-квартиру гестапо в старом здании отеля "Зильбер" на Доротенштрассе, к югу от Шлоссплац и недалеко от отеля "Виктория". Она была в таком шоке, что не произнесла ни слова. Она сидела очень неподвижно в своей камере, уставившись в стену, ее руки были аккуратно скрещены на коленях, а рот был слегка приоткрыт, время от времени расплываясь в легкой улыбке. Психиатр, приглашенный гестапо, заверил их, что она ничего не придумывала. Он сказал им, что это был один из самых крайних случаев кататонии, которые он когда-либо видел. Могла ли она случайно недавно получить серьезную травму?

- Значит, она сошла с ума? - спросил офицер гестапо.

"Можно сказать так: я нахожу, что в наши дни это гораздо более распространено".

Они пытались в течение двух недель, убежденные, что, когда она заговорит, ей будет что рассказать. Кто помогал ей , например, в Берлине? Куда делся Гессе?

Но Роза ничего не говорила, сидела тихо, изредка очень медленно покачиваясь, как будто слушая успокаивающую музыку, и время от времени что-то безмолвно шептала в стену. В конце концов в ее камеру ворвался офицер гестапо и держал перед ней револьвер, но реакции по-прежнему не было. Когда он сильно ударил ее по лицу, она не издала ни звука и осталась в том же положении, в котором приземлилась на пол. Когда он опустился рядом с ней на колени и отпустил предохранитель, она не моргнула. Он выстрелил в нее четыре раза, остановившись только тогда, когда его пистолет заклинило.

***

Первому мужу Розы Стерн, Гюнтеру Рейнхарту, удалось избежать подозрений. В апреле его дважды допрашивали, но он смог убедить гестапо, что Гессе был простым курьером одного из многих швейцарских банков, с которыми он имел дело, и его контакты с ним ограничивались передачей документов. Хотел бы я помочь, но я действительно мало что о нем помню... Он был таким незначительным человеком.

Рейнхарт заверил гестапо, что у него не было никаких контактов со своей первой женой после их развода в 1935 году, и прошло много лет с тех пор, как он видел своего сына. Последнее, что он слышал, Альфред был во Франции. Офицер гестапо заверил его, что это один из нерешенных аспектов этого дела.

***

Франц Герман также избежал подозрений. Поскольку он знал, что женщина, жившая напротив, уже связалась с полицией, он решил рискнуть взять дело в свои руки. Пока его мать находилась в безопасности у сестры в Бранденбурге, он отправился в местный полицейский участок в Далеме и сообщил об исчезновении медсестры, которую он нанял для ухода за ней . Она упомянула что-то о том, что ее мужа убили и что она должна вернуться в Бремерхафен, но теперь я не уверен... И очень услужливая соседка сказала мне, что видела, как медсестра вышла из дома с мужчиной и молодой девушкой и уехала. в Опеле. Надеюсь, я не трачу ваше время зря, но я становлюсь очень подозрительным...

Офицер гестапо, ответственный за расследование всего дела Анри Гессе, Розы и Софии, решил, что верит рассказу Франца Германа: в конце концов, разве адвокат сам не сообщил об этом в полицию?

Счастье Франца Германа длилось только до июля 1944 года, когда он был одним из многих тысяч людей, арестованных после покушения на Гитлера. Хотя гестапо никогда не подозревало его в том, что он британский агент, было достаточно косвенных улик, чтобы связать его с сопротивлением Гитлеру, и он был отправлен в концлагерь Заксенхаузен, где был убит в ноябре 1944 года.

***

Эдгар и Бэзил Ремингтон-Барбер согласились, что, поскольку Марлен Гессе не знала о разведывательной деятельности своего сына, любой контакт с ней будет контрпродуктивным. Она дождалась второй недели апреля, прежде чем сообщить о пропаже сына в полицию Женевы. Они ничего не могли ей сказать, но, по-видимому, очень интересовались тем, что она могла им рассказать: не ездил ли господин Гессе в Германию? Не могла бы она предоставить список его сообщников в Швейцарии? Она настаивала на том, что ничего не знает, и пообещала сообщить им, если получит известие от своего сына.

Доход Марлен Гессе исчез вместе с ее сыном. Эдгар был непреклонен: было бы слишком подозрительно, если бы деньги были переведены со счета Генри в Credit Suisse. Последнее, что нам нужно: что, если она расскажет швейцарской полиции, и они попытаются отследить деньги? Они хороши в таких вещах. Мадам Ладнье убедили закрыть счет и убедиться, что нет никаких следов его существования.

Ее стесненные обстоятельства означали, что Марлен Хессе пришлось переехать в унылую ночлежку в квартале между двумя железнодорожными путями, зарабатывая на жизнь уборщицей.

***

Виктора совсем не удивило исчезновение Генри после того, как он вручил ему отчет Ростока на вокзале. Он давно задавался вопросом, когда британцы обнаружат, что человек, завербованный ими в качестве агента в 1939 году, много лет назад был советским шпионом. Москве, казалось, понравился отчет Ростока: он заверил их, что немецкое вторжение маловероятно, и Сталин использовал его как подтверждение своей убежденности в том, что сообщения о планах вторжения были просто озорством британцев. Виктор прекрасно понимал, что исчезновение Генриха может поставить под сомнение правдивость сообщения, поэтому решил ничего не говорить Москве: если они были довольны, зачем их огорчать?

Что касается Генри, то он предположил, что его убил Эдгар, что и сделала бы его служба в тех же обстоятельствах. Обидно: сынок ему нравился , и он был хорошим агентом, но продержался гораздо дольше, чем ожидал Виктор. В начале июня он сообщил Москве, что Генри отозван в Лондон.

Встречи Виктора Красоткина с британской разведкой возобновились в начале 1944 года, когда он оказался в Вене, где оставался как минимум до конца войны.

***

Рольф Эдер продолжал работать на британскую разведку. Эдгар был настолько впечатлен им, что, когда он стал участвовать в планах тайной миссии в Австрии, без колебаний порекомендовал Рольфа. Он проник в Вену в начале 1944 года и все еще действовал там, когда Красная Армия освободила город в апреле 1945 года.

***

Капитан Эдгар вернулся в Лондон вскоре после смерти Генри Хантера. Миссия была признана успешной теми, кто высказался по этому поводу, хотя было также признано, что не обошлось без неудачных аспектов. Операция "Барбаросса" означала, что Германия взяла на себя обязательство сражаться на два фронта в Европе, и британские военачальники были убеждены, что это роковая ошибка. Эдгару приписывают проведение успешной разведывательной операции, которая помогла убедиться, что Советский Союз как минимум сбит с толку в отношении намерений Германии, а в лучшем случае - благодаря отчету Ростока - убежден, что вторжения не будет.

Конец


Примечание автора

"Швейцарский шпион" - художественное произведение, и, за несколькими очевидными исключениями, все персонажи в книге - вымышленные. Сказав это, книга основана на реальных исторических событиях, и в этом отношении я старался быть как можно более достоверным и точным.

Действительно, в июле 1940 года в баварском городе Бад-Райхенхалль состоялась встреча на высоком уровне высших немецких военных деятелей, на которой впервые обсуждались планы вторжения в Советский Союз, несмотря на то, что две страны якобы были связаны пактом о ненападении. в то время. Директива Гитлера ╧ 21, о которой говорится в книге, является подлинной: она была выпущена 18 декабря того же года и излагала планы операции "Барбаросса" - вторжения в Советский Союз. Отчет Ростока, представленный в книге, является художественным произведением.

Операция "Барбаросса" началась 22 июня 1941 года, и Гитлер рассчитывал завершить ее всего за несколько месяцев. В итоге это закончилось катастрофой для Германии. Им не удалось добраться до Москвы к тому времени, когда наступила русская зима, что позволило Красной Армии перегруппироваться и отбросить немцев. Немцы потерпели сокрушительное поражение в Сталинградской битве в феврале 1943 года, а операция "Багратион" в июне 1944 года стала началом поражения Германии на восточном фронте.

Существует множество свидетельств того, что Советский Союз проигнорировал десятки заслуживающих доверия сообщений разведки о запланированном немецком вторжении. Многие из них поступили от их собственных разведывательных служб, в том числе копия справочника для использования немецкими войсками в Советском Союзе, который был передан в советское посольство в Берлине немецким коммунистическим типографом. Что касается британской разведки, Сталин был убежден, что эти сообщения были дезинформацией, призванной спровоцировать войну между Советским Союзом и Германией. Он назвал их "английской провокацией". Таким образом, хотя миссии, лежащие в основе "Швейцарского шпиона", являются вымышленными, идея использования британской разведкой других источников для информирования Советского Союза вполне соответствовала бы тому, что происходило в то время.

Я сделал все возможное, чтобы такие детали, как названия улиц, расположение посольств, железнодорожных вокзалов, аэропортов и других названных зданий и мест, были точными. Многие из упомянутых в книге отелей существовали, а в некоторых случаях существуют до сих пор. "Адлон" в Берлине кажется предпочтительным отелем в большинстве шпионских романов о Второй мировой войне, но на самом деле и "Эксельсиор", и "Кайзерхоф", где останавливался Генри Хантер, были в то время одинаково заметными. Оба были разрушены бомбардировками союзников, как и отель "Виктория" в Штутгарте, который был главным отелем города.

Читатели могут задаться вопросом, действительно ли можно было летать по коммерческим маршрутам в Европе во время Второй мировой войны. Ответ заключается в том, что да, чаще всего, если аэропорты отправления или назначения находились в нейтральных странах. Аэропорт Мунтадас в Барселоне был крупным центром путешествий по Европе, как и аэропорт Портела в Лиссабоне и аэропорт Цюриха. Во время войны аэропорт Уитчерч в Бристоле заменил аэропорт Кройдон в качестве главного коммерческого терминала Великобритании: теперь на этом месте находится жилой комплекс. В июне 1943 года самолет BOAC, летевший из Лиссабона в Бристоль, был сбит люфтваффе над Бискайским заливом. Все четыре члена экипажа и 13 пассажиров погибли, в том числе известный британский актер Лесли Ховард. Это было одно из очень немногих нападений на гражданские самолеты в Европе во время войны. Названия авиакомпаний, тип используемого самолета и информация о рейсах в книге, насколько мне известно, точны.

Римско-католический собор Святой Ядвиги был разрушен во время авианалета союзников в марте 1943 года (с тех пор он был реконструирован). Хотя отец Йозеф вымышлен, священник церкви Святой Ядвиги Бернхард Лихтенберг был арестован за публичный протест против нацистской политики в отношении евреев и программы эвтаназии. Он умер во время перевозки в Дахау в ноябре 1943 года.

Здесь, вероятно, не место вдаваться в подробности о значительном соучастии швейцарских банков в военных действиях нацистов. Однако хорошо известно, что между Рейхсбанком и большинством крупных швейцарских банков, включая Bank Leu, существовали, по меньшей мере, активные отношения. Bank Leu был независимым банком, пока в 1990 году не стал частью Credit Suisse.

Чтобы избавить друзей-футболистов от усилий, на которые мне пришлось пойти, я могу заверить вас, что матч между "Спортинг Лиссабон" и "Баррейренсе", описанный в главе 15, действительно состоялся 9 февраля 1941 года, и "Спортинг" действительно выиграл со счетом 2:0.

Я хотел бы поблагодарить своего агента Гордона Уайза из Curtis Brown и его коллегу Ричарда Пайка за их помощь, поддержку и дельные советы. Гордон по праву имеет выдающуюся репутацию агента, и я понимаю, как мне повезло быть одним из его клиентов. Я также хотел бы поблагодарить своих издателей, Studio 28, и особенно ее редакторов Руфуса Пурди и Элис Лютьенс. Руфус впервые увидел "Швейцарского шпиона" , когда я ошибочно подумал, что это законченная статья: тот факт, что он внес столь значительный вклад в ее нынешнее состояние, является свидетельством его редакторского таланта.

И, наконец, моя благодарность и любовь моим дочерям Эми и Николь и моей жене Соне. Нелегко жить с писателем, тем более с тем, кто вслух гадает, как кого-то убить, и который порой живет исключительно в мире, существовавшем более 70 лет назад. Как учитель Соня очень проницательный и откровенный читатель: черновики глав возвращаются с большим количеством аннотаций красной ручкой, редкая галочка компенсирует более частые восклицательные знаки.

Алекс Герлис

Лондон, февраль 2015 г.


Так же доступно

Лучшие из наших шпионов

Захватывающий дебютный роман Алекса Герлиса

Франция, июль 1944 г.: месяц спустя после высадки союзников в Нормандии и освобождения Европы. В Па-де-Кале пропадает Натали Мерсье, молодой секретный агент британского отдела специальных операций, работавший на французское Сопротивление. В Лондоне ее муж Оуэн Куинн, офицер разведки Королевского флота, узнает правду о ее роли в изощренном обмане союзников в самый разгар дня "Д". Потрясенный, но полный решимости, Куинн отправляется на опасную охоту по Франции в поисках своей жены. С помощью Сопротивления он находит Натали, но затем горечь войны и ее ненасытная жажда мести настигают их драматическим образом.

Основанный на реальных событиях Второй мировой войны, " Лучшие из наших шпионов" - это захватывающая история о международных интригах, любви, обмане и шпионаже.

Прочитайте отрывок прямо сейчас:


## Глава 1: Северная Франция, май 1940 г.


В первый раз они увидели немецкие войска примерно через восемь часов после того, как они покинули Амьен.

Страх охватил 20 из них, в основном незнакомцев, которые молча собрались вместе, случайно оказавшись на одной дороге в одно и то же время и двигаясь в одном направлении. " Не направляйтесь на север ", - предупреждали их в Амьене. " Ты идешь в бой ".

Некоторые из первоначальной группы прислушались к этому совету и остались в городе. Дюжина из них продолжила. Теперь они были беженцами, поэтому продолжали двигаться. Это быстро вошло в привычку, они не могли остановиться.

Роль лидера и проводника взял на себя высокий сутулый мужчина по имени Марсель. Он сказал им, что он дантист из Шартра. Остальная часть группы кивнула и с удовольствием последовала за ним.

Марсель решил, что главная дорога будет слишком опасной, поэтому они спустились вниз, чтобы следовать по тропе Соммы, проезжая через маленькие деревни, примыкавшие к реке, извивающейся через Пикардию. Деревни были неестественно тихими, если не считать сердитого лая собак, которые по очереди провожали их по своей территории. Встревоженные жители деревни выглядывали из-за полузадернутых занавесок или полузакрытых ставней.

Время от времени ребенок отваживался посмотреть на них, но его быстро звали домой настойчивым криком. Некоторые жители деревни выходили и предлагали им воду и немного еды, но с облегчением видели, что они идут дальше. Беженцы означали войну, и никто не хотел, чтобы война затянулась в их деревне. В паре мест к ним присоединились еще один или два беженца. Никто не просил присоединиться, никому не было отказано. Они просто следовали за ними, увеличивая свою численность.

На окраине деревни Элли-сюр-Сомм из своего коттеджа вышла пара средних лет и предложила группе воду и фрукты. Они сидели на краю травы, а пара, казалось, тихо спорила в дверном проеме. И тогда они вызвали ее.

- Мадам, пожалуйста, можем мы поговорить с вами?

Она сидела ближе всех к дому, но не была уверена, что они имели в виду ее. Она огляделась, не обращались ли они к кому-то еще.

- Пожалуйста, мы можем поговорить с вами? - снова спросил мужчина.

Она медленно подошла к дверям. Может быть, они сжалились над ней и собирались предложить еду. Или кровать. Она улыбнулась паре. Позади них, во мраке коридора, она могла разглядеть пару пронзительных глаз.

'Мадам. Вы кажетесь приличной дамой. Пожалуйста помогите нам.' Мужчина звучал отчаянно. - На прошлой неделе через деревню проходила дама.

Была пауза.

- Из Парижа, - добавила его жена.

- Да, она была из Парижа. Она сказала, что ей нужно найти где-нибудь в этом районе, чтобы спрятаться, и попросила нас присмотреть за ее дочерью. Она пообещала, что вернется за ней через день или два. Она сказала, что тогда заплатит нам. Она обещала быть щедрой. Но это было неделю назад. Мы не можем больше присматривать за девочкой. Немцы могут прийти со дня на день. Вы должны взять ее!

Она осмотрелась. Группа уже вставала, готовясь двигаться дальше.

'Почему я?' она спросила.

- Потому что ты выглядишь прилично, и, может быть, если ты из города, ты поймешь ее манеры. Вы из города?

Она кивнула, что они восприняли как своего рода согласие. Женщина вывела девушку из коттеджа. На вид ей было не больше шести лет, с темными глазами и длинными вьющимися волосами. Она была одета в хорошо сшитое синее пальто, а ее туфли были начищены до блеска. На ее плечах висела бледно-коричневая кожаная сумка.

- Ее зовут Сильвия, - сказал мужчина. Его жена взяла руку Сильвии и вложила ее в руку женщины.

- А что будет, когда вернется ее мать?

Жена уже удалялась в темный интерьер коттеджа.

'Ты идешь?' Это Марсель звал ее, когда начал уводить группу. Его голос звучал почти весело, как будто они гуляли по выходным.

Мужчина наклонился к ней, говоря прямо ей на ухо, чтобы девочка не могла слышать. - Она не вернется, - сказал он. Он посмотрел на девушку и понизил голос. "Они евреи. Вы должны взять ее.

С этими словами он быстро последовал за женой в коттедж и захлопнул за ними дверь.

Она колебалась на пороге, все еще держа девочку за руку. Она слышала, как запирается дверь. Она постучала в него два или три раза, но ответа не последовало.

Она подумала о том, чтобы попытаться обойти коттедж сзади, но теперь она теряла из виду свою группу. Сильвия все еще держала ее за руку, с тревогой глядя на нее. Она опустилась на колени, чтобы поговорить с маленькой девочкой.

'С тобой все впорядке?' Она попыталась звучать обнадеживающе. Сильвия кивнула.

'Хотите пойти со мной?'

Маленькая девочка снова кивнула и пробормотала: "Да".

Это последнее, что мне нужно .

Она думала оставить ее там, на пороге. Им придется забрать ее обратно. Она помолчала. Мне нужно решить быстро. Может быть, до города она сможет куда-нибудь пойти.

К тому времени, как они прошли по тропинке и начали следовать за группой, ставни в коттедже закрылись.

На выходе из следующей деревни они наткнулись на немцев. Они появлялись из-за деревьев один за другим, в серых мундирах, черных ботинках и шлемах странной формы, не говоря ни слова. Они медленно кружили вокруг группы, которая остановилась, слишком напуганная, чтобы двигаться. Немецкие солдаты заняли позиции, как фигуры на шахматной доске. Они взмахнули пулеметами, чтобы загнать группу на середину дороги.

Она была в ужасе. Они собираются нас расстрелять . Маленькая девочка схватила ее за руку.

Она глубоко вдохнула и выдохнула. Помнишь, как тебя учили, сказала она себе:

Когда вы находитесь в потенциально опасной ситуации, не пытайтесь быть анонимным .

Никогда не смотрите в сторону или на землю. Не избегайте зрительного контакта.

Если вы находитесь в группе или в толпе, избегайте стоять посередине, где они ожидают, что вы спрячетесь.

Если вы боитесь, что вас вот-вот разоблачат, не поддавайтесь искушению признаться. Справедливо предположить, что человек, допрашивающий вас или ищущий вас, упустит очевидное .

Она услышала крики из-за деревьев и через плечо ближайшего к ней солдата заметила двух офицеров. Один из них громко говорил на плохом французском.

- Мы собираемся обыскать вас, тогда вы можете двигаться дальше. У кого-нибудь из вас есть оружие?

Все вокруг нее качали головами. Она заметила, что Сильвия тоже потрясла ее.

Он подождал некоторое время на случай, если кто-то передумает. "Есть ли в этой группе евреи?"

Наступила тишина. Люди подозрительно поглядывали на тех, кто стоял вокруг них. При слове " евреи " рука маленькой девочки сжала ее руку с силой, которую она не могла себе представить. Она посмотрела вниз и увидела, что Сильвия склонила голову и, казалось, рыдает. Она осознала степень своего затруднительного положения. Если бы ее поймали на присмотре за еврейским ребенком, у нее не было бы оправданий.

- Мои люди сейчас же придут и обыщут вас. Я уверен, что вы все будете сотрудничать.

Слишком поздно.

Солдаты рассредоточили группу по дороге и начали обыскивать людей. Марсель был близко, и его обыскали раньше нее. Солдат, обыскивающий его, жестом показал ему снять наручные часы. Марсель начал протестовать, пока один из офицеров не подошел. Он улыбнулся, посмотрел на переданные ему часы, одобрительно кивнул и сунул их в карман пиджака. По дороге у членов группы отбирали имущество: часы, украшения и даже бутылку коньяка.

Солдат, который пришел ее обыскивать, выглядел подростком. Его руки дрожали, когда он взял ее удостоверение личности. Она заметила, как его губы беззвучно шевелились, когда он пытался прочитать, что там было сказано. Один из офицеров появился позади него и взял карточку.

- Вы прошли долгий путь. Он вернул его ей.

Она кивнула.

'Это твоя сестра?' Он пристально смотрел на маленькую девочку.

Она слабо кивнула.

- Значит, она твоя сестра?

Она колебалась. Она еще ничего не сказала. Она могла сделать сейчас. Они не причинят вреда ребенку. Маленькая девочка взяла другую руку за запястье, поглаживая при этом предплечье.

'Да. Она моя сестра.' Она ответила по-немецки, говоря тихо и надеясь, что никто из группы ее не услышал. Стараясь казаться как можно более расслабленной, она мило улыбнулась офицеру, которому, вероятно, было около двадцати пяти лет, тому же возрасту, что и ей. Она откинула голову назад, позволив своим длинным волосам рассыпаться по плечам.

Если вы привлекательная женщина - в этот момент инструктор смотрел прямо на нее, как и на остальных - не стесняйтесь использовать свои чары на мужчинах .

Офицер одобрительно поднял брови и кивнул.

- А где вы научились говорить по-немецки?

'В школе.'

- Тогда хорошая школа. А у вашей сестры есть удостоверение личности?

Было слишком поздно. Она должна была понять, что это произойдет. Он что-то подозревает? Она совсем не похожа на меня. Ее цвет лица намного темнее . Она потеряла шанс сказать им правду.

- Она потеряла его.

'Где?'

"В Амьене. Ее украла цыганка.

Офицер понимающе кивнул. Он понял. Что вы ожидаете? цыгане. Разве мы не предупреждаем людей о них? Воры. Почти так же плохо, как евреи. Почти.

Он опустился на корточки, чтобы быть на уровне глаз с маленькой девочкой.

'Как тебя зовут?'

Была пауза. Маленькая девочка посмотрела на нее в поисках одобрения. Она кивнула и улыбнулась.

Скажи ему.

"Сильвия".

- Сильвия - хорошее имя. Сильвия что?

"Сильвия".

- Как ваша фамилия? Ваше полное имя?

"Сильвия".

- Итак, вас зовут Сильвия Сильвия? Офицер начал раздражаться. Сильвия хныкала.

- Простите, сэр. Она напугана. Это пушки. Она никогда их раньше не видела.

- Что ж, ей лучше к ним привыкнуть, не так ли? Офицер уже стоял. Не удовлетворены.

С востока раздалась серия взрывов, за которыми последовала перестрелка.

Офицер колебался. Он хотел продолжить допрос, но другой офицер выкрикивал солдатам срочные указания.

- Ладно, иди дальше, - сказал он ей.

Только когда солдаты снова исчезли в лесу, а группа двинулась дальше, она поняла, насколько окаменела. Сердце колотилось о ребра, по спине струился холодный пот. Маленькая девочка послушно шла рядом с ней, но чувствовала и видела, как дрожит ее тело.

Когда группа медленно шла по дороге, она поняла, что гладит волосы Сильвии, ее дрожащая рука обхватывает щеки ребенка, вытирая слезы большим пальцем.

Не в первый раз и, конечно, не в последний раз она сама себя удивила.

***

Они шли еще час. Марсель отступил на одной ступени и подошел к ней боком.

- А откуда она взялась? Он указал на Сильвию, которая все еще сжимала свою руку.

"Пара, которая дала нам воду и фрукты возле своего коттеджа. Предпоследняя деревня. Они заставили меня взять ее.

- Ты понимаешь...?

'Конечно, я делаю!'

- Не рискуете ли вы?

- Разве мы не все?

Марсель заметил впереди лес и сказал, что чем глубже они заберутся в него, тем безопаснее будут. Но, поскольку она начала понимать, что в сельской местности дело обстоит так, что расстояние было трудно оценить, а лес был не так близок, как казалось. К тому времени, когда они нашли поляну, все были измотаны.

В ту ночь она оказалась с Сильви на краю группы, отдыхая рядом со стариком и его женой. Пока остальные спали, старик дал ей свое одеяло, заверив, что ему не холодно. Сильви свернулась рядом с ней под одеялом и крепко спала.

Старик также отдал ей остатки своей воды. Он не хотел пить, заверил он ее. Лунный свет пробивался сквозь полог леса, верхушки некоторых деревьев очень мягко качались, несмотря на отсутствие ветра. Старик подошел к ней поближе и тихо заговорил: он и его жена потеряли обоих своих сыновей под Верденом и молились, чтобы они никогда не увидели новой войны. Он пытался вести достойную жизнь. Он ходил в церковь, платил налоги, никогда не голосовал за коммунистов. Он работал на железной дороге, но сейчас на пенсии. Они не могли вынести мысли о том, что будут в Париже, когда он был оккупирован, поэтому теперь они направлялись в город, где жила сестра его жены, объяснил он. Там должно было быть мирно.

- Ты так похожа на нашу дочь, - сказал он, ласково похлопав ее по запястью. "У тебя такая же стройная фигура, такие же красивые длинные темные волосы, такие же темные глаза. Когда мы с женой вчера впервые увидели вас - мы оба это заметили!

- Где живет ваша дочь?

Старик ничего не сказал, но его глаза увлажнились, когда он взял ее за руку. Старик был добр, но что-то в нем ее беспокоило. Когда она легла на холодную землю, на нее спустился знакомый, но нежеланный компаньон. Память. Она поняла, что старик напоминает ей ее отца. Он тоже работал на железной дороге. Те же темные глаза, которые не могли скрыть страдания. Та же неловкость. Причина, по которой она сейчас здесь.

Она так старалась забыть своего отца, но теперь, когда всколыхнулись мрачные воспоминания, она знала, что остаток ночи будет тревожить ее.

Она спала короткими, неудовлетворительными очередями, как всегда, когда к ней возвращался отец. В какой-то момент она вздрогнула, поняв, что, должно быть, кричала во сне. Она огляделась и заметила глаза старика, блестящие в лунном свете, смотрящие на нее. Проснувшись утром, она почувствовала скованность и холод. Когда группа двинулась, она присоединилась к старику и его жене, но доброта прошлой ночи исчезла, и он проигнорировал ее.

***

'Подойти ближе.'

Это было позднее днем, и группа остановилась на опушке леса, через который они шли весь день. Старик, который звал ее, теперь сгорбился у подножия дерева и за последние десять минут постарел на десять лет. Его ноги подогнулись под ним, а кожа была такой же серой, как кора, на которую он опирался. Его жена встала на колени рядом с ним, с тревогой сжимая его правую руку обеими руками. Он протянул к ней другую руку, пальцы настойчиво манили ее к себе.

- Иди сюда, - позвал он. Его голос был хриплым и сердитым. Остальная часть группы ушла, оставив только ее и Сильвию со стариком и его женой.

Она посмотрела на лесную тропинку, где остальная часть группы теперь исчезала за солнечными лучами. Они знали, что ничем не могут помочь этому человеку, и очень хотели добраться до города до наступления темноты. Она могла только различить Марселя, его короткая трость махала высоко над головой, подбадривая их.

"Оставь его, - сказал Марсель. "Я предупредил всех не пить из прудов. Эта вода может быть как яд. Он рискнул. Мы должны двигаться дальше.

Она колебалась. Если бы она потеряла связь с группой, то могла бы застрять в лесу, но она совершила ошибку, остановившись, чтобы помочь, когда мужчина потерял сознание, и было бы странно, если бы она бросила его сейчас.

Она опустилась на колени рядом с ним. Вокруг дерева был ковер из папоротника; зеленый, коричневый и серебристый. Губы его посинели, а по уголкам рта стекала слюна с примесью крови. Его глаза были сильно налиты кровью, а дыхание было болезненно медленным. Ему не долго было идти. Она узнала знаки. Вскоре она сможет вернуться в группу.

"Ближе". Теперь его голос был не более чем резким шепотом. Дрожащей рукой он притянул ее голову к своей. Его дыхание было горячим и зловонным.

- Я слышал вас прошлой ночью, - сказал он. Она отстранилась, на ее лице появилось озадаченное выражение.

Он кивнул, притягивая ее к себе, поглядывая при этом на жену, проверяя, не слышит ли она. - Я слышал, как ты кричал, - прошептал он. - Я слышал, что ты сказал.

Он подождал, чтобы восстановить дыхание, при этом все его тело вздымалось. Его покрасневшие глаза полыхнули яростью.

"Эта победа будет вашим величайшим поражением".

***

Позже в тот же день она поняла, как быстро ты привыкаешь к видам и запахам войны. У них была тенденция подкрадываться к вам, давая разуму время подготовиться к тому, что он собирался испытать. Но не звуки. Звуки войны, возможно, не были более шокирующими, но они имели тенденцию прибывать без предупреждения, навязываясь самым жестоким образом. Вы никогда не были готовы к ним.

Так было и в тот пыльный полдень в конце мая, когда сельская местность Пикардии начала подавать намеки на близлежащее, но невидимое море, и когда небольшая группа французских гражданских лиц, отчаянно пытавшихся спастись бегством от войны, обнаружила, что попала прямо в него. .

Ей и большинству других в колонне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что треск в сотне ярдов впереди них был выстрелом. Может быть, это был шок от странного металлического звука, который, казалось, эхом отдавался во всех направлениях, скорее всего, это был тот факт, что большинство из них впервые услышали выстрел. За долю секунды она собрала в уме то, что только что видела и слышала. Несколькими мгновениями ранее высокая фигура Марселя возражала немецкому офицеру. Она едва могла разобрать, что он говорит, хотя и слышала слово "гражданские" не раз, когда он указывал в их сторону своей тростью. Потом раздался треск, и Марсель оказался на земле, а пыльная светло-серая поверхность дороги под ним стала темной.

Волна страха прокатилась по небольшой группе, которую задержали за импровизированным немецким блокпостом, где велась стрельба. Я знаю этот район , сказал им Марсель. Я могу справиться с немцами .

Помимо женщины с четырьмя детьми и трех пожилых пар, группа состояла в основном из одиноких женщин. Все дураки, подумала она. Все позволяют пасти себя, как скот. Все это часть причины, по которой Франция стала тем, чем она была.

Она знала, что совершила ужасную ошибку. Она могла направиться в любом направлении, кроме востока. Это было бы самоубийством. Когда она посмотрела на то, где она оказалась сейчас, она могла бы также пойти на восток. Теперь она поняла, что, конечно, лучше всего было бы на юге. На запад тоже было бы безопасно; не так безопасно, как на юге, но лучше. Но приехать на север было катастрофой.

Не то чтобы она следовала за толпой. Половина Франции была в движении, и каждый человек, казалось, двигался в своем направлении. Уходя из дома, она решила, что поедет на север, и не в ее характере было передумать. Она попробовала это несколько недель назад, и именно поэтому сейчас у нее было так много проблем. Хотя это было безумием. Когда она была девочкой, направлявшейся на побережье на единственный счастливый семейный праздник, который она могла вспомнить, они проезжали через Абвиль. Это был идиллический день, всего несколько часов передышки в долгом путешествии, но по какой-то причине она решила направиться именно сюда.

Немецкий офицер подошел к Марселю, лежавшему на земле с пистолетом в руке. Ботинком он перевернул тело на спину и кивнул двум своим людям. Они взяли по ноге и оттащили труп в канаву на обочине дороги. На месте его тела появилось длинное красное пятно. Офицер осмотрел свой ботинок и вытер его о траву.

Один из солдат подошел к группе и медленно заговорил с ними по-французски. Они должны были выступать один за другим. Они должны были предъявить свои удостоверения личности офицеру, стрелявшему в мужчину, и после обыска им разрешили пройти в город.

Свет еще не начал меркнуть, и за контрольно-пропускным пунктом она вполне отчетливо видела окраину города. Над ним висели клубы темного дыма, все удивительно прямые и узкие, как будто город лежал под сосновым лесом.

Она не могла рисковать контрольно-пропускным пунктом. Не с этим удостоверением личности. Первые немцы, с которыми они столкнулись, не обращали особого внимания на идентичность людей. Они были больше сосредоточены на том, чтобы найти добычу, до которой они могли бы дотянуться. Этот КПП показался более основательным. Она знала, что ей придется найти другую личность, и предполагала, что у нее будет такая возможность в городе. Она не рассчитывала встретить немцев так рано, никто не рассчитывал. Последней новостью, которую она услышала, было то, что они еще не достигли Кале. Это то, что сказал им Марсель, и теперь его ноги торчали из канавы перед ними, его кровь теперь чернела на поверхности дороги.

Она подошла к задней части колонны, оглядываясь при этом. Она заметила свой шанс. Солдаты отвлеклись на то, чтобы разобраться с матерью и четырьмя ее детьми, все из которых плакали. За группой никто не следил. Она наклонилась к Сильви, все еще сжимавшей ее запястье, и прошептала, что идет в туалет в поле. Она вернется через минуту. Глаза маленькой девочки наполнились слезами. Неохотно она полезла в карман и достала плитку шоколада. Это был последний батончик, который когда-то наполнял карманы ее пальто, и это было все, что ей осталось есть. Она вложила его в ладонь Сильви, заметив, что он стал мягким и начал таять.

"Если ты будешь хорошей девочкой и будешь вести себя очень тихо, ты можешь получить все это!" Она изо всех сил старалась звучать как можно мягче. Она осмотрелась. Никто не смотрел на нее. Ближе к краю колонны она увидела элегантно одетую даму лет тридцати пяти, которая сказала ей, что она адвокат из Парижа, и направлялась к семейному дому в Нормандии.

- Видишь вон ту милую даму? Тот, что в элегантном коричневом пальто? Она позаботится о тебе. Но не волнуйся, я скоро вернусь.

Все еще приседая, она прокралась к канаве, затем через узкую щель в живой изгороди. Кукуруза росла высоко в поле, а недалеко, словно искусно нарисованный на пейзаже, виднелся большой лес, который, казалось, сужался по мере продвижения к городу. Она подождала мгновение. Она была уверена, что немцы не сосчитали, сколько их было в их группе, так что надеялись, что они не заметят, что один человек ускользнул. Если они действительно пришли и искали ее сейчас, она была достаточно близко к живой изгороди, чтобы убедить их, что она просто справляет нужду.

Казалось, она попала на картину импрессионистов: золотисто-желтый цвет кукурузы, синева нетронутого облаками неба и темно-зеленый лес впереди. Подул своевременный ветерок, и кукуруза медленно покачивалась. Это замаскировало бы ее движение через него. Если бы она смогла добраться до леса, у нее были бы хорошие шансы добраться до города под прикрытием деревьев и угасающим светом.

***


Агент в Берлине


Главные герои

Волк

Пролог

Перл-Харбор, Гонолулу

декабрь 1941 г.

## Глава 1


Англия и Берлин

май 1935 г.

## Глава 2


Лондон

январь 1936 г.

## Глава 3


Англия

март 1936 г.

## Глава 4


Филадельфия и Нью-Йорк, США

апрель 1936 г.

## Глава 5


Берлин

июнь 1936 г.

## Глава 6


Берлин

апрель 1936 г.

## Глава 7


Берлин

Июль и август 1936 г.

## Глава 8


Берлин

август 1936 г.

## Глава 9


Берлин

август 1936 г.

Три года спустя...

## Глава 10


Лондон и Берлин

февраль 1939 г.

## Глава 11


Берлин

февраль 1939 г.

## Глава 12


Берлин

февраль 1939 г.

## Глава 13


Гельзенкирхен и Берлин

март 1939 г.

## Глава 14


Лондон и Берлин

апрель 1939 г.

## Глава 15


Берн, Швейцария и Берлин

май 1939 г.

## Глава 16


Берлин

май 1939 г.

## Глава 17


Берлин

май 1939 г.

## Глава 18


Берлин

август 1939 г.

## Глава 19


Берлин

август 1939 г.

1940 г.

## Глава 20


Кельце, Польша

Январь 1940 г.

## Глава 21


Берлин

февраль 1940 г.

## Глава 22


Нью-Йорк и Гамбург

апрель 1940 г.

## Глава 23


Гамбург

апрель 1940 г.

## Глава 24


Берлин и Гамбург

апрель 1940 г.

## Глава 25


Швейцария и Лондон

май 1940 г.

## Глава 26


Берлин и Швейцария

Октябрь 1940 г.

1941 г.

## Глава 27


Берлин

Январь 1941 г.

## Глава 28


Германия и Франция

Январь и февраль 1941 г.

## Глава 29


Берлин

февраль 1941 г.

## Глава 30


Лондон

март 1941 г.

## Глава 31


Германия

апрель 1941 г.

## Глава 32


Берлин и Берн

апрель 1941 г.

## Глава 33


Берлин

июнь 1941 г.

## Глава 34


Лондон и Берлин

ноябрь 1941 г.

## Глава 35


Берлин

Ноябрь и декабрь 1941 г.

## Глава 36


Германия

декабрь 1941 г.

## Глава 37


Англия, Германия и Швейцария

Декабрь 1941 г. и январь 1942 г.

Примечание автора

об авторе

Также Алекс Герлис

Авторские права


Крышка

Оглавление

Начало содержания


Главные герои

Барнаби Аллен (Барни) офицер МИ-6

Пирса Деверо Барни в МИ-6

Роли Пирсон, глава британской разведки

Том Гилби, офицер МИ-6

Джек Миллер, американский журналист

Лейтенант Том Миллер ВМС США, брат Джека

Вернер Люстенбергер немецкий бизнесмен

София фон Наундорф жена офицера СС, Берлин

Карл-Генрих фон Наундорф, муж Софьи.

Тадаши Кимура, японский дипломат, Берлин

Арно Маркус Еврей, Берлин

Морин Холланд, британка, работает на берлинской радиостанции.

Фриц - Кен Ридли Берлинское радио

Карл Хеннигер, офицер гестапо, Берлин

Харальд Меттлер , служащий посольства Швейцарии в Берлине.

Оберстлейтенант Эрнст Шольц, офицер Люфтваффе, министерство авиации, Берлин

Тимоти Саммерс Первый секретарь посольства Великобритании в Берлине

Ноэль Мур, офицер паспортного контроля (МИ-6), Берлин

Бэзил Ремингтон-Барбер МИ-6, Берн, Швейцария

Джо Уолш Редактор Philadelphia Bulletin

Теда Морриса Ассошиэйтед, Нью-Йорк

Альберт Хаас, журналист, Берлин

Харальд Фукс (Руди) офицер СС, Берлин

Хироши Посол Японии в Осима , Берлин

Кудзуми Кобаяси Японская тайная полиция, Кенпэйтай , Берлин

Медицинская школа доктора Людвига Фогта Шарите, Берлин

Вице-маршал авиации Фрэнк Гамильтон, глава разведывательного отдела Королевских ВВС

Аналитик разведки Кромвеля Королевских ВВС

Командир звена Тим Картер, офицер разведки Королевских ВВС

Остин, офицер разведки США, Лондон

Джозеф Дженкинс, офицер разведки США, Лондон

Министерство иностранных дел Брукса


Волк

Волк - необычное существо, которого боятся и почитают одновременно.

Многие культуры поклоняются волку, считая его доброжелательным животным, приносящим удачу. Некоторые индейские племена считают, что Земля была создана волками. Итальянцы ценят волка за спасение Ромула и Рема.

В других культурах волк имеет более злобную репутацию; боялся как охотник. В средние века в некоторых христианских культурах волк считался воплощением зла; в сказках он решительно изображается большим, злым волком.

Скандинавская мифология признала этот парадоксальный взгляд на животное рассказами о волке, преследующем и солнце, и луну.

Волк - очень социальное животное, живущее в стаях, численность которых может исчисляться двузначными числами. Но волк также может действовать как одинокое существо - одинокий волк, существующий вне комфортной стаи.

Волчьи стаи действуют на своей собственной территории и обычно проходят до пятидесяти миль в день.

Волк был бы идеальным шпионом.


Пролог


Перл-Харбор, Гонолулу


декабрь 1941 г.

У Тома Миллера никогда не было много времени на религию. К счастью, его родителей это тоже не слишком беспокоило, и тот факт, что они оба умерли к тому времени, когда ему исполнилось двадцать, только подтверждал его скептицизм в вопросах веры.

В той мере, в какой этот молодой морской офицер вел свою жизнь согласно какому-либо кредо, оно заключалось в том, что вы должны относиться к другим людям так, как вы хотели бы, чтобы относились к вам, и те первые выходные декабря были хорошим тому примером.

Тихоокеанский флот последние пару недель находился в состоянии повышенной готовности на своей базе на Гавайях, а это означает, что все ночные увольнения на берег были отменены. Но в тот субботний вечер было решено, что дюжина младших офицеров с авианосца "Аризона" могут уйти на берег, и лейтенант Том Миллер стал одним из счастливчиков, которым выпал жребий.

Одним из невезучих был его лучший друг Марк Бьянчи. Они жили в тесной каюте, были одного возраста и звания, оба из Филадельфии. Марк был опустошен тем, что его не выбрали для увольнения на берег. Недавно он познакомился с молодой медсестрой по имени Люси из военно-морского госпиталя, и Люси удалось организовать для них использование квартиры друга в заливе Айеа в эти выходные.

Том решил, что если бы он был на месте Марка, то хотел бы, чтобы кто-то поступил правильно с его стороны, а поскольку медсестры приходили группами, Люси обязательно должна была иметь друзей. Итак, он отдал увольнение на берег невыразимо благодарному Марку Бьянчи, который пообещал ему, что однажды вернет ему услугу, и сказал, что его приоритетом в эти выходные - в чем Том почему-то сомневался - было расспросить Люси о ее друзьях и найти подходящего для Тома. .

Вахта лейтенанта Тома Миллера должна была начаться только в девять утра воскресенья, поэтому он позволил себе дольше лежать на своей койке.

Даже стоя на якоре большой линкор представлял собой какофонию звуков, вызванную спуском на воду тридцати тысяч тонн металла и полутора тысяч человек. Тому Миллеру потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что именно разбудило его в то воскресное утро без пяти восемь.

Первым звуком, который он услышал, были крики в коридоре, за которыми последовали хлопающие двери и вой корабельной воздушной тревоги, и он понял, что должен добраться до мостика как можно скорее.

В узких проходах царила паника: люди спешили в разные стороны, толкая других о переборки; кричит, что это не учения.

Том Миллер добрался до мостика как раз вовремя, чтобы заметить первую волну из дюжины японских торпедоносцев, пикирующих с севера. Он видел, как орудия открыли огонь по USS Nevada на их корме, а USS Vestal , пришвартованный рядом с ними, получил прямое попадание.

Затем раздался первый взрыв, и его реакцией было заметить, как все выглядело почти празднично, потрескивающие звуки и вид разноцветных взрывов.

На мгновение лейтенант Том Миллер был так потрясен, что не мог пошевелиться, затем кто-то крикнул ему, чтобы он направился к носовой части, где бушевал пожар. Он спрыгнул с лестницы и ударился о палубу, когда еще одна торпеда попала в нос корабля.

Через несколько секунд он пришел в себя и взглянул на свои наручные часы, которые показывали восемь минут девятого, и подумал об отце, чьи наручные часы это были, и каким-то образом это дало ему силы подняться на ноги. Он прошел, шатаясь, несколько ярдов, все еще думая об отце, чувствуя, как его твердая рука ведет его за локоть.

Вскоре последовали последние мгновения жизни лейтенанта Тома Миллера: ослепительный свет и залп оглушительных звуков, за которыми последовала длительная тьма и вечная тишина.


Через сорок минут после гибели лейтенанта Тома Миллера атаковала вторая волна японской авиации. В течение четверти часа они ушли, и нападение на Перл-Харбор было завершено, в результате чего большая часть Тихоокеанского флота США была уничтожена, а более двух тысяч американцев погибли.

Хаос и неразбериха нависли над островом вместе с длинными шлейфами черного дыма и едким запахом разрушения.

Из своего кабинета на Норт-роуд, выходящего окнами на Карьер-Лох, лейтенант-коммандер Сэм Стейн в полном шоке наблюдал за развертыванием атаки. Сначала он сбежал в бомбоубежище, а потом решил, что покидает свой пост, и поднялся по лестнице обратно в свой кабинет на верхнем этаже. Все окна были выбиты, и он окинул взглядом небо, а затем гавань в бинокль, изо всех сил стараясь крепко держать дрожащие руки, делая паузы, чтобы делать заметки и размышляя, следует ли ему напечатать их или позвонить в Сан-Диего.

Окончание рейда было отмечено минутой или около того странного молчания; короткая пауза между взлетом самолета и включением сирен и криков. Все еще находясь в шоковом состоянии, Сэм Стейн прошаркал к своему столу, убрал мусор и, поскольку не мог придумать, что еще делать, начал писать отчет. Небо заполнено японскими боевыми самолетами, поверхность гавани покрыта обломками,...

Звук шагов по разбитому стеклу заставил его поднять глаза. Это был Роберт Кларк - на самом деле Роберт V Кларк Младший - еще один лейтенант-коммандер, которого он знал по встречам в штабе флота. Кларк работал в Управлении военно-морской разведки, и у него был высокомерный вид и псевдоанглийский акцент, а также привычка с пренебрежением относиться ко всем, кто не имеет высшего звания.

"Дорога заблокирована, и я не могу подобраться к Куахуа. Дайте мне телефон, Штейн. Он казался удивительно спокойным и произносил "Штайн" как "Штейн", а затем позволил себе паузу и легкую улыбку.

- Конечно, если ты найдешь тот, который работает. Они все упали.

Роберт В. Кларк-младший фыркнул, словно пытаясь понять, что это за запах. Он прошелся по комнате, пробуя все телефоны по очереди, прежде чем швырнуть их и пробормотать "Господи Иисусе", глядя на Сэма Штейна так, как будто во всем этом была его вина.

- Они уничтожили флот, - сказал Штейн. "Отсюда я видел, как сильно пострадали Невада , Аризона , Западная Вирджиния и Оклахома . Должно быть... что? ...двести японских самолетов в каждой волне?

Кларк пожала плечами и закурила сигарету, не предложив ее Сэму Штейну.

- Разве мы не должны были знать об этом, Роберт? Ведь у нас должна была быть какая-то идея, какое-то предостережение? Атака такого масштаба... она не возникает из воздуха.

Впервые лейтенант-коммандер Роберт В. Кларк-младший из Управления военно-морской разведки посмотрел своему коллеге-офицеру в глаза и без снисходительной манеры.

- О, мы прекрасно знали... мы, конечно, чертовски хорошо знали.


## Глава 1


Англия и Берлин


май 1935 г.

- Как вы думаете, кто победит?

'Извините?' Ветер свистел вокруг ипподрома, и Барни Аллен не совсем понял, что сказал человек рядом с ним. Он был значительно ниже Аллена, и его акцент определенно не был английским: в нем было что-то отчетливо континентальное.

"Я спросил, кто, по вашему мнению, выиграет Кубок Честера?" И снова акцент: "th" в "think" звучало не совсем правильно, а "win" больше походило на "vin". "Кубок" немного похоже на "кепка". Мужчина посмотрел на Барни Аллена, выжидающе приподняв брови.

"Надеюсь, вы не считаете меня невежливым, но боюсь, что моя работа не позволяет мне участвовать в пари или высказывать свое мнение о лошадях". Аллен изо всех сил старался не звучать слишком напыщенно, но понимал, что производит впечатление большего патриция, чем хотел.

Мужчина медленно кивнул головой, явно впечатленный тем, что у кого-то может быть настолько важная работа, что он может быть на ипподроме, но не обсуждать сегодняшнюю большую гонку. В конце концов, Кубок Честера был самой важной гонкой, проводившейся на трассе в течение всего года.

- А что это будет за работа, могу я спросить? "Был бы" звучит как "вод".

- Ну, понимаешь... - Аллен убрал руки из-за спины и попытался принять менее воинственную позу. - Я работаю в Жокей-клубе. Я стюард. Мы ребята, которые следят за правилами скачек, следят за тем, чтобы все было в порядке, так что вы понимаете, что нам не разрешено давать советы о том, кто, по нашему мнению, выиграет скачки, и нам определенно запрещено делать ставки. на гонках.

Он понял, что снова звучит напыщенно, поэтому усмехнулся, и мужчина ответил широкой улыбкой и протянул руку, чтобы пожать руку Барни Аллена, и представился как Вернер, а Барни сказал, что он Барнаби, и был очень рад познакомиться с ним и был Вернером. Немец случайно?

Вернер сказал, что так и должно быть, а Барни Аллен снова улыбнулся и ответил по-немецки, извиняясь, если это было несколько заржавело, и сказал, что надеется, что Вернер не считает его трудным, но он надеется, что понял, и он был доволен этим. возможность использовать свой немецкий.

"У тебя очень хороший немецкий и отличный акцент. Вы очень чисто говорите по-немецки, как будто вы из Ганновера.

Так и началась их дружба. Барни вручил Вернеру свою карточку и спросил, откуда он в Германии. Вернер пожал плечами и сказал, что он больше немец, чем кто-либо другой, но его бабушка и дедушка были швейцарцами, австрийцами, голландцами и французами, поэтому, хотя он провел большую часть своей жизни в Германии, он считал себя европейцем. Он также добавил, что у него был швейцарский паспорт. И французский.

Барни Аллен спросил, что привело его в Англию, и Вернер сказал, что атмосфера там намного приятнее, чем в Германии в эти дни, и в любом случае скачки были его страстью, а Англия была родиной скачек, и правда ли, что это был самый старый из них? ипподром в стране?

- Действительно, это самый старый ипподром в мире, вы не поверите? Первая гонка состоялась здесь в 1512 году, немного раньше меня!

Оба мужчины засмеялись, и Вернер сказал, что старейшим ипподромом в Германии является Horner Rennbahn в Гамбурге, которому меньше ста лет, и теперь, когда они стали друзьями, возможно, Барнаби мог бы сказать ему, кто, по его мнению, выиграет Кубок Честера?

Барни Аллен колебался, наблюдая за марширующими мимо бегунами, бока которых уже дымились, и всмотрелся в бинокль, чтобы изучить их более подробно. Он заметил, что Вернер приблизился к нему и выжидающе смотрит на него снизу вверх, ожидая ответа.

- Между нами говоря, Вернер, я бы выбрал Дамаск: Фостер - хороший жокей на таком расстоянии. Родился от Трансцендента и Аттара матери, так что достойная родословная. Это лошадь, а не жокей!

Вернер рассмеялся и попросил своего нового друга указать на Дамаск, что он и сделал, прежде чем сказать, что ему нужно сейчас добраться до ограждения стюарда, и было приятно встретиться с Вернером, и, возможно, они однажды столкнутся на другом ипподроме - кто знает. ?

Пробираясь к трибунам, Барни Аллен покачал головой, пораженный тем, как легко этому забавному маленькому человеку удалось убедить его раскрыть информацию, которую он обычно и не мечтает разглашать кому-либо. Не было никаких сомнений в том, что как представитель Жокей-клуба он занимал привилегированное положение, собирая инсайдерскую информацию - как лошадь может бежать, какие травмы могут быть у другой. И он знал, что обязан хранить то, что он услышал, при себе. Каким-то образом человек по имени Вернер заставил его поступить иначе. Это было почти так, как если бы он был загипнотизирован.

Барни Аллен ничуть не удивился, когда Дамаск заслуженно выиграл Кубок Честера. Ожидая такси возле ипподрома, он почувствовал, как его хлопнули по руке, и, обернувшись, увидел щеголеватого немца, стоящего рядом с ним. У Вернера была широкая улыбка на лице, и он многозначительно подмигнул Барни, сказав, как приятно было встретиться с ним и как он особенно наслаждался Кубком Честера. Они еще раз обменялись рукопожатием, и Вернер сказал, что у него все еще есть карточка мистера Барнаби, и, возможно, они могли бы встретиться за обедом в Лондоне. Он подошел ближе к Барни Аллену и понизил голос. - Обед будет в Дамаске!


Всего неделю спустя секретарь Барни Аллена сообщил ему, что звонил мистер Вернер Лустенбергер. "Он уточнил у меня, какой день будет лучшим для обеда на следующей неделе: мы договорились в среду".

Барни Аллену следовало бы рассердиться из-за презумпции дружбы Вернера, но, как и в случае с тем, что он дал чаевые победителю Кубка Честера на прошлой неделе, его больше удивила та легкость, с которой немец увлек его . маленький французский ресторан в переулке Севен Дайлс, где еда была великолепной, а стоимость бутылки бургундского, которую они пили, соответствовала его еженедельной зарплате.

К концу обеда они стали крепкими друзьями. Вернер был настолько убедителен в своей харизматичной манере, что Барни обнаружил, что говорит более откровенно, чем он привык. Он говорил о своем браке и о том, что он проходит через каменистый участок, но все будет хорошо; о своих финансовых заботах и непомерных затратах на образование своих сыновей и о своих сожалениях о том, что не прожил более... интересную жизнь.

После этого они встречались регулярно: иногда за ужином в клубе Барни, иногда за обедом в ресторане по выбору Вернера. В таких случаях Вернер начинал с рассказа о том, как сработали его недавние ставки: он неизменно упоминал о значительных выигрышах, и, насколько мог судить Барни, это был основной источник дохода его друга. Затем наступала очередь Барни, и Вернер говорил немного, сочувственно кивал и подбадривал то здесь, то там. Разговор с Вернером Люстенбергером был похож на исповедь, его новый друг вовлекал его в темы, о которых он никогда не мечтал бы обсуждать с кем-то еще.

Очень редко Вернер раскрывал что-то личное: насколько Барни мог понять, Вернеру было около тридцати, и он больше говорил о своих бабушке и дедушке, чем о своих родителях. Время от времени упоминались школы, в которых он учился - в Швейцарии, Германии и Франции - и он упомянул, что был отпавшим католиком, на самом деле очень отпавшим. На одном из ужинов Барни спросил, женат ли Вернер и есть ли у него дети, и был шокирован ответом. "Должен сказать тебе, Барнаби, - он всегда называл свое полное имя, - меня мало интересуют женщины. Мои предпочтения... другие!

Барни Аллен, конечно, был шокирован, не в последнюю очередь тем, что кто-то может быть настолько откровенным в отношении своей личной жизни. И он тоже был удивлен; Вернер, конечно, был колоритным персонажем, но казался таким... нормальным.


В том же месяце - мае 1935 года - а фактически в ту же неделю, что и Кубок Честера, в Берлине происходила совсем другая встреча, где штурмбаннфюрер СС и его жена вели группу гостей на веранду очень шикарного дома. ресторан с видом на Ванзее.

Офицеру СС было около тридцати пяти, его жене было намного меньше. В то время как он был высоким и импозантным, и в нем чувствовалось превосходство, она была стройной и привлекательной - в том смысле, в каком она заставляла головы поворачиваться. На ней была модная шляпа в стиле тюрбана, и ее бледный цвет контрастировал с ее аккуратными темными волосами и еще более темными глазами. София Шеффер впервые встретилась с Карлом-Генрихом фон Наундорфом в 1930 году, когда она устроилась секретарем в одну из престижных юридических фирм на Фазаненштрассе. Он был там одним из адвокатов и пользовался уважением, не в последнюю очередь сам по себе. Он также интересовался Софией, гораздо больше, чем она была с ним. Ему было тридцать, когда они впервые встретились, он был на десять лет старше ее и не совсем в ее вкусе, хотя ей было бы трудно сказать, какой у нее тип. Она, вероятно, сказала бы, что предпочла бы мужчину ее возраста, может быть, кого-то более культурного и чувствительного. Но ее отец был очарован Карлом-Генрихом. "Нищие не могут выбирать, - сказал он ей. Она и ее овдовевший отец жили в бедственном положении в Веддинге.

Они поженились в 1932 году, и поначалу жизнь была достаточно приятной. Когда стало очевидно, что она не может иметь детей, Карл-Генрих проявил гораздо больше понимания, чем она ожидала.

Но жизнь изменилась в конце 1933 года, после прихода к власти нацистов. Она никогда не знала, что Карл-Генрих был политиком, но теперь он вступил в нацистскую партию и в начале 1934 года бросил работу юриста и стал офицером СС. Вместе с ним пришли атрибуты власти и привилегий. Они переехали в квартиру в Шарлоттенбурге, и она ни в чем не нуждалась.

Будучи относительно недавно обращенным в нацизм, Карл-Генрих стремился показать, что он не лишен убежденности. Он говорил о необходимости помочь Германии выбраться из беспорядка, в котором она оказалась, и был в восторге от того, что он считал ясным видением Гитлера. Он становился все более неприятным и предвзятым, обвиняя во всем евреев. По мере того, как ее жизнь становилась более комфортной в материальном плане, она также стала едва терпимой эмоционально.

Момент, когда София осознала, насколько убежденным нацистом был Карл-Генрих, наступил в тот субботний вечер в мае 1935 года. Это был один из тех вечеров, когда погода была больше связана с летом, чем с весной, с легким теплым ветерком и низким вечерним солнцем. над озером. Это было примерно во время дня рождения ее отца, и, как всегда, ее муж стремился похвастаться перед отцом. По правде говоря, ее отцу нетрудно было произвести впечатление на Карла-Генриха: по его мнению, его зять не мог сделать ничего плохого. Он не мог поверить, как повезло его дочери, что она вышла замуж за такого замечательного человека, и сожалел только о том, что его покойная жена так и не встретила его. Только в предыдущем месяце ее отец вступил в нацистскую партию по предложению Карла-Генриха.

Не посоветовавшись с женой, Карл-Генрих заказал столик в очень шикарном ресторане с видом на Ванзее. Если бы ее спросили, София сказала бы, что ее отцу будет некомфортно в таком изысканном окружении. Он предпочитал простую пищу и много пива. Что еще хуже, Карл-Генрих воспользовался случаем, чтобы пригласить председателя их отделения нацистской партии, отчаянно худого человека по имени Генрих Рёвер. Карл-Генрих настаивал на том, что он был хорошим человеком, чтобы быть на правильной стороне. Рёвера сопровождала его жена, нервный тип, который курил во время еды и почти ничего не ел.

Но еще до того, как они сели, вечер был катастрофой. Веранда выходила на озеро, с одним рядом столов у озера и другим рядом ближе к ресторану. Стол, который им показали, был одним из тех, что стояли у двери. Карл-Генрих заявил ошеломленному метрдотелю, что его секретарша заказала столик ближе к озеру.

- Я настоял, чтобы она заказала один из этих столиков. На самом деле, тот стол, который я указал.

Карл-Генрих указал на стол, на котором стояли три пары. Вместе с другими обедающими они замолчали, когда человек в форме офицера СС повысил голос.

- Боюсь, сэр, должно быть, произошло недоразумение: фрау Рот заказала тот самый столик несколько недель назад. Но, пожалуйста, за этим столиком очень тихо, и для меня будет честью, если вы выпьете бутылку...

- Фрау Рот, а? Карл-Генрих шагнул ближе к метрдотелю и возвышался над ним, грозно скрестив руки на груди. - Вы хотите сказать, герр...?

- Манн, сэр.

- Вы хотите сказать, герр Манн, что позволяете этим евреям иметь преимущество перед офицером СС и его гостями! Карл-Генрих повернулся и посмотрел на стол Ротов. Шесть человек, наблюдавших за ним, выглядели потрясенными.

- Ну, сэр, я, я...

- Я, я что, Манн? Вы знаете о Законе о гражданстве, который был принят в прошлом месяце?

- Да, конечно, сэр...

- И вы по-прежнему позволяете этим... паразитам... обедать в вашем ресторане, не говоря уже о том, чтобы иметь лучший стол?

София посмотрела на стол Рота. Они выглядели окаменевшими. Все остальные посетители молчали, уставившись в свои тарелки.

- Дорогая, возможно, если мы сядем за этот стол, как предлагает герр Манн, и, может быть...

Карл-Генрих - мужчина, которого она никогда не любила, но всегда относился к ней должным образом, - повернулся и посмотрел на нее, его глаза сверкали от ярости. Он взмахнул рукой, призывая ее подойти поближе, и когда она это сделала, прижался губами к ее уху и прошептал в него.

- Если ты когда-нибудь - когда-нибудь - снова заговоришь со мной так публично, я сильно ударю тебя по лицу. Я надеюсь, вы понимаете. А теперь улыбнись и кивни головой!

София прикусила губу и сосредоточилась на том, чтобы сдержать слезы. Когда она подняла глаза, Роты и их гости поспешно уходили.

Она мало что помнила о том вечере, кроме всепроникающего чувства неприятности и смущения отца при заказе из меню, которое он толком не понимал. Все трое напились, и в какой-то момент вечером Карл-Генрих, пошатываясь, поднялся на ноги и настоял на том, чтобы все остальные посетители - и персонал - присоединились к нему в тосте за фюрера.

Тот вечер - момент, когда она осознала, насколько на самом деле убежденным нацистом был Карл-Генрих, - также стал для нее точкой невозврата. Она застелила свою постель и теперь должна была лежать в ней. Она дорого заплатила за свою слабость. Она думала об уходе от Карла-Генриха, но понимала, что последствия ухода от офицера СС могут быть самыми серьезными.

Ей будет некуда идти.

Она была в ловушке


## Глава 2


Лондон


январь 1936 г.

- Я вижу, 1898 года рождения... - Мужчина неодобрительно покачал головой. - В тридцать семь ты опоздал с этим делом, Аллен.

Барни Аллен ощетинился. - Вообще-то мне тридцать восемь, но...

- Староват, однако, для новичка. И скажи мне, Аллен, почему ты вдруг захотел поступить на службу?

Пьер Деверо придал слову "внезапно" некоторую долю сарказма. Он оторвался от папки на столе и откинулся на спинку стула, чтобы посмотреть на Барни Аллена, готовясь ответить. Он запрокинул голову назад, словно пытаясь поймать солнце.

Барни Аллен колебался. Он подумал о слове, которое Том Гилби употребил, чтобы описать Деверо, когда узнал, что тот собирается взять интервью у Барни: непослушание.

- Деньги, сэр.

Краткий кивок Деверо, а затем жест одной рукой в знак того, что он должен рассказать ему больше.

- У меня был личный доход, сэр, довольно щедрый, достаточный, чтобы позволить... ну, вы знаете - плату за обучение, содержание в деревне, лошадей. Это был семейный траст, сэр, и у него довольно неожиданно закончились средства. Совершенно непредвиденно и не по своей вине, я бы добавил...

'Конечно.'

"Честно говоря, мне нужна была более высокооплачиваемая работа с большими перспективами, чем у меня, когда я был младшим стюардом в Жокей-клубе".

Барни Аллен был удивлен, увидев улыбку и одобрительный кивок Пирса Деверо. Все его поведение, казалось, изменилось.

- Я, конечно, знал об этом и рад, что вы были со мной откровенны. Если бы не ты, я бы отнесся к этому смутно.


Жизнь Барни Аллена изменилась днем Рождества 1935 года. Большая семья, как обычно, собралась в семейном доме его матери в Глостершире. Это был большой и по-прежнему элегантный дом эпохи Регентства, его территория не была такой обширной и ухоженной, как когда-то, но все же являлась сердцем семьи.

Вся семья собралась в гостиной, чтобы послушать рождественскую радиопередачу короля, и встала - кому-то больнее, чем кому-то - для исполнения Государственного гимна, после чего его дядя Николас попросил взрослых остаться в комнате и предложил, возможно, дети хотели бы пойти и поиграть.

Николас был младшим братом его матери и теперь во многом был главой семьи. Он попросил остальных семнадцать взрослых, находившихся в комнате, сесть, и встал лицом к ним, спиной к огромному камину. Старшая сестра его матери заметила, что у короля не очень хороший голос, а его собственный шурин сказал, что слышал, что он на самом деле очень болен, а затем дядя Николас сказал, что ему нужно сообщить очень важные новости, которые, по предположению Барни, были примерно такими. король.

- Боюсь, дело в деньгах, - сказал Николас, подпрыгивая на носочках, крепко сцепив руки за спиной и сосредоточив взгляд на ковре под собой. - Я пытался разобраться с этим вопросом в меру своих возможностей и с помощью наших советников, но должен сказать вам, что средства в семейном фонде почти иссякли и...

Один из его двоюродных братьев спросил, что это значит, и Николас отрезал, что это именно то, что он пытался объяснить. Семейные биржевые маклеры, которым семья доверяла в течение многих лет, убедили его сделать ряд инвестиций, которые оказались катастрофическими. Они не совсем виноваты, продолжал Николас. "На этот дом нужно потратить очень много денег, поэтому я попросил наших биржевых маклеров посмотреть, смогут ли они получить больше дохода за счет наших инвестиций, но, конечно, я понятия не имел, что они будут настолько рискованными".

Далее он объяснил, что дом придется продать, и выручка от этой продажи вместе с тем немногим, что осталось в доверительном управлении, почти покроет их убытки. Ему было ужасно жаль. Он выглядел бледным, как полотно, когда в комнате воцарилась потрясенная тишина, единственный звук - потрескивание огня позади него. Тишину нарушила сестра его матери, спросившая, что именно это значит для семьи.

Николас прочистил горло. "Как вы все знаете, две мои сестры и я получали по пятьсот фунтов в год от фонда и всех вас, - он обвел рукой комнату, указывая на Барни, его сестру, их четырех кузенов и их супругов, - ежегодно получал сумму в триста фунтов". Он снова закашлялся и вытянул руки перед собой, сложив их, словно в молитве. "Боюсь, что теперь мы сможем позволить себе распределять только одну тысячу фунтов в год, чтобы разделить ее между мной, Марджори и Гермионой". Он указал на двух своих сестер и пробормотал что-то о том, как ему снова ужасно жаль, но...

- Почему, ради всего святого, ты не сказал нам раньше, Николас?

- Я счел нужным сделать это только после передачи короля.

Они уехали из Глостершира после обеда в День подарков, когда это казалось приличным. Это была короткая, но напряженная поездка обратно в Оксфордшир, и как только они приехали домой, жена Барни объявила, что им нужно поговорить.

По ее словам, она ничуть не удивилась. Она всегда считала - хотя это было новостью для Барни, - что его семья расточительна в деньгах. Николас в особенности... он был жадным. - И в результате, Барни, ты почувствовал, что можешь предаваться своей нелепой страсти к лошадям вместо того, чтобы устроиться на нормальную работу.

- Это достойная работа, Маргарет, она...

"Правильная работа означает достойную зарплату, Барни. Вам лучше начать искать один, не так ли? Нам нужно платить за школу для мальчиков, не так ли?

- Они рассортированы до следующего лета.

'И после этого? Что тогда будет - они пойдут в одну из этих ужасных государственных школ?

Барни сказал, конечно, что нет, хотя он слышал, что местная гимназия на самом деле очень приличная, и после этого их разговор стал таким жарким, что Барни Аллен пообещал, что подыщет другую работу в новом году.


Барни Аллен сдержал свое обещание. Когда он вернулся в Лондон, все разговоры были о быстро ухудшающемся здоровье короля Георга, и он знал, что, если король умрет, вся нормальная жизнь, включая скачки, будет приостановлена на некоторое время. Поэтому он договорился пообедать с Томом Гилби, который учился в его классе, с которым он оставался близким другом и который, как он знал, работал в МИ-6, разведывательной службе. Барни подождал, пока они прикончат свои закуски - в его случае это была довольно резиновая копченая форель, - прежде чем упомянул, что хочет уйти из Жокей-клуба. На работе Тома случайно не было вакансий?

Том Гилби сметал с себя крошки. - Вы же знаете, что в нашей сфере деятельности мы почти не размещаем объявлений о приеме на работу новых сотрудников в " Таймс" или даже в "Дейли телеграф" !

Оба мужчины рассмеялись и замолчали, пока сомелье наполнял их бокалы.

- Но тебе вполне может повезти, Барни. Ходят разговоры о том, что берут новых парней: в данный момент есть некоторая озабоченность по поводу перевооружения Германии и ощущение, что нам нужно больше заниматься этим. Я слышал, что есть парень по имени Пьер Деверо, который настороже. Вы знаете о нем?

- В школе на год младше нас был Деверо, не так ли?

Том Гилби покачал головой. - По-моему, другое написание. Нет, его удел - Сассекс Деверо. Трудный парень, но очень умный.

- Не могли бы вы поговорить с ним, Том?

"Я мог бы сделать, но, может быть, лучше пройтись по Роли Пирсону: помните его - он был на несколько лет старше нас в школе? Похоже, занимается выявлением и набором талантов.


Роли Пирсон был самым полезным. Конечно, он помнил Барни - дорогой Барни, как он упорно называл его, - еще со школы. "Всегда выигрывал по пересеченной местности, насколько я помню". Барни кивнул. - Топовые наборы тоже, что-то вроде универсальности, а?

Барни сказал, что это действительно так, и Том Гилби упомянул, что Роли может знать о некоторых вакансиях в МИ-6 или даже в МИ-5.

- Языки?

"Французский и немецкий".

- Насколько хорош немецкий?

"Я бы сказал, что на самом деле это очень хорошо".

- Что ж, в таком случае тебе может повезти, Барни. Том, возможно, рассказал вам о парне по имени Пьер Деверо из МИ-6, который охотится за новой кровью, и, хотя я ничего не могу обещать, я могу обещать, что он увидит вас, если я попрошу его, особенно когда я скажу ему, что вы говорите по-немецки. . Соберите приличное резюме, и я посмотрю, что смогу сделать".

Король умер 20 января, а это означало, что его встреча с Пьером Деверо была отложена до начала февраля. Накануне он снова встретился с Томом Гилби.

- Будь с ним откровенен, Барни, и не пытайся быть слишком умным, а? Он довольно загадочен, и это привело к тому, что некоторые люди совершили ошибку, недооценив его. Он немного старше нас, я бы сказал, ему около сорока, и у него нет семьи. Его жена умерла, когда он был на Западном фронте во время войны, и он больше не женился. Может, поэтому он не из легких, Барни. Если бы мне нужно было охарактеризовать его одним словом, я бы сказал, что он был нелюбезен.


Пирс Деверо стал заметно менее неуступчивым после того, как Барни Аллен откровенно рассказал о своем финансовом положении. Он открыл пачку сигарет, предложил одну мужчине напротив и, закурив свою, еще раз посмотрел на папку перед собой.

- Я вижу, вы на войне были в гвардейской дивизии: когда вы записались?

1916 год, сэр, - успеем к наступлению на Сомму. Пасшендале и битве при Камбре в 1917 году, а затем переведены в Колдстримс в 1918 году".

- Второе сражение на Сомме?

- Да, сэр, и, конечно, Аррас.

'Конечно.' Пьер Деверо смотрел в окно и некоторое время продолжал смотреть, его мысли были где-то в другом месте, скорее всего, в Аррасе.

- Не думал остаться после перемирия?

- Не совсем так, сэр. Я так и остался лейтенантом и не был уверен, что смогу там сделать хорошую карьеру. Проучился три года в Оксфорде, а затем несколько лет жил с отцом в Сити, но мне это не очень понравилось, и когда представилась возможность вступить в Жокей-клуб, я, так сказать, очень хотел сесть в седло!

Слабая улыбка Пьера Деверо. "Пока не кончатся деньги семьи".

- Боюсь, что да, сэр.

Пирс Деверо постучал по папке на столе. - Я все читал о тебе, Аллен, здесь есть кое-что, чего даже ты, вероятно, не знаешь. Том Гилби определенно ручается за вас.

'Спасибо, сэр.'

- И Роли тоже. Он говорит, что ты говоришь по-немецки. Вы свободно говорите?

- Я бы так не сказал, сэр, но этого вполне достаточно. Думаю, если бы я провел там какое-то время, все бы пришло в норму.

- Что ж, ты вполне можешь делать именно это, Аллен. Я так понимаю, вы хотите присоединиться к нам?

- Очень похоже, сэр.

- Что ж, если вы собираетесь это сделать, то "сэр" вам не понадобится. Я не терплю формальностей. Это будут имена, а?

Барни Аллен кивнул. Оказалось, что он присоединился к МИ-6 - секретной разведывательной службе. Пьер Деверо встал из-за стола и подвел новобранца к паре удобных кресел, стоящих друг напротив друга у окна. Деверо наклонился вперед и сделал ему знак подойти поближе, как будто хотел, чтобы никто больше не слышал их разговора.

- Службе уже двадцать пятый год. Вы могли бы подумать, что к настоящему времени он уже утвердился должным образом, стал более уверенным в своей личности и своей роли, если вы последуете моему течению. Но... не поймите меня неправильно, мы, безусловно, неотъемлемая часть Уайтхолла и считаемся важными, но я думаю, что наша проблема...

Пьер Деверо сделал паузу и посмотрел в потолок, как будто там лежал ответ на вопрос, в чем проблема. "Наша проблема в том, что мы действуем по прихоти наших политических хозяев. Возможно, это неизбежно, но слишком часто кажется, что у нас почти коммерческие отношения с такими ведомствами, как министерство иностранных дел, военное министерство, вооруженные силы и даже с Даунинг-стрит. Такое ощущение, что мы их клиенты, и они платят нам за то, чтобы мы говорили им то, что они хотят услышать.

"Возможно, вследствие этого Служба представляет собой крайне раздробленную организацию, питаемую изрядной долей злобы. В нем есть одна группа, которая во многом берет пример с Министерства иностранных дел и наших коллег из МИ-5 и Специального отдела, а именно, что в центре наших операций должны быть коммунисты - и, в частности, большевистская угроза в Европе и опасность революционеров, проникающих в эту страну из-за границы. Эта группа в настоящее время является преобладающей в Службе.

"Есть еще одна группа, членом которой я являюсь, которая считает, что на самом деле главная угроза Соединенному Королевству исходит из Германии. Нацисты находятся у власти ровно три года, за это время Гитлер продемонстрировал полное игнорирование Версальского договора и занялся перевооружением Германии. Они обучали пилотов, строили самолеты, а в прошлом году вновь ввели воинскую повинность.

"В Службе идет борьба за то, что должно быть нашим приоритетом. Можно было бы подумать, что мы можем, по крайней мере, положиться на резидентуру МИ-6 в Берлине, чтобы быть в курсе того, что касается перевооружения Германии, но я боюсь, что наше посольство там не хочет делать ничего, что могло бы нарушить наши отношения с немцами. вы бы поверили. Есть даже определенная симпатия к Гитлеру - они одобряют то, что он принес стабильность на место, а также одобряют то, что он устранил большевистскую угрозу. Что касается того, что он делает с евреями, я не уверен, что их это сильно волнует. И что еще хуже, в Министерстве иностранных дел считают, что шпионаж - это неприятный бизнес, которым они хотят как можно меньше заниматься.

- В это трудно поверить, Пирс.

- Действительно, но могу вас уверить, что это так. У нас есть очень порядочный парень по имени Фоули - Фрэнк Фоули - руководит резидентурой МИ-6 в Берлине, но я боюсь, что с ним обращаются как с кошкой, привезенной посольством. Он базируется вдали от посольства, и его прикрытие - начальник паспортного контроля, и они ожидают, что он будет выполнять эту работу вместе со всеми своими разведывательными обязанностями, и вдобавок ко всему этому они даже не дадут ему дипломатический статус. Иногда я задаюсь вопросом, на чьей стороне министерство иностранных дел.

Пирс Деверо встал и снял пиджак, прежде чем расстегнуть жилет и ослабить галстук. Он был стройным и элегантным мужчиной, хотя и не из тех, кто особенно выделяется. Идеально подходит для офицера разведки.

- Здесь я вступаю, Барни, и ты. Вы знаете Хью... Хью Синклера?

Барни Аллен покачал головой.

- Сэр Хью - директор МИ-6 и хороший парень, но ему приходится поддерживать непростой баланс между различными группировками внутри Службы. Я не думаю, что он доверяет немцам больше, чем я, и я не верю, что он отъявленный умиротворитель, но в то же время его работа заключается в том, чтобы выполнять пожелания таких организаций, как министерство иностранных дел, военное министерство и Адмиралтейство - мы их клиенты. Хью сам адмирал, и позиция флота такова, что угроза этой стране исходит не от Германии, а от других морских держав. И затем Служба, боюсь, очень сильно зависит от Министерства иностранных дел в плане финансирования, что и без того достаточно жалко. Поэтому он не в том положении, чтобы игнорировать их политику, и в данный момент они убеждены, что Коминтерн собирается начать революцию в этой стране".

Пьер Деверо откинулся на спинку стула, сцепил руки за головой и при этом повернулся к окну. "Посмотри вниз, Барни, оглянись вокруг: ты действительно думаешь, что эта страна стоит на пороге революции?" Он саркастически рассмеялся. "Мы, британцы, народ уступчивый: это консервативное и послушное общество, и помните, у нас была революция, какая - сто, сто пятьдесят лет назад: промышленная революция, к счастью, избавила нас от этой чепухи.

- Значит, бедняга сэр Хью застрял между молотом и наковальней. С одной стороны, он не хочет расстраивать своих хозяев тем, что, по-видимому, игнорирует то, что они считают большевистской угрозой, а с другой стороны, он не хочет, чтобы нас застали врасплох из-за отсутствия надлежащей разведывательной операции против немцев. Как следствие, он попросил меня провести шпионскую операцию против Германии, которая будет отделена от всего, что мы сейчас проводим в Германии".

'Могу я спросить, почему?'

- Две причины, Барни. Во-первых, он не доверяет тамошнему посольству, если они уловят какую-либо информацию, которую мы собираем. Они начнут строчить гадкие записки и посылать их с сумкой в министерство иностранных дел, а потом тут будет возня. А во-вторых, что, на мой взгляд, возможно, более важно, сэр Хью придерживается мнения, что эта страна и Германия вполне могут оказаться в состоянии войны в не столь отдаленном будущем. Я знаю, что многие люди считают это причудливой и даже нелепой идеей, но если это произойдет - а мы, конечно, очень надеемся, что этого не произойдет, - то любые агенты, которыми управляет берлинская резидентура, могут быть разоблачены, и их будет очень трудно скрыть. Нам нужно иметь собственных агентов задолго до того, как это произойдет".

Пирс Деверо наклонился к своему столу и взял нераспечатанную пачку Player's Medium Navy Cut. Он открыл пачку и высыпал ее содержимое на низкий столик между ними, прежде чем вынуть две сигареты, одну из которых он сунул в рот незажженной.

"Побалуйте меня на минутку, пожалуйста, Барни, я не потерял сюжет, хотя может показаться, что я потерял". Он спокойно считал сигареты. - Вот и восемнадцать. Если каждая из этих сигарет представляет тысячу человек, то это почти сила пехотной дивизии, согласны?

Барни кивнул.

- А если отложить вот эту пятерку... вот так... то это пять тысяч человек, бригада. Во время Великой войны Службе удалось убедить некоторых военных в ценности первоклассной разведки - некоторых, но не всех. Многие по-прежнему очень скептически относятся к ценности интеллекта. Сэр Хью понял, что их нужно убедить в том, что интеллект действительно работает: нам нужно было доказать, что он имеет, так сказать, реальную ценность. Примерно год назад он познакомился с промышленником, чья работа заключалась в том, чтобы продемонстрировать производителям, насколько машины более эффективны, чем ручные рабочие, и как они окупают себя в долгосрочной перспективе. И вот тут-то и появляются эти сигареты, Барни: хороший шпион - хорошо поставленный, пользующийся полным доверием, превосходный рассудок, хорошие источники - он или она стоит бригады, а сеть шпионов стоит целой чертовой дивизии. Это то, что придумал этот парень-промышленник - пожалуйста, не спрашивайте меня, как он это сделал, но смысл в этом есть, не так ли? Это то же самое, что танкисты настаивают на увеличении инвестиций в танки: они говорят, что за ними будущее, и они намного эффективнее пехоты.

"То же самое и с нашими агентами: приличная сеть на вес золота. Вот где вы входите, Барни.

- Каким именно образом?

- Я хочу, чтобы ты сам нанял своих агентов, Барни. Чтобы найти нужных людей, потребуется время: вы начинаете с чистого листа бумаги, и, поскольку мы не хотим, чтобы слухи об этом распространялись слишком далеко, наши возможности проверить ваших новобранцев будут ограничены, так что вы нужно полагаться на ваше мнение. Думаешь, ты готов к этому?

Барни сказал, что готов, и Пьерс Деверо протянул руку, и Барни Аллен встал, чтобы крепко пожать ее. Он согласился, что сразу же подаст уведомление, а его новый босс сказал, что тем временем он проследит за тем, чтобы вся бумажная работа была сделана, а также начал думать о прикрытии для него.

- Что-нибудь придумаешь, Барни?

- Я не уверен, что ты...

"В качестве легенды для прикрытия? Должно быть что-то, что вам удобно. Но не коммивояжер, боюсь, это слишком заезжено. Прежде чем уйти, Барни, еще кое-что... подумай о новобранцах, о всех, кого ты знаешь...


## Глава 3


Англия


март 1936 г.

- Ты обещаешь мне, что это хороший ресторан, Барнаби?

Барни Аллен подождал, пока не съест свой тартар из бифштекса - блюдо, которое он обычно считал слишком снисходительным в качестве закуски, но Вернер настоял. Заказывай только лучшее, Барнаби, я настаиваю!

"Плющ" действительно один из лучших ресторанов Лондона, Вернер, но вам действительно не нужно было так далеко заходить.

- Я же говорил тебе, Барнаби, что на прошлой неделе я одержал очень хорошую победу в Виндзоре и хотел бы отпраздновать это вместе с тобой! Немец тоже ел бифштекс по-татарски - Барни заметил, что он всегда заказывает то же самое, что и он, - но не выказывал такого же запрета на разговор с набитым ртом.

"Судя по тому, что ты мне сказал, Вернер, это была более чем очень хорошая победа... ты собираешься сказать мне, сколько?"

Вернер Лустенбергер улыбнулся и протянул руки, словно скромность мешала ему говорить, но вскоре пришел в себя. - Я ставлю два фунта, Барнаби, а на самом деле это четыре пари по десять шиллингов. Я не хотел предупреждать букмекеров.

- А шансы, Вернер, смею спросить?

"Шестнадцать к одному - значит, я выиграл тридцать два фунта!"

Барни покачал головой. Это была экстраординарная победа, но он уже начал узнавать Вернера и сомневался, что все было честно. - Возможно, было бы лучше, если бы вы не вдавались в подробности пари, Вернер.

- Почему бы и нет, Барнаби? Ты больше не работаешь в Жокей-клубе.

'Нет, но-'

- Ты теперь учитель, не так ли?

- На самом деле лектор, но тем не менее, Вернер...

"Я знаю человека по имени Джек, который организует пари для людей, которым доверяет. У Джека есть контакт в конюшнях возле Ньюмаркета, где тренируются два фаворита скачек в Виндзоре. Джек убедил этого человека - я назову его Фред...

- Я бы предпочел, чтобы вы его никак не называли, Вернер.

"Джек уговорил Фреда сделать так, чтобы эти две лошади не сбежались в тот день: он должен был дать им поесть... не яд, понимаете, а... его ребенок. Я внес два фунта и дал столько же Джеку за жокея лошади, которая выиграла скачки, чтобы - я не знаю, как это сказать - не выиграть свои предыдущие скачки, чтобы у него были лучшие шансы в этой гонке. . Так что это была игра, Барнаби, и, конечно, она стоила мне четыре фунта, но, как видишь, она того стоила! Джеку потребовалось немало времени для организации, поэтому мне пришлось отдать ему один фунт и десять шиллингов из моего выигрыша".

Барни Аллен покачал головой, и хотя он надеялся, что этим выражает свое несогласие, втайне он был вполне удовлетворен тем, что только что услышал. Вернер казался таким идеальным кандидатом во многих отношениях, предлагая так много из того, что он искал, но у Барни были давние сомнения относительно того, сколько у него стали... готов ли он пойти на риск. Эти сомнения больше не беспокоили его. Он уже собирался затронуть тему, которую обдумывал, когда принесли их основные блюда: Вернер неизбежно подражал Барни, заказывая бифштекс с антрекотом - au point , пожалуйста, - и они ждали, пока их подадут.

- Вы очень мало рассказали мне о своей жизни в Германии, Вернер. Надеюсь, вы не возражаете, если я задам вам один или два вопроса? Я любопытный, знаете ли...

Немец жевал свой стейк и ножом показал, что Барни должен пойти и спросить.

- Мне интересно, ваше настоящее имя - Вернер Лустенбергер?

- Почему бы и нет, Барнаби?

- И извините меня за вопрос, Вернер - я понимаю, что это неудобный вопрос, - но у вас когда-нибудь были неприятности в Германии?

Вернер хотел было съесть кусок стейка, но остановился и взглянул на Барни с хмурым лицом. 'Беда?'

- Вас когда-нибудь арестовывали, Вернер?

- Нет, конечно, нет, Барнаби. Ты думаешь, я преступник?

- Вовсе нет, Вернер, но, учитывая политическую ситуацию в Германии... знаешь, со всем, что происходит, демонстрации и тому подобное... Мне интересно, ты когда-нибудь был вовлечен во что-то из этого?

"Нет, Барнаби, я этого не делал, и я уже говорил вам, что нахожу политическую ситуацию в Германии такой неприятной - это одна из причин, по которой я приехал в эту страну".

- Я подумал, может быть, вы бежали, потому что были политическим противником нацистов?

- Ну, я, конечно, не их сторонник, но и коммунистов, и социалистов у меня мало. Я не очень политичен, Барнаби. Я предпочитаю избегать политики - здесь это сделать проще. Почему ты спрашиваешь меня обо всем этом? Похоже, вы политическая полиция!

"Вовсе нет, Вернер, совсем нет... но мне также интересно..." Барни перегнулся через стол и показал, что его спутник должен поступить так же, "...я не совсем уверен, как это выразить, но вы сказали мне, что предпочитаете мужчинам, - Барни сделал паузу, кашлянул и огляделся, - женщинам. Что ты...

- гомосексуал?

- Пожалуйста, говори тише, Вернер. Это незаконно в этой стране, и я не могу себе представить, чтобы это было терпимо в Германии".

- Нет, но в некоторых городах - в Берлине, конечно, в Гамбурге тоже - это встречается чаще, чем вы, возможно, думаете. Что ты хочешь сказать, Барнаби?

"Мне интересно, доставляли ли вам когда-нибудь эти ваши действия неприятности?"

- Нет, Барнаби. Я всегда был чрезвычайно осторожен и осторожен в том, что касалось этих "действий", как вы их называете.

- Хорошо - значит, у вас нет полицейского досье?

- Нет, Барнаби! Скажи мне, почему ты спрашиваешь.

- Может быть, вы понизили бы голос, Вернер, я вам сейчас скажу, но могу я спросить, где вы на самом деле жили в Германии?

"Мы переезжали: Мюнхен, который я ненавидел, Гамбург, который любил: я проводил время в школе, в Швейцарии и Франции и несколько лет жил в Берлине".

- А ваша работа?

Вернер пододвинул тарелку к середине стола и откинулся на спинку стула, не торопясь зажечь сигарету. - Это больше, чем любопытство, не так ли, Барнаби?

- Вполне возможно, Вернер, но откуда вы получаете доход, кроме лошадей, конечно?

"Отец моей матери был французом, и у него была собственность по всей Европе, в основном во Франции, Бельгии и Германии. Сейчас компанией управляет мой дядя из Парижа, а я помогаю управлять этой недвижимостью. Это несложная работа, я езжу по округе и проверяю, содержится ли недвижимость в хорошем состоянии, и гонюсь за арендной платой, если это необходимо. Это дает мне приличный доход и позволяет удовлетворить мою страсть к скачкам и не задерживаться на одном месте слишком долго".

- Есть ли что-нибудь из этой собственности в Берлине?

"Не так много, как раньше - в последние годы на рынке появилось так много принадлежащей евреям недвижимости, что арендная плата становится очень дешевой. Давай, Барнаби, теперь скажи мне, почему ты хочешь все это знать.

- Я упомянул вам о своей новой работе - колледже неподалеку отсюда, в Холборне, и помимо того, что я являюсь руководителем отдела изучения современных языков, я также являюсь заместителем директора, и одна из моих обязанностей на этой должности - искать колледжи в Европе, которые могут захотеть стать нашими партнерами, и мы интересовались Германией. Я подумал, что если вы вернетесь в Берлин, вы сможете помочь нам в этом отношении. Что вы думаете?'

- Я очень мало знаю об образовании, Барнаби.

"Вам не нужно: мы ищем гражданина Германии, умного, знающего свое дело и умеющего очаровывать людей. Я уверен, ты будешь идеалом.

- Я не уверен, Барнаби. Мне нравится жить в Англии".

- Мы будем платить вам пятнадцать фунтов в неделю вместе со всеми вашими расходами и позволим вам продолжать заниматься другой работой, чтобы у вас тоже был этот доход. Что вы думаете?'

- Пятнадцать фунтов в неделю - вы столько будете платить?

Барни кивнул.

- А что будут включать расходы?

"Аренда, путешествие..."

'Арендовать?'

'Да.'

- Это, безусловно, интересная идея, Барнаби, дай мне подумать.

- И еще одно, Вернер, стоит упомянуть: Олимпийские игры стартуют в Берлине первого августа. Подумайте об этом - более двух недель лучшего спорта в мире! Какое прекрасное время для тебя в Берлине, а? У директора колледжа очень хорошие связи. Мы сможем достать вам билеты на любое количество мероприятий. Очевидно, это будет настоящее зрелище.

Вернер кивнул. - Если я пойду, Барнаби, есть одно условие.

'И что это?'

- Я могу быть в Гамбурге в июле?

"Я не думаю, что это проблема, но почему Гамбург в июле?"

"Немецкое дерби, Барнаби - на Хорнер-Реннбан: крупнейшие скачки в Германии!"


- Я согласился, что ты должен его прощупать, Барни, но, судя по всему, ты пошел и действительно записал его!

- Я подумал, что мне лучше заняться этим, Пирс. Я не подписал его как такового, но я определенно сказал бы, что Вернер очень заинтересован, и я уже говорил вам раньше, я думаю, что он станет идеальным агентом.

'Действительно?'

- Да, Пирс, правда. Он гражданин Германии, без судимостей и политики, умный и очень представительный, у него нет связей, поэтому он может передвигаться по стране. Моя единственная оговорка, как я упоминал ранее, заключается в том, что он... Барни Аллен сделал паузу и закашлялся.

- гомосексуал?

- Да, Пирс.

"Я не уверен, почему это само по себе должно исключать его".

- Я думал, может быть, ты...

- Что... не одобрит? Ну, очевидно, я не одобряю , но дело, конечно же, Барни, в том, что мы вербуем шпиона, а не кого-то, с кем можно поехать в отпуск. Половина учителей, которых я знал в Оксфорде, были гомосексуалистами, и это не мешало им чертовски хорошо справляться со своей работой, и я дрался с майором кавалерии в Ипре, который, как мы все знали, был склонен к этому и был самым храбрым человеком в своем полку. В любом случае, я думаю, это может сыграть ему на руку.

- Как ты до этого додумался?

- Судя по тому, что вы говорите, Вернер привык скрывать большую часть своей жизни: он явно делал это в течение многих лет, и ему это удавалось очень успешно. Это требует некоторой хитрости и, я думаю, немалого мужества. У нас был такой парень в Вене какое-то время. Чертовски хорош в своей работе, нанял несколько первоклассных агентов и очень эффективно управлял ими. Все пошло не так, когда он вернулся сюда и был вынужден уйти в отставку после крайне неудачного инцидента на площади Пикадилли.

- А афера со ставками, в которую был вовлечен Вернер, - это проблема?

"Наоборот, его готовность участвовать в этом показывает, что он готов нарушить правила, что у него есть бутылка. У нас не может быть агентов, которые уменьшают фиалки, не так ли? Послушай, Барни, когда ты будешь со шпионами так долго, как я, ты поймешь, что все они в некотором роде несовершенные персонажи, иначе их не было бы в этой игре. Обычные люди с безупречной и прямолинейной жизнью не склонны становиться шпионами. Лучшие из них - это люди, так или иначе проверенные жизнью. Люди со сложностями в жизни, которым пришлось жить и выживать в том, что я называю тенями жизни, - это тот тип, который нам нужен. Чем больше я думаю о нем, тем больше думаю, что Вернер был бы хорошим рекрутом. Он купился на вашу легенду?

- Ему определенно казалось. Это звучит так приземленно, что я не думаю, что слишком много людей будут сомневаться в этом. Даже моя жена верит в это.

- И вы еще не сказали ему, для чего его завербовали?

Барни Аллен покачал головой. - Что касается его самого, то он едет в Германию, чтобы найти для колледжа новый бизнес - потенциальных партнеров.

- И он казался довольным этим?

"Достаточно счастлив - ему определенно нравится зарплата и тот факт, что мы покроем его расходы".

- И он совсем не был подозрительным, Барни? Я думаю, что я был бы, не так ли? Парень, которого я знаю всего несколько недель, вдруг предлагает мне работу, для которой я не совсем подхожу, с очень щедрой зарплатой... он все это купил?

- Я думаю, что в какой-то мере понял его, Пирс. При всем своем дружелюбии Вернер кажется довольно одиноким: наверное, он привык не доверять людям. Я думаю, что он видит во мне друга и уж точно человека, которому доверяет, иначе я сомневаюсь, что он стал бы доверять мне свою личную жизнь. Думаю, он воспримет мое предложение как акт дружбы.

- Что ж, будем надеяться, Барни, будем надеяться. Просто надеюсь, что он не чует неладное, а?

- Когда мы скажем ему, для чего его завербовали?

- Нет, пока он не пробудет какое-то время в Германии, Барни. Мы не хотим его спугнуть. Как только он побывал там и начал работать на нас - самое время сказать ему, к тому времени, конечно, уже будет слишком поздно, чтобы он передумал. Нравится ему это или нет, к тому времени он станет британским агентом. Он будет знать, что последствия его ухода тогда будут слишком серьезными; ты объяснишь ему это. Ты выглядишь обеспокоенным этим, Барни?

- И да, и нет, Пирс. Просто кажется, что мы заставляем его стать нашим агентом. Это лучший способ?

- Так оно и есть, Барни. Чем дольше вы работаете в этом бизнесе, тем больше вы будете ценить, насколько это неприятно. Мы эксплуатируем людей, обманываем их, подвергаем опасности их жизни, а затем часто бросаем их. Но всегда помните, что мы делаем это не просто так - чтобы защитить эту страну. Как я уже говорил вам, когда вы к нам присоединились, в этой стране многие люди, занимающие руководящие должности, не полностью одобряют то, что мы делаем, как будто шпионаж - это не совсем то, что принято. Они могут сколько угодно смотреть на нас свысока, но я знаю, что мы не можем позволить себе роскошь быть чувствительными к чувствам людей. Хорошая разведка может предотвратить или сократить войны и спасти тысячи жизней. Всегда помните это. Вам лучше отправить герра Люстенбергера в Германию, не так ли?

- Конечно, но есть еще кое-что, Пирс.

'И что это?'

- Вы не могли бы найти ему билеты на Олимпиаду?


## Глава 4


Филадельфия и Нью-Йорк, США


апрель 1936 г.

- Ты хочешь, чтобы я притворился, что не слышал, что ты сказал, Джек?

Джо Уолш вертел в пальцах карандаш с отточенным мастерством барабанщика-мажоретки, не сводя глаз с Джека Миллера, сидевшего по другую сторону стола, подстрекая его повторить то, что он только что сказал.

Джек некоторое время молчал. Он знал, что обаяние и сообразительность, на которые он обычно полагался, будут потрачены впустую на человека, сидящего напротив него. Он также знал, что его редактор не одобрит то, что он только что сказал ему. Уолш сидел спиной к большому окну, под ним шумела Филберт-стрит, а за окном виднелось огромное здание городской ратуши. Сквозь стеклянную стену позади Джек чувствовал движение и драматизм отдела новостей.

"Я сказал, что хотел бы уйти, Джо, и что мне очень жаль, и это не личное".

- Какой ублюдок нанял тебя, Джек?

- Ни один ублюдок не нанял меня, Джо, я же говорил тебе.

"Потому что, если это Inquirer или Daily News, мы пойдем в отдел расследований и вместе разбудим Манчини, скажем ему, что собираемся дать ему эксклюзив: "Редактор убивает репортера в случае оправданного убийства". !'

"В этом не будет необходимости, но если бы это было так, я бы хотел иметь возможность написать историю сам. Что может быть причиной смерти?

Джо Уолш рассмеялся, надвинул очки на макушку и опустил галстук. - Что-то неприятное, Джек, возможно, связанное с цементом.

- Как тот случай в Белла-Виста в прошлом году?

Джо Уолш кивнул и выглядел заинтересованным в этой идее. - Влажный цемент, не так ли, Джек?

- Оно было мокрым, когда ему влили его в горло. Видимо быстро сохнет. Послушай, Джо, если бы я собирался в другую газету, то не в Филадельфии, ты это знаешь. Я бы не сделал этого с тобой.

- Так что же тогда, Джек? Тебе еще нет тридцати, и все знают, что ты лучший писатель в лучшей газете штата. Вы больше не работаете по сменам в отделе новостей, вы не работаете раньше - вы получаете лучшие статьи и возможность писать новостные заметки. Никто не может писать так, как ты пишешь, как ты передаешь атмосферу серьезного новостного сюжета, твой оборот речи".

- Да ладно, Джо... Я никогда не слышал, чтобы ты был так добр к кому-либо, уж точно никогда не слышал, чтобы ты был так добр ко мне!

- Я никогда раньше не заставлял тебя подавать заявление, Джек, вот почему. Только никому не говори, это плохо скажется на моей репутации. Сколько журналистов сейчас в отделе новостей?

Джек Миллер обернулся и пожал плечами. - Не знаю, может, сто?

"И я гарантирую вам, что если я выйду сейчас и заставлю их всех заткнуться на минуту и скажу: "Кто хочет делать ту же работу, что и Джек Миллер?", меня раздавит давка. Так что же, Джек, развод?

- Наверное, да, Джо. Я думал, что пережил это, но на прошлой неделе была первая годовщина - если это правильное слово - и это сильно ударило по мне. Мы были женаты всего три года.

- По крайней мере, детей не было, Джек.

- Это не похоже на утешение, Джо. Может быть, если бы у нас были дети, она бы не пошла обедать с адвокатом, на которого работала, и...

- Это случилось, Джек. Вы не можете корить себя за это. Я говорил вам тогда, что единственный способ справиться с этим - погрузиться в работу и смотреть вперед. Вы написали свои лучшие статьи за последние месяцы, действительно превосходно написали. Посмотрите, сколько мы синдицировали!

- Я знаю и ценю все, Джо, но я просто чувствую, что мне нужно отстраниться от дел. Журналистика слишком вас поглощает; это только дает вам время подумать об историях, над которыми вы работаете. Мне нужно найти время, чтобы подумать о своей жизни".

- Так что ты собираешься делать? Уйти в монастырь?

Оба мужчины рассмеялись. - Я не монашествующий тип, не так ли? Не больше, чем ты, Джо.

"Когда мне было около семнадцати, я думал о священстве".

- Как долго это продолжалось?

"Пару месяцев, пока я не встретил девушку, которая была старше меня на пять лет. Я считал, что после этого меня дисквалифицировали".

- Я думал поехать в Калифорнию. Джек Миллер кивнул на окно. Несмотря на то, что была весна, Филадельфия все еще выглядела холодной и серой.

'А что потом?'

Джек Миллер пожал плечами. - Мой младший брат служит во флоте. Он проходит офицерскую подготовку в Сан-Диего. Наша мама умерла пять лет назад, а папа в прошлом году и...

- Я знаю Джека.

"Я чувствую ответственность за Тома - я - все, что у него есть, и я чувствую, что должна проводить с ним некоторое время, понимаете?"

- Значит, вы тоже присоединитесь к военно-морскому флоту США?

"Нет, у меня морская болезнь".

- Не похоже на план, Джек. Послушай, сделай мне одолжение - дай мне неделю, чтобы посмотреть, что я могу придумать.


То, что придумал Джо Уолш, было поездкой в Нью-Йорк. Он даже сказал, что Джек может приехать накануне и остаться на ночь в отеле, но Джек всегда не любил город: слишком холодно зимой и слишком жарко летом, и он никогда не испытывал ничего между ними. И люди: Филадельфия была достаточно занята, но в Нью-Йорке все торопились, как будто им сказали бежать из города перед инопланетным вторжением.

Так что он сел на первый поезд дня со станции 30- я улица и к тому времени, когда он вышел со станции Пенн на 8- ю авеню, он был приятно удивлен. Было ни слишком жарко, ни слишком холодно, на тротуарах было немноголюдно, и несколько человек даже улыбнулись, когда он направился в направлении Таймс-сквер к Западной 43-й улице, штаб- квартире Associated Newspapers.

Собственная газета Джека Миллера - Philadelphia Bulletin - была одной из четырех газет, входящих в состав Associated. Другими газетами были Chicago Daily News , Boston Globe и New York Globe , и вместе они образовывали нечто среднее между кооперативом и синдикатом, которые следили за публикацией статей друг друга, синдицировали лучшие из них в другие газеты и совсем недавно организовали совместное освещение крупных событий за пределами четырех городов.

"Тед Моррис - нью-йоркский еврей, - сказал Джо Уолш. - Он может показаться вам кратким, как будто он зол. Не беспокойтесь об этом - он такой, какой он есть.

- Я привык к этому от тебя, Джо.

"Он говорит быстро и очень умно, и вы должны внимательно слушать, потому что, когда он шутит, он не улыбается".

"Не могу дождаться встречи с ним".

"Сейчас он отвечает за организацию освещения крупных событий для Associated Newspapers. Группа думает, что это путь будущего, и придает ему большое значение. Тед знает, кто вы: ему нравятся ваши статьи, и он что-то для вас задумал.

- Что такое, Джо?

- Я обещал, что позволю ему рассказать вам. Только убедись, что ты не скажешь "нет"!


Тед Моррис оглядел Джека Миллера с ног до головы, когда тот вошел в свой кабинет с видом на горизонт Манхэттена. Он сказал ему закрыть дверь и сесть, и что он может оставить свое пальто на другом стуле.

- Джо говорит, что ты хочешь уехать в Калифорнию. Он потряс головой, потрясенный. - Ты сошел с ума, Миллер?

- Нет, я...

"В Филадельфии к тебе относятся как к принцу, тебе двадцать девять, и ты лучший писатель в газете, и, судя по тому, что говорит мне Джо, у тебя есть полная свобода выбора, какие истории писать, и... твои статьи когда-нибудь сокращаются, Миллер? ?

"Ну, мои статьи получают подписку и..."

'Нет! Вы понимаете, что я имею в виду, они говорят вам написать полторы тысячи слов на чем-то, а когда вы сдаете это, они говорят, что теперь они хотят, чтобы это было пятьсот, и нанимают пьяного помощника, чтобы отредактировать это - с вами такое когда-нибудь случалось?

'Нет, но-'

- Послушай, Миллер, я знаю, что Уолш говорил тебе, как много он о тебе думает, и что он почти такой же сварливый ублюдок, как и я. Но я чувствую то же самое. Мы не хотим тебя потерять. У нас нет проблем с размещением ваших статей в других газетах группы, и мы можем легко распространять их по всей стране. У вас есть способность писать ясно и просто, но при этом вам удается передать атмосферу и цвет истории. Немногие журналисты вдвое старше вас могут делать это так хорошо, как вы, обычно это приходит с опытом. И вам также удается сочетать проницательность репортера новостей с проницательностью и глубиной автора статей".

Тед Моррис замолчал и улыбнулся - чего Джек не ожидал - прежде чем зажечь сигарету. Он бросил ему пакет. - Тебе нравится Кэмел?

- Это все, что я курю.

- Значит, у нас есть что-то общее. Вы когда-нибудь освещали спорт?

- Я обычно оставляю это для досуга.

- И ты хочешь бросить все это ради того, чтобы посмотреть, как твой младший брат играет с лодками в Калифорнии?

"В прошлом году у меня был неприятный развод, и это сильно ударило по мне. Я просто хотел взять время, чтобы подумать о вещах".

Тед Моррис покачал головой и наклонился вперед.

'Вы говорите по-немецки.'

- Некоторых, я думаю, достаточно, чтобы пройти.

- Почему ты говоришь по-немецки?

- Это проще, чем ирландский.

"Не путай меня с Миллером..."

"Мой прадед был из Германии... мой дед говорил со мной на нем, у меня, кажется, есть слух к языкам".

- Там есть семья?

"Ничего из того, о чем я знаю..."

- Вы случаем не еврей?

- Я смотрел не в последний раз.

- Я здесь шучу, Миллер, особенно еврейские.

- Я хороший католик, не беспокойтесь.

- Какой католик.

'Римский.'

- Ради бога, Миллер... Вы когда-нибудь были в Германии?

- Я никогда не покидал Соединенные Штаты, сэр. И я не практикующий католик, если вы этого хотели. У меня было слишком много практики, когда я был моложе".

- У нас есть кое-что для вас, Миллер, но сегодня мне нужно, чтобы вы дали мне ответ, а затем взяли на себя обязательство. Я спрашивал вас о спорте... вы знаете, что происходит в Германии в августе?

'Олимпийские игры?'

'У вас есть это в одном. Мы, Associated Newspapers, хотели бы, чтобы вы вышли за нас. Мы ищем серию статей за недели, предшествующие Играм, цветные фрагменты - что на самом деле нравится Германии, истории, лежащие в основе новостных репортажей, а затем, как только Игры начнутся, мы хотим, чтобы по крайней мере одна статья в день - не спортивные репортажи, как такие, потому что мы можем получить это от агентств и телеграфных служб, но больше статей о людях и атмосфере. Что вы думаете?'

"Сколько длятся Игры?"

- Две с небольшим недели.

- Очерк каждый день, говоришь?

Моррис кивнул. 'Это проблема?'

'Нисколько.'

- Я не хочу видеть политику, Миллер, держись подальше от нее. Держитесь подальше от всего нацистского, насколько это возможно. Вот почему я спросил, еврей ли ты: немцы не любят евреев; большинство из них пытаются выбраться из страны, а не в нее. Не хотел бы отправить вас туда, где вам не рады. Так что ты думаешь?'

- Я думал, ты хочешь получить ответ сегодня?

"Теперь все будет хорошо".


## Глава 5


Берлин


июнь 1936 г.

- Говорю вам, моя дорогая, это было самое чудесное зрелище, совершенно изумительное. Я почти потерял дар речи!

София фон Наундорф вздохнула, вынося ботинки мужа в прихожую, прежде чем вернуться и сесть напротив него в эркере их благоустроенной квартиры на Потсдаммерштрассе. Они находились недалеко от перекрестка с Шлосс-штрассе, в самом сердце Шарлоттенбурга, и, хотя они жили там почти два года, Софии все еще было трудно поверить, что она живет в такой роскоши: элегантные деревянные панели, четыре спальни на одного человека. вдвоем, вместе с гардеробной для нее, кабинетом Карла-Генриха, библиотекой, столовой и гостиной - и отдельными жилыми помещениями для их горничной.

Ее муж расстегнул ремень и бросил кобуру на полированный стол из орехового дерева рядом с собой.

- Мы откроем бутылку вина, моя дорогая, и я тебе все расскажу. Попроси Ильзу принести одну из бутылок французского вина, которое прибыло на прошлой неделе.

Пять минут спустя он налил два больших бокала вина, проигнорировав просьбу жены о меньшем количестве.

"У меня есть замечательные новости, которыми я хочу поделиться, но я начну свое путешествие сегодня.

София кивнула, стараясь изо всех сил смотреть на мужа и улыбаться, избегая взгляда в окно. Карлу-Генриху не нравилось, когда она не уделяла ему полного внимания, когда он с ней разговаривал.

"Сегодня мне выпала большая честь быть частью группы, посетившей Немецкий стадион, моя дорогая".

Он сделал паузу и посмотрел на нее, ожидая реакции, и она улыбнулась и восхищенно подняла брови.

"Сейчас он известен как Олимпийский стадион, и именно здесь будут проходить основные соревнования Олимпиады. Все готово. Это более чем впечатляюще, это прекрасно - дань немецкой эффективности и планированию. Ни одна другая страна в мире не смогла бы достичь этого. Хотите еще вина, моя дорогая? Вам лучше, мы скоро поднимем тост.

Она позволила ему наполнить свой стакан и поерзала на стуле, чтобы ей было труднее смотреть на улицу.

- Вы слышали о Вернере Марче?

- Я думаю, что он...

"Архитектор стадиона? Правильный! Вернер и его брат Вальтер сами были там, чтобы показать нам все вокруг. Ты знаешь, сколько народу будет на стадионе, дорогая?

София покачала головой. Она прочитала в газете, что это будет 100 000, но знала, что ее муж захочет сделать ей сюрприз.

- Сто тысяч - ты можешь в это поверить?

Она сказала, что не может. Как впечатляет.

"И позвольте мне сказать вам, моя дорогая, кто еще был в этом визите". Он кашлянул, сел прямо и принял более торжественный тон.

- Теодор Левальд и Карл Дием из немецкого олимпийского комитета и Ганс фон Чаммер и Остен - вы о нем слышали?

- Разве он не?..

"Рейхсспортфюрер! Глава Немецкого спортивного управления - весьма импозантный мужчина. Там было также много других чиновников и офицеров СС, и я не назвал вам самого важного человека. Вы слушаете, моя дорогая?

София обернулась, поняв, что смотрела в окно.

- Сам Вильгельм Фрик - министр внутренних дел! И мало того, что он был там, так он отвел меня в сторону и говорил со мной - что вы об этом думаете?

София сказала, что она была очень впечатлена, и наклонилась, чтобы коснуться колена мужа.

"Герр Фрик хочет, чтобы я присоединился к специальному подразделению, которое будет отвечать за присмотр за иностранными гостями на Олимпийских играх. По-видимому, в этой роли будет аспект безопасности - очевидно, поэтому он выбрал меня - но также будет и то, что он назвал дипломатическим и пропагандистским аспектом работы. Мы должны способствовать тому, чтобы многие важные иностранные гости, посетившие Берлин во время Игр, увидели Германию в наилучшем свете. Вся эта чепуха, в которой нас обвиняют... что ж, это будет возможность показать людям чрезвычайно позитивную работу фюрера. Я должен подчиняться непосредственно фон Чаммеру и Фрику.

- Я очень рад за вас, Карл-Генрих, - вы так усердно работаете.

- И у тебя тоже будет роль, моя дорогая. Мы посетим множество общественных мероприятий, когда начнутся Игры и даже раньше. Мы будем развлекать посетителей и очаровывать их, и вы идеально подойдете на эту должность. А теперь к моим особым новостям!

Карл-Генрих фон Наундорф встал, и после минутного колебания его жена сделала то же самое.

"Я должен получить повышение, моя дорогая: теперь я оберштурмбаннфюрер!"

- Звучит... замечательно, Карл-Генрих.

- Это значит, что я эквивалент подполковника. Я в СС всего три года и уже оберштурмбаннфюрер!"

София заставила себя улыбнуться. Безнадежные надежды, которые она позволила себе предаваться насчет ухода Карла-Генриха из СС и возвращения в юриспруденцию, улетучились в одно мгновение.

- А ты, дражайшая, будешь женой оберштурмбаннфюрера!


Квартира располагалась в западной части Тауэнцинштрассе, недалеко от того места, где она соединялась с Курфюрстендамм.

Когда его очень хороший друг Барнаби Аллен сделал ему такое неожиданное и щедрое предложение представлять Холборн-колледж в Германии за пятнадцать фунтов в неделю плюс арендная плата и другие расходы, Вернер Лустенбергер решил, что будет жить как можно ближе к Курфюрстендамм. Это всегда была его любимая часть Берлина с ее оживленной атмосферой, хорошими ресторанами, приличными квартирами и достаточно близко к центру города.

И была еще одна причина. Наряду с Шенебергом это также был один из тех районов, где он, как гомосексуал, мог чувствовать себя комфортно в городе. Несмотря на либеральную репутацию Берлина - даже авангардистского - в городе были районы, которые считались совсем не либеральными, обычно те районы, где господствовали либо нацистская партия, либо коммунисты.

Раньше ему нравились бары, клубы и кафе с преимущественно, если не исключительно гомосексуальной клиентурой, такие места, как Zauberflote, Karls-Lounge, Cosy-Corner или кафе Eldorado. Но к 1933 году все они закрылись, вынуждены были сделать это задолго до того, как в 1935 году нацисты объявили гомосексуализм уголовным преступлением. То же самое было по всей Германии. Это было одной из причин, по которой Вернер Лустенбергер покинул страну.

В последний раз он был в Берлине в начале 1935 года и знал, что в районе Курфюрстендамм все еще есть несколько баров и кафе, где мужчины могут встречаться, обычно в подвалах или подвалах, куда можно попасть через закрытые двери и по темным коридорам, или в комнатах наверху. к которому бармен позволил бы вам подойти, если бы вы знали правильную форму слов и если бы он был уверен, что никто, кому он не доверяет, не смотрит.

Квартира, которую нашел Вернер, была идеальной: на четвертом этаже элегантного дома на северной стороне улицы. Поскольку его квартира находилась в задней части здания, в ней было тише, а издалека открывался вид на Зоологический сад в юго-западной части Тиргартена. На его этаже было всего две квартиры, и его вход был отделен от другого шахтой лифта. Это было очень личное. Сама квартира была небольшой, но оформлена в стиле Баухаус, с современной кухней и ванной комнатой, ярко освещенной гостиной и спальней со встроенным шкафом, что казалось верхом наслаждения.

Он приехал в город в начале мая, сначала потрясенный тем, насколько он изменился. Конечно, это все еще был Берлин, но теперь город стал суровее. В одном из баров, которые он нашел на Уланд-штрассе, он услышал, как кто-то описал город как военный лагерь. Ему потребовалось несколько недель, чтобы сориентироваться, понять, в каких областях он чувствует себя безопаснее, чем в других, в какие места он может доверять людям, какие фразы следует избегать и в какие моменты лучше всего промолчать и двигаться дальше.

Барнаби смутно говорил о том, чем ему предстоит заниматься в Германии. - Лучше поскорее перебраться туда, Вернер, и обустроиться... найти хорошее место для жизни... прочувствовать это место.

'А потом?'

"А потом я приеду в конце июля: мне удалось достать билеты на Олимпиаду. Ты можешь поискать лучшие рестораны, чтобы отвести меня, когда я закончу. Тогда я смогу рассказать вам все о работе.

Это было во время его последней встречи с Барнаби в Лондоне перед его отъездом. Необычно то, что они встретились не в клубе Барнаби или в ресторане, а вместо этого в скудно обставленном офисе рядом со станцией Холборн, который, по словам Барнаби, он использовал, пока его главный офис ремонтировался. И когда встреча закончилась - на самом деле он уже был на полпути к двери, - Барнаби перезвонил ему.

- Тем временем ты можешь заняться несколькими делами, Вернер. Он поманил его обратно в комнату. "Есть несколько человек, с которыми колледжу нужно установить контакт, и вы знаете, что такое почта в эти дни!"

Вернер сказал, что на самом деле он понимает, что в наши дни почта стала более эффективной, как, по-видимому, и большинство других вещей в Германии.

"Тем не менее, у нас есть несколько контактов, с которыми мы хотели бы связаться, и, поскольку вы были там, мы подумали, что сможем убить двух зайцев одним выстрелом, так сказать, и заставить вас доставить их вручную. Мы здесь.'

Барнаби Аллен выдвинул ящик стола, достал пачку конвертов и аккуратно разложил их на столе. Три или четыре из них были довольно громоздкими, остальные менее. Барнаби показал каждую Вернеру. Все они были завернуты в листы бумаги, прикрепленные к конверту скрепкой. Он должен был следовать инструкциям на листке бумаги о том, как доставить каждый предмет, и должен был избавиться от листов бумаги.

Вернер выглядел озадаченным, поднимая сверток. Четыре из них должны были быть доставлены в пределах Берлина: один в дом в Пренцлауэр-Берг, еще один в магазин в Кройцберге, еще два в квартиры в Митте. Затем нужно было доставить посылку в контору в Гамбурге, другую - по адресу проживания в Вюрцбурге, одну - на что-то, похожее на фабрику в Лейпциге, а последнюю - на что-то похожее на еще один офисный адрес в Магдебурге.

- Мне действительно нужно забрать это лично, Барнаби? Я думаю, что почта в Германии в наши дни совсем не плоха. Я мог бы заплатить за почтовые услуги по специальной ставке, которая, по моему мнению, даже более эффективна".

- Нет необходимости, Вернер... нет, пока ты здесь. Это немного деликатно, потому что это клиенты колледжа, некоторым из которых мы должны деньги, другим мы спорим о том, что мы должны. В общем, было бы проще, если бы вы доставили их лично.

Вернер кивнул и взял конверты, положил их в свой портфель, и двое мужчин тепло пожали друг другу руки.

А к июню он благополучно устроился в квартире на Тауэнцинштрассе. Он доставил все конверты в Берлин, а также в Вюрцбург и Лейпциг. Он планировал вскоре отправиться в Магдебург, а что касается Гамбурга, то подождет, пока он не посетит свой любимый город в июле на немецком дерби. Убить двух зайцев одним выстрелом, как назвал бы это Барнаби.

Это было немного странно, должен был он сказать, но проблем не было. Может быть, именно так работали английские колледжи.

Он нашел очень скромный бар под названием "Саксон" на Регенсбургер-штрассе, недалеко от того места, где он жил, где после нескольких посещений ему разрешили зайти в тускло освещенный бар за главным баром, а затем в обмен на то, что составило Получив недельную зарплату в Холборн-колледже, он стал членом Саксонского клуба, что позволило ему пройти через запертую дверь, ведущую в помещения клуба на верхнем этаже.

Жизнь в Берлине, решил Вернер, вовсе не плоха.


## Глава 6


Берлин


апрель 1936 г.

Софью часто поражало, как легко могут стереться из памяти события, так сформировавшие жизнь.

Смерть ее матери была хорошим примером. Ей было пять лет, и хотя некоторые моменты она помнила довольно отчетливо - тетка в черном, говорящая ей перестать плакать и взять себя в руки, приглушенная тишина в доме, когда взрослые уходили на похороны, расческа матери на камин с прядями ее волос, падающими на свет - она не помнила, что чувствовала, когда узнала о смерти матери, или что она делала, пока ее отец был на похоронах. Подруга сказала ей, что это могло быть связано с травмой, о которой в последнее время много говорят, но было странно, как она так ясно помнила одни аспекты, но не помнила другие.

Были и другие события: ее первый день в школе, о котором ей постоянно твердили, что ее тащили туда, где она пиналась и кричала, но о котором она не помнила; ее первый поцелуй, о котором подруга помнила, как она ей все рассказывала, но София не могла даже представить мальчика, не говоря уже о том, чтобы вспомнить его имя; день, когда она была сбита телегой мясника и сломала ей запястье...

София не могла вспомнить, когда впервые встретила свою соседку Эстер. Само по себе это не казалось бы событием, определяющим чью-то жизнь, но чем дольше София знала ее, тем больше она понимала, насколько значимой была эта встреча. Они переехали в квартиру на Потсдамерштрассе в 1934 году, и прошло несколько месяцев, прежде чем она по-настоящему познакомилась с Эстер.

Она знала, что отец Эстер был врачом в больнице Шарите, только потому, что однажды ночью их соседка фрау Шмидт поскользнулась наверху лестницы, и кто-то предложил позвонить доктору Гольдману, и Карл-Генрих сказал, что ни при каких обстоятельствах нельзя допускать фрау Шмидт к лечению. этим евреем, и Софья была потрясена, но списала это на выпивку, которая в те дни была ее стандартным оправданием поведения ее мужа. Ведь когда он был трезв, Карл-Генрих был очень обаятелен и правилен с ней.

По словам Эстер, однажды днем они столкнулись друг с другом, когда вошли в многоквартирный дом: Эстер представилась, а София, по словам Эстер, выглядела так, словно ходила во сне. Но у них, очевидно, был разговор, и София пригласила Эстер в свою квартиру на кофе на следующий день, потому что она вспомнила, как открыла ей дверь и должна была притвориться, что, конечно, помнит их договоренность, и да, пожалуйста, входите... через сюда.

После того, как отца Эстер уволили с работы в "Шарите" в 1935 году, Эстер стала постоянным гостем в квартире Софии, отчаянно пытаясь отдохнуть от напряженности в собственной маленькой квартирке, где семья теперь находилась взаперти. Ее отец сидел в своем кабинете, убежденный, что возвращение на работу - это лишь вопрос времени, в то время как ее мать проводила большую часть дня, плача на кухне, а ее младший брат начал спорить, настаивая на том, чтобы они уехали из Германии.

Эстер всегда приходила, когда Карл-Генрих был на работе и обычно когда горничная ходила по магазинам. Они оба знали, что так безопаснее.

Для Эстер Софья и ее квартира служили своего рода убежищем, где-то она могла поговорить о чем-то другом, кроме своих бед и того, что собирается делать ее семья. Часто они говорили мало, оба наслаждаясь тишиной.

Софии визиты Эстер помогли сохранить рассудок. Эстер была на несколько лет старше ее - около тридцати - и какое-то время изучала психоанализ в Вене. Она молча слушала, как София открывалась: о своих сомнениях по поводу Карла-Генриха; как она чувствовала, что ее заставили выйти за него замуж; как она боролась с его взглядами и... и все это время Эстер слушала и позволяла Софии говорить, а когда та заканчивала, давала какой-нибудь тихий совет.

Она всегда успокаивала: София не должна ни в чем себя винить, ее муж жестокий человек, а она жертва, а жертвы слишком часто считали себя достойными своей участи. Она также не винила Софью за то, что она не бросила Карла-Генриха: это было легче сказать, чем сделать, и вполне может быть началом ее бед, а не их концом.

После того ужасного вечера в ресторане на Ванзее в мае 1935 года она сказала Эстер, что ей пора уходить, что она не может больше оставаться с Карлом-Генрихом.

- Он угрожал мне, Эстер: он сказал, что ударит меня! Я должен уйти, но...

Эстер держала ее за руку, пока София не перестала плакать. - Куда бы ты пошла, София?

Она пожала плечами. - Понятия не имею.

- Вы не говорите на другом языке?

Она покачала головой. - И я не мог оставаться в Рейхе... он бы меня нашел. У меня нет денег, кроме еженедельного пособия, которое он мне дает, но это немного: он настаивает на том, чтобы знать, на что я их трачу. Даже если бы я сохранил часть этого на несколько месяцев, это было бы так мало..."

- Просто подожди, София.

'Что ты имеешь в виду?'

- Выжидай, София, пойми, что инициатива в твоих руках, если ты понимаешь, о чем я. Однажды у вас появится возможность что-то сделать - может быть, сбежать или отомстить. Вы понимаете?'

София сказала, что да, хотя она не была убеждена. Она не видела выхода, она чувствовала себя в ловушке и не могла представить, какая возможность может появиться, чтобы вытащить ее из этой ситуации.

Затем последовали выборы в конце марта 1936 года, на которых евреям не разрешили голосовать, потому что они больше не были настоящими немцами. Нацисты получили 99 процентов фальсифицированных голосов и, естественно, получили все места в Рейхстаге. Хотя им не то чтобы не хватало доверия, этот результат выборов придал нацистам еще большую чванливость и привел к росту насилия против евреев.

В середине апреля - через две недели после выборов - София поняла, что какое-то время не видела и не слышала Эстер. Она всегда ждала, пока она выйдет на контакт; так казалось безопаснее. В конце концов она постучала в дверь их квартиры, и дверь открылась, но она была на цепочке, и София не могла видеть, кто ее открыл. В конце концов Эстер спросила, что ей нужно, и София сказала, что пришла посмотреть, как она, и Эстер попросила ее уйти, а затем помедлила и спросила, безопасно ли ей подняться в квартиру Софии - может ли она пообещать своему Карлу-Генриху не было рядом?

Она подошла через час. София подумала, что Эстер постарела за пару недель с тех пор, как она видела ее в последний раз. Она казалась бледной и осунувшейся, а глаза ее были красными.

- Что-то случилось, Эстер? Ты плохо выглядишь.

Эстер издала короткий саркастический смешок. - Можно сказать, что что-то случилось, София. На нас напали.

'Кто был?'

"Мой отец и брат. Через два дня после выборов, в последний день марта. На Потсдамерштрассе были толпы нацистов, и мы два дня не выходили из своей квартиры, мы были в ужасе. В конце концов мама велела отцу спуститься к нашему шкафу в подвале и принести несколько банок с едой. Когда он не вернулся через двадцать минут, мой брат пошел посмотреть, что случилось. Когда он не вернулся, я пошел вниз. Я видел, что они оба были избиты. У моего отца были синяки на лице и сломанные ребра. У моего брата был сломан нос и неприятный порез на лбу, который пришлось зашивать моему отцу".

- Вы знаете, кто это сделал?

"Человек, который сказал, что ему не нравится мысль о том, что евреи живут в том же многоквартирном доме, что и он".

Эстер некоторое время молчала, почти обвиняюще глядя прямо на Софию.

- Это был Карл-Генрих, София. Человек, избивший моего брата и отца, был вашим мужем.

София почувствовала, как комната закачалась вокруг нее, и ее горло сжалось. Она попыталась заговорить, но не смогла произнести ни слова, поэтому она произнесла слово "извините", а затем почувствовала, как по ее лицу текут слезы, и сквозь них увидела, как Эстер деловито пожала плечами, как будто это ужасное событие было только для того, чтобы быть ожидаемым.

Это было одно из тех событий, сформировавших ее жизнь, которые не изгладились из ее памяти. Она ясно помнила, как сказала Эстер, что сделает все, что в ее силах, чтобы помочь, и Эстер сказала, что у них мало еды, потому что они боятся покидать свою квартиру, а София пошла в кладовую и наполнила две большие сумки едой.

После этого София почувствовала себя ужасно. Она поняла, что ее собственные проблемы ничто по сравнению с проблемами Эстер и ее семьи, и почувствовала себя виноватой за то, что так много говорила о себе. И тогда она поняла, что лучше всего ей последовать совету подруги: выждать время и дождаться наступления времени, когда она сможет сбежать или даже отомстить.


## Глава 7


Берлин


Июль и август 1936 г.

- Не хочу показаться невежливым, Аллен, я просто хотел бы знать, какого черта ты здесь делаешь?

Это был первый раз, когда Барни Аллен на самом деле встретился - то есть разговаривал с ним - с Тимоти Саммерсом, но он знал о нем через друзей и знакомых. Он знал старшего брата Тимоти в Оксфорде и слышал о его сомнительной репутации. "Всегда готов затеять драку", - сказал Пьер Деверо. Барни Аллен определенно знал тип Саммерса: он был примерно на шесть или семь лет моложе Барни - ему было около тридцати пяти, - так что он был слишком молод, чтобы участвовать в Великой войне, и, несмотря на то, что на дипломатической службе был отмечен как высокопоставленный летчик, тем не менее обладал немного щепки на его плече и вытекающая из этого склонность к грубости. Возможно, это объясняет, почему он был первым секретарем в британском посольстве в Берлине, хотя к настоящему времени он действительно должен был бы работать немного лучше - возможно, в ранге министра или даже послом в каком-то менее важном месте, чем Германия.

- Насколько я понимаю, Пьерс Деверо разговаривал с сэром Эриком Фиппсом в Лондоне две недели назад и был совершенно счастлив.

Тимоти Саммерс ощетинился при упоминании имени своего посла, словно чувствовал, что Барни Аллен использует его против него. - Насколько я понимаю, это был короткий разговор на приеме, и Деверо мимоходом упомянул сэру Эрику, что посылает вас, и спросил, все ли в порядке, и сэр Эрик сказал, что это возможно, пока вы не будете шаг и причинить какие-либо проблемы. Он также попросил, чтобы, как только вы появитесь, вы пришли ко мне, чтобы я мог просмотреть школьные правила, отсюда и эта веселая встреча. Мой брат говорит, что в последний раз вы слышали о том, что делаете что-то с лошадьми?

"Я работал в Жокей-клубе: я начал работать с Пирсом в начале этого года. Кстати, как твой брат?

Саммерс пожал плечами. - Очень богат: отказался от церкви вскоре после Оксфорда и теперь зарабатывает деньги, занимаясь чем-то ужасно утомительным в Сити. Итак, скажи мне, почему ты здесь.

Барни Аллен заколебался и огляделся. Британское посольство на Вильгельмштрассе имело отчетливо английский загородный дом и, если бы не вид сбоку на отель "Адлон" по соседству с офисом Саммер, отделанным дубовыми панелями, вполне могло бы быть библиотекой.

"Пирс попросил меня прийти, пока все смотрят на Олимпиаду, и посмотреть, что я могу подобрать".

'Подобрать?'

- Вы знаете... сплетни, информация, как идут дела, кто есть кто... в этом роде.

- Это то, что мы делаем, Аллен.

"Конечно... конечно... и мы определенно не собираемся наступать вам на пятки, абсолютно нет, но он подумал, что свежий взгляд, другая точка зрения..."

- Я бы подумал, что мы делаем это вполне адекватно. Вы уверены, что не вербуете?

- Нет, нет... это не моя работа, Саммерс, я больше... как бы это сказать? - больше похоже на писчие бумаги, парень. Возможно, газеты никто не будет читать, но мы здесь.

- У вас здесь нет никаких агентов, не так ли?

Барни Аллен покачал головой, но не так энергично, чтобы выглядеть оскорбленным этой мыслью, а скорее озадаченным, как будто сама мысль о том, что он может управлять агентом, никогда не приходила ему в голову.

- Значит, Пирс послал вас немного повеселиться, а? Приехать посмотреть Олимпиаду, подружиться с несколькими местными жителями, написать все это, и это будет занесено в папку "Давайте будем зверски относиться к немцам"?

Аллен не отреагировал. Чем больше он смотрел на Саммерса, тем более знакомым становилось его худое лицо и острый нос. Он подумал, что, возможно, видел его на охоте. Жаль, что он не был добычей.

- Позвольте мне сказать вам кое-что, Аллен, и прежде чем я уверяю вас, я говорю с авторитетом и одобрением посла - на самом деле сэр Эрик и я обсуждали этот вопрос только сегодня утром. Важно, чтобы вы понимали, что Германия больше не является врагом Соединенного Королевства. Мы прекрасно понимаем, что в Лондоне существует противоположная школа мысли, которая полна решимости рассматривать Германию как нашего вечного врага. Однако это не так. Великая война закончилась восемнадцать лет назад и...

- Я знаю, Саммерс, я воевал в нем.

Лицо Саммерса покраснело, когда он продолжил. - Великая война закончилась восемнадцать лет назад, и мы подписали с ними мирный договор через год после окончания войны...

- Чем они пренебрегают, Саммерс, они нарушают договор слева, справа и в центре, перевооружая свои силы и...

- Могу я продолжить, пожалуйста, Аллен? Вы упорно используете конфронтационную лексику. Можно было бы ожидать, что через семнадцать лет после подписания Версальского договора некоторые его положения сейчас менее актуальны, чем в 1919 году. Но мы видим много положительных моментов в том, что происходит в Германии в настоящее время. Конечно, есть политика нацистского правительства, с которой мы не согласны, и часто тон герра Гитлера не совсем одобряем, но ведь он обращается к местной аудитории, не так ли? Принцип британской внешней политики - не вмешиваться во внутреннюю политику другой страны. В то же время мы очень хорошо понимаем и действительно благодарны за то, что правительство Германии оказывается решительным оплотом против большевистской угрозы, свирепствующей в Европе. Их политика и подход в этом отношении полностью отвечают интересам Соединенного Королевства, Аллен. Немцы фактически являются барьером между Соединенным Королевством и большевиками в Европе".

- Ради интереса, Саммерс... эта большевистская угроза... извините, если я покажусь наивным или, возможно, я что-то упускаю, но на самом деле, насколько серьезна эта угроза Соединенному Королевству? Я имею в виду, что со времен русской революции они почти не прокатились по Европе.

- Коминтерн повсюду, Аллен!

- Возможно, но они, кажется, проводят большую часть своего времени, сражаясь друг с другом. В то время как человек, естественно, настороженно относится к большевизму в Соединенном Королевстве, он также должен сказать, что он не чувствует слишком неминуемой угрозы".

- Что ты хочешь сказать, Аллен?

"Что нельзя игнорировать угрозу, исходящую от нацистской Германии, только потому, что они не любят большевиков". Барни Аллен остановился, опасаясь, что зашел слишком далеко. Он вспомнил предостережения Пьера Деверо перед отъездом из Лондона.

Постарайся не конфликтовать с посольством, Барни, не зли их... они смотрят на вещи совершенно по-разному, но помни, что даже внутри этого здания господствует мнение... Я подумал, что лучше сообщить им, что ты там, а не они тебя заметят... надеюсь, так они ничего не заподозрят.

- Надеюсь, вы оставите своих коллег из МИ-6 на Тиргартенштрассе в покое? Мы бы не хотели, чтобы вы насторожили немцев, имея с ними какое-то дело.

- Я не собирался туда идти, нет. У Фоули нет дипломатического прикрытия, не так ли?

- Никто из них этого не делает, Аллен, это политика министерства иностранных дел. Офис паспортного контроля для них вполне адекватное прикрытие, дает возможность набраться приличной разведки. Кажется, мы не относимся к шпионажу так, как вы.

'Значение?'

- Это означает, что мы не думаем, что многие из методов, используемых теми, кто занимается шпионажем, полностью... справедливы. И мы обеспокоены тем, что если любая такая деятельность будет разоблачена, это может скомпрометировать Соединенное Королевство, поэтому у них нет дипломатического прикрытия. Таким образом, мы можем запретить любую связь с вашей станцией здесь, если что-то пойдет не так. Кстати, что у тебя за прикрытие?

"Я представляю колледж в Лондоне, Холборн-колледж".

'Никогда не слышал об этом.'

- Ты бы не стал, Саммерс. Это довольно новое. Мы помогли финансировать его, чтобы использовать его как прикрытие".

- И какова ваша роль здесь?

"Несколько расплывчато... ищу колледжи-партнеры и тому подобное".

- Я так понимаю, вы не используете свое настоящее имя?

- Нет, я Эдвард Кэмпион.

- Звучит скорее католически, но, с другой стороны, я полагаю, что половина этой страны католическая. Мы были очень строги с МИ-6 в отношении того, какое прикрытие вы используете.

- Я знаю об этом.

"Мы не хотим, чтобы люди выдавали себя за журналистов или бизнесменов".

'Конечно, нет.'

- Или создавать проблемы.

'Точно нет.'


Пирс Деверо не объяснил, как ему это удалось, но у Барни Аллена были билеты на Олимпийский стадион в качестве члена Британского олимпийского комитета, хотя и на периферии - не в первом ряду, что его вполне устраивало; он хотел быть в привилегированном положении, конечно, но он не хотел быть слишком выдающимся. Его пропуск давал ему свободу передвижения по окрестностям Олимпийского стадиона, доступ ко всем объектам Игр и проезд на специальных автобусах между объектами и по городу.

Он был на стадионе - вместе со 100 000 человек - на церемонии открытия, мероприятии, которое вызывало у него крайнее неловкость из-за его резкого нацистского подтекста. Он наблюдал, как толпа замерла, когда Гитлер объявил Игры открытыми. Он вернулся на стадион на следующий день и до конца той недели, чтобы наблюдать за легкой атлетикой, самым ярким событием которой стало то, что Джесси Оуэнс выиграл золото для Соединенных Штатов в мужском спринте на 100 и 200 метров.

Но главной достопримечательностью Игр было то, что происходило вне событий. На Олимпийском стадионе была зона приема членов национальных комитетов, и аналогичные помещения были на других площадках. Вскоре он понял, что это идеальное место для встреч с немецкими официальными лицами, которые, казалось, собрались там в большом количестве, стояли и ждали встречи с иностранными гостями, а затем делали все возможное, чтобы убедить их в том, какую современную, утонченную и культурную страну они посещают: особенно культура.

Билеты на концерт, может быть, или, может быть, в оперу? Это не проблема. Пожалуйста, позвольте мне организовать это для вас. Есть ли у вас какие-либо вопросы о Германии - существует так много неправильных представлений, которые я с удовольствием развею!

Одна из таких встреч произошла на Олимпийском стадионе в первый вторник, когда он был там, чтобы посмотреть заплывы на 1500 метров. Он прошел в обширную приемную, чтобы выпить, и заметил рядом с собой небольшую группу немцев в форме. Через несколько мгновений один из них подошел к нему, глядя на его бейджик.

"Эдвард Кэмпион из Соединенного Королевства - добро пожаловать!" Мужчина щелкнул каблуками и ненадолго привлек внимание. - А могу я спросить, герр Кэмпион, каково ваше положение в... - Он снова посмотрел на значок. - Британский олимпийский комитет - я правильно произнес?

Английский у этого человека был не очень хорош, и он выглядел вздохнувшим с облегчением, когда Барни Аллен - человек, которого он считал Эдвардом Кэмпионом - бегло ответил по-немецки, объяснив, что он очень высокопоставленный представитель очень важного академического учреждения и насколько важен спорт. нашему молодому поколению и как он был очень рад быть в Берлине на Олимпийских играх, потому что это дало ему возможность увидеть, насколько хорошо все было организовано.

Он извинился за свой немецкий, но его собеседник сказал, что нет, он действительно превосходен, и ему стало стыдно, хотя он не выглядел слишком пристыженным. Это был высокий мужчина лет тридцати пяти, одетый в черную форму, в которой Барни узнал офицера СС, с руническими символами на каждом лацкане.

"Оберштурмбаннфюрер Карл-Генрих фон Наундорф". Резкий кивок головы и еще один стук каблуков, когда он снова вытянулся по стойке смирно, а затем они немного неловко обменялись рукопожатием, и Барни Аллен спросил его, какое, по его словам, его звание, и мужчина сказал, что это оберштурмбаннфюрер, что эквивалентно званию подполковник британской армии.

- Вы когда-нибудь служили в своей армии, герр Кэмпион?

'Слишком молод. Боюсь, я не совсем военный человек: мне больше по душе спорт и образование.

Карл-Генрих сказал, что это не проблема, и объяснил, что он вступил в СС только два года назад, до этого он был юристом, и Эдвард Кэмпион быстро придумал брата-юриста, так что у них было что-то общее, и немецкий хлопнул его по плечу и сказал, да, представь себе.

- Значит, вас очень быстро повысили, Карл-Генрих - за два года вы стали подполковником?

- Действительно, и я очень польщен. Мое последнее повышение было всего несколько недель назад. Честно говоря, герр Кэмпион...

Барни Аллен сказал, пожалуйста, зовите меня Эдвард.

'Конечно. Честно говоря, Эдвард, я думаю, что мое образование и опыт работы юристом были явным преимуществом. Эдвард.

Они еще немного поговорили - о лошадях, о том, как чудесно организованы Игры, а потом Карл-Генрих сказал, что было так много недоразумений по поводу Германии, и Барни сказал, что уверен, что это правда, и в любом случае он не очень интересуется политикой.

Барни Аллен вернулся в приемную во второй половине дня, когда рядом с ним появился офицер СС.

- Было приятно познакомиться с вами сегодня, Эдвард. Эдвард .

'Так же.'

- Могу ли я иметь честь представить вам мою жену, фрау Софию фон Наундорф?

Он не заметил женщину до тех пор, пока из-за своего мужа не появилась стройная и заметно помолодевшая женщина и нежно пожала руку мужчине, которого представили ей как Эдварда Кэмпиона. Барни был поражен контрастом: София фон Наундорф была очень красива, с большими темными глазами, требовавшими внимания, и в ней чувствовалась утонченность и даже утонченность, совсем не похожая на ее мужа. Ее бледную кожу обрамляла и подчеркивала шляпа-клош, которую она носила. Она сказала по-английски, как приятно было познакомиться с мистером Кэмпионом...

- ...Эдвард, пожалуйста!

"Эдвард, оберштурмбаннфюрер упомянул вас ранее, и я так рад познакомиться с вами".

Барни Аллену показалось странным, что она назвала своего мужа его военным званием, но он выпятил грудь от гордости, когда она это сделала. Может быть, он ожидал этого от нее. Казалось, она слегка сжалась, когда ее муж заговорил.

- В четверг у нас дома небольшой званый обед, Эдвард, и мы будем очень польщены, если вы присоединитесь к нам.


Барни Аллена раздражало, что Вернера Люстенбергера не было в Берлине, когда он прибыл в город. Несмотря на то, что он много раз уведомлял его о том, когда он будет там, и обещал встретиться с ним в пятницу перед началом Игр, чтобы выдать ему билеты, немец не явился к месту встречи, бару на Унтер-ден-Линден. .

Вернер наконец ответил на телефонный звонок в своей квартире в среду вечером, вскоре после того, как Барни вернулся в свой отель, увидев, как Джесси Оуэнс побил мировой рекорд, выиграв 200 метров. Немецкую толпу не позабавил вид чернокожего, выигравшего очередную медаль в таком стиле. Барни Аллен так же не был впечатлен Вернером.

- Где, черт возьми, ты был?

"У меня были семейные дела в Аахене, Барнаби, а потом мой двоюродный брат в Париже попросил меня увидеться, и одно привело к другому, но не волнуйтесь, теперь я вернулся. Что я могу сделать для вас?'

Барни Аллен изо всех сил старался не выходить из себя. Последнее, что ему сейчас было нужно, это оказаться не на той стороне Вернера, особенно учитывая то, что он собирался ему сказать.

- Давай встретимся в пятницу вечером, Вернер, нам нужно поговорить. Найди один из тех приличных берлинских ресторанов, о которых ты мне рассказывал, и я дам тебе билеты на Олимпиаду. А конные соревнования? Они начнутся на следующей неделе.

Вернер ответил, что его это не интересует.

- Я думал, ты любишь лошадей?

- Мне нравится смотреть, как они бегают, Барнаби, а не танцуют.

Вернер сказал ему встретиться в шесть в заведении под названием "Саксон" на Регенсбургерштрассе.


Ужин в доме оберштурмбаннфюрера Карла-Генриха фон Наундорфа и его жены Софии был неловким событием.

Барни Аллен был полон решимости, что Эдвард Кэмпион произведет впечатление несколько ошеломленного англичанина, чья работа никого не будет интересовать, что, наряду с его мягким поведением, означало, что немногие люди заметят его. Он был там, чтобы наблюдать, слушать, подхватывать идеи, и кто знает, с кем он может встретиться?

Но с самого начала это казалось неправильным. Двое других гостей были офицерами СС, обоих сопровождали молчаливые жены. Там был человек из Немецкого олимпийского комитета и австрийский журналист, которые большую часть вечера пялились на Барни, но говорили очень мало. Они только что сели за обеденный стол в элегантной квартире, и им все еще подавали закуски - мясное ассорти и картофельный салат, - когда в его адрес прозвучал первый вопрос.

Почему люди в Англии так враждебно относятся к руководству Адольфа Гитлера?

Он взял себя в руки, дав себе минуту или две, чтобы сформулировать ответ, который показался бы вдумчивым, но не конфронтационным. У него не было времени ответить.

Вас не впечатляют достижения Третьего рейха?

У вас в Англии есть евреи, мистер Кэмпион, они и для вас не проблема?

Проблема с демократией в том, что она ведет к неудачам и вознаграждает слабость, разве вы этого не видите?

Почему ваше правительство так терпимо относится к большевизму?

Он залпом выпил весь свой стакан кислого баварского белого - его отец пришел бы в ужас - и пустился в продолжительную защиту Англии: люди не обязательно были враждебны ни к г-ну Гитлеру, ни к Германии, но, безусловно, следует принять что разные страны ведут дела по-разному и, насколько ему известно, Соединенное Королевство не вмешивается во внутренние дела Германии.

А как же евреи, герр Кэмпион, и большевики?

Наступила короткая передышка, когда первое блюдо было убрано, и София сказала, что не хочет говорить, пока будет подаваться основное блюдо - жареный гусь. К нему было немецкое красное вино, и Барни надеялся отвлечь остальных, спросив о вине. Ему сказали, что это шпетбургундер, и он очень приятный, намного лучше, чем белый. "Похоже на бургундское", - прокомментировал он.

- Немецкое вино не хуже французского, герр Кэмпион. Вы собирались высказать свое мнение о евреях и большевиках?

- Должен быть честным, я не очень... политический... человек. Я не уверен, что у меня есть мнение как таковое. Могу я попросить вас передать картошку, пожалуйста?

- Но это больше, чем политика, герр Кэмпион, - сказал оберштурмбаннфюрер. "Речь идет о самом будущем наших стран. Вас, конечно, беспокоит влияние и контроль евреев и большевиков?

- Насколько я понимаю, Карл-Генрих, вы довольно сильно притесняете евреев в этой стране. Вы приняли всевозможные законы, мешающие им вести повседневную жизнь, и десятки тысяч из них покидают эту страну. Сколько евреев в вашей олимпийской сборной? На прошлой неделе я прочитал в "Таймс" , что вы не включили в свою команду прыгунью в высоту по имени Гретель Бергман только потому, что она еврейка!

"Я так понимаю, герр Кэмпион, - сказал человек из Немецкого олимпийского комитета, - что ее исключили из-за плохой успеваемости".

"Ха!" Барни Аллен рассмеялся. "Отстаешь от своего национального рекорда? Ну давай же!'

- Эдуард, пожалуйста, не будем спорить, хотя бы потому, что ты гость в моем доме, да и в нашей стране. Но вы должны оценить угрозу, которую представляют для Германии евреи. Они стремятся спровоцировать новую войну, потому что тогда они получат от нее выгоду, как и от предыдущей. Они контролируют банки и международные финансы и общаются с большевиками, половина из которых и так евреи!"

- Ты знаешь, как нелепо это звучит, Карл-Генрих? Либо они контролируют банки, либо большевики: едва ли они могут быть и тем, и другим. Тебе нужно принять решение.

В этот момент один из других офицеров СС заговорил впервые. Он не видел смысла спорить, и они должны были согласиться не соглашаться, и он понял, что герр Кэмпион интересуется лошадьми - собирается ли он присутствовать на каком-либо мероприятии?

Барни Аллен ушел, как только смог после кофе. Карл-Генрих сказал, что попросит служанку проводить его, но Софья сказала, что она это сделает. Он молча последовал за ней вниз по лестнице многоквартирного дома, и единственным звуком были их шаги. Было еще почти светло, когда она последовала за ним на Потсдаммерштрассе.

- Где ты остановился, Эдвард?

"Кайзерхоф на Вильгельмплац".

Она кивнула, закурила сигарету и предложила ему одну. "Хорошая ночь для прогулки, но вы найдете такси на Шлоссштрассе". Она указала направо. Он поблагодарил ее за прекрасный вечер...

- Это был ужасный вечер, Эдвард! Мне стыдно за то, как мой муж и другие говорят о евреях. Я понятия не имею, что делать и что говорить. Я не в том положении, чтобы спорить с ним, но это слишком ужасно... слышать, как ты говоришь так... добро пожаловать!

- Прости, я...

'Нет, совсем нет! Я не могу передать вам, как освежающе было слышать, что вы выставили их такими дураками, какими они и являются. Если бы я только мог что-то сделать.

Она выглядела отчаянной; ее плечи напряглись, когда она поднесла сигарету ко рту.

- Здесь на первом этаже живет семья - Гольдманны. Такие порядочные люди, их дочь Эстер моя лучшая подруга. Карл-Генрих превращает их жизнь в ад.

- Итак, когда вы сказали, что хотели бы что-то, что вы могли бы сделать?

- Понятия не имею, Эдвард. Что я мог сделать - жена офицера СС?

- Можно мне, может быть, ваш номер телефона, София? Я бываю в Берлине время от времени и, возможно, я мог бы звонить вам время от времени - узнать, как вы, или, может быть, я могу чем-нибудь помочь?

Она медленно покачивалась, ее руки все еще были крепко сжаты, она смотрела в землю и двигала головой, словно обсуждая что-то сама с собой. Затем она посмотрела на него понимающе, словно что-то предчувствовала. - Это очень заботливо с твоей стороны, Эдвард, но я думаю, что со мной все будет в порядке.

- Но как знать, София, просто дружеский звонок узнать, как ты: может быть, мы могли бы встретиться за чашечкой кофе.

Она посмотрела на него и улыбнулась. - Было бы так приятно получить известие от тебя, Эдвард.


## Глава 8


Берлин


август 1936 г.

Был теплый и приятный вечер, когда Барни Аллен вышел из квартиры фон Наундорф на Потсдаммерштрассе. Гостиница находилась на Вильгельмплац, что, вероятно, было слишком далеко, чтобы идти пешком, но пока он был счастлив подышать ночным воздухом, как выразилась бы его мать. Неприятная атмосфера за обедом заставила его чувствовать себя напряженным и злым, и он хотел успокоиться.

Сначала он злился на себя за то, что втянулся в спор. Он беспокоился, что разозлил их и тем самым поставил под угрозу свое прикрытие. Но тут он вспомнил инструктаж Пьера Деверо перед поездкой - он назвал его учебным пособием и даже дал название: "Как вести себя в полевых условиях".

Всегда ведите себя как можно естественнее... Не будьте слишком репетируемыми... или контролируемыми.

Поразмыслив, он понял, что, вероятно, вел себя примерно так, как они и ожидали от Эдварда Кэмпиона: сначала вежливый и даже неохотный, но готовый отстаивать свою точку зрения и гораздо более склонный занять британскую позицию, чем немецкую.

А потом была София. Всегда, конечно, могло быть, что это была подстава, что ее муж заметил его как легкую добычу на стадионе, и ее роль заключалась в том, чтобы убедить его, что она презирает взгляды своего мужа и что он может ей доверять. В ее поведении определенно было что-то неправдоподобное: на Олимпийском стадионе она до последнего дюйма была верной женой нацистского офицера. Она даже называла своего мужа по званию оберштурмбаннфюрера.

С другой стороны, с другой стороны... он несколько раз замечал ее за обеденным столом. Она, казалось, изо всех сил старалась не реагировать, и он заметил, что ее лицо покраснело, а костяшки пальцев побелели, когда она сжала столовые приборы. Она казалась искренней, когда разговаривала с ним на улице, искренне расстроенная тем, что сказал ее муж и другие. И когда он предложил ей позвонить - он чувствовал, что не сделать этого было бы упущенной возможностью - она, казалось, поняла, что он имел в виду.

Она вполне может быть вероятным источником - он обсудит это с Деверо. Возможно, как только Вернер будет на борту, он сможет ее проверить. Она упомянула что-то о том, что у нее есть еврейские соседи - Гольдманы. Это можно было легко проверить, подумал он.

Он направился на восток от Шлоссштрассе и теперь был на Кауфманнштрассе, собираясь повернуть направо на Рихард-Вагнерштрассе. Он остановился, чтобы зажечь сигарету, и на мгновение постоял у витрины магазина. В городе стало намного спокойнее, легкий ветерок начал дуть, а свет угасал. Он заметил мужчину, стоящего метрах в двадцати позади него сразу после перекрестка с Вильмерсдорфером. Он мог бы поклясться, что тот самый человек прошел мимо него раньше.

Барни Аллен помолчал еще немного, дав себе время докурить сигарету и приняв вид человека, у которого есть все время на свете. Мужчина позади него все еще смотрел на витрину. Когда Барни Аллен двинулся дальше, он внезапно остановился всего через несколько метров и обернулся. Мужчина приближался к нему, теперь не более чем в пяти метрах.

Мужчина улыбнулся и махнул рукой, показывая, что Аллен должен продолжать двигаться. К этому времени он был рядом с Алленом и тихо говорил по-английски.

- Мы продолжим идти в том же направлении, куда вы направлялись - предположительно, в сторону Вильгельмплац? Долгий кровавый путь. Барни Аллен сделал паузу, но мужчина дружески похлопал его по спине. Он стоял не слишком близко и находился слева от Аллена - ближе к зданиям; наименее опасная позиция.

Всегда старайтесь располагаться на обочине дороги, если вы идете с кем-то, Барни: меньше шансов попасть в ловушку, легче уйти, если вам нужно.

- Давайте перейдем здесь и направимся в сторону Берлинерштрассе, а? Я говорю, могу я выпросить у вас сигарету? Мужчина явно был англичанином, его акцент был среднего класса с намеком на север. Начальная школа, решил Барни Аллен, определенно гимназия.

"Там есть скамья - может, присядем и насладимся сигаретами?" Только когда они сели, мужчина представился, позволив при этом быстро пожать руку.

- Мур, если вам интересно: Ноэль Мур. Я работаю в офисе паспортного контроля на Тиргартенштрассе. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

Барни Аллен прекрасно понимал, что имеется в виду резидентура МИ-6 в Берлине, но будь он проклят, если собирался признаться в этом незнакомцу, который нашел его на улице. Он пожал плечами, показывая, что нет, он не знает, что это значит.

- Вы парень Деверо, не так ли? Не смотри так беспокойно, мы на одной чертовой стороне. Барнаби Аллен, комната 476 в Кайзерхофе - рад видеть, что у Деверо есть бюджет на Кайзерхоф - здесь на имя Эдварда Кэмпиона. Оценки из десяти?

'Извините?'

"Как я это сделал, Барни... правильные имена... правильный номер комнаты? Похоже, вы не играете в мою маленькую игру... Я не ожидаю, что вы будете мне доверять в данный момент, но как насчет того, чтобы выслушать меня, а затем, когда вы поговорите с Деверо, вы скажете, что столкнулись с кем-то, кто его знает, по имени Осборн, который работает с Уокером. Он скоро скажет вам, что мы в одной команде. Твой ужин у фон Наундорфа - я полагаю, он был неприятным, а? Я ненавижу нацистов, абсолютно ненавижу этих ублюдков".

Он сказал это с такой злостью, что Барни Аллен вдруг счел его вполне правдоподобным. - Это было довольно неприятно, да... Вы его знаете?

- Знай его , это часть моей работы - Фрэнк хочет, чтобы мы составили список тех, кто есть кто в нацистской партии, а Фрэнк, будучи Фрэнком, считает, что нам нужно сосредоточиться на подающих надежды типах - тех, кому за тридцать, быстрого продвижения по службе и т. д. и так далее: он называет это выявлением талантов. Фон Наундорф в июне получил звание подполковника, так что мы очень внимательно следим за ним. Что-нибудь интересное или обычная антиеврейская и гитлеровская чепуха?

- Как вы говорите. Когда вы упоминаете Фрэнка, вы имеете в виду...

- Фоули, Фрэнк Фоули - майор Фрэнк Фоули, здесь начальник резидентуры, как вы, без сомнения, знаете, но совершенно справедливо не признаете. Я его номер два или три, никогда не бывает уверенным - иерархия не является его сильной стороной. Фрэнк просто чудо, как он терпит этих ублюдков в посольстве, я понятия не имею. Я надеюсь, вы извините мой язык, но они - куча дерьма, каждый из них. Они предпочли бы, чтобы нас здесь не было, и изо всех сил стараются как можно больше затруднить нам нормальное функционирование. Вы знаете, что они не дадут нам дипломатического статуса?

- Я слышал.

- Даже для Фрэнка, что, извините за каламбур, является откровенным оскорблением. А потом они требуют, чтобы мы фактически управляли офисом паспортного контроля, который, уверяю вас, является работой на полный рабочий день вдобавок ко всему остальному, что мы должны делать, но есть поворот - могу я выклянчить еще одну сигарету?

Он подождал, пока они оба не зажгут свои сигареты. - Они думали, что загнать нас на Тиргартенштрассе - это способ спрятаться, но на самом деле это было чертовски полезно, потому что это позволило Фрэнку вести свою собственную операцию, вдали от этих любопытных глаз в посольстве. Ради интереса, кого вы там видели?

"Саммерс".

Ноэль Мур рассмеялся. - Странный тип, даже по-немецки толком не говорит. Наверное, травили в школе. В любом случае, вы, наверное, удивляетесь, почему я пристал к вам на улице?

- Да, это пришло мне в голову.

"Фрэнк гений, знает все, что происходит в этом городе, несмотря на все усилия посольства. Он также знает, что происходит на базе, поэтому он знал о том, что вы приедете сюда. Он попросил меня быть посланником, и сообщение состоит из двух частей: во-первых, добро пожаловать в Берлин - willkommen , как говорят в этих краях; во-вторых, не приближайтесь к нему и не приближайтесь к нашему дому на Тиргартенштрассе, пожалуйста, - слишком опасно, они следят за нами, как ястребы, и это только посольство! И, наконец, он, конечно, не ожидает, что вы нам что-нибудь расскажете или дадите нам хотя бы намек на свое задание, но он подозревает, что Деверо может организовать свою собственную операцию, и Фрэнк просто хочет, чтобы вы знали, что он думает, что это чертовски Хорошая идея, хотя Фрэнк и не сказал бы, черт возьми, церковь и все такое.

- Спасибо, Ноэль.

- Не упоминай об этом. Если подумать, это было три вещи. И вот четвертый, пока я на нем. Можем ли мы чем-нибудь помочь?

- На самом деле есть, Ноэль, судя по тому, как ты об этом упомянул. Не могли бы вы узнать, есть ли у фон Наундорфов соседи-евреи в их квартале, и если да, то их имена?

Ноэль Мур кивнул. "Меня это не удивит, Шарлоттенбург - очень еврейский район, хотя многие из них сейчас пытаются выбраться, и я не могу сказать, что виню их, Фрэнк считает приоритетом помочь им. Я проверю и передам вам записку. О, есть еще кое-что.

Ноэль Мур огляделся, а затем встал. Он сказал Барни Аллену, что им следует идти пешком.

- Слышал о Reichs-Rundfunk-Gesellschaft?

- Что-то связанное с радио?

"Это главная радиостанция здесь, в Берлине, вещает, конечно же, на немецком языке через национальные и региональные станции, и теперь они начинают выпускать программы на других языках, включая английский. Базируется в довольно великолепной специально построенной студии недалеко отсюда, в Вестенде, на Масуреналлее - возможно, вы проходили мимо нее по дороге на стадион. Раньше он находился в ведении Министерства внутренних дел, но теперь он находится в ведении Геббельса, довольно нелепо названного Министерством народного просвещения и пропаганды. Нацисты вкладывают в это много денег, они считают радио одним из своих главных пропагандистских орудий, и нужно быть честным и сказать, что они ужасно хороши в таких вещах, хотя, конечно, их послание презирают".

Теперь они были на Берлинерштрассе, недалеко от перекрестка с Маршштрассе. Ночью там было на удивление многолюдно, много парочек на прогулке, половина мужчин в форме.

"Возможно, вам вскоре захочется взять такси, но позвольте мне перейти к тому, о чем я говорил в первую очередь - я понимаю, что склонен рассказывать довольно много предыстории, Фрэнк говорит, что мне нужно быть более кратким. Reichs-Rundfunk-Gesellschaft удобно сокращать до RRG, как BBC, а? Теперь я подхожу к следующему. В последнее время они, похоже, привлекли к себе на работу довольно странных типов из-за границы, и мы заметили, что некоторые из них - британцы. Насколько мы можем судить, некоторые из них здесь, потому что они симпатизируют нацистам, другие потому, что оказались в Берлине - женаты на немцах и тому подобное - и для них это работа.

- Фрэнк считает, что они интересные, но нам ни в коем случае нельзя приближаться к ним ближе, чем на милю - если посольство узнает, станцию закроют на ночь. Что касается их, мы не должны иметь ничего общего с британскими подданными здесь, в Германии, но Фрэнк считает, что ничто не мешает вам взглянуть на них.

- Вы имеете в виду пойти на радиостанцию?

- Нет, нет... радиостанция представляет собой огромное треугольное сооружение, окруженное тремя дорогами, главная из которых - Масуреналле, как я уже говорил. Рядом с Masurenallee находится улица поменьше под названием Soor Strasse, где есть бар Der Grüner Baum , и они, как правило, собираются там. Один из них особенно привлек наше внимание - здоровяк с румяным лицом и усами, как у Гитлера. Он такой же англичанин, как мы с вами, но называет себя Фрицем, и мы понятия не имеем, кто он на самом деле. Многие другие подчиняются ему, и мы думаем, что он может быть важен там, или это может быть просто хвастовство. Ему, кажется, трудно держать свое мнение при себе после того, как он выпил пару стаканов: было слышно, что он очень пронацистски настроен, и мы хотели бы узнать о нем больше, узнать, кто он такой. Если он окажется на нашей стороне, то он весь твой. Как это звучит?'

Барни Аллен сказал, что это звучит довольно неплохо, и он вполне может поступить так, как предложил Ноэль, а затем спросил Ноэля, как с ним связаться, и Ноэль сказал, чтобы не беспокоился, он легко его найдет, и они оба рассмеялись. К этому времени они были уже на углу Софиенштрассе, и Ноэль сказал, что ему лучше взять такси, пока не стало слишком поздно, и не мог бы он выкурить еще одну сигарету?


Вернувшись в номер 476 в "Кайзерхоф", Барни Аллен сел за маленький стол, держа одну руку на телефоне. Он был поражен, обнаружив, что в каждой спальне отеля есть собственный телефон - он не слышал об этом раньше и не был уверен, что понимает в этом смысл, но теперь он был благодарен. Он попросил оператора соединить его с лондонским номером.

Если тебе нужно позвонить мне, Барни, пожалуйста, только если это важно, а не для того, чтобы поболтать о погоде или узнать, как проходит контрольный матч.

'Привет привет? Это Эдвард в Берлине. Я тебя разбудил?

Пьер Деверо звучал так, как будто его действительно разбудили, и он двигался. "Постойте на галочке. Вот и мы. Все в порядке, Эдвард?

- Да, все замечательно, спасибо, извините - я и не знал, что уже так поздно.

"Нет проблем: а как игры?"

"Замечательно: эти немцы точно умеют организовывать большие мероприятия. Каждая деталь была продумана, это очень впечатляет".

Предположим, что немцы подслушивают каждое слово каждого звонка.

- Я просто подумал, что вы хотели бы знать, что сегодня вечером я столкнулся с парнем, который говорит, что знает вас. Его зовут Осборн, он работает здесь с Уокером, которого вы, по-видимому, тоже знаете.

Небольшая пауза. Пирс Деверо сложил два и два, чтобы понять, что Осборн и Уокер были Ноэлем Муром и Фрэнком Фоули. Его ответ был бы критическим.

Осборн? Да, он старый друг. Уокер тоже. Как забавно ты столкнулся с ним. Передайте ему мой сердечный привет.

Барни Аллен налил себе большой стакан виски и, что для него необычно, выпил его чистым. Если бы Деверо ответил, что не знает их, это было бы плохой новостью, а если бы он назвал их "знакомыми", это было бы очень плохой новостью. Но реакция не могла быть более положительной.

По словам самого Ноэля Мура, они были на одной чертовой стороне.


В пятницу вечером Барни Аллен прибыл на Регенсбургерштрассе в половине пятого, выделив себе полчаса на осмотр "Саксона", прежде чем отправиться на встречу с Вернером в шесть часов, как они и договаривались.

Приходи на место встречи пораньше, Барни, дай себе время все проверить.

Посмотрите, есть ли задние или боковые входы - посмотрите, какие люди входят и выходят.

Делайте это из точки, расположенной по диагонали, но проходите мимо, но не слишком часто.

Не слоняйтесь по улицам - пройдитесь по кварталу.

Район казался достаточно приятным, но "Саксон" определенно не был тем местом, которое он имел в виду. Он надеялся найти приличный ресторан, но это место не было похоже на ресторан, это был скорее бар, чем что-либо еще, и слово " клуб" на фасаде не предвещало ничего хорошего. Это определенно не было похоже на клуб, к которому он привык.

Он заметил, что Вернер вошел незадолго до шести, и подождал еще пять минут, просто чтобы убедиться, что с ним никого не было.

Оказавшись внутри, ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к тусклому свету, и только тогда он заметил Вернера в конце бара, разговаривающего с молодым человеком. Он подождал, пока они закончат, и они обменялись слегка неловкими волнами узнавания, прежде чем Вернер подошел и сказал - без даже "привет" или "как дела" - следовать за ним. Он постучал в дверь сбоку от бара, и как только она открылась, они поднялись наверх. Барни надеялся, что они окажутся в ресторане, но комната была окутана сигаретным дымом, с небольшим баром в конце, громко играл джаз на граммофоне и публикой, состоящей исключительно из мужчин, и каждый из них смотрел на него так, будто он был злоумышленником.

- Это мой клуб, - сказал Вернер, хозяйски обводя комнату рукой.

- Довольно отличается от моего.

- А ваши женщины пускают?

'Конечно, нет!'

- Что ж, в конце концов, не слишком отличается. Что бы вы хотели выпить?'

Барни сказал, что пива было бы неплохо, и они вообще готовят еду?

- Нет, не волнуйся, мы найдем, где поесть. Я подумал, что мы могли бы начать здесь. Как вы, наверное, догадались, это очень уединенное место, и вы сказали, что нам нужно поговорить. Пройдем туда, где нас никто не услышит.

Они перешли в другую комнату, где было гораздо тише, и сели в одиночестве в углу, никого в пределах слышимости, и несколько минут пили пиво и болтали. Вернер упомянул о большой скачке в Гамбурге и своей поездке в Аахен, а затем описал свою квартиру и сказал, что Барни действительно должен нанести визит, и Барни попросил Вернера называть его Эдвардом, пока он будет в Берлине, а затем заговорил об Олимпийских играх и сказал, несмотря ни на что. это было действительно впечатляюще.

- Почему ты хочешь, чтобы я называл тебя Эдвардом?

Барни огляделся. Единственными другими мужчинами в комнате была пара, которую Барни сначала принял за отца и сына, но теперь понял, что, возможно, это не так: они очень интересовались друг другом и не обращали на них внимания.

- Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, Вернер.

- Чтобы сказать мне, что у тебя новое имя?

Барни чувствовал, как быстро бьется его сердце. Он нервничал и боялся этого момента. Он заверил Пьера Деверо, что Вернер ничего не подозревает и видит в нем друга, и, похоже, так оно и было. Он беспокоился, что Вернер будет чувствовать себя ужасно разочарованным: преданным. Он просто надеялся, что не будет слишком сильно раздувать сцену, особенно в таком месте, как это.

Барни наклонился вперед, теперь его тело закрывало Вернера от остальной части комнаты и приближало его к себе. "Когда я нанял вас работать на меня, Вернер, я, возможно, не был так откровенен, как мог бы быть в то время, в отношении того, на кого вы будете работать".

- Ты сказал для своего колледжа, Барнаби. Вы хотите, чтобы я нашел возможных партнеров. На самом деле в Аахене я нашел такой колледж, у меня даже есть имя тамошнего человека, который...

- Нет, Вернер, это... Послушай, я сразу перейду к делу.

Будьте с ним откровенны, Барни: убедитесь, что он полностью понимает то, что вы ему говорите. Избегайте эвфемизмов!

Он колебался, пытаясь вспомнить короткую речь, которую так тщательно репетировал. Если бы Вернер отреагировал отрицательно, это было бы катастрофой как для Службы, так и для Барни лично. Его прикрытие будет раскрыто, и он останется без важного агента, человека, вокруг которого он пытался построить сеть. Вернер с любопытством смотрел на него, интересуясь тем, что он собирался сказать.

"Пожалуйста, выслушай меня внимательно и выслушай меня, и если ты собираешься реагировать, пожалуйста, делай это тихо. Я работаю на британскую разведку, Вернер. Моя работа в колледже Холборн - это то, что мы называем прикрытием, способ скрыть то, чем я действительно занимаюсь. Мы пытаемся выяснить, что на самом деле происходит здесь, в Германии, и для этого нам нужно, чтобы на нас работали немцы, которым мы действительно можем доверять".

Он посмотрел на Вернера, который моргал, но не проявлял никаких других признаков реакции.

- Такие люди, как ты, Вернер. Мы завербовали вас в качестве одного из наших агентов.

Это прозвучало слишком резко. Он хотел сказать: "Мы хотели бы завербовать вас..."

- Для чего завербовал меня, Барнаби?

- Я только что сказал вам, Вернер, как британский агент.

- В самом деле... ты имеешь в виду...?

'Да.'

Помните: не допускайте непонимания - будьте решительны!

- А если я не хочу, чтобы меня вербовали, Барнаби?

- Эдвард, пожалуйста.

"Эдвард".

- Что ж, боюсь, это не совсем так работает, Вернер. Вы уже работаете на нас. Вы мало что можете сказать.

'Действительно? Возможно, вы могли бы объяснить. Барни удивил тон Вернера: скорее пытливый, чем враждебный.

- Те посылки, которые я дал тебе в Лондоне - те, которые я настоял, чтобы ты доставил лично? Я думаю, что нужно было доставить четыре по адресам в Берлине, затем в Гамбург, Вюрцбург и Лейпциг".

- И Магдебург.

'Это верно. Все эти адреса были контактами британской разведки, Вернер. Мы - вы - передавали им сообщения. Так что в каком-то смысле вы уже начали работать на британскую разведку, и как только вы начнете... ну, вот и все. Что касается гестапо, вы британский агент.

- Как об этом узнает гестапо?

Барни пожал плечами.

"Похоже, меня шантажировали".

- Это слишком сильно сказано, Вернер.

- Я думаю, что на самом деле это довольно мягко сказано. Конечно, я мог бы все упаковать и вернуться в Британию".

В общем, Пирс, я скажу Вернеру, что шантажирую его?

Абсолютно, Барни!

Разве он не будет в ярости, я имею в виду, что я...

Ты сказал, что он тебе доверяет, что он твой друг?

Сомневаюсь, что он будет после этого.

- Это больше не вариант для тебя, Вернер. Мы ограничили тех, кого впустили, и я думаю, у вас возникнут трудности в этом отношении. Нравится вам это или нет, но вы работаете на нас, но я не хочу, чтобы вы излишне беспокоились... это не должно быть опасно, это больше касается того, чтобы держать ухо востро, передавать сообщения, собирать интересные сведения. информацию и, возможно, даже дайте мне знать, если встретите кого-то еще, кто, по вашему мнению, может подойти для работы на нас".

Долгое молчание, во время которого Барни мог бы отругать себя за слово "опасный", но Вернер выглядел на удивление расслабленным, допив пиво и закуривая сигарету. Когда он посмотрел ему в глаза, в нем не было той враждебности, которую Барни ожидал.

- Я действительно думал, что пятнадцать фунтов в неделю плюс все мои расходы - это очень щедро.

- Я собирался сказать вам, что он увеличивается до семнадцати фунтов в неделю.

- Я мог бы сказать "нет", не так ли?

- Конечно, но вы бы рискнули?

"Я рисковал всю свою жизнь. Я могу уехать из Берлина сегодня ночью, и вы никогда меня не найдете, и я не верю, что вы расскажете гестапо.

Он посмотрел прямо на Барни, сильно затягиваясь сигаретой, и Барни почувствовал себя плохо. Он не сомневался, что так и будет. Вернер вежливо прощался и тихо исчезал.

'Но...'

- Но что, Вернер?

- Но то, что ты только что сказал мне, Барнаби... Эдвард... звучит так захватывающе! С тех пор, как я вернулся в Германию и провел время, путешествуя и встречаясь с людьми, я был потрясен - это было достаточно плохо, когда я уехал, но теперь... То, как обращаются с людьми, не только с евреями, но и с нами, гомосексуалистами, политическими оппонентами... Я подумал до того, как я уехал, что нацисты были настолько нелепы, что рано или поздно люди от них устанут, и они уйдут, но теперь я понимаю, что этого не произойдет... я собирался сказать вам, что не думал, что смогу здесь жить гораздо дольше, но теперь вы говорите мне, что я могу что-то с этим поделать.

'Так что вы-'

- Так что, конечно, я буду работать на тебя, Эдвард - я думаю, это чудесная идея!


## Глава 9


Берлин


август 1936 г.

"Всегда помни, Миллер, журналистика процветает за счет невзгод и несправедливости".

Это был его первый год в Philadelphia Bulletin , и Джо Уолш читал одну из своих специальных проповедей посреди шумной комнаты, где непрекращающийся звук криков и пишущих машинок вскоре заставил некоторых понять, что журналистика не для них. . Джек Миллер вернулся в редакцию, чтобы пожаловаться на несправедливость полиции, отказывающей кому-либо вернуться в ветхий многоквартирный дом, где произошла стрельба, даже семье жертвы. Все чувствовали себя обиженными.

- Но вот твоя история, Миллер - несправедливость и гнев. Смотри, плохие новости продают газеты. Каждый год какой-нибудь новый менеджер - обычно парень с высшим образованием, который еще только учится бриться - приходит на верхний этаж и, посмотрев на цифры продаж, считает, что у него все получилось. Если газета продает столько экземпляров, когда она полна плохих новостей, подумайте, сколько бы мы продали, если бы сосредоточились на хороших новостях: и знаете, что я им говорю?

Джек Миллер наклонился вперед, чтобы не пропустить, что Джо Уолш скажет незадачливому менеджеру с высшим образованием.

- Я говорю им, что мы продадим вдвое меньше экземпляров, чем тогда, когда газета будет полна плохих новостей. Если вы обнаружите несправедливость, у вас будет история".

Джек определенно нашел свою историю в Берлине. Город, да и вся страна, воняли несправедливостью. Место подпитывалось этим. Вы встречали его на каждой улице и почти в каждом разговоре.

Но он прибыл в Берлин в конце июня и в течение первого месяца не высовывался и сосредоточился на том, чтобы найти дорогу и разобраться со своей аккредитацией. Теду Моррису из Нью-Йорка нужен был постоянный поток цветных деталей - предыстория Игр, на что были похожи немецкие поезда, еда... ничего, что могло бы принести ему какие-либо награды, но достаточно, чтобы Ассошиэйтед и ее газеты были довольны. Ему сказали держаться подальше от политики - "нацистской ерунды", как назвал ее Тед Моррис. С этим было трудно смириться, потому что Джеку Миллеру было очевидно, что это была история. Если журналистика процветала за счет невзгод и несправедливости, то Берлин был в ней местом высшего образования.

Но для этого придется подождать до Олимпиады. И, к своему удивлению, он нашел великолепную историю о несправедливости на Играх.

Оно пришло в первый понедельник, 3 августа. День обещал быть хорошим для Соединенных Штатов: Джесси Оуэнс, Ральф Меткалф и Фрэнк Вайкофф будут участвовать в финальном забеге на 100 метров среди мужчин на Олимпийском стадионе, а позже футбольная команда Соединенных Штатов будет играть с Италией - и Джеком Миллером. разработал способ, которым он мог освещать оба события. Один только финал на 100 метров дал ему много материала еще до того, как стартовый пистолет выстрелил. И Оуэнс, и Меткалф выиграли свои полуфиналы, и было бы шоком, если бы кто-то из них не выиграл финал. И оба были чернокожими, и, учитывая, что Игры были задуманы как своего рода праздник нацизма, была бы замечательная ирония, если бы представители того, что нацисты называли низшей расой, оказались лучшими спортсменами в мире. И в качестве бонуса Ральф Меткалф был из Чикаго, где издается " Дейли ньюс" , одна из газет "Ассошиэйтед".

Джек Миллер написал 750 слов о финале, сосредоточив внимание на сдержанной реакции - и некоторой враждебности - со стороны немецкой публики на победу Оуэнса, с парой пунктов ближе к концу о человеке из Чикаго, выигравшем серебро. Он работал над каламбуром о Городе ветров, который ему действительно понравился. Он подал документы из пресс-центра на стадионе, а затем направился на Постстадион в Моабите, где футбольная команда США встречалась с Италией.

До того дня Джек Миллер не был большим футбольным фанатом. Его спортом был бейсбол - он был большим сторонником Филлис. Но футбол был популярен в Филадельфии, особенно среди немецкой общины города. Городская команда американцев немецкого происхождения из Филадельфии выиграла Американскую футбольную лигу в предыдущем сезоне, а в том же году они выиграли Национальный кубок вызова. И не только это, восемь из одиннадцати играющих в Италии были немецко-американскими игроками из Филадельфии: Райан, Фидлер, Крокетт, Альтемоз, Немчик, Пьетрас, Люткефельдер и Грейнерт, что сделает Джо Уолша счастливым, это может даже попасть на его первую полосу. И трое других играли в Бостоне, так что Globe был бы доволен, Барткус играл в Бруклине, а Збиловски в Нью-Джерси, чтобы ньюйоркцы были там заинтересованы.

С первого свистка игра была отмечена насилием, итальянцы совершили серию фолов, некоторые из которых были наказаны. В какой-то момент матча Акилле Пиччини из "Фиорентины" так сильно сфолил на Фидлере, что рефери - немец по имени Карл Вайнгартнер - удалил его. Но он не уходил с поля, и Миллер наблюдал, как итальянцы окружили рефери, некоторые грубо обращались с ним, а один даже зажал судье рукой рот. К удивлению Миллера, Пиччини разрешили остаться.

Итальянцы выиграли со счетом 1: 0, гол забил Аннибале Фросси из "Интернационале". Миллер был одновременно потрясен и очарован: казалось, что в футболе есть все человеческие драмы и интриги, какие только можно пожелать в спорте. И у него была своя история: великая несправедливость, совершенная против Соединенных Штатов Америки и конкретно против восьми честных мужчин из Филадельфии немецким судьей и итальянской командой без особого уважения к правилам игры. На всякий случай он добавил фразу о Муссолини и о том, насколько близки были итальянские фашисты к немецким нацистам, хотя он вполне ожидал, что это будет вычеркнуто.


Через несколько дней после знакомства с Ноэлем Муром Барни Аллен нашел Der Grüner Baum на Soor Strasse. Он пошел туда после просмотра полуфинала на 1500 метров на Олимпийском стадионе и посчитал, что зайти выпить было достаточно правдоподобно.

В Der Grüner Baum были низкие потолки и темная мебель, и, как и в берлинских барах, он состоял из одной большой комнаты с баром в центре, в отличие от британских пабов с их разными комнатами и закоулками. Перед баром стояло около дюжины мужчин, все сидели или стояли в одиночестве и все молчали. По другую сторону бара он увидел группу людей, и когда он пробирался туда, то понял, что они говорят по-английски. Он заказал пиво и остался у стойки, пытаясь следить за разговором за спиной, который, казалось, шел о арендной плате в городе и о том, где лучше всего жить.

- Шёнеберг, ты серьезно? Это все еще слишком дорого.

- И слишком близко к Вильмерсдорфу и всем этим евреям.

'Но не на долго!'

Раздался смех, и Барни Аллен огляделся и увидел, что их пятеро, трое мужчин и две женщины, одна из которых - хорошенькая девушка лет двадцати - поймала его взгляд и улыбнулась.

- Куда ты сказал, что собираешься переехать, Фриц?

...называет себя Фрицем...

- Я же говорил тебе - Панков. Вы получаете гораздо больше за аренду, чем в здешних причудливых районах. На самом деле, я уже нашел место!

- Вы нам этого не говорили, Фриц.

- Вы не просили - за то же самое, что я плачу за одноместный номер в Митте и делю грязную кухню и ванную с дюжиной других, я теперь получу свой собственный двухместный номер с креслом и небольшой кухонная зона, а ванную я делю только с двумя другими людьми на моем этаже".

'Где это?'

- На Форхаймер-штрассе, недалеко от Киссинген-плац. Это достаточно приятный район, и поблизости есть станция метро.

- Ты говоришь как агент по недвижимости! Мужчина сказал это с притворным еврейским акцентом, и остальные засмеялись, как и Барни Аллен, обернувшись и подняв бокал в сторону небольшой группы.

'Вы понимаете?'

- Очень надеюсь, что я в Берлине всего пару недель, недостаточно долго, чтобы забыть свой английский!

Они пригласили его к себе, и Барни настоял на том, чтобы купить кружку - нет, пожалуйста, я настаиваю, с удовольствием - а затем присоединился к ним, и состоялось представление, только имена: Клариса, Джин, Норман, Дональд и Фриц. Фриц был почти таким, каким его описал Ноэль Мур: крупный мужчина с румяным лицом и усами, немного похожими на Гитлера, хотя это было немного натянуто. Он, безусловно, был доминирующим персонажем в группе - с самым громким голосом и впечатляющей склонностью к выпивке. Не успел он допить один большой стакан крепкого баварского лагера, как подал сигнал налить еще.

Барни Аллен представился как Тед и сказал, что он из Лондона, где он работал учителем и накопил за два года, чтобы приехать на Олимпийские игры, потому что он любил спорт и все немецкое, и вот он - "очень скучно, я испуганный.' Они сказали не все, и что он думает об Играх, и он ответил, что был очень впечатлен, а затем вошел в утомительные подробности о различных мероприятиях, на которых он был - кто пришел первым, вторым - их время, условия, и он заметил глаза других стекленеют, когда они делают мысленные пометки, чтобы не задавать ему больше вопросов.

- А чем вы все занимаетесь?

Норман объяснил, что они работали на немецком радио, которое базировалось за углом, и они работали в секции английского языка, и Тед выглядел очень впечатленным и спросил, знамениты ли они, а Дональд ответил, что не совсем, и в любом случае Клариса и Джин были всего лишь секретарями, а Норман был единственным, кого можно было услышать по радио, когда Фриц был инженером, после чего Фриц немного разозлился и сказал, что Дональд прекрасно знает, что он нечто большее, и в любом случае без инженеров...

Клариса и Джин объявили, что им действительно пора уходить, и когда они ушли, Норман объяснил, что они оба женаты на немцах, и сказал, что он тоже. Барни заказал еще одну порцию и на этот раз попросил бутылку шнапса, что было немного рискованно, потому что они могли удивиться, почему он был так щедр, но, похоже, их это не беспокоило, и шнапс произвел эффект. он надеялся, конечно, с Фрицем, чье лицо покраснело еще больше, а когда он вставал, чтобы пойти в туалет, он, казалось, качался так, как это заметнее у мужчин его роста.

Когда он вернулся, Норман неохотно объявил, что ему тоже придется уйти, так как его жена будет интересоваться, где он, а Тед должен знать, что немецкие жены более склонны делиться своим мнением, чем английские, и все они рассмеялись, а Барни подлил масла в огонь Фрицу. стекла, как они это сделали.

Дональд едва проснулся, но Фриц был все еще настороже, и Барни спросил его, немец ли он, и Фриц, казалось, удивился, сказал "конечно, нет" и спросил, что заставило его думать, что он таковым является, неужели он не слышит его акцент?

- Конечно, но ваше имя - Фриц.

- Очевидно, это прозвище.

Барни засмеялся и сказал, что сожалеет, и наполнил стакан Фрица, и Фриц сказал, что не должен сожалеть, потому что нет ничего плохого в том, чтобы быть немцем, и Барни сказал, что, конечно, нет, на самом деле, судя по тому, что он видел за последние две недели, немцы были очень впечатляющие люди.

- Значит, вы не верите во всю эту чепуху, которую британские газеты пишут о стране?

"Я беру людей такими, какими я их нахожу, и нахожу немцев очень... впечатляющими".

Фриц одобрительно кивнул.

"То, что здесь происходит при герре Гитлере, - это прекрасно, Тед. Он превращает побежденную, забитую страну в лучшую в Европе: Британии не мешало бы вырвать листок из его книги!

Барни Аллен ответил, что он вовсе не политик, но он понял точку зрения Фрица и, пожалуйста, - вот, допейте шнапс, это ударило мне в голову, и Фриц сказал, что не возражает, если он это сделает.

- Если Фриц - твое прозвище, то как твое настоящее имя?

Это было немного резко, но Барни рассчитывал на то, что защита другого человека ослабнет из-за количества выпитого.

'Это очень скучно...'

"Не может быть скучнее, чем Тед!"

"Кен, Кен Ридли - я же говорил тебе, что это скучно!"


Это была последняя суббота Игр, и Барни Аллен был в Доберице, чтобы посмотреть конный кросс, и к тому времени, когда он вернулся в Кайзерхоф и принял ванну, он не мог решить, где поесть в тот вечер. После их встречи в "Саксонском клубе" неделей раньше он несколько раз ужинал с Вернером. К его удовольствию, Вернер бросился в новую роль с энтузиазмом, которого не ожидал. Сегодня вечером Вернер встречался с офицером Кригсмарине, который, как слышали, рассказывал о вооружении торговых кораблей.

Барни подумывал прогуляться по Вильгельмштрассе до Унтер-ден-Линден и найти где-нибудь поесть, но решил остаться в отеле. Он пошел в самый маленький из баров отеля, окна которого выходили на канцелярию Гитлера. Своими кожаными клубными креслами и почти полной тишиной он напомнил ему его собственный клуб в Лондоне.

Но когда он вошел в комнату - стюард у двери слегка поклонился при этом - все не было тихо. В дальнем конце бара шел спор. Высокий мужчина - совсем молодой, хорошо говорящий по-немецки, но с иностранным акцентом - говорил на повышенных тонах. Рядом с ним стоял более низкий пожилой мужчина, но спор, похоже, был между барменом и мужчиной рядом с ним, одетым в строгий костюм менеджера отеля.

"Мне все равно, что вы говорите, герр Хаас - мой друг, и он мой гость, и на стойке регистрации очень четко сказано, что проживающим в этом отеле разрешено приводить своих гостей в любую из общественных зон отеля. включая этот бар!

Барни Аллен подошел ближе. Пожилой человек - предположительно герр Хаас - хлопал его по локтю и говорил, что это не имеет значения.

- Боюсь, герр Миллер, что, к сожалению, именно этому гостю не рады в этом отеле.

- Да что же он сделал не так - разгромил это место, а?

- Пожалуйста, герр Миллер, прошу вас не устраивать сцен, я...

- Я хочу видеть управляющего.

"Я управляющий".

- Нет, я имел в виду настоящего управляющего, а не младшего!

Был сделан телефонный звонок, и через несколько секунд в баре появился еще один мужчина в строгом костюме.

В чем оказалась проблема?

Барни Аллен слушал, как младший менеджер говорил с более старшим менеджером. Мистер Миллер настоял на том, чтобы привести этого гостя в бар, но этот гость... еврей... и правила строго запрещали это и...

Старший менеджер огляделся, поймал взгляд Барни Аллена и ответил на его неловкую улыбку смущенным кивком головы.

Такие правила действительно есть, но во время олимпиады... и только во время олимпиады... от нас ожидается некоторая осмотрительность... для вида, понимаете... власти не хотят, чтобы наши законы, как бы они ни были необходимы, быть неправильно понятым иностранными гостями.

"Извините..." Все обернулись и посмотрели на Барни Аллена. "Меня зовут Эдвард Кэмпион, и я тоже живу в этом отеле, номер 476, если хотите проверить. Я не мог не услышать вас, и хотя мой немецкий не в совершенстве, у меня скорее сложилось впечатление, что мой собрат по гостю, которого я не знаю, - он кивнул в сторону другого человека, - хочет развлечь еврейского друга и ваш коллега отказывается служить ему.

- Боюсь, это сложная ситуация, герр Кэмпион, мы...

'Пожалуйста.' Это был немецкий друг высокого человека, которого он называл герр Хаас. - Я хочу уйти. Пожалуйста, не допускайте никаких неприятностей от моего имени. Джек, пожалуйста, позвольте мне уйти, и, возможно, мы свяжемся завтра. Добрый вечер.'

Герр Хаас поспешно вышел из бара, все остальные молчали вслед за ним. Старший менеджер сказал, что он уверен, что все это было недоразумением, и что он может только извиниться, и, может быть, господа согласятся выпить за дом? Барни Аллен хотел было сказать, что он скорее выпишется, чем выпьет у них, но другой мужчина заговорил первым.

- Приготовь ужин.

- Прошу прощения, сэр?

"Ужин в доме для этого джентльмена и меня: все, что мы хотим из меню".

Старший менеджер выглядел разъяренным, но согласился. Другой мужчина повернулся к Барни.

'Английский?'

- Действительно: Эдвард Кэмпион.

"Джек Миллер - Соединенные Штаты Америки".


Накануне - в пятницу, 14 - Барни Аллен проснулся и обнаружил под дверью клочок бумаги, которого точно не было, когда он ложился спать. На нем было название кафе на Риттерштрассе, а под ним 9 утра - Осборн.

Кафе было в десяти минутах ходьбы от отеля, и Ноэль Мур сидел за столиком у стены лицом к двери с салфеткой, заправленной за воротник, и тарелкой с яйцами и сосисками перед ним. Он похлопал по сиденью рядом с собой, приглашая гостя присоединиться к нему.

"Никто не может нас подслушать в таком состоянии. Недолго. Вы будете есть?

- Я просто выпью кофе.

"Кажется, в эти дни у них много приличного кофе, должно быть, Олимпиада. Нет, спасибо, я обычно не курю во время еды - пожалуйста.

Они ждали, пока официантка налила Барни кофе.

- Тогда два вопроса на повестке дня. Вы просили меня проверить, есть ли у фон Наундорфов соседи-евреи в их квартале на Потсдаммерштрассе. Что ж, вам повезло: у Фрэнка ужасно хорошие связи в еврейской общине, и один из его самых доверенных источников знает семью по имени Гольдманн в том самом квартале - отец работал врачом в больнице Шарите, пока не потерял работу. Контакт Франка поговорил с ними - очень осторожно, естественно - и, по их словам, Карл-Генрих фон Наундорф - законченный ублюдок, заросший нацистами, а София фон Наундорф - полная противоположность - такая милая и максимально услужливая. но, конечно, только когда ее мужа нет рядом. Кажется, что София и Эстер Гольдманн - хорошие подруги. Это помогает?

- Да, Ноэль, спасибо.

- И вам большое спасибо - сведения, которые вы получили о Фрице, оказались точными. Его настоящее имя действительно Кен Ридли, и он только что переехал в комнату на Форхаймерштрассе в Панкове. Благодаря тому, что вы сказали нам, мы смогли проверить его, насколько это возможно, чтобы посольство не узнало, что мы замышляем. Мы скорее надеялись, что он окажется полезным источником для кого-то вроде вас в Службе - агент на немецком радио был бы ужасно полезен, но... - Он сделал паузу, когда официантка спросила, не хотят ли они еще кофе?

Нет, спасибо.

Или тост?

Нет, спасибо.

- Но ответ - не трогать его шестом, держаться подальше и так далее и тому подобное, чтобы смешивать свои метафоры, хотя и не уверен, что это действительно так. Оказывается, он сочувствующий нацистам, который отчаянно пытается сделать все, что в его силах, чтобы помочь немцам, и предлагает себя по всему Берлину... Абвер - разведывательная служба - отказала ему, так как считала его ненадежным, и даже гестапо считает его пьяницей. , что немного богато исходит от них. Если бы вы были настолько любезны, что предупредили бы о нем МИ-5 и специальный отдел, когда вернетесь домой, по крайней мере, это внесло бы его в список наблюдения. А до тех пор я думаю, что он будет нам бельмом на глазу здесь, в Берлине. Тем не менее, по крайней мере, теперь мы знаем, не так ли?


Ужин Барни Аллена с Джеком Миллером оказался весьма приятным вечером, не в последнюю очередь потому, что он был любезно предоставлен отелем Kaiserhof, и оба мужчины считали, что для них будет вполне уместно заказать самые дорогие блюда из меню. и насладитесь очень впечатляющей винной картой.

Джек Миллер был отличной компанией. На первом курсе он рассказал очень обаятельному англичанину историю своей жизни, включая развод, и как он оказался в Берлине, и как замечательно было освещать Олимпиаду.

"Но тень того, что здесь происходит, нависла надо мной. Я журналист, Эдвард, мне нравится писать подробные новости и рассказывать о том, что происходит здесь, в Германии, - ну, это должна быть самая крупная новость, вы согласны? Уж точно лучше ограблений банка в Филадельфии, скажу я вам. Я просто хотел бы остаться, но сомневаюсь... а спорт, знаете, что меня удивило?

Его спутник сказал, что не знает.

"Футбол - не тот вид спорта, которым я действительно интересовался дома, а олимпийский футбольный турнир - в нем было все! Матч Италия-США был похож на наблюдение за гладиаторами в Колизее в Риме. Сегодня днем я был в финале, где Италия обыграла Австрию со счетом 2:1. Вы любите футбол, Эдвард?

Эдвард сказал, что больше увлекается регби, а мы, в любом случае, называем это футболом, и Джек Миллер рассмеялся.

"Я хотел бы освещать футбол в Европе: парнем в баре со мной был Альберт Хаас, лучший футбольный журналист в Германии по мнению всех, кого вы спросите, но с тех пор, как нацисты пришли к власти, ему запретили участвовать во всех играх, потому что он еврей. Я платил ему гонорар, чтобы он давал мне советы и информацию, и он был великолепен. Он отчаянно пытается выбраться со своей семьей, но у него проблемы с получением выездной визы, так как его жена из Польши, и я бы хотел сделать все, что в моих силах, чтобы помочь. По его словам, он действительно хочет поехать в Британию, на родину футбола. Он продолжает говорить о команде под названием "Арсенал Юнайтед", не так ли? В любом случае, вы знаете кого-нибудь, кто мог бы ему помочь?

Барни Аллен сказал, что, возможно, он объединяет две разные команды, но на самом деле он может хорошо знать кого-то, кто мог бы помочь герру Хаасу, и если Джек запишет сведения о герре Хаасе, он сделает все, что в его силах. Примерно в это же время ему стало приходить в голову, что у Джека Миллера есть некоторый потенциал. У него была веская причина быть в Германии, и как репортер, специализирующийся на спорте, он привлекал бы меньше внимания... Он явно был антинацистом, хорошо говорил по-немецки, был непривязанным и имел в себе что-то такое, что трудно было выразить. на словах... харизма конечно, мужество возможно, энтузиазм определенно. К тому времени, как они подошли к десерту - и второй бутылке превосходного бордо ( ни одной немецкой ерунды, мы согласны, Эдвард? ) - Барни решил сделать решительный шаг. Он должен был вернуться в Лондон через пару дней и не хотел упускать такую возможность.

"Никаких обещаний, Джек, вы понимаете, но у меня есть хорошие контакты в газетах в Лондоне, и они всегда в поиске талантов, и действительно, один из моих друзей сказал мне, прежде чем я вышел, что он ищет внештатных журналистов. в Европе, которые могли бы прилично писать по-английски. Если бы ты собирался остаться здесь, я вполне мог бы помочь тебе кое-чем. Никаких обещаний, конечно, но если хотите, я могу задать несколько вопросов в Лондоне, а потом вернуться к вам.

Джек сказал, что ему действительно интересно, очень интересно. Он уже подумывал остаться здесь, и если Ассошиэйтед не разрешит ему остаться штатным репортером, он уйдет на фриланса.

Эдвард пообещал, что свяжется.


Барни Аллен уехал из Берлина в следующий вторник, но успел заняться одним важным делом. Он отправил сообщение Ноэлю Муру, и они встретились в обеденный перерыв в понедельник в Тиргартене.

- Вы сказали, что Фрэнк помогает многим евреям с выездными визами?

'Мы все такие.'

Барни сунул лист бумаги в руку Ноэля Мура. - Парень по имени Альберт Хаас, еврейский журналист. Отчаянно хочет добраться до Британии, и это помогло бы нам помочь ему, если вы понимаете, о чем я. По-видимому, его жена по-польски: это проблема?

- Немного: насколько важно его вытащить?

- Очень... думаешь, ты справишься?

- Считай, что дело сделано.


Три года спустя...


## Глава 10


Лондон и Берлин


февраль 1939 г.

Штаб-квартира МИ-6 - головной офис, как настаивал Пьер Деверо, - располагалась рядом со станцией метро "Сент-Джеймс" и отелем "Сент-Эрмин" на Бродвее, 54, между станцией "Виктория" и зданием парламента, с Букингемским дворцом на севере и двумя соборами Вестминстер чуть южнее. Весь истеблишмент удобно у них на пороге: государство, монархия и церковь.

Как и многие лондонские здания, построенные в том столетии, его эстетически мало что отличало, что было хорошо, поскольку его целью была анонимность, а не архитектурное восхищение. Фасад был достаточно простым, чтобы немногие люди позволили себе взглянуть на здание во второй раз, а те, кто это сделал, заметили бы медную табличку у главного входа, указывающую, что это офисы "Компании по производству огнетушителей Minimax".

В том маловероятном случае, если бы прохожий попытался войти в здание, чтобы узнать об огнетушителях, они не прошли бы дальше пары высоких металлических дверей, которые оставались закрытыми до момента их использования. Если бы прохожему, интересующемуся огнетушителями, удалось заглянуть внутрь здания, он бы ничего не понял. В вестибюле было темно, и они, возможно, только что разглядели довольно много охранников в форме, но это было не более чем на секунду или две, определенно недостаточно долго, чтобы что-то было замечено.

Одной из многих особенностей Бродвея, 54, была некоторая степень неопределенности относительно того, сколько этажей в нем на самом деле. Снаружи было совершенно неясно, на какую высоту простирается первый этаж, а внутри здания сеть коридоров и потайных лестниц создавала эффект лабиринта. Эта атмосфера беспорядка разделялась многими, кто там работал, и усиливалась тем, как было устроено большинство его этажей. По мере того, как все больше людей приходили работать в Службу, за счет поспешного возведения перегородок были созданы дополнительные офисные площади, а это означало, что многие офисы не имели естественного освещения и должны были обходиться низковольтными лампочками и таким светом, который позволяли внутренние окна.

Неуверенность в том, сколько этажей было, подпитывалась характером здания. Если кто-то не был очень высокого класса, существовали ограничения в отношении того, какие этажи можно было посещать. Обычно под этим подразумевался этаж, на котором работал человек, регистратура, конечно, библиотека, исследовательский офис и административный этаж.

Ходили разговоры о скрытых этажах, потайных лифтах и даже туннелях. Некоторые секретари даже увековечили слух о том, что глубоко под подвалом есть этаж - темница, - где содержатся заключенные и откуда в ранние утренние часы доносятся самые ужасные звуки.

Эта склонность к сплетням была, возможно, неизбежным следствием работы в тайной организации, сотрудникам которой запрещалось обсуждать что-либо о своей работе с кем-либо, кроме тех, с кем они работали. Это приводило к иногда лихорадочной атмосфере в здании и формированию офисной политики самого злобного толка.

Но к середине 1939 года такие офисные сплетни, предметом которых был Барни Аллен, распространялись благоговейным тоном, по общему признанию, с некоторой неохотой со стороны некоторых одноклассников с ним.

Кто бы мог подумать о таком позднем старте? Ужасно сообразительный... тоже порядочный парень...

...рано или поздно он будет управлять этим местом... Судя по всему, ему удалось завербовать агента в каждом немецком городе! Нет, на самом деле он Франция... к Германии не имеет никакого отношения.

...Я слышал Советский Союз - или, может быть, Прибалтику. Счастливчик: оказался в нужном месте в нужное время...

Мало кто знал, что на самом деле делал Барни Аллен, чего, конечно, можно было ожидать на Бродвее, 54; было бы необычно, если бы более чем горстка людей была в курсе его работы. Но всем было известно, что Барни Аллен высоко летал, имел какое-то отношение к Германии и что бы он ни делал, все шло на удивление хорошо.

Том Гилби был офицером того же уровня, что и Барни Аллен, для которого зависть не была проблемой. Начнем с того, что у самого Тома Гилби дела шли неплохо, и в любом случае эти двое мужчин были старыми друзьями - они вместе учились в школе - и Гилби сыграл важную роль в том, чтобы Аллен поступил на службу. В результате люди предполагали, что он позволит им заглянуть в Барни Аллена.

Но Том Гилби говорил мало.

"Давайте просто скажем, что у Барни есть прикосновение Мидаса: будем надеяться, что оно продлится долго, а?"


Три года, прошедшие с лета 1936 года, были для Барни Аллена исключительно успешными. Он усердно и находчиво вербовал агентурную сеть по всей Германии, хотя к слову "агенты" он привык относиться осторожно. Немногие были настоящими агентами в том смысле, в каком Вернер Лустенбергер, например, был агентом. Большинство из них были теми, кого он назвал бы источниками - людьми в разных частях Германии, на разных должностях и с разной степенью доступа к информации. Некоторые были убежденными антифашистами и симпатизировали Британии, другие были готовы торговать информацией за деньги, некоторые даже не понимали, что снабжают Британию разведывательными данными - источники, которые даже не знали, что они источники.

Барни любил думать о своей сети как о наборе источников и контактов, объединенных небольшим числом агентов. Некоторые источники будут активны только на короткое время, затем их место займут другие. Некоторые предоставляли разведданные на разовой основе. В первые дни - определенно до середины 1938 года - большая часть его сети была убежденной антифашисткой, либо политической оппозицией режима, либо евреем. Но по мере того, как хватка нацистов ужесточалась, эти люди начали покидать Германию.

Или исчезнуть.

Заменить их было далеко не просто. В некоторых районах, таких как Гамбург, было легче найти источники, в других почти невозможно. Некоторые люди падали духом, или слишком боялись, или останавливались, когда чувствовали, что зашли так далеко, как позволяла их удача.

Но в целом задача, которую Пьер Деверо поставил перед Барни Алленом в январе 1936 года, была выполнена. Он создал сеть, независимую от резидентуры МИ-6 в Берлине, и это подтвердилось, поскольку напряженность в отношениях между Великобританией и Германией росла с каждым днем. В нескольких разговорах не упоминалась возможность войны.


Энтузиазм, с которым Вернер воспринял роль британского агента, поразил Барни Аллена. Его первоначальное решение в марте 1936 года попробовать завербовать Вернера было основано на интуитивном чувстве, что он может быть подходящим человеком для этой работы, но также, если он был до конца честным, в такой же степени из чувства отчаяния. Пирс Деверо посоветовал ему нанять собственную сеть, и у него возникли проблемы. Вернер был авантюристом.

Он никогда не предполагал, насколько хорошим окажется Вернер. Он был не просто компетентен: он обладал интуицией и хорошо проявлял собственную инициативу, а также следовал инструкциям. Он был общителен, но умел мало раскрывать себя: он тоже был полон энтузиазма и преданности делу, движимый растущей ненавистью к нацистам и чувством, что в этой роли он может что-то с этим сделать.

Каждый раз, встречаясь с Барни, он говорил, как благодарен за предоставленную ему возможность. И ему тоже нравились деньги, что поначалу вызывало у Барни некоторые опасения, что он слишком корыстолюбив, но Пьер Деверо сказал ему, что на самом деле это обнадеживает: желание получить надлежащее вознаграждение за свои услуги было совершенно естественным.

- Сколько мы ему платим сейчас, Барни?

- Двадцать фунтов в неделю, сэр.

"Меня беспокоят агенты, которых не интересуют деньги. На самом деле, я бы им не доверял. Не естественно не интересоваться деньгами, не так ли?

Барни регулярно ездил на континент, обычно в Германию, но не всегда. Иногда он встречался с Вернером или другими своими агентами за границей, в Нидерландах или Франции, изредка в Бельгии или Швейцарии. И со временем он начал понимать, почему Вернер - его кодовое имя было Роберт - был настолько эффективен.

"Знаешь, Барнаби, я и не подозревал, что вся моя жизнь во многих отношениях была идеальной подготовкой к этой роли - как будто меня готовили к ней, не осознавая этого".

Это был влажный весенний вечер 1938 года, и они находились в Гамбурге, в районе Санкт-Паули, на верхнем этаже кафе в неосвещенном переулке между Репербан и Эльбой. Они могли слышать первое и обонять второе.

Сент-Паули сохранил некоторую атмосферу анархии: в другое время он казался бы опасным и местом, которого следует избегать ночью. Теперь эта угроза каким-то образом заставила его чувствовать себя в большей безопасности. В последние несколько месяцев Барни стало легче пересекать границу из Дании в Гамбург. Он даже привыкал к городскому нижненемецкому диалекту.

'Что ты имеешь в виду?'

"Когда я стал подростком, а затем мне исполнилось двадцать... Быть гомосексуалистом здесь, в Германии, не было большой проблемой, если к этому относиться осторожно. Несмотря на то, что это было незаконно - статья 175 Гражданского кодекса, если быть точным, - к этому относились более или менее терпимо, в большей степени, чем во многих других странах Европы. Но с тех пор, как к власти пришли нацисты, все стало намного хуже; это была одна из причин, по которой я ушел. Нацисты ненавидят людей, которые не соответствуют их взглядам на общество, и с 1935 года наказание за гомосексуальную активность увеличилось с шести месяцев тюремного заключения до пяти лет, и теперь они начинают отправлять гомосексуалистов в эти ужасные лагеря для военнопленных. Я хочу сказать, Барнаби, что всю свою жизнь я учился скрывать важную часть этого, представлять собой фасад, если хотите, чтобы люди видели меня, не осознавая, какие у меня есть секреты. Работа на вас является продолжением этого. Люди видят во мне беспечного парня, путешествующего по Германии, представляющего свой семейный бизнес и Холборн-колледж, вполне общительного и не интересующегося политикой. Я хороший слушатель, не вступаю в споры с людьми и стараюсь никоим образом не привлекать к себе внимание".

- Все это объясняет, почему ты так эффективен, Вернер.


Именно на их встрече в Гамбурге весной 1938 года Барни сказал Вернеру, что, как и он сам, из Лондона считают, что он нужен им для того, чтобы продвинуться дальше. Вернер посмотрел на него смущенно и слегка обиженно.

"Лондон имеет в виду, что вербовка чиновников среднего или низшего звена по всей Германии идет очень хорошо - не то, чтобы они были не очень благодарны, конечно, - но есть предел тому, сколько информации мы можем получить от этих людей".

Он поднял голову и увидел, каким разочарованным выглядел Вернер. - Не думая о вас, боже мой, нет - мы очень благодарны, и все это очень полезно - но я думаю, что Лондон имеет в виду, что нам нужен более высокий уровень интеллекта, вероятно, тот, который лучше всего можно найти в высших эшелонах власти в Берлине. .'

Когда он давал трудные инструкции, Барни действительно имел привычку ссылаться на "Лондон", что в любом случае было правдой, но это также был способ намекнуть, что это не было точкой зрения, с которой он полностью соглашался: попытка убедить Вернера, что он на верном пути. его сторона. Они вдвоем против Лондона.

"Когда вы говорите "высшие эшелоны"...?"

"Я имею в виду высокопоставленных чиновников нацистской партии, государственных служащих, военных... дипломатов... Я понимаю, что это легче сказать, чем сделать, но, может быть, какое-то время сконцентрируюсь на Берлине и посмотрю, как у тебя дела?"

Вернер сказал достаточно справедливо - пока это не было отражением того, как он справился до сих пор, а Барни сказал, что абсолютно нет, это просто отражение того, насколько серьезной стала ситуация.

- Я упомянул дипломатов, Вернер: у Лондона тоже есть особое отношение к странам, которые, скорее всего, окажутся на одной стороне с Германией.

- Что значит "особая вещь", Барнаби?

- Это значит, что они хотят узнать о них больше. На данный момент все немного неясно, что касается Министерства иностранных дел, они, кажется, меняют свое мнение каждую неделю, а их страновые отделы не всегда надежны. Немного похоже на наши посольства, они часто становятся местными и не настолько откровенны, как должны быть. Мы хотим узнать больше об Италии: Муссолини, очевидно, естественный союзник Гитлера, но это вам скажет любой школьник. Нам нужно знать больше. Ходят слухи об официальном военном пакте между Италией и Германией. Антикоминтерновский пакт у них, конечно, уже есть, но там все, что угодно.

Вернер кивнул и сказал, что итальянское посольство находится на Хильдебрандштрассе, напротив квартала Бендлер, штаба армии, и Барни сказал вам большое спасибо, но он имел в виду кое-что получше, чем адрес, и только через мгновение Вернер понял, что имелось в виду шутка и рассмеялся.

"И есть другие страны, которые могут сблизиться с Германией: Испания, Болгария, Румыния - Венгрия. Все, что вы сможете найти на них, будет принято с большой благодарностью. Однако не нужно давать мне адреса их посольств! А еще есть страна, которая больше всего беспокоит нас на Бродвее: Япония".

Барни сделал паузу и посмотрел на Вернера, который задавался вопросом, должен ли он ответить, что да, он действительно слышал о Японии.

"Очень силен в военном отношении, в настоящее время находится в состоянии войны с Китаем, большой мощный флот, авиация растет с каждым днем, уже союзник Германии. Но хотя мы знаем, что они на стороне Германии, нам нужны более конкретные сведения: мы не уверены, каковы их намерения. Чертовски трудно получить что-либо из Токио. Кто знает, может быть, вам удастся что-нибудь подобрать в Берлине.

Вернер сказал, что это будет сложно, а Барни, конечно, ответил, что ни на мгновение не мог себе представить, что это будет легко, но это был пример того, что он имел в виду под интеллектом более высокого уровня.

- У меня была одна мысль, Вернер, которая может помочь тебе - кто знает - вступить в нацистскую партию.

'Серьезно? Я думал, вы сказали, что я должен казаться незаинтересованным в политике.

- Я знаю, но есть ощущение, что в конечном счете это может быть хорошей идеей: страховой полис, если хотите. Не нужно быть активным, ходить на собрания и все такое, но, возможно, если вы присоединитесь раньше, чем позже, это сослужит вам хорошую службу".

И Вернер действительно вступил в нацистскую партию. Когда они встретились в следующий раз - в Берлине в январе 1939 года, - он показал Барни свой Mitgliedskarte , свой партийный билет, и сказал, что на самом деле это имело какое-то значение; казалось, он открыл еще одну или две двери. Это придало ему некоторую уверенность.

Его Mitgliedskarte определенно вступила в свои права в феврале 1939 года. Вернер сосредоточил свои усилия на поиске лучших контактов в соответствии с просьбой Лондона, что оказалось трудным и, более всего, очень тяжелой работой - все время встречаться с людьми, придерживаться его прикрытие, пытаясь оценить, насколько важными были люди, насколько они могли сочувствовать и насколько полезными они были бы в том маловероятном случае, если бы они стали источником информации.

Он по-прежнему жил в квартире на Тауэнцинштрассе, но теперь ему было труднее найти светскую жизнь. Саксонский клуб на соседней Регенсбургерштрассе был закрыт гестапо - удивительно, что он оставался открытым так долго. Но затем он нашел новый бар из самого неожиданного источника. Был поздний февральский день во вторник, и он обедал с коммерческим директором колледжа в Моабите на северо-востоке Берлина. Казалось, ее не особо интересовала идея партнерства с Холборн-колледжем, но она была счастлива, что ее пригласили пообедать в шикарное место, которое предложил Вернер, к северу от Унтер-ден-Линден, совсем рядом с Рейхстагом. Вернер заботился о ней, потому что ее муж был высокопоставленным государственным служащим в Министерстве финансов, и на светском мероприятии, где они впервые встретились, она довольно неблагоразумно дала понять, что он человек, который не одобряет политику, что было нормой. в эти дни для того, чтобы сказать, что он не был нацистом.

Конечно, до превращения кого-то в источник было еще далеко, но с этого начинали. Он предположил, что, возможно, ее муж хотел бы встретиться за ужином как-нибудь вечером - он скорее надеялся, что она пригласит его к себе домой, - но она была уклончива. После этого он решил вернуться в свою квартиру пешком, но это был один из тех февральских дней, когда было на удивление светло даже в три часа, поэтому он решил попытать счастья и пройтись по Тиргартену, и, конечно же, он не ушел. очень далеко - от главной тропы и вниз по узкой тропинке в кустах у озера - когда он увидел высокого молодого человека, прислонившегося к дереву.

Изо рта у него свисала незажженная сигарета, и он был одет в темно-коричневый костюм с темной рубашкой и без галстука - Вернер беспокоился, что ему может быть холодно без пальто - и длинный зеленый шарф был накинут на его плечи, и он казался замаскированным на фоне дерева. . Его глаза встретились с взглядом Вернера, и он спросил, есть ли у него свет, и Вернер сказал, конечно, и когда он держал зажигалку, мужчина взял его за руку. У него были темно-русые волосы, глубокие голубые глаза и почти нежное лицо. Какое-то время они оставались в таком положении - пламя все еще лилось от зажигалки, - а потом пошел дождь, один из тех ливней, которые очень быстро переходят от легкого к сильному. Он сказал, что его зовут Рудольф - Руди, а Вернер сказал, что его зовут Йозеф - Джо, и Руди спросил, есть ли у Джо место поблизости, и Вернер, который не любил никого возвращать к себе, сказал, к сожалению, нет, поэтому Руди сказал, что у него есть дом. комнату в Нойкельне, и они могли бы поехать туда, если бы Джо заплатил за такси.

После этого они какое-то время оставались в комнате в Нойкёльне, что было очень кстати, поскольку Вернер был сильно измотан. Это было очень удобно - полностью застеленное коврами, с собственной маленькой ванной комнатой, идеально теплое и уютное. Руди сказал, что он из Любека, но сейчас живет в Берлине - он не сказал, чем занимался - и его родители платили за комнату, потому что хотели, чтобы ему было комфортно, и они оба смеялись при мысли о том, что его родители видят, как комфортно ему сейчас.

- Куда ты ходишь по вечерам, Джо?

"Я не очень в эти дни - они везде закрылись. Раньше я ходил в "Саксон-клуб" на Регенсбургер-штрассе.

"Есть новое место, но вам нужна рекомендация".

'Где это?'

"В Шенеберге - на Реппих-штрассе, между Бельцигер-штрассе и Хауптштрассе. Я мог бы провести вас внутрь.

'Как это называется?'

- У него нет имени.

- А как насчет гестапо? Разве они не проблема?

Руди саркастически рассмеялся и предложил встретиться послезавтра, и Джо поймет, что он имеет в виду.

- На Реппих-штрассе есть кондитерская. Встретимся возле нее в девять часов. Я приду с работы.

Вернер сказал, что это звучит хорошо. Он с нетерпением ждал этого.

"Одна вещь, Йозеф, помимо того, что клуб требует личного представления, он также очень проницателен".

'Конечно.'

- Не хочет... как бы это сказать, нежелательные.

- Я не уверен, что это значит.

- Это означает людей, которые будут считаться проблемой для Рейха. Вы госслужащий или должностное лицо где-нибудь... или у вас есть партийный билет?

- Конечно, я член партии!

- Тогда это не проблема.


Послезавтра вечером был четверг, и после нескольких почти весенних дней в Берлине снова установилась традиционная лютая холодная погода. В тот вечер над городом опустился какой-то странный туман, неприятная и удушливая смесь густого мелкого дождя и вездесущего угольного дыма. Когда Вернер спускался с Тауэнцинштрассе в Шёнеберг, в городе царила гробовая тишина, здания вырисовывались в светло-коричневой дымке, словно окрашены в сепию. Он заметил, что с начала года на улицах стало меньше людей. Сегодня вечером их почти не было.

Он подошел к кондитерской на Реппих-штрассе незадолго до девяти и подождал Руди под прикрытием дверного проема. Он должен был прийти раньше, обойти квартал и осмотреть местность, отыскивая переулки и соединительные проходы, соединяющие кварталы и улицы в этой части Берлина, но он устал и замерз и, во всяком случае, уехал. мнение, что это его выходной, даже Барнаби позволил бы ему это.

Несмотря на холод, он был расслаблен, предвкушая вечер и видя, что из себя представляет клуб, которому не нужно было название, а также предвкушая встречу с Руди снова. Он был моложе, чем обычно интересовался Вернер, но в нем было определенное мальчишеское обаяние. Он будет развлекать его несколько недель.

Тишину ночи нарушили резкие шаги, приближавшиеся со стороны Гауптштрассе. Туман был низким и довольно густым, поэтому он не видел человека, пока он не оказался всего в нескольких футах от него, и даже тогда было трудно разглядеть что-либо, кроме высокой фигуры в черном.

Когда он понял, что черный цвет был униформой СС, он почувствовал, что покачнулся, и схватился за стену рядом с собой.

'Подписывайтесь на меня.'

Он огляделся и был настолько уверен, что там был только один из них, что казалось необычным, но это все еще были эсэсовцы, и они говорили ему идти с ними, и хоть убей он, он не мог понять, какую ошибку он совершил. сделал или кто сообщил о нем, и как он мог передать сообщение Барнаби, что ему очень жаль, но он был арестован эсэсовцами?

Мужчина все еще находился в нескольких футах от него, и теперь его голос звучал нетерпеливо.

'Давай же!'


## Глава 11


Берлин


февраль 1939 г.

Вернер повернулся к человеку в черной форме. Белые рунические блики на лацкане лишь выделялись во мраке, но не более того. На мгновение или два он подумал о том, чтобы сбежать. Было темно, видимость не превышала нескольких футов, и он знал местность. Но даже при том, что он был быстр, он сомневался, что он был быстрее, чем человек в форме, и он, конечно, не хотел видеть, действительно ли полуавтоматический пистолет Люгера так же смертоносен, как утверждали газеты.

'Ты идешь?' Высокий мужчина придвинулся еще ближе. - Что случилось, Джо? Ты выглядишь испуганным?

Мгновение молчания. Дыхание Вернера, казалось, наполняло улицу.

- Руди, Боже мой, это ты?

- С кем еще вы договорились встретиться возле кондитерской на Реппих-штрассе в девять часов вечера в четверг? Давай, пошли. У тебя есть с собой Mitgliedskarte ?

- Я не знал, что ты в СС.

- Ты не спрашивал, Джо. В тот день, когда мы встретились, я был не на дежурстве.

- Я знаю, но мне и в голову не пришло, что ты...

- Что я что... что я люблю мужчин и служу в СС? Ты кажешься наивным, Джо. Это Берлин, где вам все сойдет с рук, если вы на правильной стороне".

- Я не понимаю, Руди, я...

"Я только что получил звание унтерштурмфюрера - это лейтенант, - и теперь я на несколько месяцев обосновался в штабе СС на Принц-Альбрехт-штрассе. После этого я вернусь в Любек и, надеюсь, получу командование своим подразделением. Я женюсь на Эльзе, и думаю, мы сохраним арийскую расу, а пока... я могу немного повеселиться.

- А то, что ты в СС, здесь не проблема?

- Это добавляет мне привлекательности, Джо.


Клуб находился на верхнем этаже: узкий, с серией тускло освещенных коридоров с комнатами, большинство из которых были закрыты. Руди сказал Вернеру подождать у входа, пока он поговорит с человеком за конторкой, который затем подозвал его, протягивая руку для платы за вход: похоже, он тоже платил за Руди.

Только когда Вернер показал ему свою Mitgliedskarte , он понял, что карта была на его настоящее имя, Вернер Лустенбергер. Руди знал его как Йозефа. Он взглянул на Руди, но, казалось, не обратил на это внимания, но когда они свернули из одного коридора в другой и направились к тому, что выглядело как бар, эсэсовец обернулся.

- Так твое настоящее имя Вернер?

"Иногда я использую имя Йозеф".

Молодой человек рассмеялся и заговорщически наклонился. - А иногда я использую имя Руди!


Вокруг бара толпилась дюжина мужчин, несколько человек в форме, но в основном мужчины в одиночестве наблюдали за комнатой, как ястребы, украдкой перемещаясь по периметру и время от времени приближаясь к другому человеку. Собравшись в пары, пары исчезли в коридоре.

Руди принес ему выпить и сказал, что видел кого-то, кого он знает, и он уверен, что Вернер - он произнес "Вернер" очень намеренно - поймет и, возможно, он увидит его позже.

Вернер прошел в дальний конец комнаты и сел за небольшой круглый столик. Было что-то в этом месте, которое ему не нравилось: в клубе без названия царила скрытая атмосфера, явно угрожающий вид. Униформа не добавляла ему привлекательности, и его беспокоило, что Руди, чье имя было не Руди, теперь знал, что он Вернер, и он сомневался, что у него возникнут большие проблемы с выяснением его полного имени и адреса.

Тем не менее Руди сказал ему, что он офицер штаба СС. Информация, которую он мог получить от него, могла быть бесценной. Ему нужно было подумать о наилучшем подходе. Он поднял глаза, когда невысокая фигура скользнула в кресло напротив него. Ему потребовалось мгновение или два, чтобы понять в тусклом свете, но мужчина явно был иностранцем, возможно, восточным.

- Могу я спросить, занимает ли кто-нибудь это место?

- Нет, пожалуйста, вы можете сесть здесь.

- Просто я видел, как вы вошли с другом, и видел, как он угощал вас выпивкой.

Он наблюдал. Он говорил безупречно по-немецки, медленно и неторопливо, с формальным акцентом, который часто используют иностранцы.

- Да, друг, но знаешь... кажется, я здесь не единственный его друг! Вернер рассмеялся, но другой человек кивнул, как будто благодарный за информацию, но, возможно, чувствуя себя неловко из-за своего любопытства. Мужчина закурил сигарету, а затем поднял голову и обратился к Вернеру сквозь анонимность, обеспечиваемую дымом.

'Ты бывал здесь раньше?'

- Нет, это мой первый раз. А ты?'

Мужчина пожал плечами. "Мой второй раз. Я посещаю много мест по своей работе. Ваша работа привела вас в такое место?

Вернер не знал, что ответить на подобный вопрос: чья работа привела их в такое место, если только они не были в гестапо, а этот человек явно не был.

"Нет, я просто здесь... в обществе. Где вы работаете, что это привело вас сюда?

Вернер был заинтригован этим человеком: ничто в его манере не выдавало интереса к нему; действительно, он отодвинул свой стул немного дальше. Он разговаривал с ним, но избегал зрительного контакта.

- Я работаю на улице Граф Шпрее, недалеко от Тиргартенштрассе. Ты знаешь это?'

- Да. Вы там работаете в японском посольстве?

'Как ты догадался?'

Вернер подвинулся, чтобы лучше видеть лицо мужчины. - Граф Шпрее Штрассе - не очень длинная улица, на ней три посольства, и, при всем уважении, вы не похожи ни на французское, ни на итальянское.

Вернер рассмеялся и испытал облегчение, когда мужчина присоединился к нему. Вернер наклонился и протянул руку, которую другой мужчина крепко схватил, а затем склонил голову и пожал руку Вернера дольше, чем ему было нужно.

"Меня зовут Вернер, Вернер Люстенбергер. Я предприниматель.'

"Тадаси Кимура: я второй секретарь посольства Японии". Он все еще пожимал Вернеру руку.

Вернер улыбнулся и подумал о том, что Барнаби сказал ему несколько месяцев назад.

Чертовски трудно получить что-либо из Токио. Кто знает, может быть, вы сможете что-нибудь купить в Берлине.

- Вы понимаете, что это за клуб?

Дипломат кивнул. Конечно.

- И ваша работа привела вас сюда?

"Важно, чтобы я был знаком со всеми аспектами немецкой жизни". Он ждал реакции Вернера, а затем подмигнул. 'Да, конечно, я знаю. Я базировался здесь с 1931 по 1934 год в качестве военно-морского атташе, раньше был офицером Императорского флота Японии. Я нашел этот аспект жизни в Берлине самым... как бы сказать, самым освежающим, совершенно не похожим ни на что, что я когда-либо испытывал или воображал в Японии. Я вернулся в Японию и присоединился к нашей дипломатической службе, а в прошлом году меня снова отправили сюда: я был очень рад вернуться в Берлин. Японское правительство очень высоко ценит свои отношения с правительством Германии, и тот факт, что я выучил немецкий язык во время моего первого пребывания здесь, рассматривался как большое преимущество".

Двое мужчин разговаривали в течение часа. Дипломат сказал, что он был впечатлен тем, что Вернер мог произнести его имя, а Вернер сказал, что "Тадаши" было нетрудно.

"Вы будете удивлены: большинство людей здесь считают любое неевропейское имя непроизносимым. Вы, кажется, - как бы это сказать? Вы кажетесь очень... открытым человеком?

- Потому что я в таком месте?

- Нет, не только это - но и то, как ты говоришь, Вернер. Вы путешествовали, вас, кажется, не смущает, что я такой явно чужой, - вы разговариваете со мной так, как будто вы интересуетесь мной, а не относитесь ко мне как к объекту любопытства.

Пока они разговаривали, Вернер думал об эшелонах Барнаби и о том, как высоко в них может подняться японский дипломат. Довольно высоко, подумал он. Может быть, он будет в очереди за бонусом.

- Я прихожу сюда за компанией, Вернер, чтобы познакомиться с людьми и расслабиться. Японское общество очень формальное, и ожидается, что вы будете очень конформистскими, и в нашем дипломатическом сообществе здесь, в Берлине, жизнь очень узкая, вот как я бы это описал. Это может быть очень удушающе".

- Ты встречал кого-нибудь в клубах, Тадаши?

Его спутник наблюдал за ним сквозь пелену дыма и некоторое время молчал. - Я женат, ты же знаешь, Вернер.

- Вы едва ли выглядите достаточно старым.

- Спасибо, но несколько недель назад мне исполнилось сорок, можете себе представить! Было достаточно легко избежать женитьбы, пока я служил в Императорском флоте, но когда я поступил на дипломатическую службу, мне предложили жениться, и это было желанием моей семьи, поэтому в 1936 году я женился на женщине".

- А у вас есть дети?

Тадаши энергично замотал головой.

- Она здесь, с вами, в Берлине?

- Нет, нет... не предполагается, что жена второго секретаря будет сопровождать мужа. Моя жена остается в Киото: ее отец был важным чиновником, и она помогает ухаживать за пожилой матерью".

- Тебе, должно быть, очень одиноко, Тадаши.

Еще одна пауза, еще одна сигарета - зажигание - сложная церемония. - Не так одиноко, как ты думаешь, Вернер.

Они продолжали разговаривать, Вернер как можно меньше выдавал - он был бизнесменом, это было очень неинтересно, нет, он не был женат, много путешествовал и не интересовался политикой - все время пытался уладить Тадаши. . Он не был уверен, насколько он искренен, и ему было трудно его читать. Он знал, что описание непостижимости японцев, которое он так часто встречал, было, вероятно, предвзятым, но, несомненно, Тадаши мало что выдал.

Но японцы очень сблизились с немцами, их посол Хироси Осима считался одним из самых влиятельных дипломатов в городе: он был близок к фон Риббентропу и пользовался вниманием Гитлера. И Барнаби специально попросил его получить разведданные о Японии.

- Ты меня слышал, Вернер?

'Извините?'

- Не думаю, что ты слышал, что я сказал.

- Прости, Тадаши, я пропустил.

- Я сказал, что мне нравится, что ты более... сочувствуешь, чем другие немцы.

Вернер ответил, что ему нравится думать, что он непредубежденный, и ему также нравилось встречаться с разными людьми, а затем сказал что-то о том, чтобы быть верным немцем. Тадаши ответил, что уже поздно и у него ранняя встреча в посольстве, но он очень хотел бы снова встретиться с Вернером, а как насчет предстоящего воскресенья?


Вскоре после этого японский дипломат ускользнул из клуба - Вернер прошел в бар, в туалет, а когда вернулся, стол был пуст, и он решил уйти. Он был на Реппих-штрассе, направляясь в сторону Бельцигер-штрассе, когда услышал приближающиеся к нему шаги и, прежде чем успел обернуться, почувствовал тяжелый удар по плечу.

- Убегаешь, Вернер?

- Я иду домой, Руди, я устал.

- Вы живете поблизости?

Вернер подумал о том, как утомительно быть таким бдительным, следить за любой ошибкой. Теперь он сделал ошибку, упомянув свой дом, и это было самое последнее место, куда он хотел бы привести офицера СС.

- Нет, Руди, это недалеко, и в любом случае я живу с мамой и...

- Ах, твоя мать! Всегда есть чертова мать. К счастью, моя чертова мать в Любеке. Пойдем, мы вернемся ко мне.

Это был скорее приказ, чем предложение, но Вернер был достаточно счастлив, чтобы согласиться с ним: он решил, что ему нужно культивировать Руди как источник, и теперь, казалось, самое подходящее время для начала.

Они нашли такси, чтобы отвезти их в Нойкёльн, молодой офицер СС всю дорогу громко жаловался, что проклятые евреи завышают стоимость проезда на такси, что, как понял Вернер, не имело смысла, поскольку евреям не разрешалось пользоваться такси, но время от времени он разрешал ворчал в знак согласия, и когда они подъехали к квартире Руди, явно нервный водитель отказался брать деньги, настаивая на том, что это его способ служить Рейху.

Руди был явно пьян, и как только они оказались в его комнате, он настоял, чтобы они допили бутылку шнапса, а затем пошел в ванную. Вернер разделся и забрался в постель: когда Руди вышел из ванной, он спросил Вернера, не возражает ли он, если тот продолжит носить свою форму, и в этот момент Вернер был бы рад быть где угодно, но ему удалось сделать то, что, как он надеялся, прозвучало как неприемлемое. - агрессивное предположение, что, возможно, Руди, по крайней мере, расстегнёт кобуру и оставит пистолет в стороне на случай несчастного случая, что он и сделал, хотя и с некоторой неохотой.

Однако он остался в ботинках, и когда они закончили, он лежал рядом с Вернером совершенно раздетым, пока они оба курили, и Вернер надеялся, что Руди не заметит, что у него трясутся руки.

- Вы сказали, что работаете на Принц-Альбрехт-Штрассе?

Эсэсовец кивнул.

- Там работает друг моей семьи - Ганс Шмидт, вы его знаете?

- Ради всего святого, Вернер, ты знаешь, сколько людей работает на Принц-Альбрехт-Штрассе - и с таким именем, как Шмидт?

- Он майор, если это поможет.

- Вы имеете в виду штурмбаннфюрера: это вряд ли сужает круг. В каком он отделе?

- Не знаю. Я могу уговорить мою мать спросить его мать и...

"Не беспокойтесь. Вам холодно? Вы, кажется, дрожите.

Вернер ответил, что ему немного холодно, и натянул на себя одеяло, а Руди выпил еще немного шнапса, на этот раз прямо из бутылки. Он выпустил дым из сигареты в бутылку и зачарованно наблюдал, как он кружится и превращает оставшийся шнапс в мутное облако.

- В каком отделе ты работаешь, Руди?

'Это очень скучно.'

- Я уверен, что это очень важно.

'Почему ты хочешь знать?'

"Потому что я впечатлен, Руди, я чувствую, что должен был сделать что-то для Рейха, и я восхищаюсь работой таких людей, как вы".

"Это скучно, но, конечно, важно. Я состою в Ваффен-СС, которая, как вы знаете, является ее военным подразделением, и вы не поверите, как быстро мы сейчас набираем. Я работаю в офисе, который создает структуру для всех этих солдат, поскольку они распределены по существующим дивизиям, а затем мы создаем новые дивизии и решаем, где они будут базироваться, и, конечно, все время мы должны убедиться, что, черт возьми, Британцы и чертовы французы думают, что мы просто бойскауты и... Господи, Вернер, тебя это действительно интересует?

- Я впечатлен, Руди, ты, должно быть, важен. Он прислонился к нему, униформа грубо касалась его голой кожи.

"Это, безусловно, держит меня занятым. Смотри... - Он указал на коричневый портфель на полу. "Полон работы, которую я должен принести домой. Такими темпами я никогда не вернусь в Любек. Остальное придется подождать, а?


Дипломат был точен в своих инструкциях.

Вы знаете Лессингбрюкке - мост через Шпрее?

Конечно.

И могу я спросить, вы ходите в церковь по воскресеньям?

Нет.

Очень хорошо: давайте встретимся на Holsteiner Ufer рядом с мостом в 10.30. Затем мы прогуляемся и направимся в сторону Кляйнер Тиргартен. Будем надеяться, что погода будет приятной!

Утро было солнечное - холодное, но прохладным его не назовешь, потому что в воздухе было сыро, особенно у реки. Барнаби был бы доволен предосторожностями, предпринятыми Вернером. В десять часов утра он переправился на северный берег Шпрее по следующему мосту - Моабитскому - и оттуда наблюдал за Гольштейнским уфером. Ему все это казалось ясным, и когда Тадаши появился незадолго до 10:25, он был один, и никто не преследовал его. Вернер поспешил обратно через Моабитский залив и едва отдышался к тому времени, когда двое мужчин встретились, опоздав на пять минут.

Они обменялись рукопожатием, Тадаши снова взялся за руки и склонил голову. Это было прекрасное утро; они могли бы хорошо прогуляться. Большая часть разговора вращалась вокруг Тадаши, пытающегося разузнать о Вернере. Где он жил, откуда родом, каким бизнесом занимался?

Вернер без труда ответил на вопросы. Большая часть его истории - его легенды, как настаивал Барнаби, называя ее, что делало его похожим на средневекового рыцаря, - была основана на его реальной жизни. Он рассказал о своей любви к скачкам и своей работе, которая заключалась в том, чтобы представлять деловые интересы английского колледжа в Германии.

'Так ты говоришь по-английски?'

Вернер сказал, что да, и Френч тоже.

- А вы были в Англии?

Вернер кивнул. Они вошли в Kleiner Tiergarten, но там было тихо, большинство семей все еще были в церкви.

"Я испытываю большое уважение и восхищение Великобританией: когда я служил в Императорском Королевском флоте, а затем, когда я базировался здесь в качестве военно-морского атташе, у меня было много дел с Королевским флотом. Связи между двумя флотами традиционно были очень прочными, но теперь, конечно... но я трижды был в Англии, и она мне очень понравилась: очень цивилизованная страна".

Вернер не ответил. Он не был уверен, какой смысл имел в виду Тадаши, если он действительно его имел в виду. Он, казалось, вспоминал больше, чем что-либо еще.

Дайте собеседнику как можно больше говорить, Вернер: постарайтесь не задавать наводящих вопросов; будьте тонкими, подталкивайте их время от времени.

Итак, Вернер сказал, как сильно он любит Лондон, а Тадаши сказал, что прекрасно провел время в Лондоне в 1932 году, и он тоже был в Портсмуте, знает ли об этом Вернер, а Вернер сказал, что знает места в Британии, только если там есть ипподром. .

Они нашли тихое место с сухой скамейкой, и двое мужчин какое-то время сидели молча. Вернер заметил, насколько комфортно Тадаши чувствовал себя в тишине. Не казалось, что воздух должен быть наполнен разговором. Когда он, наконец, начал говорить, он помедлил и выставил руки перед собой, как будто они помогали ему подобрать нужные слова. - На днях, Вернер, в клубе. Помнишь, ты сказал, что мне должно быть очень одиноко?

- Надеюсь, ты не думаешь, что я был груб, Тадаши, мне просто показалось...

- Я не одинок, Вернер. В этом-то и дело. Вот почему я хотел увидеть тебя сегодня.

- Я не уверен, что понимаю, я...

'Вы заняты сегодня?'

- Ну, не особенно, нет... сегодня воскресенье.

- Могу я попросить вас проводить меня до моей квартиры? Это недалеко отсюда, и я хотел бы вас кое с кем познакомить, Вернер.


## Глава 12


Берлин


февраль 1939 г.

В то время, когда Вернер встречался с японским дипломатом на Гольштейнер-Уфере, София фон Наундорф заигрывала с опасностью где-то в Берлине.

С тех пор как ее подруга Эстер бежала из Германии со своей семьей в прошлом году, в ее жизни образовалась огромная пустота. У нее больше не было плеча, на котором можно было бы поплакаться, и она больше не могла слушать мудрых советов своей подруги.

Жизнь с Карлом-Генрихом становилась все более невыносимой, и София чувствовала себя в ловушке. Она часто ловила себя на мысли об англичанине по имени Эдвард, которого она впервые встретила в 1936 году. Он сказал, что хотел бы поддерживать связь, и сдержал свое слово. Время от времени - раз или два в год - он звонил ей и говорил, что случайно оказался в Берлине и, возможно, они могли бы встретиться за чашечкой кофе? И каждый раз она чувствовала, как ее тело дрожит от смеси волнения и страха, потому что, хотя она и не могла понять этого пальцем, в этом англичанине было что-то незаконное. Она чувствовала, что, встретив его, пути назад уже не будет. Она бы ответила, что сейчас неподходящее время, но, возможно, скоро. Теперь она жалела, что не встретилась с ним.

В то февральское воскресенье София ехала в Веддинг, чтобы навестить отца, что она делала каждое воскресенье, когда ее мужа не было в Берлине.

Но у этого визита была тайная сторона.

В прошлое воскресенье она возвращалась к своей машине после визита к отцу, когда услышала, как ее зовут из темного конца переулка на Мальплакетштрассе.

София!

Это был мужской голос, и он подошел достаточно далеко, чтобы она могла видеть его лицо, прежде чем вернуться в тени и поманить ее следовать за собой.

Это был Курт, который жил с ней на одной улице, когда они были детьми, и с которым она была хорошими друзьями. Прошли годы с тех пор, как она его видела.

- Мне нужна твоя помощь, София. Он держал обе ее руки своими, говоря настойчиво.

"Я запутался в политике: если меня поймает гестапо, я окажусь в одном из этих лагерей для военнопленных. Я в ужасе, София. Мне нужно уехать из Берлина: у меня есть друзья в Дании".

Он сказал ей, что, хотя его семья покинула этот район, он прятался в подвале дома друга, откуда он заметил ее в гостях у отца в прошлое воскресенье. Теперь у него был план.

- Этот твой "мерседес": я мог бы спрятаться в багажнике, а ты не мог бы выгнать меня из Берлина?

- Куда Курт?

- Как можно ближе к датской границе. Может, во Фленсбург?

Она покачала головой и сказала, что это слишком далеко. Они начали переговоры. Она предложила Ораниенбург, и Курт покачал головой.

- Едва ли это покидает Берлинскую Софию. Как насчет Шверина?

"Это еще слишком далеко, Курт. Он должен быть где-то поближе, чтобы я мог вернуться в Берлин до наступления темноты".

Они поселились в Перлеберге, в ста милях к северу от Берлина.

В то воскресенье она навестила отца раньше, чем обычно, и ушла всего через полчаса, сказав ему, что плохо себя чувствует. Она остановилась в переулке на Мальплакетштрассе, чтобы Курт успел залезть в багажник, и к полудню они были в Перлеберге. Она оставила его на автобусной остановке за городом.

Она поехала прямо в Берлин, желая быть в городе до наступления темноты. Она была в ужасе, злилась на себя за то, что ее уговорили на такое безрассудство. Но к тому времени, когда в поле зрения появился Берлин, она поняла, что за ней не следят, и постепенно ее чувство страха сменилось чувством возбуждения.

Возможно, она все-таки не была в ловушке.


Они молча шли обратно через Лессингбрюкке на Лессингштрассе, и Вернер заметил, как Тадаши изменил их шаг, перешел дорогу и оглянулся. Однажды он остановился, чтобы зажечь сигарету, пропустив человека, который шел позади них. На перекрестке с Фленсбургер-штрассе он остановился, словно не зная, куда идти, прежде чем повернуть налево и поспешить до конца дороги. Куда бы они ни направлялись, они шли окольными путями.

Непосредственно перед станцией метро Bellevue они свернули направо на Brücken Allee, очень приятный жилой проспект, с элегантными особняками с одной стороны и с другой - той, что выходит на Schloss Park - многоквартирные дома в стиле Баухаус, отстоящие от дороги с ухоженные палисадники за стильными коваными перилами.

Тадаши открыл боковую калитку, которая привела их вниз по стене одного из многоквартирных домов к дверному проему в задней части. Они поднялись на четвертый этаж, где Тадаши остановился у двери квартиры.

"Мне очень повезло - только четыре квартиры в этом доме имеют боковой вход: это очень личное".

Дверь открылась в большую комнату, окно слева выходило на балкон, а за ним - в парк. Посередине комнаты находилась обеденная зона, а в другом конце - с окном, выходящим на улицу - уютная гостиная.

- Подожди, я подойду на одну минуту.

Через несколько мгновений он вернулся, но не один. За его плечом стоял нервный молодой человек, с тревогой оценивающий взглядом Вернера. Он был европейцем, с черными волосами и темными глазами. Они сели вплотную друг к другу напротив Вернера.

- В парке, Вернер, - когда я сказал тебе, что не одинок и поэтому хочу тебя увидеть, - возможно, это прозвучало несколько... загадочно - это правильное слово?

Тадаши похлопал по колену молодого человека, который затем придвинулся ближе к нему. Рука Тадаши осталась на его колене.

"Это Арно - благодаря ему я не одинок".

Он кивнул Вернеру и ничего не сказал, и Вернер почувствовал, что начинается новое долгое молчание. Молодой человек внимательно, почти подозрительно наблюдал за Вернером.

Вернер хотел было сказать, что он очень доволен тем, что Тадаши не одинок, и было приятно познакомиться с Арно, но он начал понимать меру этих периодов молчания, и их явно следует уважать.

В конце концов Тадаши что-то пробормотал Арно, который вышел из комнаты. Тадаши закурил еще одну сигарету, и когда Арно вернулся, он нес поднос с чаем. Налив каждому по чашке, он наклонился вперед и заговорил: в его акценте был намек на берлинский, но это был скорее утонченный акцент, чем что-либо еще. Он говорил тихим голосом, и Вернеру пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать все, что он говорил.

"Меня зовут Арно Маркус, мне двадцать пять лет". Он сделал паузу и жестом указал на Тадаши, который протянул ему свою недокуренную сигарету.

- Я встречался с Тадаши в прошлом июне, не так ли?

- Это было четырнадцатого июня, Арно, через несколько недель после моего возвращения в Берлин. Мы встретились в одном из тех клубов, а не в том, в котором были той ночью!

"Я еврей из Берлина и был студентом-медиком, пока три года назад меня не выгнали из медицинской школы Шарите вместе со всеми другими студентами-евреями. Я должен был тогда уехать из Германии, но я колебался - как дурак я думал, что они могут позволить студентам-медикам хотя бы вернуться в университет, Бог знает, что заставило меня вообразить это. В конце 1937 года умерла моя мать - она много лет болела - и я чувствовал, что не могу оставить отца одного, а к середине 1938 года евреям становилось все труднее уезжать. Я имею в виду... можно было выбраться, но нужно было иметь правильные документы и деньги и куда-то идти.

"Затем в мае прошлого года я попал в беду. Евреи обязаны иметь специальные удостоверения личности с проштампованной буквой "J" для обозначения религии, она есть и в наших паспортах. Я встретил человека, которого порекомендовал кто-то из моих знакомых, который за возмутительную сумму денег пообещал подготовить для меня совершенно новую личность, личность нееврея. Мой план состоял в том, чтобы использовать его, чтобы переправить моего отца в Амстердам, где у нас есть семья, а оттуда я поеду в Англию: я мечтаю поехать туда. Я говорю по-английски и надеялся, что смогу возобновить свои медицинские исследования - один из наших профессоров-евреев в "Шарите" нашел место в месте под названием Лидс, и у меня были его данные. Я не знаю точно, что произошло - предали ли человека, предъявившего документы, или он меня обманул, - но в итоге обо мне узнало гестапо. Они появились в доме моего отца, и, к счастью, меня не было дома. Мне пришлось бежать: гестапо искало Арно Маркуса, и моя новая личность была хуже, чем бесполезна, это была обуза".

- Что случилось с твоим отцом?

"Его арестовали, избили, а затем отпустили. На следующий день он покончил с собой". Арно говорил очень обыденно.

"Я останавливался в домах друзей - не более двух ночей подряд - везде, где мог найти. Я думал о побеге из Берлина, но это казалось слишком рискованным, я продолжал думать, что потерплю еще неделю... потом еще неделю... потом я встретил Тадаши в клубе в Панкове, на самом деле это было настоящее погружение, но такие места могли быть полезным: если мне повезет, я найду человека, который заплатит мне за то, чтобы я провела с ним ночь, может быть, две, и... вот так мы и познакомились.

- Уверяю вас, я не платил Арно за то, чтобы он провел со мной ночь; Я слышал по слухам об этом месте, которое открылось в подвале в Панкове, и я думал, что попробую его, но как только я вошел, я пожалел об этом, потому что это было совсем не мое место, довольно неприятное и это казалось угрожающим, и люди бормотали мне гадости, когда я проходил мимо. Я уже собирался уходить, когда увидел, что Арно прижат к стене огромным мужчиной, который лапал его, и поэтому я подошел, и мы притворились, что знаем друг друга, и... вот мы здесь!

- Конечно, все было не так просто. Я не мог сказать Тадаши, кто я на самом деле, но я сказал ему, что мне некуда идти и что я не ел два дня, и он сказал, что я могу прийти сюда. Он был очень корректен: я спал на этом диване, и только через несколько дней мы...

- Стали больше, чем друзьями, я думаю, так ты бы сказал, Арно. Он был очень недоверчив, Вернер, я думаю, вы это видите, и кто может его винить? Но я понял, что он был беглецом, и нетрудно было догадаться, что он еврей".

- Так ты здесь с середины прошлого июня, Арно?

Арно кивнул. 'Восемь месяцев.'

- И никто не знает?

- Никто не должен знать. У меня почти никогда не бывает посетителей: если я и развлекаю людей, то делаю это в ресторане. У меня есть уборщица, которая приходит два раза в неделю, и я говорю ей, что держу свой кабинет запертым из-за дел посольства. Итак, по два часа в понедельник и четверг Арно остается в кабинете.

- На самом деле уже около двух с половиной часов, но все в порядке. Как вы уже видели, в этой квартире более или менее есть отдельный вход, хотя лестница общая с тремя другими квартирами на той стороне дома. Если бы кто-нибудь попытался войти, когда Тадаши нет дома, у меня было бы время спрятаться в шкафу в главной спальне, но раньше такого не случалось. Это идеальное место для отдыха.

- Но быть здесь все это время - как вы справляетесь?

"Тадаши много работает, а зимой, когда было темно, было тяжело, но Тадаши сумел раздобыть для меня много подержанных медицинских учебников и книг по английскому языку - я очень усердно учусь: это не совсем так же, как в университете, но я думаю, что за последние шесть месяцев я изучил теорию более чем за год. Моя анатомия теперь превосходна!"

- У тебя действительно превосходная анатомия, Арно!

Их смех сменился еще одним долгим молчанием. Солнце лилось из большого окна, и вдалеке залаяла собака.

- Арно здесь в безопасности, пока не уходит, и помните, я дипломат, так что даже гестапо дважды подумает, прежде чем ворваться сюда. Эта квартира во многих отношениях идеальна, но я иногда задаюсь вопросом, не верхом на нашей удаче. Здесь очень тихо, и люди его не слышат, и с улицы не видно, но...

Снова тишина, и Вернер осознал напряженность между двумя мужчинами.

- Но в том, что случилось на прошлой неделе, виноват я, Вернер; Я знаю это и беру на себя полную ответственность. Раз или два в неделю я выхожу погулять всего на тридцать минут, обычно в сумерках: иначе я сойду с ума. Я останавливаюсь наверху лестницы и, если не слышу ни звука, выбегаю. В прошлый вторник я уходил, когда я столкнулся с фрау Зауэр, которая живет в квартире на этой стороне на втором этаже. Это было неловко, потому что мы встретились лицом к лицу, и она пожелала доброго вечера, поэтому мне пришлось ответить. Меня это немного потрясло, поэтому я отсутствовал дольше, чем обычно..."

"...вы можете сказать это еще раз: на самом деле я так волновался, что пошел искать его и..."

"...Я возвращался в блок как раз в тот момент, когда Вернер выходил, так что мы буквально наткнулись друг на друга. Он спросил меня, где, черт возьми, я был, и...

- ...Я не так говорил, Арно, я...

- На самом деле, ты это сделал, Тадаши, я не выдумываю, - но мы резко обменялись словами и продолжали это делать, пока поднимались по лестнице. Когда мы прошли мимо двери фрау Зауэр, она стояла в открытом дверном проеме и ясно видела нас вместе.

"Ждала ли она там или слышала что-то, я не знаю, но она определенно увидела нас и сказала "добрый вечер" недружелюбно, и, конечно, мы ответили, и тогда она наблюдала за нами, и у нас не было другого выбора, кроме как подняться наверх. '

- И что-нибудь случилось с тех пор?

- Нет, но это все равно беспокоит - это показывает нам, что мы на... какую фразу ты употребил на днях, Арно?

'Тонкий лед.'

"Это показывает нам, на каком тонком льду мы находимся. Ясно, что Арно не может оставаться здесь. Ему нужно бежать.

"Я еврей в Берлине, Вернер, что достаточно опасно, но вдобавок ко всему я еще и беглец: будь я проклят, если останусь здесь, и будь я проклят, если попытаюсь уйти". Он смотрел вниз на богато украшенный ковер между ними. "Тадаши во многом полагается на свою интуицию, и он говорит мне, что инстинктивно доверяет тебе. Но я не... я тоже не доверяю вам, просто я недостаточно хорошо вас знаю, чтобы сказать, что доверяю вам, но Тадаши настаивает, что мы должны обратиться к вам за помощью, и, в конце концов, он важный дипломат, а я всего лишь студент, и мы...'

"...в отчаянии, Вернер, мы в отчаянии".

Вернулась знакомая тишина, и Вернер точно понял, о чем речь. "Я хотел бы сделать все, что в моих силах, чтобы помочь. Вы можете дать мне неделю или две?


Вернер договорился вернуться к Руди в следующую субботу, 25 февраля. Офицер СС сказал, что будет работать там над бумагами все выходные, так что его визит будет приятным развлечением.

Вернер тщательно подготовился к вечеру. Он знал магазин на Циммерштрассе, где продавали палинку , венгерский вариант шнапса, который на вкус был более или менее таким же, но был гораздо крепче. Он перелил его в пустую бутылку из-под немецкого шнапса - из Баварии, с которым, как он рассчитывал, Руди был менее знаком.

Из-под своих половиц он вынул один из спрятанных там металлических ящиков: внутри был сверток, завернутый в маленькое полотенце, в котором была картонная коробка, а внутри была крошечная камера, которую Барнаби привез в Берлин примерно через год после того, как Вернер начал работать на британский.

"Это Minox Riga, Вернер: лучшая маленькая камера в мире, вне конкуренции. Очистите эту таблицу, и я покажу вам, как это работает. '

Это было необычное оборудование, прекрасно подходящее для фотографирования документов и легко скрываемое. Каждая полоска пленки содержала пятьдесят кадров и была примерно в четверть размера 35-миллиметровой пленки. Он также поставлялся с набором из четырех ножек, которые привинчивались, чтобы было легче фотографировать документы, но Вернер счел их слишком громоздкими и избегал их использования.

Последний компонент его плана требовал тщательного внимания к деталям - не слишком много, и уж точно не слишком мало, и даже тогда он не мог быть в этом уверен. Его эффективность зависела бы от удачи так же, как и от всего остального, и это был большой риск, но он должен был пойти на него.

Он прибыл в квартиру в Нойкельне незадолго до девяти часов. Руди сказал, что работал весь день, - он указал на стол, заваленный бумагами, - и устал. Теперь ему хотелось расслабиться: он выпьет и тогда он будет готов. Вернер достал бутылку шнапса и налил каждому по большому стакану, и Руди сказал, что это хорошо, немного более фруктовый вкус, чем он привык, и Вернер сказал, что это баварский, и Руди сказал, что одобряет, и да, конечно, он хотел бы больше. !

К одиннадцати часам сам Вернер был измотан, пораженный выносливостью Руди. Он пил гораздо больше, чем Вернер, но только сейчас начал слабеть. Вернер предположил, что, может быть, ему следует принять ванну и предложил сделать ее для него. Руди, казалось, был счастлив согласиться с этим.

Он знал, что ему нужно двигаться быстро, как только Руди попал в ванну, не зная, был ли Руди тем, кто залез в ванну, а затем вышел в течение нескольких минут, или он останется дольше. Он достал пузырек из кармана пиджака и опустил его в полный стакан шнапса.

Он приготовил хлоралгидрат прошлой ночью, тщательно растоляв таблетку в мелкий порошок, и с облегчением обнаружил, что он не оказал заметного влияния на вкус или внешний вид шнапса и не оставил заметного осадка в стакане. Он энергично размешал его и сделал это еще дважды, прежде чем Руди вышел из ванной, голый и все еще мокрый, и заявил, что хочет лечь прямо в постель.

- Давай сначала выпьем.

'После.'

- Один до и один после!

Он опрокинул напиток обратно. Вернер прикинул, что снотворное подействует примерно через тридцать минут: он дал ему довольно большую дозу, но не настолько большую, чтобы у него возникли подозрения, когда он в конце концов проснется.

Эффект был быстрее, чем ожидал Вернер. Руди не смог выступить и стал раздражительным, сказав, что не знает, что с ним случилось, и это была вина Вернера, и Вернер сказал, что ему следует расслабиться и выпить еще, и через десять минут Руди крепко заснул, громко храпя.

Он двигался быстро. Некоторое время он смотрел на стол, запоминая, где какие бумаги, чтобы Руди не заметил, что их передвинули. Он просмотрел документы: их было около дюжины, все оказались черновиками, на которых были сделаны пометки или исправления от руки. Некоторые казались неполными или малоинтересными - один был связан с изготовлением униформы. Стало ясно, что настоящее имя Руди было Харальд Фукс, и он действительно был унтерштурмфюрером. Это было полезно знать, это помогло бы проверить материал.

Он выбрал два документа: один занимал двадцать три страницы и был помечен "Вниманию генерала фон Браухича", который, как знал Вернер, был главой ОКХ, верховного командования немецкой армии, поэтому он отложил его в сторону. Другой документ, который он выбрал, был длиннее и представлял собой своего рода справочник, плотно напечатанный список имен и званий с тем, что, похоже, было их воинскими частями рядом с большинством из них. Имя Генриха Гиммлера было на первой полосе. Он был главой СС: Вернер решил сфотографировать и этот документ.

Фотографирование двух документов оказалось нервным делом и заняло гораздо больше времени, чем ожидал Вернер. Каждые несколько минут он подходил, чтобы проверить Руди, затем возвращался, чтобы положить новую страницу на место, использовать чернильницу, чтобы удерживать ее на месте, наклонять лампу, чтобы обеспечить оптимальное освещение листа, делать снимок, переходить к следующему. экспозиции, поместите следующую страницу, проверьте Руди...

Справочник получился на тридцать страниц, но текст был с обеих сторон страницы, так что всего ему пришлось сфотографировать более восьмидесяти страниц. Когда он закончил, был час ночи, и он уже собирался выбрать другой документ, когда Руди пошевелился. Он пододвинул полуавтоматический "Люгер" к столу и потянулся за ним, когда повернулся, чтобы посмотреть на молодого офицера СС. Он все еще спал, но перевернулся, и его нос, казалось, дергался, и Вернер решил, что не может рисковать еще одной фотографией. Ему потребовалось пятнадцать минут, чтобы вернуть все на свои места.

В ту ночь он почти не спал. В восемь часов Руди пришел в себя и сообщил, что у него ужасная головная боль. - Этот шнапс, должно быть, был крепким, Вернер, - но он хорош!

Вернер сказал, что ему действительно нужно уйти.

- Обычно я бы уговорил тебя остаться, но посмотри на стол - у меня столько работы! Я собираюсь сварить крепкий кофе и продолжу.

Он спросил Вернера, скоро ли он его увидит, и британский шпион сказал, что очень на это надеется. Это был такой приятный визит!


- Ты уверен, что это не слишком хорошо, чтобы быть правдой, Вернер?

- Кажется, я припоминаю, Барнаби, ты как-то сказал мне, что если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, это не значит, что это не так.

- Я подозреваю, что что-то могло быть потеряно при переводе, Вернер.

Это было в понедельник, 27 февраля - немногим более недели после того, как Вернер встретил Арно, - и теперь он был в Кельне, в офисе адвоката, который был одним из источников Вернера. Ему можно было доверять, и это было безопасное место для встреч: Барни мог сесть на поезд из Брюсселя и вернуться в тот же день. Барни стоял спиной к окну, а позади него виднелись огромные готические просторы собора.

"Тадаси Кимура действительно является вторым секретарем посольства Японии на Граф Шпрее Штрассе, я смог это проверить", - сказал Вернер. "Он также числится проживающим в квартире на Брюкен-аллее. Я также заглянул в Арно Маркуса - это было сложнее, если честно, я чувствовал, что больше разоблачаю себя, расспрашивая о еврейском беглеце, но я нашел старый телефонный справочник, в котором была указана семья по имени Маркус, живущая в Вильмерсдорфе, в том же городе. улице он сказал мне, что они жили. Я также проверил медицинскую школу Шарите, и там был студент по имени А. Маркус, которому пришлось уйти в 1936 году вместе с другими студентами-евреями".

- Я думаю, можно признать, что они настоящие, Вернер. Я также спросил нашего парня, который поддерживает связь с Королевским флотом, и они выясняют, есть ли у них какие-либо записи о нем, но он сказал, что еще несколько лет назад связи между нашим флотом и японским флотом действительно были очень тесными. Если мы предположим, что это настоящий подход и нас не подставили, тогда это будет прекрасная возможность завербовать Тадаши.

- Без его ведома, Барнаби?

- Думаю, это будет один из тех случаев, Вернер, когда ты можешь позволить себе быть с ним откровенным. Он отчаянно хочет, чтобы Арно сбежал из Берлина. Вы должны пообещать не только вывезти Арно из Берлина, но и убедиться, что он доберется до Англии и там о нем позаботятся, а взамен мы хотим, чтобы Тадаши снабжал нас разведданными. Вы сказали, что он все равно был пробританским, не так ли?

- Он сказал что-то вроде восхищения и уважения Британии, что ли...

- Насколько сложно будет вытащить Арно из Берлина?

- Смотря куда, Барнаби.

"Моим предложением была бы Франция: немцы очень строго следят за своими швейцарскими и голландскими границами в эти дни. Отправь его во Францию, а я возьму управление оттуда. Вернитесь и поговорите с ними. Но сначала нам нужно что-то от него, какие-то сведения, чтобы понять, что он настоящий.

Вернер честно сказал, что он справится с этим, и он думал, что ему определенно нужно найти какую-то фальшивую личность для Арно, и что со стоимостью его контрабанды из Германии...

'Сколько? В фунтах, шиллингах и пенсах, пожалуйста, Вернер.

- Эквивалентно двадцати пяти фунтам, я бы сказал, может быть, даже тридцати фунтам.

- Настолько?

"Я думаю, вы найдете здесь хорошее соотношение цены и качества".

- Будем надеяться - и в своем сообщении вы сказали что-то о том, что приготовите для меня сюрприз?

Вернер снял куртку и перочинным ножом расковырял ткань, подкладывающую внутренний карман. Мгновение спустя он достал небольшой конверт, а когда открыл его, вынул картонный конверт и церемонно подтолкнул его к Барнаби, сказав ему быть с ним очень осторожным.

- Что такое, Вернер?

- Твой сюрприз, Барнаби.

- Пожалуйста, Вернер, я не...

- Две полосы пленки, Барнаби. Я предлагаю вам разработать их, как только вы вернетесь в Лондон. Я думаю, вы найдете их очень интересными!


Следующий день - последний в феврале - был вторник, и Вернер ждал через дорогу от многоквартирного дома на Брюкен-аллее, пока не увидел, как Тадаши подошел к нему в тени после семи вечера. Он поспешил через дорогу и догнал его, когда тот открыл боковую дверь в блок.

Тадаши казался спокойным и жестом пригласил Вернера следовать за ним наверх. Через пять минут все трое уже сидели в гостиной, как и десять дней назад.

- Скажи мне, Вернер, ты можешь помочь Арно?

Настала очередь Вернера колебаться, и он некоторое время молчал, обдумывая наилучший подход. Он предпочел бы поговорить с Тадаши наедине, но не мог придумать другого способа сделать это, кроме как подойти к нему на улице, что казалось неправильным.

- Могу я сначала задать вам вопрос, Тадаши?

'Конечно.'

"В клубе, когда мы впервые встретились... как получилось, что ты доверился мне? Я не понимаю, почему вы подошли ко мне.

"Я уже говорил вам, что мы в отчаянии, и я не знал, куда еще идти - поскольку я выделяюсь, я должен быть осторожным. Эти клубы - потому что они незаконны - каким-то образом они чувствуют себя местами, где я мог бы найти кого-то, кто мог бы помочь. Вы произвели впечатление... сочувствующего человека, хотя я ничего о вас не знал.

Вернер взглянул на Арно. Он по-прежнему подозрительно смотрел на Вернера, но теперь больше всего на свете он выглядел нервным, даже испуганным. Его правая нога постукивала по полу, и он накрутил перстень с печаткой на палец.

- Я могу вам помочь: я могу вывезти Арно из Берлина и из Германии. Мой план состоял в том, чтобы переправить вас во Францию, а оттуда я знаю людей, которые могут доставить вас в Англию - вы именно туда хотели отправиться?

- Больше, чем где бы то ни было, да... но в Англии - я тоже буду там беглецом?

- Нет, с вами будут обращаться как с законным беженцем и выдадут соответствующие документы. Вы даже должны быть в состоянии возобновить свои медицинские исследования.

Голова Арно опустилась, плечи вздымались. В уже знакомой тишине Вернеру удалось разобрать, как молодой человек всхлипывает.

- Ты бы действительно сделал все это, Вернер?

- Да, но я хочу кое-что взамен, Тадаши.

- Не волнуйся, Вернер, у меня есть деньги, это не проблема.

- Мне не нужны деньги, Тадаши. Мне нужна информация от вас, из посольства - информация, которой заинтересуется британское правительство. Люди, которых я знаю, которые доставят Арно из Франции в Англию и которые будут там за ним присматривать, сделают все это в обмен на информацию. - как только они узнают, что это подлинное".

- Секретная информация?

Вернер кивнул, и последовавшая за этим тишина была напряженной. Арно глазами, полными слез, тревожно посмотрел на Тадаши, который впервые с тех пор, как Вернер встретил его, казался встревоженным.

- Вы хотите, чтобы я передал вам секреты?

'Да.'

"Для британцев - вы понимаете, что вы просите меня сделать?"

- Да, Тадаши, и взамен я доставлю Арно в безопасное место. Разве это не та цена, которую стоит заплатить?

- Но если меня поймают, я...

- Но тебя не поймают, Тадаши. Я знаю, что я делаю. Я делаю это уже три года. Передайте мне копии нескольких документов, и через несколько дней Арно будет в Англии.

- Какие документы, Вернер?

- Твоя работа, Тадаши, в каких областях ты работаешь?

"В основном отношения с Министерством иностранных дел Германии, поскольку я говорю по-немецки, я в основном работаю над соглашениями между японским правительством и правительством Германии".

- Значит, у вас есть копии соглашений между правительствами?

'Конечно.'

- И насколько легко получить их копии?

- Это возможно, но это может занять время. Если я буду очень осторожен, я могу скопировать документ однажды вечером, когда я работаю допоздна, и принести его домой, а затем еще один на следующую ночь, но я могу сделать это только тогда, когда я уверен, что никого нет рядом - я делю свой офис с двумя другими вторыми секретарями, и если меня поймают... Неужели нет другого пути, Вернер?

- Когда вы уезжаете, вас обыскивают?

"Иногда... мне также нужно выбрать ночь, когда охрана менее безопасна".

Во время долгого молчания Вернер едва дышал, ожидая ответа Тадаши, но когда он посмотрел на Арно и впервые заметил его улыбку, он понял, что молодой человек уже предчувствовал, каким будет ответ.

- У меня нет выбора, не так ли, Вернер?


## Глава 13


Гельзенкирхен и Берлин


март 1939 г.

Даже Джеку Миллеру пришлось признать, что к марту 1939 года путешествовать по Германии стало намного проще. Ему надоело слышать, что Гитлер построил прекрасные новые дороги и что при нем поезда ходят вовремя, но он должен был признать, что путешествия стали лучше, хотя ему хотелось, чтобы это относилось и к трамваям в Берлине.

Показательным примером было добраться до Гельзенкирхена в самом сердце Рура. Когда он только начал туда ездить - его первая поездка, должно быть, была в конце 1936 или, возможно, в начале 1937 года, - это заняло почти два дня пути через Мюнстер и Дортмунд.

Теперь было намного проще: из Берлина в Мюнстер, а затем надежная связь с Дортмундом, где он остановился в небольшом гостевом доме на Кессельштрассе, недалеко от вокзала. Место было очень чистым, и в его комнате была собственная ванная: ею заправляла вдова с войны и ее дочь Ирма, необычайно красивая девушка лет двадцати с небольшим, которая едва могла смотреть на него, когда он впервые пришел, но во второй раз поскользнулась. в свою комнату, когда ее мать ушла на вечернюю мессу, и вернулась, когда ее мать пошла на утреннюю молитву.

Приехав в Дортмунд, он звонил с вокзала, а затем шел в центр города, где ждал у входа в небольшую торговую галерею напротив главного госпиталя на Бернхаус-штрассе и смотрел, как высокий врач выходит из кабинета. больница. Если доктор повернет налево, собрание будет отменено, и он поспешит в гостевой дом. Поверните направо, и Джек пройдет через галерею и в конце концов встретится с доктором в задней комнате скобяного магазина на Йоханнесштрассе.

Доктор был точным человеком, не то чтобы недружелюбным, но человеком, не умеющим болтать. Джек называл его кодовым именем "Артур" и мало что знал о нем, кроме того, что он был хирургом и, возможно, его имя было Вильгельм.

Не так много новостей со времени вашего последнего визита, хотя мои контакты на сортировочной станции предоставили этот список движения поездов, пожалуйста, обратите внимание на количество вагонов, прибывающих под вооруженным конвоем... Мой источник в полицейском участке все еще обещает этот список членов нацистской партии, Я надеюсь получить его в следующий раз... У меня есть планы завода по сборке стальных двигателей Дортмундер на востоке города, который, я думаю, будет полезен... и завод по производству котлов Willmann в том же районе, я надеюсь установить контакт там тоже.

Он отдавал все, а затем неизбежно замечал, что жизнь с каждым днем становится все опаснее, и он может дойти до того, что это - он жестикулировал в сторону Джека и по комнате, как будто показывая, что он имел в виду под "это" - может быть их последняя встреча. Джек говорил, что все понял, и давал доктору конверт, от которого сначала отказывался, но потом принимал, когда Джек настаивал: " Чтобы покрыть ваши расходы".

На следующее утро - после утренней молитвы, разумеется - Джек возвращался на станцию в сопровождении Ирмы, которая говорила матери, что ей нужно отправить письмо. Прежде чем Джек сядет на поезд до Гельзенкирхена, они почти молча выпьют кофе в привокзальном кафе.

У него всегда было одно и то же ощущение города, возникшего из ниоткуда: казалось, что в этом месте было что-то очень неожиданное, как в городах, которые он иногда встречал в Соединенных Штатах. В этом не было ничего удивительного: пятьдесят лет назад в Гельзенкирхене проживало менее десяти тысяч человек. Теперь это был один из крупнейших городов Германии с населением более 330 000 человек - и все благодаря открытию угля и последовавшему за ним взрыву промышленности.

Вот почему Гельзенкирхен был так важен. Дело было не только в том, что город производил так много угля, но и в том, что они делали с ним, что представляло большой интерес. В Нордштерне был завод в Гельзенберге по переработке угля в синтетическую нефть, а также завод в Шольвене, производивший авиационное топливо из угля. Подобные операции проводились по всему району: каждый раз, когда поезд из Дортмунда приближался к Гельзенкирхену, Джек Миллер замечал что-то новое и делал мысленную пометку, чтобы проверить это, и через несколько минут после прибытия в город у него была возможность сделать это.

Лотте была лучшей из них: в отличие от многих других, она была несложной, неподвластной капризам и не склонной делить с ним какие-либо заботы. Она была умна, эффективна и очень мотивирована; клерк-ревизор, дослужившийся до финансового менеджера на заводе, перерабатывающем уголь в авиационное топливо, и поэтому она имела доступ ко всем деталям, которые только можно было пожелать о работе компании. И у нее тоже были контакты на подобных заводах в городе. Джек никогда не был полностью уверен, как она их получила, но разведданные были самого высокого качества.

Он найдет Лотту в станционной столовой, где любому наблюдателю они могут показаться двумя незнакомцами, сидящими за одним столом. Когда они были настолько уверены, что это безопасно, она объясняла, что передает. Она говорила очень кратко и, закончив, кивала, и он наклонялся под стол, где она передавала ему конверт, который он прятал в свою сумку, и тогда каждый выкурить сигарету и уйти, их прощание было столь поверхностным, как и следовало ожидать от двух людей, которые, по-видимому, встретились всего несколько минут назад.

А потом Джек Миллер шел на работу.


Его присутствие в Гельзенкирхене не могло быть более законным.

К марту 1939 года Джек был хорошо зарекомендовавшим себя журналистом-фрилансером, работавшим в Берлине, но путешествовавшим по всей Германии в поисках материалов, которые он освещал. Он написал несколько путевых заметок - американским газетам они, кажется, нравились, - но в основном сосредоточился на спорте и особенно на футболе: дюжина газет в Британии интересовалась всем, что он им присылал.

Гельзенкирхен был домом для лучшей футбольной команды Германии, ФК "Шальке 04". Когда нацисты пришли к власти в 1933 году, они захватили футбол в Германии и организовали страну в шестнадцать региональных лиг, или Гаулиген, чтобы соответствовать Гау или введенные ими новые административные районы.

ФК "Шальке-04" входил в состав "Гаулиги Вестфалия" и с момента основания лиги в 1934 году выигрывал каждый год, а это означало, что они вышли в финал чемпионата Германии, турнир на выбывание для шестнадцати команд, выигравших свою собственную "Гаулигу".

"Шальке" также доминировал на этом турнире: они были чемпионами страны в 1934, 1935 и 1937 годах и заняли второе место в 1936 году, проиграв Ганноверу 96 со счетом 3-4 в захватывающем финале перед сотней тысяч зрителей в Берлине. Они уже были настроены на победу в Gauliga Westfalen в этом году, и все согласились, что они были фаворитами на победу в национальном финале еще раз.

И все это дало Джеку Миллеру отличный повод посетить Гельзенкирхен: почему бы футбольному журналисту не посетить дом главной футбольной команды страны?

От вокзала он направился к стадиону "Шальке" - Glückauf-Kampfbahn. Сегодняшняя игра была важной - местное дерби против "Бохума", который был вторым после "Шальке" в Гаулиге и интересной командой сам по себе. Они были сформированы только в прошлом году, когда власти вынудили три команды в Бохуме объединиться. Это был спорный ход, и Миллер надеялся отразить его в отчете о матче: команда, созданная нацистами ... Британские газеты хотели бы этого.

Похоже, им понравилось почти все, что он им прислал.


Он вернулся в Берлин на следующий день после матча. Это был долгий день: первый поезд уехал из города, и как только он вернулся в свою квартиру, он написал свою историю. К позднему вечеру он был в задумчивом настроении и, как часто бывало в эти дни, думал о том, как забавно сложилась его жизнь.

Все это на самом деле обернулось его собственным упрямством: той последней субботой Олимпийских игр в августе 1936 года и его настойчивостью взять Альберта Хааса выпить в Кайзерхоф, чтобы поблагодарить его за всю помощь, которую он оказал в освещении олимпийского турнира по футболу.

Хаас был характерно скромен и сказал, что в этом нет необходимости: герр Миллер был очень добр и великодушен, и он был рад поделиться своими знаниями о футболе, и, да, конечно, жаль, что он не смог посещать любые матчи, но в те дни это была Германия... это была наименьшая из его проблем.

Но Джек настоял, и поэтому Хаас встретил его возле отеля на Вильхельмштрассе и, казалось, немного колебался, когда Миллер сказал войти, а затем, когда они вошли в бар, начались все проблемы, когда бармен и его менеджер настаивали, что они не будут обслуживать бар. еврей.

Ему было стыдно, что он не сделал этого больше, но Альберт Хаас казался настолько обеспокоенным, что Джек понял, что продолжение спора не принесет ему никакой пользы. Затем вмешался очень приятный английский джентльмен, и, короче говоря, они очень хорошо поужинали с тремя бутылками превосходного и очень дорогого бордо, за которым последовал превосходный марочный портвейн, и он почувствовал, что отомстил Отель.

Когда он оправился от похмелья, ему стало плохо из-за бедного Альберта Хааса, но через два дня он получил от него известие. Смогут ли они встретиться как можно скорее?

Он боялся, что у него будут неприятности из-за того, что случилось вчера вечером, но совсем нет: Альберт хотел поделиться с ним прекрасными новостями и не мог дождаться, чтобы отблагодарить его в достаточной мере. Вспомнил ли Джек, как он рассказывал ему, как трудно его семье было получить выездную визу и документы, позволяющие им поселиться в Британии?

Конечно.

С размаху он достал конверт со всеми бумагами. Они уезжали на следующий день. Очень приятный человек по имени мистер Мур из британского бюро паспортного контроля на Тиргартенштрассе позвонил ему, все уладил за считанные минуты и сказал, что все из-за Джека Миллера!

Неделю спустя Джек все еще пытался понять, как это произошло, когда ему позвонили. Это был обаятельный англичанин Эдвард Кэмпион, который неожиданно оказался в Берлине и был в затруднительном положении, и, возможно, они могли бы встретиться за ужином, хотя, может быть, не с таким количеством вина, как раньше?

Они встретились в швейцарском ресторане недалеко от Беренштрассе, и Эдвард Кэмпион был менее веселым, чем когда они встречались раньше, но без трех бутылок бордо и винтажного портвейна это неудивительно.

Вспомнил ли Джек, что он выразил желание остаться в Германии в качестве работающего журналиста, в идеале освещающего футбол?

Джек сказал, что помнит это. По правде говоря, он не думал ни о чем другом. Газеты Ассошиэйтед в Нью-Йорке не очень хотели, чтобы он остался в Германии и получал зарплату, и спрашивали, когда он вернется. Джек пытался выяснить, возможно ли остаться в Германии в качестве внештатного журналиста.

- Ну, я думаю, тебе повезло, Джек, - вот, выпей еще рости, я уже сыт. Похоже, кто-то, кто может прилично писать по-английски, очень хочет освещать футбол в Германии. Вы случайно не заинтересованы?

Джек Миллер не хотел казаться слишком заинтересованным, потому что улов должен был быть, поэтому он сказал: да, большое спасибо, Эдвард, он хотел бы еще рости, и да, он действительно был очень заинтересован.

- Что ж, похоже, тебе повезло, Джек. Я не знаю, как это работает в Соединенных Штатах, но в Британии у нас есть три разных типа газет. Есть общенациональные газеты, такие как "Таймс" и "Дейли телеграф", а также местные газеты - такие есть в большинстве городов страны. Но есть и другая категория газет, и это то, что мы называем региональными газетами, и разница между ними и местными газетами заключается, во-первых, в том, что они охватывают большую площадь, а во-вторых, они издаются утром, как и национальные, в отличие от местных газет, которые как правило, публикуются позже в тот же день.

"Я был в школе с парнем, чья семья владеет парой этих региональных газет, и я вспомнил, как он сказал мне некоторое время назад, что они иногда борются за правильные статьи, потому что они менее местнические, чем местные газеты, но не имеют влияния. граждане. Я подумал, что вы, может быть, просто знакомы с ними, и... ну... чтобы перейти к делу, я поговорил с ним, и он связал меня с одним из своих редакторов, и он сказал, что они будут ужасно заинтересованы в том, чтобы взглянуть на то, что вы могут их послать - никаких обещаний, конечно, пока они что-то не увидят. Еще лучше, потому что региональные газеты не конкурируют друг с другом, они иногда публикуют одну и ту же статью, помогают со стоимостью и все такое. А что касается статей, то они скорее увлечены вещами, связанными со спортом, особенно с футболом. Они говорят, что получают много политического материала от информационных агентств. Как все это звучит?

Джек Миллер, который подумал, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, сказал, что, по его мнению, это звучит... интересно. Он надеялся, что Эдвард не сочтет его слишком прямолинейным, но какой гонорар за это потребуется?

- Насколько я понимаю, вам будут платить около трех фунтов за статью, что, как я понимаю, составляет около одиннадцати долларов. Надеюсь, это не звучит грубо. Судя по всему, вы получите больше, если одну и ту же статью опубликуют более чем в одной газете".

Джек сказал, что это совсем не звучит грубо и... когда ему начинать?

Эдвард Кэмпион ответил, что нет времени лучше настоящего, так почему же Джек не начал сразу же, что в значительной степени и произошло. Джек ушел из Philadelphia Bulletin , но пообещал Джо Уолшу по крайней мере одну статью в месяц, а Тед Моррис из Нью-Йорка согласился на то, чтобы Джек присылал ему статьи для распространения по его газетам.

Он нашел квартиру на Sächsische Strasse со второй спальней, которую он превратил в свой кабинет, и у него даже был собственный телефон. Эдвард Кэмпион познакомил его с различными редакторами, и вскоре у него появилась целая куча газет, проявляющих удивительно живой интерес к его статьям. Его основными клиентами были газета Western Daily Press , базирующаяся в Бристоле; "Истерн дейли пресс" в Норвиче; Yorkshire Post в Лидсе; вечерние новости в Лондоне; Western Mail в Кардиффе и Scotsman в Эдинбурге.

Он был в своей стихии. Ему нравилась независимость работы журналистом-фрилансером; ни один редактор, выдвигающий сумасшедшие идеи и говорящий ему написать что-нибудь в тысячу слов, когда он не считает, что это заслуживает двухсот слов, если вообще требует.

Он, кажется, тоже хорошо себя чувствовал. Он размещал по крайней мере две статьи в неделю в своих британских газетах и, возможно, одну в неделю в американских. На этот доход он мог безбедно жить. И жизнь в Берлине оказалась необыкновенным опытом, хотя и с несомненно неприятным оттенком. У него было ощутимое ощущение, что история творится день ото дня, и явная угроза нацистов, опасность и ужас, окружавшие его, делали жизнь трудной, но в то же время увлекательной, хотя часто с этим было очень трудно смириться.

Его журналистское чутье подсказывало, что он должен освещать жестокость нацистов, а не спорт, но он познакомился с некоторыми американскими и британскими репортерами, базировавшимися в городе, и для начала их было много. эта история, а затем все они, казалось, действовали под одним и тем же страхом: это был только вопрос времени, когда они настолько разозлят власти, что их вышвырнут вон.

Тем не менее он обсуждал это с Эдвардом Кэмпионом во время одного из своих частых визитов в Берлин. Эдвард стал для него чем-то вроде наставника: Джек обнаружил, что может обсудить с ним почти все, что угодно, и он оказался полезным рупором. Джек упомянул Эдварду, что, возможно, ему следует переключиться на политику и деятельность нацистов, но Эдуард предложил - на самом деле довольно настойчиво - что ему следует придерживаться футбола.

Так что он продолжал заниматься футболом, а затем, в ноябре 1937 года, Эдвард позвонил ему и спросил, будет ли он его гостем в Лондоне на несколько дней, и он пришлет ему билет первого класса, и это будет хорошая возможность встретиться. некоторые из его редакторов.


- Ты уверен, что еще не слишком рано, Пирс?

"Конечно, я уверен, Барни: как долго он числится в списках?"

- Больше года.

"Ну вот, достаточно долго, чтобы он не делал ничего полезного с нашей точки зрения. Приведи его сюда, и мы начнем. Но кое-что, Барни... ты понимаешь, что нам нужно быть абсолютно уверенными, и ты знаешь, что это влечет за собой?

Барни Аллен сказал, что слышал, но действительно ли это было необходимо в случае кого-то вроде Джека Миллера?

- Тем более необходимо.

Итак, Джек Миллер появился в Лондоне в грязный день в начале ноября, и в течение недели он отлично проводил время: осмотр достопримечательностей, пара приятных обедов с Эдвардом Кэмпионом и однодневные поездки, чтобы встретиться с некоторыми из его редакторов, хотя и для шотландцу он должен был остаться на ночь в Эдинбурге, что казалось необременительным.

За обедом он обсудил с Эдвардом вопрос о том, почему Эдвард привез его в Лондон, и именно тогда Эдвард стал довольно серьезным.

- Вполне может быть, что я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, Джек.

- Но ты не имеешь дела с газетами, Эдвард.

- Это может быть работа другого характера, Джек.

Джек был не в курсе, и Эдвард, очевидно, не собирался говорить ему, но он сказал, что если Джек хочет узнать больше, то он хотел бы, чтобы он встретился с парой своих коллег для беседы, и после этого все станет ясно. и Джек, который, конечно же, был больше всего заинтригован, спросил, почему бы и нет?

На следующий день коллега Эдварда забрал его из отеля в Виктории и отвез на встречу с коллегами Эдварда. Джек предполагал, что это будет в Лондоне, но оказалось, что это хороший час и немного езды. Было трудно понять, куда он направляется, но он заметил указатель на Оксфорд незадолго до того, как они съехали с главной дороги, а затем свернули на дорогу, которая казалась слишком узкой для машины, а в конце ухабистого переулка была довольно красивый дом, расположенный за высокими воротами.

После этого дела пошли очень быстро. Джека отвели в комнату на первом этаже с задернутыми занавесками и попросили сесть за стол с двумя мужчинами с другой стороны, которые, как он предположил, были коллегами, о которых упоминал Эдвард.

Сначала это было очень по-деловому, когда они выясняли, где он родился, его семью, его бывшую жену, на кого он работал и где жил. Он действительно чувствовал, что они знали о нем гораздо больше, чем он когда-либо говорил Эдварду, и даже тогда это была информация, которую он рассказал ему мимоходом больше, чем что-либо еще. Он действительно спросил, могут ли они объяснить, какую работу имел в виду Эдвард и почему он пришел сюда, чтобы поговорить об этом, но они проигнорировали его: еще несколько вопросов, если вы не возражаете.

Джек действительно возражал, но становилось ясно, что он не сможет слишком много с этим поделать. Он подумал о том, чтобы встать и уйти, но когда он обернулся, он заметил крупного мужчину, стоящего перед дверью, очень похожего на мужчин, которые охраняли итальянские бары в Южной Филадельфии, куда он ходил, чтобы проследить за ним. криминальные истории.

Когда он повернулся, настроение резко изменилось с делового на угрожающее.

Кем именно он был...? Почему он писал только о спорте...? Почему он избегал политики...? Кто из его немецких друзей был нацистом...? Кто из его немецких друзей не был нацистом...? А как насчет Карла Хофманна... и Мартина Кёлера... и той женщины Фриды Леманн...?

"Это не Мартин Келер, это Маттиас Келер".

- Хорошо, а что насчет него?

- Я не понимаю, почему ты задаешь мне все эти вопросы? Ты обращаешься со мной как с гребаным нацистским шпионом!

- Маттиас Келер - член нацистской партии, мистер Миллер, как и Карл Хофманн.

"Господи Иисусе... Я понятия не имею, о чем идет речь, и если вы меня извините, я думаю, что хотел бы уйти, но Матиас - член нацистской партии, иначе он потерял бы работу спортивного корреспондент газеты "Берлинер Моргенпост" . Он наименее нацистский член нацистской партии, которого я знаю. Карл Хофманн. Я понятия не имел, что был членом партии: он живет в квартире под моей, и мы время от времени встречаемся, чтобы он помог улучшить мой немецкий, а я помог улучшить его английский".

- А Фрида Леманн?

"Я понятия не имел, что ее фамилия Леманн, настолько хорошо я ее знаю: это женщина, с которой я время от времени сплю. Ты собираешься сказать мне, что она нацистка?

Мужчины по другую сторону стола выглядели слегка шокированными откровенностью американца, но вскоре обрели самообладание. Джек Миллер уже решил, что его не интересует работа, которую задумал Эдвард.

Я спортивный репортер... Берлину не нужен еще один американец, освещающий нацистов... да и вообще тебя это не касается...

Допрос продолжался полчаса: Джек Миллер счел это дерзким и навязчивым, но был заинтригован, чтобы узнать, что они знают о нем и о чем идет речь. Были вопросы о его контактах в Берлине, поездках за город, его общественной жизни, а затем один из мужчин вручил ему пачку бумаг, которые оказались копиями его заявлений из Первого национального банка. в Филадельфии.

Возможно, мистер Миллер мог бы объяснить, откуда взялись некоторые из крупных месторождений?

"Некоторые из них связаны с моим разводом; это задолженность по Филадельфийскому бюллетеню , а некоторые из более поздних - потому что я выставляю счета газетам каждый месяц или два, а не тогда, когда появляются мои статьи и... Послушайте, с меня достаточно. Не знаю, на кой черт я тебе все это рассказываю. Я хотел бы знать, как, черт возьми, вы получили мои финансовые данные из Штатов и откуда вы знаете все остальное, и если вы не против найти человека, который привез меня сюда, думаю, я вернусь в Лондон.

Наступило долгое молчание, и Джек Миллер услышал, как колотится его сердце, и понял, что сильно вспотел. Он заметил, что двое мужчин переглянулись и оба кивнули, прежде чем один взял трубку и что-то пробормотал, а через несколько мгновений в деревянной обшивке позади него открылась дверь, и в нее вышел Эдвард Кэмпион, который приветствовал Джека застенчивой улыбкой, а затем подошел к присоединяйтесь к двум мужчинам за столом.

- Я полагаю, ты задавался вопросом, что же это было, Джек?

"Ну, это на мгновение пришло мне в голову, да".

- Я офицер британской разведки. Мы уже некоторое время следим за тобой, Джек, и...

- Ты серьезно думаешь, что я нацист, Эдвард, правда?

- Боже милостивый, нет, Джек, как раз наоборот: я имею в виду, что мы некоторое время присматривались к вам как к человеку, который может подойти и работать на нас. Недавно мы пришли к выводу, что вы подходите, но заключительная часть процесса заключалась в том, чтобы подвергнуть вас строгому допросу, которому вы только что подверглись с двумя моими коллегами. Будьте уверены, нам просто нужно было убедиться, что мы можем вам доверять, в чем лично я никогда не сомневался и...

- Вы хотите, чтобы я был британским шпионом?

- Ну да... я...

- Я журналист, Эдвард.

'Действительно.'

Джек Миллер не знал, что сказать. Его инстинктом было сказать Эдварду - теперь он сомневался, что это его настоящее имя - чтобы он пошел к черту и остался в качестве независимого журналиста в Берлине, большое спасибо, но потом он понял, что все контакты британских газет исходили от Эдварда, а теперь он знал почему. Он не сомневался, что если он откажется от них, то все эти комиссионные иссякнут.

Но что-то еще мешало ему послать Эдварда к черту. В Германии он чувствовал себя все более скомпрометированным, только освещая спорт и путешествия. На него глубоко повлияло все, что он видел, когда нацисты проводили свою ужасную политику. Одна из причин, по которой он остался в Германии, заключалась в том, что он был очарован ею, но ничего не предпринимал по этому поводу. Он не освещал это как журналист, он был просто сторонним наблюдателем. Теперь ему предложили шанс стать чем-то большим.

Он начал говорить, но тут же остановился. Он знал, что с того момента, как он скажет "да", пути назад уже не будет.

- Не торопись, Джек.

- Я сделаю это, Эдвард.

'Действительно?'

- Но я остаюсь в Германии, да? Я подписываюсь на шпионаж против нацистов... а не на помощь вам в управлении вашей империей.

Эдвард сказал, конечно. Он выглядел взволнованным и довольным и встал, чтобы подойти и пожать Джеку руку.

"Теперь ты понимаешь, почему я увел тебя от освещения чего-то спорного, а, Джек? Не хотели, чтобы вы привлекли их внимание, не так ли?


## Глава 14


Лондон и Берлин


апрель 1939 г.

С самого раннего школьного возраста Том Гилби всегда равнялся на Барни Аллена.

Барни был одним из тех мальчиков, которые преуспевали как в учебе, так и в спорте, что было бы раздражающе, если бы он также не обладал тем обаянием, которое заставляло других хотеть быть его другом, которое сохранялось и во взрослой жизни. Том был очень доволен, когда три года назад Барни подошел к нему, чтобы спросить о возможности его работы в МИ-6. Он был счастлив представить их и был в восторге, когда Барни присоединился к Службе. Еще больше он был в восторге от того, каким успехом явно обернулся Барни: он не мог отделаться от мысли, что это должно как-то отразиться на нем.

Двое мужчин шли вместе через Сент-Джеймс, направляясь к Пэлл-Мэлл и ужину в честь дня рождения общего друга. Они шли в ногу, их зонтики раскачивались в унисон.

- Я слышал, все идет прекрасно, Барни.

- Спасибо, Том, да...

- На днях я заменял Пирсона на встрече европейских руководителей, и Пирс расхваливал вас.

- Молодец.

- Он сказал, что вы создали сеть в Германии, независимую от берлинской резидентуры. Он сказал, что это вызвало удивление, когда вы только начинали, но, похоже, это подтвердилось, учитывая события, которые там происходили...

Барни что-то хмыкнул, но говорить больше не хотел, хотя у Гилби был полный доступ.

- А у вас есть приличные агенты, я слышал?

Половинчатый кивок от Барни, словно показывая, что он тоже это слышал.

- У вас есть полная команда?

- Прошу прощения, Том?

- Я имел в виду, вы ищете еще агентов или у вас есть все, что вам нужно?

- Всегда в поиске подходящих рекрутов, Том, ты должен это знать.

"Просто у меня может быть кое-кто для тебя... хотя она случайная".

- Я думал, в эти дни мы не прикасаемся к случайным посетителям?

"Я думаю, что мы придерживаемся мнения, что нам следует относиться к ним очень скептически, но не отвергать их сразу. Хотите услышать больше?

'Продолжать.'

Две недели назад в полицейский участок Кенсингтона пришла англичанка лет сорока и попросила о встрече со старшим офицером по делу государственной важности, как она выразилась. Случается довольно часто, как мне сказали, особенно женщины, у которых есть проблемы... ну, те, которые думают, что люди следят за ними и все такое. Тем не менее, она казалась совершенно здравомыслящей и сказала инспектору, что ее зовут Морин Холланд, она живет в Берлине четыре года и теперь работает в англоязычной секции немецкого радио".

Теперь они сворачивали в Пэлл-Мэлл, и их темп замедлился.

"Она сказала, что потрясена тем, что замышляют нацисты, и в ужасе от мысли, что эта страна и Германия могут начать войну, поэтому она хотела предложить свои услуги этой стране".

'В каком объеме?'

"Она не говорила конкретно, но рассказала о своих контактах в Берлине, о том, как в ходе своей работы она наткнулась на множество конфиденциальных материалов и считала своим долгом как патриотичной англичанки сделать все возможное, чтобы помочь этой стране. , несмотря на любой риск, который может представлять для себя. Инспектор пришел к выводу, что, поскольку она не выглядит определенно сумасшедшей, ему следует передать дело в специальный отдел, и когда они послали пару парней, чтобы допросить ее в полицейском участке Кенсингтона, она произвела на них большое впечатление. Они проверили ее и, насколько они могли сказать, каждый аспект ее истории оказался правдой, поэтому они передали этот вопрос нашим коллегам из МИ-5, и так получилось, что он попал на стол Чилверса - не знаю, помните ли вы его. из школы, на год старше нас, ужасно полезный боулер в среднем темпе, немного заикается?

Барни сказал, что это имя звучало знакомо.

"Чилверс связался со мной, потому что это кто-то, возможно, представляющий для нас интерес, что вполне порядочно с его стороны, и он хотел знать, не хочу ли я с ней встретиться, но когда я услышал слово "Берлин", я подумал о тебе, и... вот мы здесь. !'

Барни сказал, что он определенно заинтересован, и, возможно, если Том свяжет его с Чилверсом, он возьмет это оттуда.


"Конечно, я помню тебя, Барни, разве ты не был чемпионом по пересеченной местности? Мой брат Артур был на год младше тебя. Хорошо, что старая школьная связь выходит за рамки прискорбной напряженности между нашими двумя организациями. Сам никогда до конца их не понимал.

Барни сказал, что тоже не знает, и, может быть, Чилверс расскажет ему о Морин Холланд.

"Один из моих младших брал у нее интервью, и он считает, что с ней стоит поговорить подробнее, что также было мнением Особого отдела. Я бы предложил привести ее для беседы, тогда мы сможем увидеть, что мы оба делаем из нее".

Морин Холланд попросили прийти в большое офисное здание в Клеркенвелле. Это было здание, которое время от времени использовала МИ5 - в нем находились различные правительственные ведомства неясного характера, имелось достаточно этажей и бесконечных коридоров, чтобы обеспечить необходимую степень анонимности. Когда в комнату ввели Морин Холланд, Чилверс сказал, что его зовут мистер Перселл, и представил Барни как мистера Уолтона и, возможно, мисс Холланд могла бы начать с самого начала.

Она рассказала свою историю, а затем Чилверс перешел к деталям и расспросил о ее жизни, сверяясь с датами, школами, домашними адресами, родителями, бывшими коллегами - бесконечное количество информации, в которой Барни не чувствовал особой необходимости. Когда Чилверс закончил, он спросил, есть ли у Барни вопросы?

- Могу я кое-что уточнить, мисс Холланд: в настоящее время вы работаете в Reichs-Rundfunk-Gesellschaft?

'Это верно.'

- И вы намерены остаться там?

- О да, действительно.

- Почему вы не обратились в британское посольство в Берлине?

- Потому что я так понимаю, что гестапо все время наблюдает за этим местом, как и за пунктом паспортного контроля на Тиргартенштрассе.

- Вы могли заниматься консульскими делами.

"Один не хотел рисковать. Я был здесь в отпуске и подумал, что будет безопаснее подойти подальше от Берлина.

Жена Барни Аллена назвала ее угрюмой, с лицом, не привыкшим улыбаться, с минимальным количеством макияжа, одетой официально, но не очень хорошо. Серый был бы другим словом, которое использовала бы миссис Аллен.

Некоторое время он продолжал - к каким конфиденциальным материалам у нее был доступ и привезла ли она их с собой? Она сказала, что, конечно, ничего с собой не взяла, но кое-что действительно очень секретное, даже военные материалы.

Барни хотел подтолкнуть ее к этому, но Чилверс очень поблагодарил ее за уделенное время и сказал, что они свяжутся. Как только ее вывели из здания, Чилверс спросил Барни, что он о ней думает.

- Я хотел бы знать больше. Честно говоря, я был бы рад провести с ней больше времени.

- Я понимаю, но мы считаем, что в данных обстоятельствах лучше всего сделать паузу, чтобы подвести итоги. Если мы решим, что она растение, есть риск разоблачить себя, показав, что мы можем быть заинтересованы. Лично я не уверен, что доверяю ей. Она слишком отрепетировала, у нее были все факты и даты прямо на месте, ни секунды не колебалась: кто помнит точные даты, когда они были в школе, если они не планировали это? Мой инстинкт подсказывает, что она ненастоящая. Ее история кажется слишком удобной, и в ней нет никаких признаков... как бы это сказать... мотивации. Если бы она была страстной антифашисткой, она бы так и сказала, а если бы ей нужны были деньги, то она бы нашла способ поднять эту тему, но как долго мы были с ней - час - и за это время не было Намек на то, почему она хочет работать на нас.

- Она сказала, что патриотка.

- Боюсь, это прозвучало отрепетировано: считается, что британский гражданин - патриот. Если она такая патриотка, то почему она работает на немецком радио, которое, как я понимаю, занимает сильную антибританскую позицию?

"Если бы кто-то уже был в Берлине... работал там на радиостанции, это было бы ужасно полезно. Вы ведь не предлагаете нам бросить ее?

- Я бы посоветовал устроить мисс Холланд тест, чтобы увидеть, насколько она искренна. Есть ли у вас в Берлине кто-нибудь, кого потенциально можно было бы принести в жертву ради ее проверки?

Барни Аллен уклончиво покачал головой, что Чилверс, тем не менее, воспринял как подтверждение.


Морин Холланд была явно очень довольна собой, когда подошла к другому безымянному зданию, на этот раз на Грейс-Инн-роуд. Она выглядела немного более расслабленной, чем два дня назад, и, казалось, приложила больше усилий к себе, самой заметной чертой которых была ярко-красная помада.

- Я бы очень хотел принять ваше предложение поработать у нас в Берлине, мисс Холланд, - сказал Барни Аллен. "Мы понимаем, что это патриотический жест, к которому вы не отнеслись легкомысленно".

Морин Холланд позволила себе короткую тонкую улыбку в сопровождении легкого наклона головы. Ее сумочка лежала у нее на коленях, но теперь она поставила ее на пол, сложила руки и погладила себя по волосам, словно проверяя, все ли на месте.

- Я хотел бы, чтобы вы вернулись в Берлин. Я правильно понимаю, что вы работаете в главной студии Reichs-Rundfunk-Gesellschaft в Вестенде, на Масуреналлее?

'Действительно.'

- Должен сказать вам, что у нас уже есть очень надежный агент, работающий там, и для вас было бы замечательно работать с ним. У меня есть конверт для него. Он содержит немного денег вместе с некоторыми инструкциями. Скажи, что это от Уолтона в Лондоне. Вы должны следовать всем инструкциям, которые он вам дает. Вот вам еще один конверт, в котором пять фунтов на ваши расходы. Мне жаль, что это не очень много, но мы будем делать эти платежи на регулярной основе".

Барни Аллен передал ей два конверта. - Его имя написано на первом. Я полагаю, вы его знаете?

Широко раскрытые глаза и потрясенное выражение лица Морин Холланд убедили его, что она действительно знала этого человека.

Ловушка была расставлена.


Морин Холланд вернулась в Берлин через два дня. Специальное отделение следило за ней в Лондоне и сообщило, что она не сделала ничего, что могло бы вызвать их подозрения, кроме шоппинга в "Дикинс и Джонс" на Риджент-стрит, в том числе покупки дорогого пальто.

На следующий день после возвращения в Берлин она проснулась рано, позвонила из телефонной будки и отправилась в парк Витцлебен. Она шла по периметру озера, пока не заметила мужчину, которого она знала как Карла, его плащ был свернут через руку, что означало, что она может подойти к нему.

- Я думал, ты вернешься вчера.

- Я был... то есть, был.

- Так почему ты позвонил только сегодня утром?

- Я устал, когда вернулся, и не думал, что ты захочешь встретиться так поздно и...

- В будущем вы позволите мне решать это. Как вы попали на?'

Морин рассказала мужчине все, кроме пяти фунтов, которые ей дали британцы, на которые она купила хорошее пальто и несколько кожаных перчаток, которые помогут ей пережить берлинскую зиму. Она рассказала ему, как пошла в полицейский участок, а потом встречалась с разными людьми - все время придерживаясь той истории, о которой они договорились. В конце концов она встретила двух мужчин, которые казались важными и поверили ее рассказу. При их второй встрече человек, назвавшийся Уолтоном, сказал, что они очень хотели бы, чтобы она работала на них, и сказал ей, что у них есть очень надежный агент, работающий на Берлинском радио, и он дал ей конверт, чтобы передать ему.

- У вас есть конверт?

Она достала его из сумочки и протянула ему. - Его имя на конверте.

'Я вижу. Но мы знаем об этом человеке - говорят, он британский агент?

'Да.'

Карл провел еще час, изучая ее историю, пытаясь узнать как можно больше о людях, которых она встретила, и о том, где она их встретила. Он подтолкнул ее к тому, кого звали мистер Уолтон, и она сказала, что трудно описать его, но сказала, что узнает его снова, если увидит.

Карл велел ей оставить это дело ему, но ничего не говорить и уж точно не приближаться к человеку - британскому агенту на радиостанции.

- Я разберусь с ним.


Они арестовали Кена Ридли, человека, которого коллеги называли Фрицем, в излюбленное время в шесть часов следующего утра, которое в Берлине стало известно как время гестапо.

Дюжина из них прибыла в комнаты Ридли на Форхаймерштрассе в Панкове и выломала дверь. Ридли все еще был в постели и выглядел испуганным, когда его вытащили из нее и заставили стоять у двери. Из-под его пижамных штанов выступила небольшая лужица.

Его отвели в подземелье на Принц-Альбрехт-штрассе и продержали там большую часть утра, одетым только в пропитанную мочой пижаму и без обуви. Рано утром Ридли привели в одну из комнат для допросов, где охранники несколько минут избивали его, не слишком серьезно, но достаточно, чтобы он не сомневался в серьезности своего положения.

Время между встречей с Морин и арестом Карл использовал для выяснения обстоятельств. Резиденция абвера в Лондоне подтвердила, что адреса в Лондоне были адресами, которые, по их мнению, иногда использовала британская разведка для встреч с людьми, но они сказали, что понятия не имеют, кто такие мистер Перселл или мистер Уолтон. Карл проверил досье Кена Ридли: он утверждал, что симпатизирует нацистам и предлагал свои услуги в Берлине, но ему никто не доверял. По мнению гестапо, он был ненадежным пьяницей.

Доказательства, однако, оказались изобличающими. В Лондоне он был назван - предположительно кем-то из МИ-6 - доверенным британским шпионом. Конверт, который передала женщина, содержал инструкции о том, где встретиться с другими агентами, письмо, в котором говорилось, как они им довольны, несколько вопросов по предыдущему разведывательному отчету, который он представил, некоторые имена и еще одну записку, в которой говорилось, что, хотя он должен хранить притворяясь пьяным, он должен был быть осторожен, чтобы не переусердствовать. В конверте также была крупная сумма денег.

Они допрашивали Ридли до конца дня и до глубокой ночи. Карл сказал ему, что то, что он нацист, очевидно, а пьянство - это игра, фарс, показуха - какое бы слово он ни предпочитал. Если бы он был честен и рассказал им все, то с ним обошлись бы более снисходительно.

Ридли все отрицал и был гораздо решительнее, чем предполагал Карл. Его бросили обратно в темницу, и на следующее утро допрос возобновился. Ридли придерживался своей истории: я понятия не имею, о чем вы говорите... эти записи и документы ничего не значат... я понятия не имею, кто такой Уолтон... я убежденный нацист, и мне никогда не придет в голову работать на британцев...

В обеденное время Ридли разрешили поесть, а затем после обеда его подвергли пыткам. Каждый час или около того ему давали возможность признаться, но каждый раз он настаивал, что ему не в чем признаваться.

- Если бы я это сделал, я обещаю, что расскажу тебе все!

Они сломали его где-то ранним утром следующего дня. К настоящему времени Ридли висел обнаженным на кончиках пальцев и подвергался приступам ударов током. Его спустили, завернули в грубое одеяло и принесли обратно в комнату для допросов, где он рыдал, как ребенок.

- Что ты хотел, чтобы я тебе сказал? он смотрел на Карла сильно избитыми глазами, кровь и слизь капала с его лица, и все его тело тряслось. Засохшая рвота покрывала его тело.

- Я хочу, чтобы ты сказал мне правду, Кен.

- Значит, вы остановитесь?

Карл кивнул.

- Тогда я британский шпион. Это все правда.

Они застрелили Кена Ридли, по прозвищу Фриц, на рассвете два дня спустя, по времени гестапо. Но что-то, чего он не мог понять, заставило Карла чувствовать себя неловко. Может быть, подсознательно он не был уверен в признании, но его начальник был в восторге от него и был очень доволен Карлом, а Карл, готовившийся к повышению, вряд ли собирался с этим спорить.

В комнатах Ридли в Панкове они не нашли ничего компрометирующего, что было необычно. Очевидно, он был очень умным агентом.

Встал вопрос, что делать с женщиной Морин. Карл не был слишком уверен в ней, но она привела ему Ридли. С другой стороны, когда британцы узнали, что Ридли был арестован вскоре после возвращения Морин в Берлин, они решили, что она предала его.

Может быть, он совершил ошибку, арестовав Ридли так быстро.

Он решил, что от Морин избавятся. Они поместили ее в холодильную камеру, как они называли это в гестапо: следить за ней и ждать, не свяжутся ли с ней британцы и не попытаются ли использовать ее как агента, в чем он очень сомневался.


Через неделю после смерти Кена Ридли Вернер Лустенбергер сел на метро до Панков-Винеташтрассе, а оттуда пешком до Форхаймерштрассе. Барнаби настаивал: выясните, что случилось с Кеном Ридли.

Выяснить это оказалось на удивление легко. Ридли жил в большом доме, где можно было сдавать около десятка комнат, три из которых были пусты, и хозяйке не терпелось показать их потенциальному арендатору. Они подошли к одной группе комнат, которые все еще выглядели занятыми.

"Разве это не занято?"

Она покачала головой, затем закрыла дверь и повела его дальше в комнату. - Это был англичанин. Я думал, что он хороший человек, он всегда вовремя платил за квартиру. Но вы знаете, что? На той неделе за ним приехало гестапо - он был шпионом!

- Как звали этого человека?

- Мне не стоило вам этого говорить, но его звали... герр Ридли, хотя ему нравилось, когда люди называли его Фрицем. Моего брата звали Фриц.

'И что с ним случилось?'

- Как вы думаете, что они делают со шпионами?

Она медленно провела пальцем по горлу на случай, если потенциальный жилец сомневается.


## Глава 15


Берн, Швейцария и Берлин


май 1939 г.

Барни Аллен встречался с Бэзилом Ремингтон-Барбером лишь однажды, поздней осенью 1938 года, когда директор МИ-6 сэр Хью Синклер всерьез задумался о перспективе войны с Германией и созвал всех европейских глав резидентов в Лондон для совещания. экстренное совещание. Большинство старших офицеров с Бродвея, 54 тоже были там, а это означало, что вместе с несколькими типами министерства иностранных дел и людьми, которых Пьер Деверо назвал прихлебателями, присутствовало более пятидесяти человек. Они встретились по соседству с головным офисом, в отеле St Ermin's, и это был хаотичный вечер, люди переговаривались друг с другом и слишком много кричали.

После особенно бурного разговора перед обедом Барни оказался в углу столовой с Томом Гилби. Это был шведский стол, и оба мужчины изо всех сил пытались есть из своих тарелок, держа в руках напитки и в целом жалуясь на это событие. В этот момент к ним подошел пожилой мужчина. Барни заметил его на собрании, но не разобрал его имени. Он был стильно одет в костюм-тройку и выглядел так, будто ему не помешала стрижка. Барни считал его одним из прихлебателей.

- А, Бэзил, как ты... ты знаешь Барни... Барни Аллена? Он работает со мной. Барни, это Бэзил Ремингтон-Барбер, он руководит нашей операцией в Берне.

- Не думаю, что знаю. Я рад познакомиться с тобой, Барни. Бэзил Ремингтон-Барбер мило улыбнулся и продолжил есть. Он казался более расслабленным, чем большинство других в комнате, с его тихим голосом и спокойными манерами. Теперь Барни вспомнил, как Пирс высоко отзывался о нем: Бэзил очень надежен... не имеет к нему никакого отношения... давно в Берне и знает это место вдоль и поперек... кажется слишком клубным, но на самом деле он острый как бритва.

В тот день в отеле "Сент-Эрмин" он очень понравился Бэзилу. Когда он действительно говорил днем, было заметно, что он делал это со спокойной властью и даже с чувством юмора, и они долго беседовали за выпивкой в тот вечер и снова за обедом во время сеанса на следующий день.

- Дай мне знать, если я чем-нибудь смогу помочь, Барни. Швейцария может показаться захолустьем, но я могу заверить вас, что если мы начнем войну с Германией, это станет ужасно важным".


Барни Аллен поехал в Париж в понедельник и пробыл там пару дней, якобы для связи с парижским резидентурой, но они, казалось, возмущались тем, как мало он может рассказать им о своей работе, и он покинул город с чувством, что он действительно не надо было заморачиваться. В среду он сел на ранний поезд с Лионского вокзала и прибыл в Женеву в час дня, чтобы провести несколько ностальгических часов в городе, который он впервые посетил семнадцатилетним: женщина, которая останавливалась в том же гостевом доме, что и он, позаботилась о том, чтобы город всегда занимал место в его сердце.

Он гулял по Старому городу пару часов, останавливаясь, чтобы поесть в одном из дешевых кафе, которые он часто посещал и особенно любил, потому что его мать была бы потрясена, увидев, как он ест в таких местах, но тогда его мать была бы потрясена. во многом из того, чем он занимался в Женеве.

Он нашел Кур-де-Сен-Пьер и оттуда понял, где была узкая дорога, но гостевой дом был заменен женской парикмахерской. Барни некоторое время стоял на мощеной улице, задумчиво глядя в окно верхнего этажа, и на мгновение задумался, не была ли одна из женщин в салоне самой женщиной, но затем вырвался из этого и пошел круговым маршрутом обратно на станцию. позволить ему пройти мимо озера.

Он сел на трехчасовой поезд до Лозанны и час ждал пересадки в Берн. Он должен был провести путешествие, любуясь захватывающими пейзажами, но его мысли были сосредоточены на узкой мощеной улочке Старого города Женевы.

Было семь часов, когда поезд подъехал к Берну. Бэзил Ремингтон-Барбер был там, чтобы встретить его. Он встретил Барни, как почетного гостя, неожиданно принявшего приглашение в отдаленный загородный дом. Бэзил вывел его из вокзала и через Банхофплац в Швайцерхоф.

- По моему мнению, Барни, это, возможно, лучший отель в Швейцарии, не говоря уже о Берне. Великолепное место. Не многие из наших посетителей останавливаются здесь - бюджеты и все такое, - но я убедил секретаря посла, что вам нужно быть здесь, потому что, - он дернул Барни за рукав пальто, чтобы остановить его, показывая, что он должен подойти ближе, - немцы начали размещать гостей. здесь. Их посольство на Вилладингвеге становится настоящим ульем активности, и полезно иметь повод заглядывать в отель и выходить из него, чтобы посмотреть, кто еще здесь.

Через полчаса они уже были в ресторане в старинном здании на Кройцгассе. Во время короткой прогулки Бэзил сказал ему, что это его любимый ресторан в Берне - на самом деле, в Швейцарии - еда была великолепной, карта вин - "произведение искусства", и это было так, как будто он был задуман как место встречи для шпионы.

Барни понял, что он имел в виду. Им приходилось звонить в ничем не примечательный дверной проем, чтобы их впустили, а затем метрдотель вел их по неровным этажам через здание с низким потолком к их столику, который находился в отдельной нише и был совершенно уединен от любых других посетителей.

Обслуживание было ненавязчивым и ненавязчивым, а еда превосходной, хотя Барни обнаружил, что беспокоится о счете и о том, как Пьер Деверо отнесется к его заявлению о расходах, но Бэзил, должно быть, почувствовал его беспокойство, потому что сказал не волноваться, эта еда была за счет посольства и Сэр Джордж был ужасно порядочным человеком, хотя формально он был посланником, а не послом.

- Ты видишь, как мы избегаем войны, Барни? Насколько я понимаю, вы проводите много времени в Германии.

- Не так сильно, как хотелось бы, Бэзил, в наши дни нужно быть осторожным. Я ограничиваю свои визиты, но отсюда я еду в Берлин - после Цюриха".

"Хорошая идея: поезд из Цюриха, вероятно, лучший способ попасть туда, если вас нет ни в одном списке. Какое укрытие вы используете?

"Здесь я дипломатичен, но в Германии я Эдвард Кэмпион, представляю колледж в Лондоне. Не знаю, как долго я еще смогу этим пользоваться, в наши дни никто не заинтересован в том, чтобы приезжать учиться в Англию, кроме евреев, и они изо всех сил пытаются выбраться".

- Это может быть один из ваших последних визитов туда... Вот, говорю, кот- де-беф , выглядит великолепно - заслуживает собственной бутылочки красного, согласитесь?

Они вернулись к теме войны. Барни сказал, что он никоим образом не уверен, будет война или нет. - Я делаю ставки, Бэзил, и если бы вы спросили меня о шансах, я бы сказал, что они равны, но в нашей работе не стоит быть оптимистом, не так ли? Лучше всего предположить худшее, а затем вернуться к нему: если мы этого не планируем, значит, мы не делаем свою работу, не так ли?"

Бэзил хмыкнул в знак согласия и указал ножом на тарелку с картофельным лионским соусом, показывая, что Барни должен взять себя в руки.

- Ты, конечно, понимаешь, Бэзил, что если - не дай Бог - мы пойдем на войну, то ты лучше будешь здесь на передовой, не так ли?

Другой мужчина кивнул, и на его лице появилось покорное выражение. - В самом деле - попроси немного горчицы, если хочешь, Барни, я терпеть не могу эту дрянь, но это не противоречит правилам. Я надеялся уйти в отставку, знаете ли, но я не думаю, что это произойдет какое-то время. Мне сказали, что нам нужно усилить здесь станцию, как только мы начнем, так сказать, перестрелку. Похоже, Лондон хочет, чтобы я сделал это с тем же бюджетом. Мне сказали, что мы получим подкрепление из Берлина: видимо, я могу выбрать там станцию. Вы их знаете?

- Я держусь от них на расстоянии, но Фоули хороший человек, но я сомневаюсь, что они послали бы его сюда. Один парень, с которым я имел дело и которого я высоко оцениваю, это Ноэль Мур - вы его знаете? Он работает с Фоули в офисе паспортного контроля. Я бы предложил подать заявку на него, когда придет время. Однако у меня есть к тебе просьба, Бэзил.

'Продолжать.'

- У меня есть потенциальный агент в Берлине, за которым я присматриваю. Я думаю, что они могли бы быть первоклассными, но у них очень долгий запал, лично я не думаю, что они подпишутся, пока мы не начнем войну. В таком случае мне нужно найти способ, чтобы они могли связаться с нами, и я подумал, что вы могли бы помочь - может быть, указать абсолютно надежный адрес, на который они могли бы отправить сообщение?

Безил сделал паузу, пытаясь выбить немного мяса из зубов. - Извините, да, конечно. Приходите в посольство завтра в десять утра. Он находится на Тунштрассе, на другом берегу реки Аар. Вы можете взять такси, но если вы хотите прогуляться, перейдите по Кирхенфельдбрюкке, моему любимому мосту во всей Швейцарии. Все там, конечно, знают, чем я занимаюсь, но не забудьте разыграть шараду, что я торговый атташе, а? Семья моего отца была бы возмущена, если бы подумала, что я занимаюсь торговлей!


После визита в посольство в четверг Барни Аллен отправился в Цюрих, где оставался до следующего вторника. Он надеялся установить контакт с высокопоставленным чиновником министерства финансов Германии, о котором ему сообщил Вернер: этот человек временно находился в консульстве Германии в Цюрихе, где, как выразился Вернер, "перевозил валюту". Вернер слышал - от друга кого-то, кто знал его, - что этот человек, как известно, имел сомнения по поводу режима и собирался быть отправлен обратно в Берлин, что его не устраивало. Все это было довольно расплывчато, но Барни узнал, что так часто устанавливаются контакты: следят за слухами, двигаются осторожно - измеряют температуру, как назвал это Пирс. Если бы это было правдой и у этого человека действительно "были сомнения по поводу режима", то до шпионажа в пользу британцев было бы еще далеко, но так все и началось.

Но в Цюрихе не все ладилось: в пятницу Барни разыскал, где живет этот человек, доставил туда записку, оставив ему номер телефона, по которому он мог позвонить, чтобы обсудить "вопросы, представляющие взаимный интерес", но безрезультатно. Он наблюдал за своим домом на выходных, но никогда не видел этого человека, а в понедельник позвонил ему на работу и сказал, что у них есть общие друзья в Берлине, но мужчина положил трубку и после этого больше не отвечал на звонки. Барни наблюдал за консульством, но это было оживленное здание, и он не мог понять, как выглядел этот человек. В общем, он чувствовал, что справился с делами не так хорошо, как мог бы, и покинул Цюрих, поджав хвост.

Путешествие в Берлин заняло весь вторник. Они пересекли границу с Германией во Фридрихсхафене, что было так же просто, как и уверял Василий. Однако не совсем то же самое, если вы попытаетесь выбраться из Германии!

Он прибыл на Анхальтер Банхоф, когда уже стемнело, и воспользовался подземным переходом от станции под Асканишен-плац прямо в отель "Эксельсиор". Отель был не таким роскошным, как "Кайзерхоф" или "Адлон", но он был большим, и, учитывая атмосферу Берлина, он рассчитал, что его анонимность может быть преимуществом.

Он позвонил Вернеру утром из телефонной будки за углом отеля. Вернер, похоже, не был так рад услышать от Барни, как обычно: в его голосе была заметная резкость.

'Ты один?'

"Конечно, я знаю, у меня никогда никого здесь нет. Я не знал, что ты в Берлине.

- Я приехал только вчера вечером. Я сказал, что приду.

- Вы сказали, в мае.

- Сейчас май.

Пауза, как будто Вернер проверял, какой сейчас месяц. - Да, но... ты не сказал, когда именно.

- Вообще-то я никогда этого не делаю, но хватит этой дружеской болтовни, нам нужно встретиться сегодня... Привет, ты здесь?

- Да, я думал - где ты остановился?

"Эксельсиор".

- Очень хорошо... Вот что я вам скажу: на Обентраут-штрассе есть магазин, где продаются мужские шляпы: подождите в дверях соседнего офисного здания. Встретимся там через час.

Вернер опоздал на полчаса, и Барни был в ярости. Иностранец - да кто угодно - простоявший в дверях Берлина столько времени, мог вызвать подозрения. Пока ждал, он выкурил пять сигарет. В конце концов мимо проехал грязный черный "фольксваген", посигналил и припарковался чуть выше по дороге. Вернер высунулся из водительского окна и помахал рукой.

- Я не знал, что у тебя есть машина?

- Нет.

- Так что это, Вернер, лошадь с телегой?

- Это не моя машина, Барнаби, я плачу человеку, живущему в квартире подо мной, за то, чтобы он время от времени позволял мне ею пользоваться. Я думал, мы поедем в Грюнвальдский лес: там тихо. Мы можем говорить.'

- Разве мы не можем поговорить в городе, Вернер?

- Можем, Барнаби, но все становится намного хуже, вот что я хотел с тобой обсудить. В последние несколько недель ситуация значительно ухудшилась. На улицах больше полиции и, кажется, везде гестапо. Я слышал об арестах стольких людей, в основном за преступления, которых не было даже несколько месяцев назад. Мой сосед - тот, кто одалживает мне эту машину - сказал мне, что был в продовольственном магазине на прошлой неделе, и женщина в очереди сделала небрежное замечание о том, как все дорого в эти дни - даже не обвиняя режим - и еще один мужчина в в магазине вытащили его значок гестапо и забрали ее. На прошлой неделе меня остановили в поезде на Дрезден, и они начали меня ни с того ни с сего расспрашивать и только, казалось, удовлетворились, когда увидели, что я член партии".

- Ты должен был сказать мне, Вернер.

- Я тебе сейчас говорю! Я просто чувствую, как будто... я не знаю, как это сказать, как будто город надвигается на меня. Все, что я делаю, кажется рискованным, поэтому я подумал, что было бы неплохо выйти сюда. Раньше я приходил сюда... ты знаешь.

- А теперь, разве мы не будем выглядеть подозрительно?

- Менее подозрительно, чем в городе.

Они припарковали "фольксваген" и молча пошли в лес. Вернер, очевидно, хорошо знал местность, они свернули с главной тропы и направились сквозь густые заросли деревьев, пока не вышли на более узкую тропинку. Кроны деревьев были теперь настолько высоки, что стали заметно темнее.

- Мы встречались в Кельне в конце февраля, не так ли, Барнаби?

'Это верно.'

- И тогда мы обсуждали Тадаши Кимуру и Арно Маркуса, не так ли?

- А ваш друг из СС...

- Я не хочу сейчас о нем говорить.

- Я бы очень хотел.

- Сначала мне нужно поговорить об остальных. Вы сказали, что хотите что-то от Кимуры, чтобы убедиться, что он настоящий, и тогда мы сможем вывезти Арно из Германии в Англию.

'Действительно.'

- Ну, он дал мне кое-какие документы, Барнаби, я передал их тебе и с тех пор ничего не слышал. Вы сказали мне, что Япония является приоритетом, любая информация, которую мы сможем получить о них, будет бесценной, и я достал вам документ из их посольства, но ответа не было. Они становятся очень нетерпеливыми; уже больше двух месяцев. Вы, конечно, понимаете срочность этого? У нас есть возможность иметь хорошего источника в японском посольстве, и я не знаю, что происходит. Даже когда - если - вы дадите мне добро на то, чтобы вывезти Арно из Берлина, все равно потребуется время, чтобы все уладить. Я уже сказал вам; это место с каждым днем становится все опаснее, и я...

- Я бы говорил потише, Вернер, нет нужды кричать.

- Здесь нас никто не слышит: мы посреди кровавого леса!

"Потребовался месяц, чтобы что-то от мистера Кимуры прибыло в Лондон, на самом деле, я думаю, это было в начале апреля, так что у нас это было только один месяц".

- Я же говорил вам, что ему нужно было найти нужные документы, а затем - нужное время, чтобы их скопировать. Это никогда не будет быстро.

"Я согласен с этим, но, конечно, как только документы прибыли в Лондон, их нужно было перевести, а затем проанализировать: выяснить, подлинные они или изощренные подделки, и нас обманывают... это очень сложный звонок, Вернер. Японцы очень опытны в искусстве дезинформации. Основной документ касался соглашения о сотрудничестве между Кригсмарине и Императорским флотом Японии. Это был чрезвычайно сложный документ, и нам нужно было, чтобы наши парни из Королевского флота взглянули на него, и что ж... если коротко, то только во время моего пребывания в Цюрихе я услышал, что все согласны с тем, что он подлинный - и веселый. полезно, мягко говоря. Мне кажется, оправдалось мнение, что лучше знать намерения Японии было приоритетом. Существует общее мнение, что этот документ указывает на то, что Япония действительно имеет враждебные намерения, поэтому внутри Службы существует мнение, что мы хотим получить от Кимуры все, что можем. Можешь двигаться дальше и увести Арно в путь. Вы сказали, что это будет стоить дорого?

"Очевидно, что расходы неизбежны, Барнаби".

Англичанин остановился и протянул конверт Вернеру. - Здесь пятьсот рейхсмарок. А как насчет этого вашего друга из СС: когда вы видели его в последний раз?

- Я не видел его с той ночи, когда скопировал те документы.

'Почему нет?'

- Я ждал, что ты скажешь, и, в любом случае, он не совсем в моем вкусе - он пришел в постель в эсэсовской форме, ради всего святого, Барнаби.

- Я не уверен, что хочу знать такие подробности, Вернер. В Лондоне считают, что этот материал тоже первоклассный, он отличный источник и за ним нужно ухаживать. Документ фон Браухича был очень полезен, но армейцев больше волновали списки имен, званий и воинских частей. Это чертовски полезно для них, так что еще, пожалуйста. Вам придется возобновить дружбу с унтерштурмфюрером Харальдом Фуксом.

Вернер смиренно кивнул, а Барни сказал, что отлично справляется с работой дипломата и эсэсовца, и, по его мнению, заслуживает хорошей еды в качестве благодарности. Вернер сказал, что будет безопаснее встретиться за обедом на следующий день, так как воскресенья, как правило, заняты, а атмосфера в городе менее напряженная. Он знал заведение, недавно открывшееся на площади Кайзер-Франц-Иосиф.

Ресторан был идеальным, и Вернер был значительно более расслаблен, чем накануне. Они обсудили, как ему теперь будет лучше дистанцироваться от Холборн-колледжа и сосредоточиться на своем семейном бизнесе. Барни напишет письмо, в котором разорвет отношения Вернера с Колледжем, указав на все более враждебное отношение Вернера к Великобритании. Они также говорили о том, что произойдет в случае войны между двумя странами, и договорились, что Вернер останется в Берлине, но не будет действовать первые пару месяцев, на всякий случай...

Выйдя из ресторана, они направились на улицу Französische Strasse. Барни сказал, что возвращается в отель и останется в Берлине еще на несколько дней, но не будет связываться с Вернером в этой поездке, если только это не будет срочно. Вернер согласился: он сказал, что так звучит безопаснее, и что теперь у него и так полно дел. Они остановились у собора: Вернер сказал, что собирается вернуться в свою квартиру, и двое мужчин обменялись рукопожатием и хлопнули друг друга по плечу, а Барни смотрел, как Вернер направляется на юг с той знакомой пружинистостью в походке.

Он почувствовал облегчение: Вернеру явно нужно было излить свою тревогу, и Барни понял, что он, вероятно, недостаточно учитывал давление, под которым работал. Он был доволен тем, что Вернер, кажется, пришел в норму, а также тем, как хорошо идут дела в Берлине. Пирс тоже был в восторге: он сказал Барни, что ему нравится думать о правильно функционирующей сети шпионов, как о волчьей стае.

- Я думал, идея состоит в том, чтобы эти агенты были независимы друг от друга - не знали о существовании друг друга?

- До определенного момента, Барни, но придет время, когда вам понадобится, чтобы они действовали вместе - ни одно животное не делает этого эффективнее, чем стая волков, с какой бы опасностью они ни столкнулись.

Барни думал о своей стае волков, бродящих по улицам Берлина. Там было довольно многолюдно, и Барни не обращал особого внимания на то, что происходило вокруг него. Если бы он поступил так, как его учили, тогда жизнь сложилась бы совсем по-другому.


## Глава 16


Берлин


май 1939 г.

Барни Аллен проснулся около восьми утра в понедельник, 8 мая, выспавшись лучше, чем в последнее время. С тех пор, как он встретил Софию фон Наундорф в августе 1936 года, он надеялся завербовать ее в качестве агента. Если бы его попросили сделать ставку на превращение разочарованной и несчастной жены высокопоставленного офицера СС в британского агента, он бы сказал, по крайней мере, 33/1: маловероятно, но попытаться стоит.

Когда он впервые встретил Софию, он спросил, могут ли они поддерживать связь, и она ответила, что было бы приятно получить от него известие, но звонить только днем и никогда по выходным.

Он ждал до марта следующего года, чтобы позвонить, когда был в Берлине: она сказала, что занята, и, возможно, он мог бы позвонить в другой раз, что он и сделал в ноябре, но на этот раз она звучала нервно и сказала, что это нехорошо. время, поэтому он ждал до середины 1938 года. Она замолчала, когда он сказал, кто это был, как бы думая, что делать. Она была рада, что он позвонил, сказала она, но сейчас нет... может быть, через несколько месяцев? В последний раз он звонил в январе, когда она отреагировала точно так же, хотя на этот раз ему показалось, что он уловил некоторую нерешительность в ее голосе.

Но на этот раз дело было совсем в другом. Он дождался утра четверга, чтобы позвонить ей.

- Доброе утро. Надеюсь, я вас не побеспокоил, это Эдвард Кэмпион. Мы последний...

"Эдвард, как приятно тебя слышать! Вы в Берлине?

Барни Аллен сказал, что да, и что он привез с собой чудесную английскую погоду, и они оба рассмеялись. Он подумал, может быть, она хотела бы встретиться за чашечкой кофе?

- Не раньше выходных, пожалуйста, тогда будет неудобно. Может в понедельник? Может быть, если ты позвонишь мне примерно в это время, и мы договоримся, где встретиться.

Барни планировал рассказать Вернеру о Софии, когда они встретились за обедом в воскресенье. Если она продемонстрирует хоть какие-то признаки готовности работать на британцев, тогда он хотел, чтобы Вернер руководил ею. Было бы хорошо, если бы они встретились, пока Барни был еще в Берлине. Он хотел представить их сам и подозревал, что Вернер и София хорошо поладят. Но сначала ему нужно было убедиться в Софии.

Он вышел из отеля и пошел по Саарландштрассе, пока не нашел телефонную будку. Казалось, она была рада услышать от него. - Мы могли бы встретиться за обедом, Эдвард. Ты знаешь ресторан Вертхейма?

- Нет, но я уверен, что мог бы...

- Это огромный универмаг на Лейпцигской площади. Воспользуйтесь входом на Фоссштрассе и идите... могу я спросить, Эдвард, вы женаты?

- Ну да, я...

- Хорошо, тогда иди в парфюмерный отдел на четвертом этаже и купи жене что-нибудь приятное: проследи, чтобы они упаковали это в подарочную упаковку. Затем поднимитесь на один этаж, где есть очень оживленный ресторан, люди, как правило, делят там столики. Я буду ждать тебя.'

Он вернулся в "Эксельсиор" позавтракать, а затем пошел в свою комнату, чтобы принять ванну, что дало ему время подумать. Он подумал о Пирсе и его сравнении сети шпионов со стаей волков.

"Когда придет время, Барни, ты поймешь, когда собрать их вместе - когда сформировать стаю".

Он считал, что время быстро приближается. Он не знал, сколько еще поездок в Берлин он сможет совершить - так быстро ухудшалась политическая ситуация. Всего за несколько недель до этого премьер-министр заявил парламенту, что в случае каких-либо действий, угрожающих независимости Польши, правительства Великобритании и Франции окажут Польше "всемерную поддержку". Для Барни Аллена это казалось неуклонным курсом на войну.

В ту ночь Джек Миллер возвращался в Берлин из Эссена. Они должны были встретиться на следующий день, и Барни почувствовал, что пришло время рассказать ему о Вернере и Софии. Стая шпионов формировалась, и он позволил себе почувствовать возбуждение.

Он рано вышел из отеля, чтобы встретиться с Софией, остановившись у телефонной будки, чтобы позвонить Вернеру, что неизбежно затянулось. Он отправит код и встретится сегодня в месте встречи, в три часа, в табачной лавке на Беренштрассе, где, надеюсь, сможет рассказать Вернеру и о Софии, и о Джеке.

Он позволил телефону прозвенеть дважды, прежде чем положить трубку, подождал тридцать секунд и позвонил снова: еще три звонка. Удовлетворенный получением сообщения, он отправился на Фоссштрассе.


София фон Наундорф была такой, какой ее помнил Барни Аллен, хотя последние три года сделали ее еще красивее. Ее когда-то бледная кожа приобрела более здоровый оттенок, а большие темные глаза выглядели еще примечательнее. На ней был элегантный берет, а нарядное пальто было оторочено мехом с брошью-камеей на воротнике.

Она отодвинула тарелку и стакан, позволяя Барни сесть, молча показывая, что место свободно. В ресторане было так многолюдно, как она описала, настолько шумно, что вряд ли кто-то мог их услышать, не говоря уже о том, чтобы заметить их.

- Мне жаль, что мы не смогли встретиться раньше, но... обстоятельства, понимаете. Жизнь с Карлом-Генрихом очень требовательна. Было трудно, когда мы встретились во время Олимпиады, но теперь... - Она поиграла со своим картофельным салатом и покачала головой.

- Карл-Генрих теперь штандартенфюрер, что, я думаю, можно назвать полковником. Он командует штандартом из пятисот человек, базирующихся в Бреслау недалеко от польской границы, а это значит, что он возвращается в Берлин на длинные выходные только один или два раза в месяц: он уехал сегодня рано утром. Все, что я слышу, когда он возвращается, это то, как евреи и большевики правят миром... и банками... и как они хотят еще одной войны, что, конечно, иронично, потому что он явно хочет еще одной войны, он говорит, что не может дождаться начала войны. . Как будто в СС проводится соревнование, кто из офицеров может быть более нацистским, чем другой. Иногда, когда он слишком много выпьет, он рассказывает мне о своих планах в Бреслау больше, чем я думаю. Ты слышал о Selbstschutz , Эдвард?

Он покачал головой, и она отодвинула свою тарелку в сторону, не съев немного своего картофельного салата и холодного мяса.

"Насколько я понимаю, Selbstschutz - это ополчения этнических немцев в Польше. Они нацисты, и я думаю, что их роль состоит в том, чтобы помочь планам Рейха в отношении Польши. Так что, если мы начнем войну с Польшей и вторгнемся в нее, Selbstschutz придет им на помощь".

- Как третья колонна?

'Точно. Из того, что сказал мне Карл-Генрих, его Standarte несет ответственность за Selbstschutz в большей части западной части Польши. Они дают им военную подготовку, и Selbstschutz также имеет задачу предоставлять разведданные, такие как местные списки евреев, социалистов и профсоюзных деятелей. Он говорит, что когда - не если, а когда - Рейх захватит Польшу, я не поверю, что будет со всеми этими людьми, особенно с евреями.

"Нацисты используют слово Untermenschen для описания того, что они считают низшими людьми, неарийцами, особенно евреями и славянами. Если вы имеете несчастье читать что-нибудь из Гитлера... - Она сделала паузу, чтобы понизить голос, и Барни наклонился вперед. - Любая его чепуха, тогда вы увидите, что он одержим идеей Untermenschen и тем, что он с ними сделает.

"Одной из сфер ответственности Карла-Генриха является польский город Лодзь, он говорит мне, что у него там очень большое подразделение Selbstschutz . В эти выходные он рассказывал об их планах относительно Лодзи: они даже планируют переименовать город в Литцманнштадт. Судя по всему, в городе проживает около семисот тысяч человек, и треть составляют евреи, и он говорит, что они не знают, что с ними делать. Город - крупный центр текстильного производства, и если они заставят их работать на Рейх, или переселят, или... Я не могу этого вынести, Эдвард, и хуже всего то, что мне не с кем поговорить. Мы должны заказать кофе и пирожные, иначе это может выглядеть странно.

Некоторое время они молча пили кофе.

- У меня была моя подруга Эстер - я когда-нибудь упоминала тебе о Гольдманнах, Эдвард? Они жили в квартире под нами, доктор Гольдманн был врачом в Шарите. Дочь Эстер стала моим лучшим другом и доверенным лицом. Карл-Генрих сделал их жизнь невыносимой. Он заставил гестапо провести обыск в их квартире и помог отцу потерять работу, как только врачам-евреям запретили работать. Я думаю, что Карл-Генрих непреднамеренно оказал им услугу: он был так ужасен с ними, что они уехали в прошлом году и, насколько мне известно, сейчас находятся в Бельгии. Если бы они ждали до сих пор... евреям очень трудно выбраться. Такова моя жизнь, я замужем за нацистом и должна смириться с этим, хотя иногда думаю, действительно ли я должна, я..."

Ее голос оборвался, и она посмотрела мимо Барни, ее большие черные глаза теперь были влажными от печали. Она задумалась, стоит ли упоминать о помощи Курту в побеге из Берлина, но передумала.

- Может быть, ты сможешь помочь, София.

Глаза обратились к нему.

"Есть люди, которых я знаю... в Лондоне... люди, которые были бы признательны за любую информацию, которая у вас есть о... военных и политических делах, обо всем, что вы слышите от своего мужа".

Она не выглядела шокированной, как он ожидал, во всяком случае, теперь она выглядела более расслабленной, когда разрезала свой торт и съела немного, сохранив при этом свою темно-красную помаду нетронутой.

- Я мог бы найти способ убедиться, что тебе ничего не угрожает, София... здесь, в Берлине, был бы кто-то, кому я полностью доверяю, кто...

- Эти люди, о которых ты говоришь, Эдвард, люди, о которых ты говоришь, были бы благодарны за информацию... ты один из них?

Барни пожал плечами.

- Я очень на это надеюсь... хотя я не уверен, что сейчас подходящий момент, но придет время, когда я почувствую, что должен тебе помочь.

- Может быть, София, если между нашими странами будет война, - тогда мне будет слишком опасно связываться с тобой, и наоборот. Через минуту я передам вам клочок бумаги: это адрес в Интерлакене в Швейцарии некой Аннемари, которую вы должны притвориться своей подругой по переписке много лет назад. Когда вы почувствуете, что можете нам помочь, напишите ей, что вы решили связаться с ней спустя столько лет, потому что вам интересно, как она. Не говорите ничего отрицательного, очевидно. В самом деле, изо всех сил говори, какой замечательный Карл-Генрих и как ты одобряешь то, что происходит в Германии: предположим, что твое письмо будет прочитано. Тогда мы узнаем, что вы хотите нам помочь, и вы получите ответ от Аннемари. Вскоре после этого с вами свяжется кто-то, кто скажет, что это Фридрих - двоюродный брат Аннемари. Вы сможете полностью им доверять.


Барни Аллен вышел из ресторана первым и прошел через Wertheim's, намереваясь выйти через главный вход на Лейпцигер-плац. Встреча с Софией, решил он, прошла очень хорошо: намного лучше, чем он надеялся. В конце концов, она была умной женщиной, и он сомневался, что она могла неправильно понять его подход к ней. Это было не совсем двусмысленно.

...люди, которых я знаю... в Лондоне... люди, которые были бы признательны за любую имеющуюся у вас информацию о... военных и политических делах, о том, что вы слышите от своего мужа...

И она ясно это поняла, проверяя, не был ли он одним из этих людей. Но затем он начал задаваться вопросом, не слишком ли все прошло хорошо.

Он остановился у витрины мужских кошельков на первом этаже, позволив себе хорошенько осмотреться вокруг, убедиться, что за ним не следят, и в то же время пытаясь расшифровать ее реакцию.

Она казалась достаточно искренней, и он проверил ее, когда они впервые встретились в 1936 году, когда Ноэль Мур убедился, что ее рассказ о дружбе с еврейским соседом был правдой. И все же... и все же... его опыт с ней в 1936 году заключался в том, что она была несколько робкой, запуганной своим мужем - и все же ей было за двадцать. В ней не было ничего, что указывало бы на то, что она страстно желала стать британским агентом, но, несмотря на это, она ответила на его телефонный звонок довольно изощренным планом того, как они должны встретиться. Wertheim's был удачным местом для встреч - и его столовая была идеальной - оживленной, шумной, и их встреча выглядела спонтанной, двое незнакомцев сидели за одним столом. Мысль о духах для жены - в подарочной упаковке - была изящной, хотя он и не собирался дарить их своей жене, которая думала, что он находится в Шотландии по делам, и которая в любом случае заподозрит, зачем он купил эти духи. ее духи.

Он вообразил, что Пьер Деверо скажет ему не слишком беспокоиться.

При вербовке агентов мы должны полагаться на свои инстинкты гораздо больше, чем ты думаешь, Барни... есть предел того, насколько далеко можно проверить историю... если кто-то не искренен, они вполне могут пойти на все, чтобы обмануть нас. Если кто-то скажет вам, что девичья фамилия его матери - Уолстенкрафт, и назовет адрес в Сомерсете, и расскажет, кто был соседом, когда они были ребенком... Что ж, если все это подтверждается - а это всегда так, - тогда нам слишком легко думать. поэтому они в порядке и им можно доверять.

Помощник спросил Барни, интересует ли его бумажник, на который он смотрел, и Барни был настолько поглощен своими мыслями, что начал говорить "извините" по-английски, прежде чем проверить себя. Он улыбнулся и пошел дальше, пока не нашел скамейку за лифтами и решил подождать там, чтобы в последний раз проверить, не следят ли за ним.

Он будет полагаться на свой инстинкт, который должен был доверять Софии. У нее были все задатки отличного агента. Ее готовность предать мужа, свою страну, как он решил, родилась из чувства несправедливости. Ее сообразительность в организации их встречи - хотя и удивительная - должна рассматриваться как хорошая вещь: она была естественным секретным агентом, кем-то, кого Пирс назвал бы "интуитивным", что, как он всегда говорил, было тем, что он искал.

Информация, которую София дала о том, что ее муж базируется в Бреслау, и о том, что они замышляют с немецкой милицией в Польше, и о планах относительно Лодзи... уже сама по себе была неоценима. Он напишет отчет, как только вернется в Лондон, и аналитики МИ-6 и министерства иностранных дел смогут его проверить. По крайней мере, это было еще одним свидетельством враждебных намерений Германии по отношению к Польше.


Он вышел из магазина и направился на встречу с Вернером на Беренштрассе. Он был скорее раздражен, чем встревожен, когда немец не появился: отношение Вернера к этому визиту, конечно, оставляло желать лучшего, и, хотя он был готов сделать скидку на давление, которое явно испытывал этот человек, он задавался вопросом, не должен ли он дать он немного разговаривал, когда они встретились. Не совсем читая закон о бунтах, но тем не менее что-то довольно суровое.

В качестве запасного варианта можно было позвонить между четырьмя тридцатью и пятью дня. Барни позвонил из телефонной будки на станции Анхальтер. Протокол дневного звонка был таким: три звонка, завершение вызова и через минуту четыре звонка. Но только после второго звонка кто-то ответил на звонок. - Привет... кто это? Это был мужской голос, гораздо более низкий и грубый, чем у Вернера, и на заднем плане Барни мог слышать шум, как будто что-то тяжелое двигали.

Это был один из тех моментов глубокого потрясения, когда даже в самом шумном месте - а станция Анхальтер определенно относилась к этой категории - казалось, что пустота заполняется леденящей кровь тишиной. Он почувствовал звон в ухе и комок в горле, когда медленно положил трубку: у Вернера явно были проблемы; он бы никогда не ответил на звонок так рано, если бы это было закодированное сообщение, а тот, кто ответил на звонок, был не Вернер или его друг. Барни огляделся и увидел, как мимо проходят двое полицейских, и забеспокоился, что ошибся, звоня из участка: фоновый шум слишком много выдавал.

Он позволил себе несколько драгоценных секунд, чтобы остаться в телефонной будке, восстановить самообладание и придумать какой-то план. У Вернера явно были проблемы, и Барни ничего не мог с этим поделать, кроме как позаботиться о том, чтобы он покинул Берлин до того, как на него обратят внимание.

Он поспешил покинуть станцию и вернуться в отель через туннель под Асканишен-плац. В своей комнате он написал письмо Джеку, по-видимому, от своего сантехника, в котором он сожалел, что не сможет прийти завтра из-за семейной проблемы: Джек узнает, что что-то не так, и ему придется затаиться на неделю.

Он позвонил на ресепшн отеля: к сожалению, он получил плохие новости и должен покинуть Берлин. Если бы они могли подготовить счет, он был бы очень признателен - и он понял, что есть ночной поезд в Амстердам, возможно, они могли бы попросить консьержа записать его на это?

Первый класс, пожалуйста.

Он взял билет на стойке регистрации и спросил, во сколько он должен прибыть в Амстердам, говоря достаточно громко, чтобы сотрудник службы безопасности за соседней стойкой услышал.

Он направился обратно на станцию Анхальтер, но, оказавшись там - и убедившись, что за ним не следили, - вышел через другой выход и пересек город до станции Лертер, откуда вторым классом отправился в Ганновер.

Если кто-то и напал на его след в Берлине, он надеялся, что они пошли по ложному следу в Амстердам.

Оказавшись в Ганновере, он понял, что ему нужно двигаться дальше. Он сел на последний поезд из Ганновера в Гамбург, где, как он знал, ночью он будет в безопасности.

На следующее утро он сел на первый за день поезд до Любека. Только когда он был на пароме в Копенгаген, он мог расслабиться, если это было подходящим словом. Глядя, как немецкое побережье исчезает из виду, он размышлял о Вернере: удалось ли ему бежать или он попал в руки гестапо?

В любом случае, он задавался вопросом, не слишком ли он поторопился с отъездом из Берлина.

Бедный Вернер.


## Глава 17


Берлин


май 1939 г.

Морин Холланд была еще более ожесточенной, чем обычно. Сколько себя помнила, она обижалась на окружающих - на их внешность, их богатство, их карьеру... дружбу, здоровье... их счастье.

Она никогда не забудет, когда ей было пятнадцать, когда она услышала, как ее отец называл ее "малышкой из помета", и в тех редких случаях, когда она осмеливалась жаловаться матери на то, как жизнь обходится с ней, ей говорили, что она ничего не может поделать с тем, чтобы быть ясно: ей придется довольствоваться тем, что с ней сделали.

Ее двадцатые годы прошли в череде утомительных работ. В двадцать восемь лет она была помолвлена с мужчиной на пятнадцать лет старше ее, который самым мучительным образом воспользовался ею, прежде чем разорвать помолвку.

Когда ей было тридцать, она устроила себе поездку на автобусе в Германию и была очарована этой страной. Это был 1927 год, и страна была в смятении, но она, тем не менее, влюбилась в это место. Ей нравилась атмосфера, чувство порядка, культура и даже еда: она чувствовала, что принадлежит этому месту.

Когда она вернулась в Англию, она записалась на вечерние курсы немецкого языка и через некоторое время достигла разумного уровня владения языком, чему способствовали ежегодные поездки в Германию, когда она могла себе это позволить.

Она также увлеклась политикой. Ее отец всегда говорил ей, что политика должна интересовать только тех, кто в ней разбирается, а она ее, конечно, не включала. Но она восхищалась политическим направлением, в котором двигалась Германия, и желала, чтобы так было и в Англии.

Примерно в это же время - это был 1932 год - у нее появилась ненависть к евреям, которых она считала ответственными за столько несчастий в мире (в конце концов, они начали и финансировали Великую войну). Эта ненависть имела и личное измерение. Она нашла работу клерком в страховой фирме в Сити, где требовалось знание немецкого языка. Это была лучшая работа, которую она когда-либо имела - довольно хорошо оплачиваемая, в шикарном, современном офисе и с хорошими перспективами.

Но тут приехала новая девушка, немецкая еврейка с отличным английским. Однажды начальник Морин отвел ее в сторону и сказал, что, поскольку ее немецкий не так хорош, как английский у новенькой, они отпускают ее, и он уверен, что она поймет и найдет новую работу достаточно скоро, и он с радостью даст ей хорошая ссылка.

В следующем году она вступила в Британский союз фашистов и вернулась в вечернюю школу, улучшила свой немецкий и переехала в Берлин в 1937 году . совершенно так, как она надеялась. Немецкие мужчины обращались с ней не лучше, чем англичане, а даже хуже - физически очень агрессивны.

В начале 1939 года она нашла работу на немецком радио, которое открывало англоязычную службу в своих новых студиях в Вестенде. Она была разочарована, когда работа оказалась более черной, чем ей внушали, и в течение нескольких недель работала на очень умную женщину-продюсера - уроженку Берлина, но свободно владевшую английским и бессчетным количеством других языков. Однажды Морин жаловалась на свою загруженность работой, головную боль и квартиру, и женщина отвела ее в сторону.

Вы всегда выглядите обиженным и готовым стонать о жизни и о том, как вы себя чувствуете. Позвольте мне сказать вам, нет смысла все время стонать, никому нет дела - вам нужно взять себя в руки и сделать что-то в своей жизни.

Она была шокирована тем, что кто-то может так с ней разговаривать, но потом она подумала об этом и подумала, что, может быть, эта женщина была права. Она осознала, что у нее была склонность жалеть себя, и, возможно, другие люди заметили это, поэтому она решила последовать совету женщины и сделать то, о чем она думала. У гестапо был офис в здании на Масуреналлее, и однажды во время обеда она набралась смелости посетить его. Она объяснила, что является гражданином Великобритании, но убежденным сторонником нацистской Германии. Она хотела бы предложить свои услуги в любом качестве, которое Рейх сочтет нужным.

Она и представить себе не могла, что из этого что-то выйдет - кому она вообще будет интересна, - но, к ее удивлению, всего через неделю ее снова вызвали в кабинет гестапо, где человек, представившийся Карлом Хеннигером, отвел ее в кабинет. в отдельной комнате и объяснил, что он из отдела 4Е гестапо, который занимался контрразведкой, и они особенно интересовались британскими шпионскими операциями в Берлине, и они хотели отправить ее в Лондон, чтобы она предложила свои услуги британской разведке.

- Если они тебя возьмут, мы сможем узнать, что они здесь замышляют!

Ее увезли на неделю, чтобы проинструктировать о том, что делать в Лондоне, и, конечно же, вскоре после ее прибытия туда она встретилась с британской разведкой, которая, казалось, очень хотела ее завербовать. Они попросили ее вернуться в Берлин и на радиостанцию, где у них работал агент. Они дали ей конверт, чтобы передать ему.

Она была удивлена, мягко говоря, тем, что британским агентом оказался Кен Ридли, человек, которого она очень не любила. Он был пьяницей, без явного интереса к гигиене, ленивым и шумным и редко упускал возможность отвратительно обращаться с женщинами. Казалось, он считал себя большим нацистом, чем нацисты, даже называл себя Фрицем, и он был последним человеком, от которого она ожидала бы оказаться британским шпионом, но, подумав об этом, она поняла, что в этом весь смысл - кто-то настолько смешно, что немцы не заподозрили бы его.

Она передала информацию Карлу по возвращении в Берлин. Она воображала, что гестапо будет наблюдать за ним, чтобы узнать, с кем из других британских агентов он контактирует, в то время как она сама начнет действовать как двойной агент. Когда Карл сказал ей, что Ридли арестован, она удивилась, что это произошло так скоро, но предположила, что они знали, что делают. Еще больше она была потрясена, когда узнала, что Ридли был казнен гестапо всего через несколько дней после ареста: она предполагала, что будет расследование, суд и...

И именно поэтому она была теперь так ожесточена. Гестапо больше не интересовалось ею, потому что британцы знали бы, что она сделала. Они бросили ее, и мысль о том, что с ней будет, если она вернется в Англию, не давала ей спать по ночам.

И Великобритания, и Германия использовали ее. Жизнь не могла чувствовать себя более безнадежной.


В первое воскресенье мая Морин Холланд села на трамвай от своей ночлежки в Нойкельне до Митте. Это был приятный день, и хотя она не совсем чувствовала себя полной весенних радостей, было солнечно, и она планировала остановиться у Рейхстага, а затем пройтись по Унтер-ден-Линден и найти дешевое место, чтобы поесть, а затем, возможно, исследовать окрестности. район возле собора, который она не так хорошо знала, а затем вернуться вовремя, чтобы заняться стиркой.

Она была счастлива, наткнувшись на небольшой военный парад на Кёнигсплац, который смотрела с гордостью. Все вокруг нее было ощущением силы и авторитета: вездесущие черно-зеленые мундиры, казалось, извращенно украшали город. Красные знамена со свастикой, развевающиеся над зданиями, заставляли Берлин чувствовать себя центром мира, таким прекрасным контрастом с Лондоном. Побаловав себя обедом в баварском кафе, она прошла через Кайзер-Франц-Иосиф-плац к собору.

И это было, когда она увидела его.

Впереди нее разговаривали двое мужчин, один старше и выше другого. Они казались друзьями, когда хлопали друг друга по плечу и тепло пожимали друг другу руки. Подойдя ближе, она поняла, что пожилой мужчина был тем, кто дважды брал у нее интервью в Лондоне в предыдущем месяце, человеком, который представился мистером Уолтоном и рассказал ей о Ридли.

Человек, который обманул ее.

Она перешла через дорогу, чтобы получше рассмотреть мистера Уолтона. Она сказала Карлу, что его трудно описать, но она узнает его, если увидит снова. Теперь она ни в чем не сомневалась.

Двое мужчин еще раз пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Человек, называющий себя Уолтоном, двинулся по улице Französische Strasse, а другой мужчина направился на юг мимо собора. Она знала, что должна следовать за мистером Уолтоном, но он быстро исчез из поля зрения в толпе людей.

Но другой мужчина все еще был в поле зрения, и она последовала за ним. Он сел на трамвай на Иерусалимерштрассе, и она осталась с ним, когда он вышел из трамвая на Тауэнцинштрассе, где вошел в многоквартирный дом. Она ждала через дорогу, в течение часа наблюдая за зданием и решив, что это должно быть то место, где он живет. Она проверила в подъезде, и в подъезде было всего восемь квартир.

Этого должно быть достаточно для Карла.


До того, как его перевели в гестапо, Карл Хеннигер служил полицейским в соседнем Потсдаме. Он продолжал семейную традицию: его дед по материнской линии был офицером полиции, как и два его дяди. И он всегда помнил совет своего деда: доверяй своим инстинктам.

Советы не казались особенно глубокими - скорее констатация очевидного, - но по мере того, как его карьера продвигалась вперед, и особенно после того, как он перешел в гестапо, он все больше осознавал, что процесс полицейской деятельности часто мешал тому, что он делал. инстинктивно знал, что это правильно. Его начальство было слишком осторожным, слишком занятым бумажной работой и срезанием углов.

Доверяй своим инстинктам.

Англичанин Кен Ридли был хорошим примером этого. Интуиция подсказывала ему, что с этим делом что-то не так, но его начальнику это не нравилось: он был рад, что они поймали британского шпиона, и настаивал на том, что, как только он сознался, нет причин откладывать его казнь. .

Но Карл Хеннигер знал, что англичанин так долго выдерживал пытки и признался только от отчаяния, когда он сделал бы все, чтобы остановить это. У Хеннигера не было проблем с пытками как таковыми , но он действительно думал, что иногда они мешали правде. Он не мог смириться с тем фактом, что Ридли признался в том, что он британский шпион, но они не нашли вещественных доказательств того, что он им был. Они перевернули его комнаты в Панкове вверх дном, подняли половицы и проверили каждый клочок бумаги. Они проверили его стол на радиостанции и взяли интервью у всех, кто его знал, но ничего не было. Несмотря на признание и казнь, Ридли производил впечатление пьяницы, которого трудно воспринимать всерьез.

Сомнения в виновности Ридли и в том, что британцы обманули Морин Холланд, остались.

Однажды днём в конце апреля Хеннигер решил, что ничего не потеряется и заедет в Панкоу, в дом, где жил Ридли. Хозяйка была странная, одета по-зимнему, пахла жареной картошкой и что-то бормотала себе под нос, шаркая ногами по ночлежке.

- А как насчет остального его имущества - всей этой одежды? Я не могу сдать комнату, пока все не уберут.

Гестаповец сказал, что они со всем покончили, чтобы она могла избавиться от них. Ее глаза загорелись, когда он предложил ей продать их.

- А половицы и панели, которые ты снял со стен, - что с ними?

- Их положили обратно, как мы их нашли.

- Не очень хорошо, сэр.

Он спросил ее, действительно ли она хочет подать официальную жалобу на гестапо, и она ответила, что, конечно, нет, на самом деле ей ничего не приходит в голову, и не может ли она чем-нибудь помочь... в мужчине, спрашивающем ее о герре Ридли?

'Извините?'

Она рассказала ему о невысоком человеке, которому, возможно, было около тридцати, который пришел посмотреть, может быть, через неделю после смерти герра Ридли, и он казался очень заинтересованным, когда она показала ему эту комнату, и захотел узнать имя человека, который был британским шпионом и...

- Вы сказали ему, что он британский шпион?

- Я не знал, что не должен, сэр. Он казался очень заинтересованным. И в нем было что-то, сэр... Герман, конечно, был хорошо одет и воспитан и - по отношению к другим моим арендаторам - не такой человек, которого я ожидал бы снимать здесь комнату.

Хеннигер внимательно расспросил ее: нет, он не назвал ей своего имени, нет, она не могла описать его иначе, чем уже сказала ему.

- Но я бы узнал его снова, если бы увидел, сэр!

Было утро понедельника, и Морин Холланд попросила о встрече с ним и настаивала на том, что накануне она видела британца, завербовавшего ее в Лондоне, - того самого, которого звали мистер Уолтон, - на Францесишештрассе.

- Вы уверены?

"Абсолютно уверен: я сказал, что узнаю его, если увижу, и это определенно был он".

- Значит, вы последовали за ним?

- Я потерял его в толпе, сэр.

Она сидела по другую сторону его стола и выглядела слишком самодовольной для человека, который, очевидно, увидел британского шпиона в центре Берлина, а затем потерял его. Он покачал головой и пробормотал что-то о том, что это недостаточно хорошо, и, может быть, это было ее воображение и действительно...

- Но я следовал за другим человеком.

- Какой еще мужчина?

- Я же говорил вам, мистер Уолтон разговаривал с другим мужчиной - они были возле собора. Когда я не смог обнаружить мистера Уолтона, я решил последовать за другим мужчиной. Мне удалось проследовать за ним на трамвае, а затем пешком до многоквартирного дома на Тауэнцинштрассе".

- Вы можете его описать?

"Он был невысокого роста, хорошо одет, но я бы точно узнал его, если бы увидел снова".


Морин Холланд получила такую возможность всего несколько часов спустя.

Две квартиры на Тауэнцинштрассе были заняты одинокими женщинами, а три - парами, где мужчина был либо старше, либо выше, чем мужчина, описанный Морин Холланд. Было поздно утром, когда остальных троих мужчин доставили в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, где их развели по разным камерам и оставили одних.

Вернер почувствовал себя плохо, когда дверь камеры захлопнулась. Он почувствовал, как сильно забилось его сердце. Он был настолько уверен, насколько это возможно, что они не найдут ничего компрометирующего в его квартире. Он всегда связывался с Барнаби либо по телефону, либо по почте, всегда используя код и всегда соблюдая достаточные меры предосторожности. Он никогда не звонил из одного и того же места, а также из почтовых ящиков. Он запомнил все телефонные номера и адреса. Он даже убрал из-под половиц металлические ящики, в которых хранил камеру, деньги и какие-то документы. Он обнаружил, что может получить доступ к пространству на крыше, которое его блок разделяет с домом по соседству, и может спрятать ящики в их карнизах.

Когда дверь камеры открылась, он присоединился к двум своим соседям в коридоре, и их провели вверх по лестнице в большую комнату, где его ждали еще пятеро мужчин. Всем восьми из них дали пронумерованные карточки, чтобы они держали их перед собой, а затем заставили встать в линию с ярким светом, сияющим на них.

Он заметил две фигуры, идущие перед ними. Их было трудно разобрать, но одна из них определенно была женщиной. Наступила пауза, дверь закрылась, а затем открылась, и перед ними прошли еще две фигуры.

- Номер два, пойдем со мной. Остальные могут идти.

Только когда остальные семеро отошли от линии, Вернер понял, что стоит один. Он посмотрел на свой номер.

Два.


Сначала это было почти цивилизованно.

Офицер гестапо представился Карлом Хеннигером и приказал охранникам расстегнуть наручники Вернера и оставить их в покое. Он говорил тихо и казался почти извиняющимся. Он был уверен, что г-н Люстенбергер понял, что эти вещи должны быть расследованы. Хочешь воды? Пожалуйста, помогите себе.

Наступила пауза, пока Хеннигер просматривал свои записи, и Вернер задумался, что именно он имел в виду под "этими вещами".

"Вчера женщина увидела мужчину, в котором она узнала офицера британской разведки на Францесишештрассе. Этот мужчина разговаривал с другим мужчиной, и она решила проследить за этим мужчиной, что и сделала до многоквартирного дома на Тауэнцинштрассе. Об этом мне сообщили сегодня утром. Женщина была первой, кто увидел опознание, в котором вы только что приняли участие, и она без колебаний опознала вас.

Вернер хотел было ответить, но вспомнил совет, который ему дали во время обучения в Англии. Ничего не говорите как можно дольше: подождите, пока они не раскроют все, что знают.

"Вторым человеком, присутствовавшим на опознании, была хозяйка ночлежного дома на Форхаймерштрассе в Панкове. Она опознала вас как человека, который был там несколько недель назад и расспрашивал о жившем там британском шпионе, которого я имел удовольствие арестовать. Она была уверена, что вы тот человек, который пришел в дом. Так ли это, герр Люстенбергер?

Вернер сказал, что не был в Панкове много лет.

- А встреча с мужчиной на Францезише-штрассе?

Придерживайтесь своей истории: будьте последовательны.

Он покачал головой. - Я только вчера доехал до Курфюрстендамм. Он думал о Барнаби и задавался вопросом, что он будет делать, если тот не появится возле табачной лавки на Беренштрассе. Может быть, он поймет, что в опасности, и что-нибудь с этим сделает, хотя хоть убей, он и представить себе не мог, что Барнаби мог сделать.

Не говорите больше, чем это абсолютно необходимо.

- Но эти опровержения, герр Люстенбергер, не объясняют, почему две женщины - которые никогда не встречались друг с другом, должен добавить - обе опознали вас на параде документов. Я участвовал во многих подобных парадах и могу сказать вам, что ни один из них никоим образом не колебался".

Вести себя как невиновный человек в таких обстоятельствах: возмущаться ложным обвинением.

Вернера немного обрадовал тот факт, что это все, что у них было на него. "Я уверен, что все это недоразумение, и я знаю, что у вас есть работа, но я могу заверить вас, что это вопрос ошибочной идентификации".

- Вы работали на британцев, герр Люстенбергер.

"Для колледжа, а не для их разведки... и меня эти ублюдки уволили".

Он остановил себя. Не производите впечатление умного.

"Этот допрос будет продолжен в установленном порядке. Я могу заверить вас, что чем дольше это будет продолжаться, тем интенсивнее будет становиться, и, если необходимо, я приведу коллег, которые являются специалистами по получению информации, которую люди не хотят давать. А пока я дам вам время подумать. Позвольте мне оставить вас с одной мыслью...

Гестаповец встал и склонился над столом, словно собираясь заговорить доверительно. "Раннее признание и полное раскрытие информации неизменно приводит к сохранению жизни заключенного. Многие люди в вашем положении сожалеют об ошибках, которые они сделали, и выбирают сотрудничество с нами, что всегда приветствуется. Вы можете иметь это в виду.


Унтерштурмфюрер Харальд Фукс находился во дворе на Принц-Альбрехт-штрассе, когда его мир начал распадаться. Он стоял с парой коллег, любуясь новой штабной машиной и ни на что не обращая внимания. Он наблюдал, как колонна машин гестапо с визгом остановилась у входа в свою часть здания.

Троих мужчин вытащили из машин и направили к двери. Несколько секунд они смотрели на него, и один из них, несомненно, был человеком, которого он знал как Йозефа, но настоящее имя которого было Вернер и который знал его как Руди. Теперь он узник гестапо.

Он почувствовал, что онемел и покачнулся, голоса вокруг него стали приглушенными, а горло сжалось. Один из его коллег спросил, все ли с ним в порядке, и он сказал что-то о том, что чувствует себя немного плохо, и, возможно, зашел ли он внутрь, сел и выкурил сигарету.

Через некоторое время он сказал своим коллегам, что ему нужно пойти в ЗАГС и, возможно, на какое-то время. Оказавшись там, он нашел тихое местечко за высоким стеллажом и сел, закрыл глаза и тщательно задумался, выкуривая пачку сигарет, хотя идиот, отвечающий за регистратуру, не одобрял курения там.

Если Люстенбергер был узником гестапо, то появление имени Харальда было лишь вопросом времени... он понятия не имел, почему этого человека арестовали, но не мог позволить себе рисковать тем, что ничего не скажет или даже не расскажет. выпущенный. Если он скажет что-нибудь о своих отношениях с Харальдом, ему конец. Его вышвырнут из СС и он окажется в одном из этих лагерей.

Если мне это сойдет с рук, я никогда больше не посмотрю на другого мужчину!

В тот вечер он подождал, пока все его коллеги покинут офис и его этаж был более или менее пуст, а затем прошелся по кабинетам, пока не нашел то, что искал. Затем он дождался полуночи, когда знал, что вокруг никого не будет.

Он позвонил в следственный изолятор гестапо и сказал дежурному сержанту, что это штурмбаннфюрер Мюллер, и, пожалуйста, не мог бы он подтвердить, что кто-нибудь из заключенных по имени Вернер - фамилию он не знал - задерживаются на ночь.

Он знал, что сержант испугался бы звонка майора СС, но Харальд Фукс позаботился о том, чтобы он выглядел очень сдержанно, к явному облегчению сержанта надзирателя, который сказал, что есть заключенный по имени Вернер Лустенбергер. под стражей, это L-US... и Фукс засмеялся и сказал, чтобы не волноваться, он знает, как это пишется, и надзиратель тоже рассмеялся и сказал, что да, конечно, штурмбаннфюрер может спуститься и увидеть заключенного, и да, конечно, он понял это было обычным делом, и не было необходимости в утомительной бумажной волоките.

"Во всем было бы проще, если бы я встретил одного из ваших людей вне камеры, вам действительно не нужно спускаться".

Он оделся в найденную форму штурмбаннфюрера - он полагал, что любой более высокий чин может вызвать подозрения, учитывая его возраст, - и пошел прямо в камеру, где снаружи ждал охранник. Он велел охраннику отдать ему ключи, не беспокойтесь, он их вернет. - Теперь можешь идти.

Первое, что сказал Йозеф, войдя в камеру, было "Руди!" Он посмотрел на него с удивлением. Мужчина сидел на краю узкой кровати, и Руди сел рядом с ним.

- Что это все о Джо?

'Ничего.' Его сильно трясло, а глаза были красными. Его дыхание пахло страхом. - Я имею в виду, что это явно ничего... иначе меня бы здесь не было. Это недоразумение, Руди, ошибочное опознание!

- Кем они тебя считают?

- Вы не поверите, британский шпион - это смешно!

Мир Харальда Фукса распался еще немного. - Вы ничего не говорили обо мне, не так ли?

- Нет, Руди, я имею в виду еще не...

- Что, черт возьми, ты имеешь в виду еще не ?

- Я думал, что могу сказать, что ты друг, чтобы ты мог поручиться за меня - просто друг, не более того - очевидно. Что с тобой и моей Mitgliedskarte ... ты поручишься за меня, Руди, не так ли... ты вообще слушаешь?

Руди был потерян в другом мире, в том, где его пытали, а затем голым таскали по улицам Любека и заставляли жениться на Эльзе на глазах у всех, кого он знал, еще обнаженным и... Боже, его родители, они...

- Руди!

- Да, извини, я слушаю, Джо, говори потише. Я вытащу тебя отсюда, не волнуйся.

'Действительно?' Он выглядел жалко благодарным и обнял молодого офицера СС. Фукс знал, что это его возможность действовать. Он притянул Джозефа ближе к себе, запах пота мужчины почти пересилил его. Он переместил руки к голове Йозефа и взлохматил его волосы так нежно, как только мог, а затем поднес руку к его щеке, нежно поглаживая ее, прежде чем положить ее на рот. Он использовал свой вес, чтобы повалить мужчину, а руками закрыл ему рот и нос. Он был удивлен, сколько времени понадобилось Йозефу, чтобы понять, что происходит, к тому времени было уже слишком поздно. Он был удивлен тем, как быстро Йозеф задохнулся. Он ожидал, что это займет больше времени.

Некоторое время он сидел с обмякшим и безжизненным телом, нежно поглаживая его по голове, как бы помогая ему уснуть, прежде чем накрыть ее грубым одеялом, натянув его так, чтобы закрыть большую часть лица. Унтерштурмфюрер Харальд Фукс был удивительно собран, когда закрыл дверь камеры и остановился у кабинета охранника, чтобы бросить ключи на его стол и сказать ему, что заключенный Люстенбергер теперь спит, и он должен оставить его в покое. Вернувшись в штаб-квартиру СС, он снял форму штурмбаннфюрера и надел свою. Он не хотел рисковать тем, что его увидят выходящим из здания так поздно или кто-то заметит, как он возвращается домой далеко за час, поэтому он нашел тихий внутренний кабинет, где мог отдохнуть несколько часов, а затем оказаться за своим столом, когда его коллеги прибудут в офис. утро.


Карл Хеннигер прибыл рано утром следующего дня, ожидая допроса Вернера Люстенбергера. То, что две женщины с такой готовностью опознали его, было настоящим удачным ходом. Это был только вопрос времени, когда он признается, и на этот раз Хеннигер позаботился о том, чтобы он узнал все о том, на кого он работал. Ночью пришли еще хорошие новости: поисковая группа обнаружила металлический ящик, спрятанный в карнизе крыши соседнего дома, где жил Лустенбергер. В нем была камера Minox Riga и другие документы.

Карл Хеннигер был на грани раскрытия британской шпионской сети. Конечно, продвижение по службе теперь было неизбежно.

Затем зазвонил телефон.


Сначала казалось, что Вернер Люстенбергер умер во сне, что, конечно, было катастрофой, но можно было списать на чистое невезение. Только во второй половине дня пришел отчет о вскрытии, показывающий, что он задохнулся. После этого начался ад. Привели надзирателя и охранника, дежурившего в ту ночь, и постепенно всплыла история таинственного штурмбаннфюрера. Сержант-надзиратель объяснил, что на самом деле он его не видел, но он определенно звонил по внутренней линии СС, и охранник сказал, что да, это определенно был штурмбаннфюрер, но в коридоре было тускло освещено, и ему было не очень хорошо видно.

Нет, он не узнает его, если увидит снова.


## Глава 18


Берлин


август 1939 г.

Если ты не выйдешь сейчас, может быть слишком поздно.

Это было то, что все говорили Барни Аллену. Пирс Деверо был частью все более влиятельной группы на Бродвее, 54, убежденной, что война неизбежна. Директор МИ-6 сэр Хью Синклер был немного более осторожен, но не менее пессимистичен. Форин-офис, как обычно, был повсюду: трудно было понять, что они думали на самом деле, хотя на Бродвее все сходились во мнении, что они слишком рассчитывали на союз с Советским Союзом и ушли слишком поздно. .

Но больше всего об этом ему рассказывала его сеть в Германии, особенно Джек Миллер. Не то чтобы Джек паниковал - он был не из таких, - но в его сообщениях был нервный тон.

Мне нужно знать, что произойдет, если... знаешь... Когда ты приедешь? Если ты собираешься приехать, тебе лучше сделать это раньше, чем позже... у тебя уже есть свидание? Может, мне стоит приехать в Лондон...

Это было последнее сообщение, которое определило его для Барни Аллена. Он не мог рисковать, что Джек Миллер приедет в Лондон: он сомневался, что Джек вернется в Германию, а Джек ему был нужен в Берлине.

За последние несколько месяцев большая часть сети шпионов, источников и контактов Барни исчезла. Для начала была группа, которой руководил Вернер. После своего ареста и смерти Барни решил избегать контакта с кем-либо из субагентов Вернера, хотя казалось, что он умер, ничего не выдав. Они были брошены по течению, как задний вагон движущегося поезда.

Потом были субагенты Джека: к настоящему времени многие из них бежали из Германии или отказывались иметь с ним какие-либо дела, и Барни не мог их в этом винить. Он знал, что им повезло, что никто не был арестован и не предал Джека. Он объяснял это тем, что они заботились о вербовке людей, и его умением поддерживать с ними контакт, продолжая действовать по принципу ячейки, благодаря чему они были максимально изолированы от других агентов в сети.

Барни Аллен прибыл в Берлин во вторник утром в середине августа ночным поездом из Парижа. Прошло чуть больше трех месяцев с тех пор, как он был в городе, когда сбежал из него на другом ночном поезде, на этот раз в Амстердам.

Он не думал, что кто-то подозревает его в связях с Вернером Люстенбергером, но не мог быть уверен, как не мог быть уверен, что его поспешный отъезд из Берлина не вызвал подозрений. Итак, Эдвард Кэмпион стал бухгалтером по имени Брайан Маккензи, гражданином Канады из Торонто, в Берлине, потому что он был по делам в Париже, и его офис попросил его, пока он был в Европе - они думали, что Европа похожа на маленькую страну - поехать. в Берлин, чтобы отсудить у одного из своих клиентов долг компании Kohn and Sons. На случай, если кто-то проверит, Kohn and Sons была еврейской компанией, которую владельцы закрыли двумя годами ранее, вместо того, чтобы заставить ее отдать. Барни должен был признать, что Бродвей придумал несколько чертовски хороших прикрытий.

Брайана Маккензи забронировали в маленьком отеле рядом с Парижской улицей, на которое гестапо обращало меньше внимания, чем на более крупные отели. Это также было в нескольких минутах ходьбы от квартиры Джека на Сэксишештрассе, где они встретились через несколько часов после его прибытия.

- У тебя нет канадского акцента.

"Надеюсь, немцы этого не поймут, и, если повезет, я не наткнусь на слишком много канадцев".

- Ты тоже не похож на Брайана.

Барни пожал плечами и оглядел квартиру Джека. Это было уютное место, светлое и просторное, с хорошим паркетным полом, но полный беспорядок, повсюду кучи бумаг, а также три пишущие машинки, дюжина пустых бутылок и полдюжины скоро опустевших бутылок. На кухне было выставлено посудомойка как минимум за неделю. Если гестапо когда-нибудь совершит налет на это место, они не будут знать, с чего начать. Они сидели друг против друга в креслах, и Барни заметил шелковый шарф, накинутый на спинку стула Джека. Шарф был темно-зеленого цвета с цветочным мотивом ярких цветов. Барни кивнул в его сторону.

- Это твое, Джек?

Американец обернулся и улыбнулся, потирая шелк между пальцами. Он покачал головой.

- У вас была здесь женщина?

'Множественное число.'

'Извините?'

"Женщины, а не женщина. Тебе не о чем беспокоиться, Брайан, никто из них не нацист. Это как раз то, о чем беспокоился бы Брайан.

- Слишком опасно иметь здесь женщину.

- Тем не менее, помогает моему прикрытию, ты так не думаешь? Молодой американец за границей... деньги, выпивка, женщины... Менее подозрительно, чем монашеская жизнь. Меня интересуют спорт, женщины и выпивка, а не политика, помните? Я осторожен с тем, кого возвращаю, вам не о чем беспокоиться.

"Я рад слышать, что вы их проверяете, это облегчение".

Джек поднял шелковый шарф. "Это принадлежало польской еврейке, самой красивой женщине, которую я встречал в Берлине. Она была чем-то интересным в модной индустрии, но год назад сбежала с семьей в Париж. Она вернулась в прошлом месяце, чтобы собрать кое-какие вещи.

- Глупо с ее стороны возвращаться.

- Ей удалось получить французские документы. Вы когда-нибудь замечали, что запах женщины навсегда остается на шелковом платке?

Барни внимательно посмотрел на Джека: несмотря на беззаботный, почти хвастливый вид, его лицо было более морщинистым, и он казался беспокойным, раздражающе подпрыгивая ногой вверх-вниз и грызя ногти. Он не переставал курить с тех пор, как появился Барни.

- Почему ты никогда не говорил мне об этом Вернере Лустенбергере?

- Да, Джек.

- После того, как его арестовали, когда вы попросили меня выяснить, что с ним случилось.

- Я собирался сказать тебе. Его арестовали в понедельник, не так ли, и мы должны были встретиться во вторник. Я планировал рассказать вам о нем тогда и наоборот, и я собирался заставить вас работать в команде. Ты собирался стать моей стаей волков, Джек, а теперь ты одинокий волк. Итак, что вы узнали?

- Я сказал вам то, что знаю: в конце июня было объявлено, что его квартира сдается. Я не собирался рисковать, чтобы спросить, они должны были это проверить. Но потом появились объявления о его смерти в "Фёлькишер беобахтер " и "Дер Ангрифф" - должно быть, они хотели, чтобы люди знали, что он умер".

- Есть важный контакт, за которым присматривал Вернер. Теперь мне нужно, чтобы ты забрал их. Слушай внимательно.'

Барни потребовался час, чтобы тщательно объяснить все Джеку Миллеру, американец внимательно слушал, а когда Барни закончил, Джек откинулся на спинку кресла и провел шелковым шарфом под носом.

- Я понимаю, почему ты хочешь, чтобы это продолжалось.

- Ты согласишься, Джек?

Американец кивнул.

- Думаю, я пробуду здесь по крайней мере неделю. Мне потребуется столько же времени, чтобы узнать, что Kohn and Sons закрылась, и мои клиенты в Канаде никак не могут вернуть свои деньги".

- Прежде чем ты уйдешь, есть еще кое-что. Мои заказы иссякли: британские газеты, кажется, не очень интересуются спортивными новостями из Германии в эти дни, а что касается американских - у меня более или менее закончились рассказы о путешествиях, если честно. Я не слишком в этом уверен, но если я собираюсь сохранить доверие к себе здесь, я думаю, что мне нужно погрузиться в иностранную прессу - до сих пор я избегал их. В противном случае власти начнут интересоваться, что я замышляю. Мне нужно зарегистрироваться корреспондентом новостей в Министерстве пропаганды и начать посещать их брифинги. Есть итальянский ресторан, где тусуются англоговорящие репортеры - мне нужно к ним присоединиться. Если я начну писать статьи для новостей, ты позаботишься о том, чтобы они были опубликованы?"

- Я разберусь с этим - но ничего слишком спорного, Джек, я...

"Ради Христа - все и вся в этой проклятой стране вызывает споры".

"Звучит как хорошая идея: почему колебания?"

"Потому что здешние иностранные корреспонденты - особенно американские - склонны попадать в один из двух лагерей: есть откровенно слишком доверчивые к режиму, они склонны слишком охотно верить и писать то, что им говорят. Кроме того, есть менее доверчивые и гораздо более критичные - другими словами, настоящие журналисты, - но они, как правило, не задерживаются слишком долго, прежде чем их аккредитация будет отозвана, и их вышвырнут...

"Мы не можем этого допустить".

'Я знаю.'

- Так в чем проблема, Джек? Вам просто нужно присоединиться к бывшему лагерю и смириться с этим, как бы неприятно это ни было. А пока вам лучше заняться тем контактом, о котором я вам говорил.


Джек Миллер стал британским агентом в конце 1937 года, с тех пор, как он каждый день напоминал себе, что, сколько бы предосторожностей он ни предпринимал и как бы ни был осторожен, устранить опасность невозможно.

Он знал, что всякий раз, когда он появлялся, чтобы встретиться с контактом, существовала реальная вероятность того, что его предали, и гестапо будет ждать его. Что его удивило, так это то, как, вернувшись в свою квартиру после успешного собрания, он садился в кресло и размышлял о том, каким волнующим было это переживание. Сначала он решил, что с ним что-то не так - какой нормальный человек так заигрывает со смертью? - но потом понял, что если бы он не чувствовал этого, он бы не продержался так долго, как раньше.

Но эта миссия проверяла его решимость до предела. На следующий день после того, как англичанин дал ему свои инструкции, он пустился в пробную пробежку, чувствуя себя более незащищенным, чем обычно, потому что это не было похоже на то, если бы он ехал освещать спортивное событие или писать статью о путешествиях.

Он доехал на метро до Тиргартена и направился на север. Он знал хороший ресторан в Моабите, и если его останавливали, он говорил, что направляется туда, объясняя, что это был такой приятный вечер, что он решил пойти сюда. Он вошел на Брюкен-аллее с юга и шел, пока не подошел к многоквартирному дому, остановившись напротив него, чтобы зажечь сигарету и рассмотреть его поближе. Он не мог заметить ничего явно подозрительного: ни прятавшихся в тенях людей, ни дергающихся занавесок, ни машины, припаркованной у здания с водителем, притворяющимся дремлющим. Он пошел дальше: он знал, что в наши дни гестаповцы стали более изощренными, менее очевидными. Он покинул Брюкен-аллее через ее северную сторону и сел на метро из Бельвью.

На следующий вечер он прошел всю дорогу до Брюкен-аллее и спустился по той стороне многоквартирного дома, где он мог спрятаться за большими мусорными баками. Он предполагал, что ждать придется долго, но не прошло и десяти минут, как он услышал шаги и выглянул из мусорных баков. К двери шел японец. Джек двинулся к нему, когда мужчина осторожно отпер дверь, смущенно огляделся и придержал дверь открытой, чтобы Джек последовал за ним.

Мужчина оглянулся, когда Джек последовал за ним вверх по лестнице: Джек улыбнулся и пожелал ему "доброго вечера", снял шляпу, и мужчина кивнул. Он еще раз огляделся, когда они прошли третий этаж, а затем остановился на лестнице, явно не зная, стоит ли что-то сказать. Джек шагнул к нему.

- Я друг Вернера, и мне нужно поговорить с вами - в вашей квартире.

Тадаши Кимура сначала выглядел шокированным, а потом разозлился и сказал, что это невозможно, а Джек сказал, что это должно быть, это срочно: они вряд ли могут обсуждать дела здесь, на лестнице, не так ли... а как же соседи?

Через несколько мгновений они уже были в квартире. Кимура еще некоторое время стоял, а затем задернул шторы, дав, наконец, знак Джеку сесть.

- Ты тоже можешь присесть, Тадаши? Ты заставляешь меня нервничать.

- Я не знаю, кто вы.

Джек сопротивлялся искушению сказать, что он тоже не уверен, и подумал, не будет ли грубо вынуть сигареты. - Я же говорил вам, я друг Вернера.

- Я не знаю никого по имени Вернер. Я не знаю, кто вы и о чем идет речь, и я...

- Вы познакомились с Вернером в клубе для гомосексуалистов в феврале и привели его в эту квартиру, где познакомили с Арно и... пожалуйста, дайте мне закончить... и вы попросили его помочь вывезти Арно из Берлина в Англию, и Вернер сказал, что он - Он бы помог, но взамен ему потребовалась бы секретная информация из японского посольства, которая могла бы заинтересовать британцев, и вы передали ее Вернеру в конце марта.

Он сделал паузу, неуверенный, понял ли все это японский дипломат. Тадаши ничего не сказал и остался неподвижным, наблюдая за Джеком, словно ища какую-то подсказку.

- Где Арно?

Еще никакой реакции. Тадаши продолжал изучать Джека сквозь клубы дыма, снял пиджак, ослабил галстук и наклонился вперед.

- Откуда ты знаешь Вернера?

Ты должен сказать ему, Джек, что нет смысла что-либо скрывать от него... он слишком важен.

"Мы были коллегами: у нас одна работа".

- Вы не немец?

"Я американец".

Первый признак реакции - слегка приподнятые брови.

- Вы сказали, что вы коллега Вернера: с ним что-нибудь случилось?

- Когда ты видел его в последний раз, Тадаши?

'Кому ты рассказываешь.'

- Я знаю, что вы видели его в конце марта, когда передавали документы, и я полагаю, что в следующий раз он пришел к вам в конце апреля, чтобы заверить вас, что все в порядке и скоро он сможет помочь Арно сбежать. '

Японский дипломат кивнул. "Он сказал мне, что это не займет много времени, и я сказал, что это уже заняло слишком много времени, но он сказал, что они должны быть очень осторожны. С тех пор я ничего не слышал. Я понятия не имею, где он - он солгал нам и обманом заставил меня дать ему...

- Он мертв, Тадаши.

'ВОЗ?'

Вернер: он был арестован гестапо 6 мая. Он собирался организовать побег Арно. Мы предполагаем, что он был убит гестапо, вероятно, вскоре после ареста, мы...

- Как вы можете быть так уверены? Тадаши нервничал, ломая руки, прежде чем встать и пройтись по комнате.

- Потому что, насколько нам известно, ни один из его контактов или источников не был арестован или допрошен. Если бы его пытали, он бы им что-то сказал, но мы не думаем, что этого произошло. Никто не обращался к вам, не так ли?

'Нет.'

- Ну вот... прошло чуть больше трех месяцев с момента его ареста. Если бы гестапо что-нибудь знало о вас, вы бы уже это слышали, так что теперь мы можем возобновить наши отношения. Как мы и обещали, мы вытащим Арно из Берлина, и как только вы узнаете, что он в безопасности в Англии, вы сможете предоставить нам больше информации. Лондон очень хочет узнать больше о намерениях Японии на случай войны между Великобританией и Германией".

Тадаши перестал ходить по комнате и снова сел, он качал головой и продолжал это делать, и когда он наконец заговорил, то с горькой улыбкой на лице.

- Единственный недостаток этого плана в том, что я понятия не имею, где Арно.


## Глава 19


Берлин


август 1939 г.

Они ждали до середины июня, прежде чем что-либо предпринять, и даже тогда они мало что могли сделать.

Поначалу они были раздражены, Арно больше, чем Тадаши, который имел некоторое представление о том, как эти вещи работают и насколько медлительными могут быть правительственные департаменты и агентства. Он сказал Арно, что все еще инстинктивно доверяет Вернеру и уверен, что, когда тот в конце концов объявится, у него будет удовлетворительное объяснение.

Но Арно становился все более нервным и раздражительным. Он больше не возился со своими медицинскими учебниками и не изучал английский язык, говоря Тадаши, что в этом нет смысла: зачем ему беспокоиться, если он не едет в Англию? Когда Тадаши уходил на работу, он валялся на диване в халате и оставался таким же, когда возвращался. Он говорил очень мало, но в какой-то момент вечером срывался, и начинался спор шепотом, во время которого Арно ругал старика за его глупость.

В середине июня напряжение с Арно достигло такого невыносимого уровня, что Тадаши пообещал что-то предпринять. Однажды вечером он отправился в Шёнеберг и в клуб на Реппих-штрассе, где в феврале впервые встретился с Вернером. Клуб был закрыт, хотя он знал, что это не удовлетворит Арно, поэтому Тадаши сказал ему, что разговаривал с тамошним барменом, который знал Вернера, и сказал, что, по его мнению, он уехал из города на несколько недель, потому что его мать заболела. .

- Где болеет его мать?

'Не имею представления. Но это показывает, что у нас нет причин для беспокойства.

Но Арно был непоколебим в уверенности, что у него есть все основания для беспокойства, и это было подчеркнуто месяц спустя, субботним вечером в июле, когда Тадаши согласился, что Арно может выйти на прогулку. Он не выходил из квартиры несколько недель, и Тадаши почувствовал, что прогулка могла бы его успокоить.

Они приняли все меры предосторожности - дождались времени, когда сумерки вот-вот перестанут бороться с ночью и тьма опустится на город. Тадаши спустился на первый этаж, проверил, все ли в порядке, открыл боковую дверь и подождал в дверном проеме, чтобы наблюдать и за лестницей, и за дорожкой. Он кашлянул - трижды, - и по этому сигналу, что все ясно, Арно спустился по лестнице в одних чулках и с ботинками, стараясь свести к минимуму любой шум.

Когда он проходил мимо двери в квартиру на втором этаже, она распахнулась, и там стояла фрау Зауэр, высоко сложив руки на груди, как будто собираясь отругать непослушного ребенка.

- Кто, - спросила она, - ты? И какого черта ты здесь делаешь, почему ты в носках и в ботинках: ты, должно быть, грабитель!

Арно ответил в своей самой почтительной манере: ничто не может быть дальше от истины - он просто доставлял письмо и снял туфли, потому что на этом этаже они производили шум и в это время ночи...

- Я тебе не верю! Кто так снимает обувь? И почему дверь внизу открыта, она должна быть всегда закрыта. Я уже видел вас раньше, не так ли, с тем иностранцем на четвертом этаже?

Арно пожал плечами и пробормотал что-то о том, что ему очень жаль и что это больше не повторится. Фрау Зауэр раскинула руки и начала возвращаться в свою квартиру, когда снизу появился Тадаши.

- Вам не о чем беспокоиться - этот джентльмен со мной, никаких проблем, уверяю вас.

Она выглядела далеко не уверенной, когда Тадаши взял Арно за локоть и повел его вверх по лестнице.


- А что случилось потом? Джек заметил, что самообладание Тадаши было нарушено, он, казалось, был на грани слез.

- К счастью, с фрау Зауэр ничего не случилось, она скорее назойливая, а не нацистская осведомительница. Я принес ей очень дорогую коробку швейцарских конфет, извинился и сказал, что этот человек был моим репетитором по немецкому, и никто из нас не упомянул об этом в то время, потому что я стесняюсь своего немецкого. Не знаю, поверила ли она мне, но из этого ничего не вышло. Однако для Арно это было уже слишком: он был уверен, что кто-то собирается сообщить в гестапо, и они ворвутся в квартиру, арестуют его и... Я пытался его успокоить, но он не хотел этого. Он сказал мне, что если его поймают в моей квартире, у меня тоже будут проблемы, хоть я и дипломат... Я думал, что сумел его успокоить, но позже на этой неделе - это была среда, 19 июля - я пришел домой с работы, чтобы найти его ушел. Там была записка, в которой говорилось, что это к лучшему и не пытаться искать его, а заботиться, вот и все...

Голос Тадаши оборвался. Он выглядел опустошенным. - Я не могу сказать вам, как... я опустошен. Мне кажется, что мой мир подошёл к концу. Я виноват сам. Возможно, мне не следовало обращаться к Вернеру за помощью.

- Ты понятия не имеешь, где он?

'Никак нет. Я бы не знал, с чего начать поиски, а если бы и знал, то только усугубил бы ситуацию, я вряд ли незаметен.

'Чем я могу помочь?'

- Найди Арно и увези его из этой проклятой страны в Англию. Как только он будет там, и я узнаю, что он в безопасности, даю вам торжественное слово, я передам вам информацию из посольства.


Барни Аллен - Брайан Маккензи - понятия не имел, как Ноэль Мур нашел его.

Это было пятничное утро, на следующий день после того, как Джек должен был встретиться с Тадаши Кимурой - они должны были наверстать упущенное во второй половине дня, - а Брайан Маккензи шел по бессмысленному следу "Кон и сыновья" и, как он подозревал, ничего не добился, что его вполне устраивало. . Пока это помогло проверить его легенду для прикрытия.

Он был на Доротин-штрассе, только что выйдя из министерства внутренних дел Рейха, где серьезный и страдающий астмой молодой человек по имени Адольф из Управления по делам евреев пытался объяснить ситуацию мистеру Маккензи из Канады.

Встреча началась неловко, когда он заметил, что Адольф, вероятно, было полезным именем для карьеры, и молодой Адольф выглядел подавленным, нервно оглядывая комнату, чтобы убедиться, что никто этого не слышал. Он объяснил, что, хотя на банковском счете "Кон и сыновья" была обнаружена небольшая сумма денег, теперь она стала собственностью Рейха, и мистер Маккензи мог бы заполнить форму, если бы захотел, но он сомневается, что канадская компания будет занимать очень высокое положение. список льготников.

Мистер Маккензи попросил об этом в письменной форме, и Адольф сказал ему вернуться в понедельник, и он будет ждать его - вы понимаете, за небольшую плату .

Было еще не совсем обеденное время, но он был голоден и не собирался встречаться с Джеком, пока не закончит работу в Министерстве пропаганды, поэтому он искал, где бы поесть, когда рядом с ним появился мужчина и очень вполголоса сказал, чтобы он продолжал идти, а затем поверните налево, и они смогут дойти до Шпрее, прогуляться по его берегу и мило поболтать.

'Ты слышал новости?' Ноэль Мур был менее расслабленным, чем во время их последней встречи, более нервным - но тогда, похоже, так было с большинством людей в Берлине. Весь город, казалось, был на грани.

"Не прошло и дня, как я посмотрел вчерашний "Ангрифф ".

"Не беспокойтесь. Это новость, которой не будет ни в одной газете, во всяком случае, пока: ходят слухи, что нацисты и Советы собираются объявить о каком-то договоре или союзе".

'Что? Это, конечно, невозможно...

"Мы не знаем точно, что это такое, но, скорее всего, это своего рода пакт о ненападении. Судя по всему, это подхватила московская радиостанция, и один или два наших источника говорят то же самое. У них уже есть коммерческое соглашение, и, очевидно, переговоры в Москве между нами, французами и Советами идут плохо. В посольстве полный ад, да и у нас тоже. Вы когда-нибудь встречались с послом?

- Ты имеешь в виду Хендерсона? Нет, я не могу сказать, что да, хотя Пирс его терпеть не может.

- Не удивлен - он был одним из самых ярых сторонников умиротворения Гитлера, а теперь посмотрите, сколько хорошего он сделал, Британия попала прямо в беду. Господи... дураки... мы собираемся выбраться, знаете ли. Мы отправляем все, что можем, дипломатической почтой, а остальное сжигаем - это похоже на ад в нашем офисе, скажу я вам. Это кровавый август, и у нас бушуют все пожары, это невыносимо, настоящий ад. Они даже планируют, куда нас направить - Фрэнк едет в Осло, а мне только что сказали, что я еду в Берн.

- С Бэзилом - да, я знаю.

'Как?'

- Я рекомендовал тебя, Ноэль. Бэзил хороший парень, но немного поправляется. Он мог бы сделать вас там, и Швейцария будет очень важным местом для нас, если предположить, что они смогут оставаться нейтральными. Мне понадобятся некоторые услуги от вас. А как насчет ваших сетей здесь?

- Пока разговариваем, мы их разбираем - Фрэнк раздает выездные визы налево, направо и по центру. Наши сети значительно сократились за последние недели, но сообщение для тех, кто остался, состоит в том, чтобы лечь на землю и забыть о нас, но правда в том, что людям на самом деле не нужно говорить об этом, это то, что они планировали сделать. Я не любопытствую, но я так понимаю, у вас в Берлине еще есть агенты?

Барни Аллен кивнул. Полдюжины офицеров СС шли к ним, и два англичанина шагнули с каждой стороны, чтобы пропустить их, вежливо кивая при этом.

- Фрэнк планирует выгнать из Осло нескольких оставшихся здесь, но не совсем уверен, как он это сделает. Хотя есть один...

Ноэль Мур колебался, по-видимому, не зная, стоит ли продолжать. - Около двух лет назад - должно быть, это было в начале лета 1937 года, потому что Хендерсон вскоре стал послом, - я наткнулся на этого парня. Вы случайно не играете в гольф?

"Ну, вы знаете, странный раунд, но мне больше нравятся лошади: по моему опыту, они более послушны, чем мячи для гольфа".

"Здесь, в Берлине, есть очень приличный гольф-клуб, Wannsee Golf and Country Club, и я играл там по выходным до года назад, когда все стало невыносимо: трудно сосредоточиться на ударе, когда над полем висит окровавленный флаг со свастикой. дыра. Они даже начали прикреплять маленьких нацистских орлов на мячи для гольфа. Тем летом я познакомился с очень приятным немцем: я должен был играть с парнем из французского посольства, но он не явился, а этот человек, которого я знал в лицо, тоже отплакал, так что мы сыграли партию. вместе. Мы оба играли с одним и тем же гандикапом и были очень хорошо подобраны, и не только в плане игры в гольф, но и в том, как мы ладили: разговор был легким, а молчание не было неловким. Я сказал ему, что я был мелким чиновником в консульском отделе британского посольства, а он сказал мне, что работает в одном из министерств, и все. Мы договорились сыграть еще один раунд через две недели, а затем через неделю или около того, и к августу мы действительно были довольно дружны. Мы одного возраста, оба разведены и не имеем детей, так что было еще кое-что общее, и однажды вечером мы договорились пообедать в клубе, и тогда он сказал мне, что работает в Министерстве авиации и является офицером Люфтваффе. Давай спустимся туда, там немного тише.

Они свернули с реки в тихий переулок.

- Оказывается, Эрнст - оберстлейтенант, что эквивалентно командиру авиакрыла в Королевских ВВС, так что довольно старший. Но он не сказал, что он сделал, и, честно говоря, я не настаивал на этом, потому что на этом этапе не было никаких признаков того, что он захочет работать на нас, и я не хотел раскрывать свое собственное прикрытие. спрашивая его. Он упомянул, что не был членом нацистской партии, но никогда ничего не говорил против нацистов: он производил впечатление очень лояльного, скорее прусского офицера, если вы понимаете, о чем я.

"К осени мы стали обедать каждые несколько недель, и однажды вечером он спросил меня о моем разводе: это было как-то неожиданно, озадачило меня, если честно - знаете... сожаления - могло быть неловко, но на самом деле было довольно полезно выбросить это из моей груди - много сожалений, как это бывает. Затем Эрнст рассказал мне свою историю, действительно довольно жалкую.

"Он из Лейпцига и познакомился там со своей женой, и, по общему мнению, это был очень счастливый брак, но в 1935 году - после того, как вышли эти антиеврейские законы - выяснилось, что мать ее отца была еврейкой, о чем его жена понятия не имела. о. Это не помешало ей стать гражданкой Германии, но она была обеспокоена тем, что это повлияет на ее карьеру, поскольку она была школьной учительницей, поэтому по какой-то запутанной причине она настояла на разводе с ним, потому что не хотела, чтобы его карьере был нанесен ущерб. Насколько я понимаю, план состоял в том, что как только они разведутся, они разберутся с ее документами и прочим, и они смогут снова пожениться, но все пошло ужасно неправильно, и в конце концов она покончила с собой в спальне. во Франкфурте".

- Это ужасно, Ноэль, ужасно.

- Я мог бы рассказать вам буквально сотни подобных историй, боюсь, это слишком обычное дело. Эрнст сказал мне, что все это произошло как раз перед его переездом в Берлин, так что никто об этом не знает, только то, что он развелся".

"Как ужасно. Это то, что заставило вас подойти к нему?

- Я думал об этом, но прежде чем я успел сделать первый шаг, он спросил, не знаю ли я кого-нибудь в британском посольстве, кого может заинтересовать информация, которая может предотвратить войну, слова в таком духе. Согласно своду правил, я играл очень прямо, сказал, что это не моя область, но я могу поспрашивать, не знает ли кто-нибудь кого-нибудь - вы знаете счет, а затем ничего не сделал, подождал, пока он снова поднимет эту тему. Когда он это сделал, я спросил его, почему он это делает, и он сказал, что это его способ отыграться после того, что случилось с его женой. Он думал уехать из Германии, но ему было некуда идти, не говорит на другом языке и так далее, нет денег... А если бы он остался здесь, у него была бы работа и доступ ко всей информации. Он сказал мне, что его работа связана с разработкой нового истребителя, которая тогда находилась на самой ранней стадии.

"Я сказал ему, что посмотрю, что можно сделать, и, конечно же, сообщил об этом Фрэнку, и он сказал мне, что Хендерсон ведет себя чертовски неловко. К настоящему времени мы достигли 1938 года, и посольство придерживалось линии Форин-офиса, согласно которой мы не должны делать ничего, что могло бы повредить нашим отношениям с Германией, и, конечно же, ничего, что могло бы подорвать наше общее желание победить большевизм, хотя я не уверен. как это будет играть, если правда, что Германия и Советский Союз станут лучшими друзьями. Фрэнк охарактеризовал Хендерсона как ярого сторонника точки зрения министерства иностранных дел, что шпионаж - это неприятный бизнес, и они особенно негативно отнеслись бы к тому, чтобы высокопоставленный офицер Люфтваффе стал британским шпионом...

"Мне трудно в это поверить..."

"Боюсь, это правда: он просил у Бродвея их одобрения, и они сказали, чтобы они проконсультировались с Хендерсоном, так что Франк заговорил с ним в довольно расплывчатых выражениях... старший немецкий офицер, базирующийся в одном из их министерств... ключ к тому, кем он был, и они сказали, что абсолютно нет.

"Тем не менее я был готов идти вперед, и я думаю, что Фрэнк тоже был готов, но потом... Эрнст - его фамилия, кстати, Шольц - начал сомневаться, и, честно говоря, я не думаю, что наши махинации помогли. Он сказал, что решил, что может оправдать предоставление разведданных только в случае начала войны. Я не думал, что у меня есть очень веские основания для спора, хотя и указал, что иногда разведка может помочь предотвратить войну. Так вот в чем дело, Барни: потенциально лучший чертов шпион, которого я когда-либо завербовал, если бы меня не было в Берлине. Ему понадобится кто-то, кто будет обращаться с ним лично. Вот почему я спросил, есть ли у вас кто-нибудь в Берлине - хороший человек, которому я мог бы передать его, прежде чем свалить в Швейцарию.

"Я думаю, что у меня есть именно тот человек, Ноэль".


- Вы серьезно, не так ли?

- Почему бы и нет, Джек?

Это было во вторник, 22 августа, днем, и они были в квартире Джека, почти без признаков обычного беззаботного поведения американца. Он выглядел ошеломленным.

"Я скажу вам, почему бы и нет... на прошлой неделе, после того, как я видел японского дипломата, вы сказали мне, что найти этого парня Арно и вывезти его из Германии в Англию было моим приоритетом номер один, и после этого работа с дипломатом станет моим новым номером. один приоритет. Теперь вы говорите мне, что завтра утром меня познакомят с офицером Люфтваффе, и если будет война, я тоже возглавлю его, и он также будет моим приоритетом номер один. И это не забывая всех моих других агентов, с которыми мне приходится ездить по стране, чтобы увидеться. Вы простите меня за то, что я выгляжу растерянным и переутомленным.

- Боюсь, именно это и происходит, Джек.

'Мне нужна помощь.'

"Я работаю над этим".

'Что черт возьми, это значит?'

"Это означает, что у меня есть отличный потенциальный агент, но я жду от них известий... сейчас неподходящее время".

- Господи... а пока я сам за всем слежу. Вы слышали, что привозят пайки?

- Я видел что-то в...

Джек подошел к столу и вернулся с листом бумаги, с которого читал. "Семьсот граммов мяса в неделю; одна восьмая часть фунта кофе; сто десять грамм мармелада - терпеть не могу; двести восемьдесят граммов сахара. Судя по всему, хлеб тоже будет по карточкам, но никто не уверен, насколько. Однако есть и хорошие новости...

'Продолжать.'

"Мне сказали, что иностранные корреспонденты в Берлине будут в той же категории, что и разнорабочие, и мы будем получать двойные пайки".

"Ну, это что-то".

- Да, двести двадцать граммов мармелада.

- Значит, это официально?

"Поскольку я теперь полностью зарегистрированный иностранный корреспондент, я начал слоняться по Министерству пропаганды для их ежедневных брифингов, что утомительно, но может оказаться полезным, и я встретил пару американских корреспондентов, которые пригласили меня присоединиться к ним. их в итальянском ресторане, где есть Stammtisch - вы слышали об этом?

- Какой-нибудь стол?

"Для них зарезервирован угловой столик - они просто появляются поздно вечером, и хозяин позволяет им оставаться столько, сколько они хотят, я не удивлен, учитывая количество, которое они пьют. Думаю, это будет полезное место для сбора сплетен. Там я и услышал о возможности получения нами двойного пайка.

- Есть кто-нибудь, кто мог бы быть полезен, Джек?

Американец пожал плечами. - Недостаточно насмотрелся на них трезвыми. Вы никогда не знаете, хотя: я буду держать глаза открытыми. Сколько ты еще в Берлине?

"Насколько я могу, Джек: если нацисты объявят о своем пакте с Советским Союзом, то я бы сказал, что это всего лишь вопрос дней, прежде чем мы подпишем что-то с Польшей, и как только это произойдет, я думаю, Берлин станет менее чем гостеприимное место для англичанина. К концу недели я планирую быть в Бельгии или Франции".

- Вы канадец - помните?

"Даже если так - я не хочу сидеть в камере гестапо, отвечая на тест на общие знания о Канаде, чтобы подтвердить свои полномочия".

"Маккензи".

'Извините?'

- Маккензи - самая длинная река в Канаде, если вас спросит гестапо.

- Спасибо, Джек, это ужасно полезно. Завтра Ноэль Мур познакомит вас с офицером Люфтваффе, а после этого вы сами примете меры. И, конечно же, когда начнется война, вы сможете писать только для своих американских газет, так что...

- Мы прошли через это, да, я знаю.

"Этот парень из Нью-Йорка - Тед Моррис - он нам очень помог, очень старался помочь нам".

"Я думаю, вы обнаружите, что большинство евреев таковы".

'Действительно. И у вас есть кодовые листы где-нибудь в безопасном месте? Вы обнаружите, что на формулировку сообщения таким образом уходит больше времени, но как только он увидит, что вашей копии предшествует закодированное сообщение, он передаст его нашему человеку в Нью-Йорке. Вы скоро привыкнете к этому.

- Вы, должно быть, проходили через это не меньше дюжины раз.

"Практика делает совершенным. Теперь еще одно... вам нужно знать, как передать нам что-то вроде фотографий или связаться с нами в реальной чрезвычайной ситуации. Подойти ближе.'


1940 г.


## Глава 20


Кельце, Польша


Январь 1940 г.

Оберфюрер Карл-Генрих фон Наундорф начал понимать, что война - забавное дело. Не смешной, как в веселом, хотя, конечно, были и свои забавные моменты. Но больше смешного, чем необычного.

Одним из необычных аспектов войны, которого он не ожидал, был ее темп: короткие всплески интенсивной активности сменялись долгими периодами, когда почти ничего не происходило.

Так было и с батальоном СС фон Наундорфа. Они были активно вовлечены в краткий период временами довольно ожесточенных боев во время вторжения в Польшу в сентябре 1939 года, хотя, по правде говоря, завоевание страны не было битвой между равными. В следующие несколько недель были отмечены более интенсивные действия, когда они арестовывали местных чиновников, видных евреев, социалистов, коммунистов и польских националистов, а также офицеров польской армии.

Он позволял своему подразделению вволю развлекаться с их пленными - пока на совещании командования дивизии не было указано, что одна из основных целей взятия пленных - посадить их в тюрьму, желательно, пока они еще живы.

После этого он укрепил дисциплину со своим батальоном, и в середине декабря они были отправлены в Кельце, город в ста милях к югу от Варшавы, который наполнялся евреями, изгнанными из своих домов в окрестных городах и деревнях. . В результате евреи теперь составляли около трети населения города, насчитывающего около восьмидесяти тысяч человек, и этот факт разозлил местное польское население, которое, казалось, не любило евреев больше, чем немцы.

Подразделение фон Наундорфа было там, чтобы охранять евреев и присматривать за местными жителями. Они вошли в состав 4- го полицейского полка СС, и это вызвало растущее чувство беспокойства среди его людей. Они были солдатами, настаивали они: бойцами, уж точно не полицейскими. Также существовала напряженность между Карлом-Генрихом фон Наундорфом и оберфюрером Фрицем Кацманном, который базировался в Кельце, но отвечал за охрану порядка во всем Радомском районе. Фон Наундорф, адвокат, чувствовал, что, хотя оба они были одного ранга, он был выше Кацмана, человека, который до вступления в нацистскую партию был простым плотником, спас его от безвестности, как это случилось со многими другими.

Фон Наундорф сделал все возможное, чтобы его людям было чем заняться. В этом районе было начало некоторого сопротивления, которое отняло у них некоторое время, и он сделал все возможное, чтобы обеспечить множество действий против евреев.

В этом отношении фон Наундорф имел союзника в своем штабе на углу улиц Падеревского и Солна. Франц Виттек был загадочным персонажем, которого иногда называли Алым Пимпернелем. Никто не был до конца уверен, кто он такой, откуда он или где он был и что он делал в то или иное время.

перед войной руководил операцией Selbstschutz в Бреслау. Первоначально Виттек был хорватом, который провел много лет в Германии и теперь мог выдавать себя за поляка. Он также был убежденным нацистом и умным, безжалостным человеком. В Кельце он создал эффективную сеть осведомителей и ненавидел местное население.

Фон Наундорф сделал все, что мог, чтобы поощрить Виттека и, что важнее всего, позаботился о том, чтобы ему в первую очередь давали самые лучшие наводки. Однако в последнюю пятницу января все было не так. Виттек обнаружил, что группа молодых евреев - все члены Еврейского социалистического союза - прятались в доме на Почешке, сразу за Тарговой. Но каким-то образом Виттеку удалось первым сообщить об этом Кацману, и фон Наундорф пришел в ярость.

Он ворвался в кабинет Кацмана и потребовал объяснить, что происходит. Кацманн сказал не волноваться: все под контролем, и он "следил за ними".

- Кацманн, какой, черт возьми, смысл за ними следить? Чего ты ждешь? Ты хочешь, чтобы они начали стрелять в наших парней?

- Меня тошнит от того, что ты постоянно критикуешь, Наундорф. Ты разберись с этим. У Кацмана была привычка опускать "фон", пытаясь опустить своего товарища-офицера до своего уровня.

Так что оберфюрер Карл-Генрих фон Наундорф этим и занимался. Он отнесся к этому как к надлежащей операции, окружив территорию, а затем заведя своих людей в дом на Почешке. В доме было около дюжины бундовцев: все в возрасте от двадцати до тридцати лет, смешанные мужчины и женщины. Они выглядели потрясенными, но один из мужчин спросил фон Наундорфа, есть ли у них ордер, поэтому фон Наундорф ударил его по лицу своим Люгером.

Обыск дома ничего не дал, и группа выстроилась у дома, ожидая, когда их отправят в штаб-квартиру гестапо на Падеревского. Именно тогда одна из женщин - на самом деле, скорее девушка - сказала, что готова пойти с ними, и хотя его солдаты смеялись, фон Наундорф счел это странным. Как будто им не терпелось уйти из дома, поэтому он приказал еще раз обыскать и сказал своим людям, что на этот раз они должны быть тщательными, например, открыть лишнюю дверь.

Это не заняло много времени: они нашли люк под полотном брезента в подвале, а под ним крошечный погреб, в котором было спрятано полдюжины окаменевших детей лет пяти-шести.

Весь ад разразился, когда детей вытащили на улицу, чтобы они присоединились к старшим, некоторые из которых даже пытались торговаться с офицерами, умоляя их взять взрослых, но пощадить детей.

Некоторое время они вели заключенных, дети плакали, а взрослые пытались их успокоить и уверяли, что все будет в порядке, и фон Наундорф заметил, что один из его штурмовиков выглядел бледным и расстроенным, и на короткое время успокаивающе положил руку на плечо молодой мальчик. Он сделал мысленную пометку, чтобы той ночью его перевели на восток. Это научит его.

Затем у одного из его младших офицеров, оберштурмфюрера из Дрездена по имени Герд, возникла умная идея, которая понравилась фон Наундорфу. Это послужило бы двойной цели: развлечь его людей и избавиться от проблем. Они подошли к реке Сильница, и Герд приказал своим людям выстроить детей на берегу реки. Он подождал, пока дети поймут, что сейчас произойдет, прежде чем столкнуть их в ледяную воду. Каждый из них очень недолго метался, прежде чем утонуть. Когда все закончилось - это заняло всего минуту или две, - мужчины заметили группу местных поляков, выстроившихся на берегу Сильницы и аплодирующих.

Фон Наундорф не знал, быть ли ему в ужасе от того, что они сделали что-то, что поляки одобряют, или в том, что они оценили это. Война была забавным делом.

После этого все стало довольно грязно. Грузовик должен был встретить их, чтобы отвезти других заключенных обратно в Падеревского, но он не появился, поэтому он решил, что они пойдут туда маршем, но не рассчитывал, что это займет столько времени, а потом начался ливень. из-за дождя, так что к тому времени, когда они вернулись туда, он промок до нитки, и ему было достаточно.

Как следствие, он был не в настроении иметь дело с оберфюрером Кацманном, который настаивал на том, что, поскольку фон Наундорф несет ответственность за арест группы, он также отвечает за их обработку, и когда фон Наундорф ответил, что в этом действительно нет необходимости, сказал Кацманн. действительно было, если только у него не было проблем с приказами, которые исходили от самого фюрера, а фон Наундорф сказал, что это не так нелепо, у фюрера были заботы поважнее, чем снятие отпечатков пальцев и фотографирование еврейских заключенных, - и все это сводилось к крику матч, который стал совсем неназидательным.

Фон Наундорф выбежал из кабинета Кацмана и приказал Герду собрать заключенных во дворе и выстроить их у стены.

Они, конечно, понимали, что происходит. Все они вели себя вызывающе, толкались, дергались и ругались на немцев на идише или польском языке, но знали, какова их судьба, и когда последнего из них поставили к стене, они замолчали и с достоинством уставились на немцев, а фон Наундорф заметил, что это выбило из колеи одного или двух его людей, поэтому он велел им двигаться дальше, и тогда заключенные начали петь, тихо, но удивительно гармонично, настолько, что они звучали как хор.

Песня, конечно, не продлилась долго, прежде чем ее прервал пулеметный огонь.

Как он ни старался, оберфюрер Карл-Генрих фон Наундорф не мог выкинуть эту песню из головы. Это была ночь, когда начались его кошмары.

Война была забавным делом.


## Глава 21


Берлин


февраль 1940 г.

Жизнь Джека Миллера была настолько трудна во многих отношениях, что он иногда задавался вопросом, как он справляется.

Конечно, жизнь любого гражданского лица в Берлине, безусловно, была трудной, поскольку ему приходилось выживать за счет постоянно сокращающихся продовольственных пайков и скудных купонов на одежду. По крайней мере, как иностранный корреспондент, он имел право на повышенный паек, но жизнь все равно была тяжелой. Зима была особенно ужасной: не было угля для домов и не разрешалось использовать газ для горячей воды, которая была доступна только по воскресеньям. Он боялся следующей зимы.

В городе также царила атмосфера, которую было трудно игнорировать. Когда в сентябре прошлого года началась война, большинство населения было потрясено. Они не ожидали войны, так как были уверены, что британцы и французы склонятся перед мощью Германии. В результате на столицу опустилась пелена мрака. Большая часть гражданского населения, казалось, была в бедственном положении. Одним из проявлений реальности войны были объявления о смерти в газетах. Утвержденная форма извещения о смерти заключалась в том, что солдат "умер за фюрера". Вскоре эта фраза исчезла из многих уведомлений о смерти.

С прошлого августа - как раз перед началом войны - он пытался быть "официальным" иностранным корреспондентом. Хотя это имело несомненные преимущества, но и отнимало много времени. Он посещал ежедневные брифинги министерства пропаганды как можно чаще, всегда стараясь быть общительным с другими иностранными корреспондентами и разыскивая Бемера, человека, отвечавшего за иностранную прессу в министерстве, которого было целесообразно держать на правильной стороне. . По крайней мере два раза в неделю он посещал имперское министерство иностранных дел на Унтервассерштрассе, где дела были куда более мрачными, а к иностранным корреспондентам относились с большим подозрением. Ежедневные брифинги проводились в большом конференц-зале в подвале: в те дни, когда им разрешалось присутствовать, иностранные журналисты должны были сидеть в рядах позади немецких журналистов.

Но быть там было важно, и так же, как он воспитывал доктора Бемера в пропаганде, он также делал все возможное, чтобы поддерживать хорошие отношения с доктором Ашманном, главой пресс-службы министерства иностранных дел, и с доктором Заллаттом, нервным видом. человек, чья работа заключалась в том, чтобы присматривать за американской прессой. Он знал, что важно познакомиться с нужными людьми и оставаться на их стороне, и по этой причине он также часто ездил в Вестенд, чтобы поддерживать отношения со спортивным управлением Рейха и встречаться с рейхсспортфюрером .

Он завидовал иностранным корреспондентам, чья работа, казалось, сводилась к посещению ежедневных брифингов, случайным поездкам в сопровождении прессы, а затем написанию их копии перед тем, как отправиться в свой обычный итальянский ресторан и поздней ночи в их Stammtisch .

Джек Миллер также должен был освещать все свои спортивные события, и, кроме того, работа британского агента в Берлине была больше, чем работа на полный рабочий день, однако журналистика - "дневная работа", как назвал ее Барни, - была жизненно важным прикрытием для позвольте ему заниматься шпионажем, "ночной сменой", как описывает Барни. Он чувствовал себя переутомленным и истощенным. Большую часть ночей он засыпал в своем кресле, а иногда и за письменным столом. Ему казалось, что он постарел на десять лет, и уже несколько месяцев он не приводил женщину в свою квартиру.

Он все больше чувствовал себя подавленным огромным объемом работы, а также вездесущей угрозой быть пойманным и сопутствующим страхом. Иногда он позволял себе снисходительность и недоумевал, с какой стати он это делает, почему согласился стать британским агентом. Но когда он подумал об этом, то понял, что не столько согласился стать британским агентом, сколько обнаружил, что его уже завербовали в качестве одного из них, и решение, которое он должен был принять тогда, заключалось в том, чтобы остановиться - и было гораздо труднее остановиться, чем начать.

У него появилась привычка ходить на прогулку в близлежащий Преуссенпарк, который находился всего в нескольких минутах ходьбы от его квартиры и обычно был особенно тихим в середине утра или ранним днем, и он чувствовал себя в безопасности, потерявшись в своих мыслях. мысли, и именно здесь он обсуждал с собой, что произойдет, если он остановится, если он решит покинуть Германию и вернуться в Соединенные Штаты и написать краткое, но совершенно вежливое письмо Барни - он должен отправить его на попечение Британское посольство в Вашингтоне, но он был уверен, что до него дойдет. Он объяснял, что, по его мнению, он сделал все, что от него можно было разумно ожидать - ему нравилась эта фраза, она казалась очень "британской" - и он чувствовал, что сейчас самое время уйти, прежде чем он стал обузой, и он был уверен, что Барни поймет, и он пожелает ему всего наилучшего, и он подумал добавить постскриптум, что Барни дал слово, что он никогда не будет писать о своем опыте работы на британцев, но потом подумал, что мог быть заложником судьбы, поскольку он подумывал написать роман об американском журналисте, шпионившем в пользу британцев. В Германии. Конечно, он подождет, пока война не закончится, и уверит читателей, что это полностью вымысел.

Но затем что-то заставит его вырваться из этих мечтаний и заставить его понять, почему он был готов продолжать идти на огромный риск шпионажа в пользу британцев. Это могли быть слухи о злодеянии - их было достаточно - или публикация еще более ужасающих ограничений свободы, или что-то еще, что он увидит, идя по жизни в Берлине.

Ранее в этом месяце был хороший пример. Он был на прогулке в Преуссенпарке в идеальных для него условиях: легкий, но непрекращающийся моросящий дождь, а значит, он был один в парке и со своими мыслями. Он пришел к смутному выводу, что даст Берлину еще несколько месяцев - может быть, май, может быть, июнь - и тогда он сможет уйти с гордо поднятой головой, но не настолько, чтобы привлекать к себе внимание.

Он вышел из парка на Бранденбургской улице, надеясь найти пекарню с хлебом. Когда он дошел до угла Зауэрланд-штрассе, он увидел суматоху - много полиции и крики - и журналист внутри него знал, что свернуть на дорогу и пройти мимо было меньше шансов привлечь к себе внимание, чем стоять и смотреть.

Проходя по улице, он увидел причину переполоха. Офицеры гестапо тащили семью из подвала к припаркованному на улице полицейскому автомобилю. Джек Миллер немного притормозил, ровно настолько, чтобы заметить перепуганного отца, плачущую мать и троих маленьких детей, следующих за ними. Желтые звезды на их плащах сказали ему все, что ему нужно было знать. В этот момент на него вопросительно посмотрел офицер гестапо.

Джек свернул в подъезд страхового дома, где несколько минут подождал, пока кто-нибудь даст ему форму для страхования имущества его квартиры.

К тому времени, когда он ушел, улица была пуста, и он знал, что будет продолжать работать британским агентом столько, сколько потребуется.

Он принял решение.

И была какая-то надежда. Незадолго до отъезда из Берлина Барни Аллен намекнул, что с ним будет работать еще один агент, и всякий раз, когда он спрашивал, когда прибудет эта помощь, ответ был таким же, как всегда давал Барни Аллен: время еще не пришло . момент.

Он начал сомневаться, что время когда-нибудь наступит.


Это было за пару недель до начала войны - август 1939 года - когда Джек был у Тадаси Кимуры, чтобы сообщить ему о смерти Вернера, - и когда японский дипломат сообщил ему об исчезновении Арно.

Кимура был предельно ясен: он поможет британцам только в том случае, если Джек найдет Арно и доставит его из Берлина в Англию. Джек знал, что вывезти Арно из Берлина, а затем из Германии и в Англию будет самым опасным делом, которое он когда-либо предпринимал. Но он не мог даже начать думать об этом, пока не встретил Арно, и понятия не имел, с чего начать.

В марте он рискнул еще раз съездить к Тадаси Кимуре. Он ждал через дорогу, и когда он появился на Брюкен-аллее незадолго до шести, Джек последовал за ним в квартиру, дипломат ответил ему кратким кивком головы и жестом, указывающим, что он должен подняться по лестнице раньше него.

- Вы нашли Арно?

- Нет, еще нет, я...

- Я сказал, что ты должен вернуться только тогда, когда найдешь его. До тех пор я не буду сотрудничать. Тебе слишком опасно здесь находиться.

- Я хочу знать, не придумали ли вы что-нибудь, что могло бы помочь мне найти его? Мне нужно над чем поработать.

Кимура покачал головой и сказал, что часто не спал всю ночь, снова и снова прокручивая в уме, не сказал ли Арно что-то, что могло бы стать подсказкой. Он подошел к окну, выходившему на Брюкен-аллее.

- Видишь эту черную вазу? Я всегда держу его здесь. Если я когда-нибудь что-нибудь придумаю или у меня появятся новости, я уберу это из окна. Тогда вы знаете, чтобы прийти и увидеть меня. В противном случае я хочу видеть вас только тогда, когда у вас будут новости об Арно.


Эрнст Шольц - оберстлейтенант Эрнст Шольц - оказался таким же неуловимым.

Все началось многообещающе в тот август, когда Барни привел в квартиру Джека на Сэксишештрассе еще одного англичанина, которого он представил как Ноэля. Ноэль долго объяснял - на самом деле слишком долго - об очень приятном офицере Люфтваффе, с которым он ужасно подружился, и о том, как оказалось, что у жены этого офицера дедушка и бабушка евреи, и в результате они развелись. пытался во всем разобраться, и все пошло не так, и она покончила с собой, и, конечно, он был лишен и, как следствие, решил помочь британцам, но только если будет война.

Он сказал это одним длинным предложением и сделал паузу, чтобы отдышаться.

- Что, конечно, будет.

- Что будет?

- Война, а это значит, что вашему покорному слуге придется покинуть Германию, хотя, уверяю вас, мне не нужно много просить. Но это скорее оставляет бедного Эрнста, наконец, готовым передать нам разведданные, но некому их передать. Вот где вы входите.

- И мы ему доверяем?

- Да, я знаю его уже два года, и если бы он собирался напакостить мне, то уже сделал бы это. Все, что он мне рассказал, оказалось правдой, мы даже смогли подтвердить, что бабушка его жены по отцовской линии была еврейкой - это, я вам скажу, пришлось немного покопаться. Я слышал, ты спортивный журналист, Джек?

Американец кивнул.

- Гольф случайно?

- Не совсем, у меня не хватает терпения.

- Ну, Эрнст живет ради гольфа. Немного энтузиазма по этому поводу было бы полезно.


На следующий вечер Ноэль Мур представил Джека оберстлейтенанту Эрнсту Шольцу. Шольц жил в большом многоквартирном доме на Дюссельдорфер-штрассе, недалеко от перекрестка с Бранденбургской улицей. Он предложил встретиться в подвале. Он просто используется для хранения, и люди редко туда ходят. Я оставлю его незапертым и буду ждать тебя.

Шольц ждал в дальнем углу подвала, стоя в тени помещения с низким потолком и плохо освещенного помещения. Он вышел из тени, чтобы пожать руки двум посетителям, а затем вернуться к ним.

- Если кто-нибудь спустится, просто подойдите к ящику и притворитесь, что ищете что-то. Вы не будете выглядеть неуместно; это большой квартал, и люди держатся особняком".

Ноэль представил Джека и сказал, что Джеку можно доверять так же, как и ему, а на самом деле, возможно, даже больше, потому что он американец, а затем ему пришлось объяснять ошеломленному немцу, что это шутка.

- И вы работаете на тех же людей, что и Ноэль?

Джек кивнул.

'Хороший. И Ноэль сказал вам, что я готов помочь только тогда, когда начнется война?

- Он упомянул об этом, да. Но нам нужно договориться о том, как вы сообщите мне, когда будете готовы начать.

- Я тоже об этом думал. Вот - возьми мой ключ от подвала, а этот другой ключ - поменьше - от моего шкафчика, вот здесь. Я заказал еще один комплект.

Он указал позади себя на клетку, покрытую стальной сеткой. Он был около семи футов высотой и был набит коробками и кусками старого ковра.

- Видишь вон ту коробку на полу со старыми банками из-под краски? Я покрою его ковром. Приходи сюда в будний день - тогда я редко кого здесь вижу - и даже если увидишь кого-нибудь, тебя проигнорируют. Может быть, если вы возьмете за правило приходить сюда раз в неделю или около того. Когда я буду готов к нашей встрече, я оставлю тебе сообщение в старом конверте под одной из банок с краской. В сообщении просто будет указано место и время, где мы должны встретиться. Итак, я знаю, что вы видели сообщение и будете там, возьмите ковер из коробки и замените его этим куском брезента. Вы все это понимаете?

'Я делаю.'

- Очень профессионально, Эрнст. Похоже, вы уже занимались подобными вещами.

Офицер Люфтваффе двинулся вперед, подальше от теней. Даже в тусклом свете он выглядел нервным, на лбу выступили капли пота. - У меня было достаточно времени, чтобы подумать об этом, Ноэль.


Когда началась война, Джек Миллер раз в неделю посещал подвал под жилым домом офицера Люфтваффе. Дюссельдорфер-штрассе располагалась между тем местом, где жил Джек, на Саксисше-штрассе и Курфюрстендамм, что делало его пребывание в этом районе вполне возможным.

Но он знал, что ему нужна веская причина для пребывания в подвале, поэтому придумал историю о том, как друг снял там ненадолго квартиру в 1937 году и теперь жил в Вене, и попросил Джека проверить, не забыл ли он оставленный им чемодан. сзади, случайно, все еще в подвале, и если бы кто-нибудь спросил, он бы сказал, что нашел дверь в подвал незапертой.

Он менял дни и часы своих визитов на Дюссельдорферштрассе, но в ящике со старыми банками из-под краски не оказалось ни одного письма. В начале декабря он полностью побрился, когда воспользовался ключом, чтобы войти в подвал, но обнаружил, что дверь не заперта, и мужчина лет пятидесяти спросил его, может ли он помочь.

Джек ответил рассказом о друге и чемодане.

- Как зовут вашего друга? Я могу его знать?

"Ганс".

- А его фамилия?

Джек сказал, что ему ужасно жаль, но Ганс был скорее знакомым, чем другом, и он на мгновение забыл свою фамилию, но, поскольку он жил поблизости - о чем он тут же пожалел, говоря о такой серьезной ошибке, - он попросил его зайти.

- Откуда у тебя ключ? Я слышал, он в замке?

Он не знал, что ответить, и в этот момент мужчина начал приближаться к нему, чтобы получше рассмотреть в тусклом свете. Джек сказал, что ему очень жаль, и поспешил уйти, мужчина окликнул его и потребовал назвать его имя.

Он не возвращался на Дюссельдорферштрассе до середины января, злясь на себя за то, что так плохо подготовился раньше. Его немного утешало то, что он не назвал своего имени, и мужчина не смог бы хорошенько его разглядеть.

Когда он отправился в следующий раз, выдалось очень холодное утро вторника, снег превратился в лед, что сделало тротуары предательски опасными, а небо было таким серым, что, хотя время приближалось к полудню, казалось, что конец дня.

Теперь над лестницей, ведущей в подвал, горел свет, которого он не мог припомнить, чтобы видел раньше. Необычно было и еще кое-что: на двери была прикреплена большая табличка: luftschutzkeller - бомбоубежище. На этот раз дверь была заперта.

Подвал казался другим. Освещение было намного лучше, а вдоль одной стены лежала большая куча матрасов и куча одеял. Там же был металлический ящик с красным крестом.

Он подождал минуту, чтобы убедиться, что там никого нет, и поспешил к шкафчику Шольца. Он открыл дверь из стальной сетки и снял ковер с коробки со старой краской. Под самой большой банкой лежал использованный конверт. На листке бумаги было указано, когда и где они должны встретиться. Он сложил конверт в карман и закрыл дверь, только чтобы открыть ее снова, когда вспомнил, что должен был накрыть коробку брезентом в знак того, что он получил сообщение.


Мемориальная церковь кайзера Вильгельма, известная всем в Берлине как Гедехтнискирхе , находилась на Огюст-Виктория-Платц, недалеко от того места, где на нее выходила Будапештская улица. Именно здесь оберстлейтенант Эрнст Шольц хотел встретиться с Джеком:

Гедехтнискирхе , четверг, час тридцать.

Огюст-Виктория-Плац находилась недалеко от собственной квартиры Джека, поэтому он выбрал длинный маршрут, приближаясь к площади со стороны Ранке-штрассе, с противоположной стороны, откуда он должен был прийти. Над площадью возвышалась большая церковь, с четырьмя маленькими шпилями на каждом углу, ведущими к высокому шпилю над зданием. Он обошел площадь, внимательно осматривая любые боковые двери или другие части церкви, где кто-то мог затаиться. Высматривать мужчин в униформе было бессмысленно, учитывая, что половина встречных мужчин была одета в один вид униформы, но он наблюдал, куда они идут и куда смотрят. Он бродил взад и вперед по улочкам, отходящим от площади, но ничего подозрительного не заметил.

Он вошел в церковь ровно в час тридцать. Он заметил двух пожилых дам, неуверенно шаркающих по льду и подошедших к церкви с северной стороны, прежде чем позвонить в колокольчик над боковой дверью. Он поспешил и смог последовать за ними.

Внутри церковь оказалась даже больше, чем он себе представлял: почти как собор, но без декоративных украшений и общего ощущения величия. Эта церковь казалась похожей на пещеру, плохо освещенной и с затхлым запахом сырости и опилок. Служба шла полным ходом, и редкие прихожане рассыпались по скамейкам. Он явно старался не оглядываться, но, насколько он мог судить, Эрнста Шольца там не было.

Он нашел место на скамейке в задней части церкви, взял молитвенник, пролистал его, пока не нашел, как он надеялся, нужную страницу, и слушал, как мужчина ведет службу с кафедры далеко вдалеке. казалось, кричали о победе.

Если это была проповедь, то она длилась даже дольше, чем те, что Джек Миллер помнил из своего детства в Филадельфии. Он плотно закутался в пальто и глубоко засунул руки в карманы. Внутри церкви было даже холоднее, чем снаружи, воздух неподвижен, если не считать облаков дыхания, поднимающихся от прихожан.

Проповедь подошла к концу - проповедник говорил так тихо, что даже люди в первом ряду наклонились вперед, чтобы расслышать, что он говорит. Когда прихожане встали на молитву, Джек Миллер заметил, что кто-то сел на скамью позади него, справа от него. Когда среди молящихся началась молитва, мужчина наклонился вперед.

- Я думал, ты отказался от меня!

Джек Миллер обернулся, чтобы проверить, кто это, и пробормотал Эрнсту Шольцу "извините".

- Я оставлял для вас сообщения уже три недели. Я забеспокоился, может с тобой что-то случилось. Все в порядке?

Джек ответил, что да, и спросил Шольца, как у него дела.

- Тоже все в порядке. У меня есть информация, которую вы можете передать своим друзьям. Фактически, я составил подробный отчет, включающий фотографии и технические чертежи. Сможете ли вы показать это людям, которым нужно это увидеть?"

Джек сказал, что это не будет проблемой. - Это действительно лучшее место для нашего разговора?

"Это так же хорошо или так же плохо, как и везде, но вам нужно внимательно слушать. Служба заканчивается через пару минут, так что мне придется поторопиться. Все, что вам нужно знать, есть в моем отчете, но очень кратко, все это восходит к осени 1937 года, когда я был командирован офицером связи Люфтваффе для работы над сверхсекретным проектом в Министерстве авиации. Он называется "Проект Шрайк" и...

'Сорокопут?'

- Это птица. Министерство авиации было обеспокоено тем, что в случае войны Люфтваффе будет слишком полагаться на Messerschmitt 109 в качестве основного истребителя. Целью проекта "Шрайк" является разработка альтернативного истребителя для модели 109. Самолет разрабатывается компанией "Фокке-Вульф" и известен как "Фокке-Вульф 190". Был назначен конструктор - человек по имени Курт Танк.

"Мы все еще находимся на стадии разработки - сейчас у нас пятая версия прототипа, и она постоянно совершенствуется. Тем не менее, скорее всего, пройдет еще как минимум год, прежде чем самолет будет введен в эксплуатацию. Служба сейчас заканчивается... позвольте мне рассказать вам, как получить документ.


Эрнст Шольц велел Джеку оставаться на месте и дать ему десять минут, чтобы уйти. Еще несколько человек тоже остались, некоторые читали молитвенник, другие просто сидели в одиночестве, оглядываясь по сторонам и создавая впечатление, что им больше нечего делать.

Джек Миллер сделал вид, что читает молитвенник, и через пятнадцать минут встал и направился в сторону церкви.

Дверь рядом с книжным шкафом - она ведет вниз в склеп. Когда вы доберетесь до нижней части лестницы, поверните направо и пройдите через распашные двери. Слева вы увидите коридор: в конце есть дверь.

Когда он открыл дверь, она оказалась такой, как описал Шольц: кладовая со стульями, сложенными у одной стены, и ящиками, покрывающими пол и окружающими небольшой письменный стол, за которым сидел худощавый молодой человек в рабочем пальто, который посмотрел на Джека, когда тот вошел, и спросил, может ли он помочь.

"Я искал туалет - кто-то сказал мне, что он здесь; Должно быть, я неправильно их понял.

- Не волнуйтесь, - сказал мужчина, встал и подошел к столу. "Это происходит все время, я все время говорю им, что они должны поставить соответствующие знаки, но знаете, что они говорят мне?"

- Что идет война?

'Как ты узнал?'

Потому что Эрнст Шольц сказал мне это сказать. "Потому что это оправдание, которое все используют в наши дни!"

Молодой человек улыбнулся, а затем показал Джеку, что он должен закрыть дверь. Он подозвал его. - Вот конверт. Он потянулся к одной из коробок на полу, вынул большой толстый конверт и вручил Джеку черный матерчатый мешочек с надписью " Kaiser Wilhelm Gedächtniskirche" белыми буквами. Джек снял свой шарф и завернул в него сверток, а затем взял два молитвенника и положил сверху.

Все, что ему нужно было сделать сейчас, это найти способ доставить эту посылку в Лондон.


## Глава 22


Нью-Йорк и Гамбург


апрель 1940 г.

Тед Моррис не удивился, по крайней мере, сначала. Телефонный звонок от его старого друга Гершеля Эпплбаума - он всегда называл его Хершем - раздался в середине 1939 года и предложил встретиться за обедом, что они время от времени и делали.

Он и Херш вместе выросли в Бруклине и до сих пор поддерживали связь. Херш особенно хорошо зарекомендовал себя: он стал успешным окружным прокурором и теперь управлял собственной юридической фирмой на Уолл-стрит, и хотя Тед Моррис переехал только во Флэтбуш, Херш теперь жил в очень шикарной квартире на Верхнем Западе. Сторона. Он также был связан с демократами, и даже поговаривали, что он баллотируется в Конгресс: теперь Херш Эпплбаум носил сшитые на заказ костюмы из итальянской ткани и сменил имя на Генри Адамс.

Они встретились в похожей на клуб столовой очень хорошего ресторана в нескольких кварталах от офиса Теда Морриса на Западной 43- й улице. Он был тускло освещен и пах кожей и богатством.

- Рад тебя видеть, Тед. Садитесь.

"Место такого качества, и я испытываю искушение занять его. Я тоже рад тебя видеть, Херш.

- Теперь это Генри, Тед, ты знаешь это.

- Ага, а я Тед Рузвельт. Да ладно, Херш, ты можешь быть Генри для своих клиентов и коллег, но для меня ты всегда будешь Хершем. Кем они вас вообще считают, правнуком Джона Куинси Адамса?

Другой человек вежливо засмеялся и сказал, что они должны заказать. В меню, которое дали Теду Моррису, не было цен. Это было его меню.

бар-мицве внука общего друга, и Херш попросил его говорить тише. Сделай мне одолжение, Тед, не здесь.

Когда в следующий раз появился официант, Генри сказал ему оставить их в покое на несколько минут, понизил голос и сказал Теду, что хочет сказать что-то очень важное, и был бы признателен, если бы он его выслушал.

- Итак, без шуток, ладно? Одним из клиентов моей фирмы является британское консульство здесь, в Нью-Йорке. Если есть какие-то особо деликатные вопросы, мы ими занимаемся.

- Какие деликатные вопросы?

- Такие, которые не хотят видеть в таких газетах, как твоя, Тед. Дела, которые они хотят решать осторожно, вопросы, которые, как они знают, мы можем решить, не возвращаясь к британскому правительству. Это все конфиденциально, понимаешь, Тед?

- Теперь ты мне скажешь?

- Я серьезно, Тед, послушай. Я лично отвечаю за эти дела, и у нас очень хорошие отношения. В прошлом месяце они попросили меня встретиться с одним из их чиновников, человеком, называющим себя Ройдом.

- Что за имя Ройд?

- Английский - слушай, я перейду прямо к делу, Тед, и я буду настаивать на том, чтобы ты меня выслушал. У вас есть репортер по имени Джек Миллер, верно?

"Миллер раньше был сотрудником Philadelphia Bulletin , но три года назад я отправил его в Берлин освещать Олимпийские игры, и он остался. Теперь он фрилансер, и дело в том, что он дает мне право первого отказа на статьи: у меня редко возникают проблемы с их размещением".

- Он хороший?

- Очень, пишет как ангел - что он задумал, Херш?

- Ты ладишь с ним?

"Как я ни с кем лажу, да... да ладно, Херш..."

- Ройд работает на британскую разведку - и Джек Миллер тоже.

- Он сказал тебе это?

Адвокат кивнул. Тед Моррис залпом осушил стакан очень дорогого красного вина, а затем всмотрелся в лицо своего друга детства. Это должно было быть хорошо или плохо?

- И что, ты хочешь, чтобы я перестал его использовать?

- Наоборот: британцы хотят, чтобы вы продолжали его использовать, даже очень. Они очень убеждены, что скоро начнется война между Великобританией и Германией, и это будет означать, что Миллер больше не сможет посылать статьи в британские газеты, которые являются его основными клиентами. Жизненно важно, чтобы он поддерживал свое прикрытие как работающий журналист. Война также будет означать, что общение между ним и Лондоном будет крайне затруднено. Ройд хочет быть уверенным, что в случае войны вы не только продолжите использовать его, но и возьмете больше статей, а также... и я понимаю, что это особенно важно, Тед... действовать как канал между Миллером и Ройдом. '

В ресторане было тихо, если не считать звона льда о хрусталь. Разговоры велись тихо, а дорогой ковер заглушал шаги.

- Вы имеете в виду, что он посылает мне сообщения, а я передаю их этому Ройду?

'Точно. А статьи - они захотят, чтобы вы начали заказывать больше спортивных материалов, особенно о футболе, и это будет означать, что вы будете просить Миллера посетить определенные места в Германии, чтобы освещать матчи".

- А если у меня со всем этим возникнут проблемы, Херш?

- Проблема с чем именно, Тед?

"Миллер - журналист: журналист должен быть независимым; его единственными хозяевами должны быть правда и факты. Быть агентом шпионажа ставит под угрозу честность журналиста".

Генри Адамс посмотрел на Теда Морриса с улыбкой на лице.

"Правда, Тед, ты так думаешь? Да ладно, вы должны гордиться Миллером, а не читать мне лекции по журналистской этике. Ты не хуже меня знаешь, что замышляют нацисты. Всего несколько недель назад Гитлер выступил в Рейхстаге, когда сказал, что если еврейским финансистам удастся развязать новую мировую войну, результатом будет "уничтожение еврейской расы в Европе". Это были его точные слова, Тед, "уничтожение еврейской расы в Европе". Итак, на какой, блядь, стороне должен быть Джек Миллер?

Херш Эпплбаум возвысил голос и ударил по столу, и один или два других посетителя обернулись.

"Я не говорил, что у меня с этим проблемы, Херш, я спросил, что, если у меня с этим проблемы".

- А ты? Ты хочешь, чтобы Джек Миллер был на нашей стороне, Тед? Да ладно, у меня все еще есть семья в Европе, что, черт возьми, они собираются делать?"

- Сменить имя на Адамс?

- Пожалуйста, не шути, Тед, это смертельно серьезно. Давай, ты поможешь?

Тед Моррис сначала не ответил, барабаня пальцами по безупречной скатерти, прежде чем, наконец, перевел взгляд на своего спутника. - Конечно, буду, Херш: как же иначе? Что мне нужно будет сделать?

"Вы встретитесь с Ройдом, но, насколько я понимаю, некоторым статьям, которые Миллер отправляет вам, будут предшествовать закодированные сообщения, и вы должны будете передать их, а затем британцы также захотят, чтобы вы отправляли сообщения ему и также отправить его по местам, как я сказал: "Я хочу, чтобы ты поехал в Мюнхен" - в этом роде, Тед. Но, как я уже сказал, Ройд объяснит.

- Кто бы мог подумать, а? Херш Эпплбаум, секретный агент!

- И ты теперь такой же, Тед Моррис!


## Глава 23


Гамбург


апрель 1940 г.

Джек Миллер никак не мог разобрать Гамбург. Кто-то однажды объяснил ему историю города: его происхождение как члена Ганзейского союза означало, что он долгое время был независимым городом-государством, и часть этого духа сохранилась даже в 1940 году. Город традиционно имел радикальное преимущество ; склоняясь влево так же, как Берлин склонялся к либерализму, а Мюнхен - наоборот. Конечно, то, что от этого осталось, было загнано глубоко под землю, но в городе определенно была атмосфера, которая отличала его от Берлина. Гамбург не мог быть более непохожим на столицу: чванство, которое исходило от того, что он был крупным портом, всегда присутствовало.

Это был не только второй по величине город Рейха, но и крупнейший порт страны с важной военно-морской верфью и судостроительными предприятиями. В начале войны Джеку Миллеру было очевидно, что Королевские ВВС нацелились на Гамбург. Это была очевидная цель - и до нее было легче добраться с английских баз Королевских ВВС, чем до Берлина, и не так далеко вглубь страны, как города Рура, так что это было более безопасное место для атаки.

Но Королевские ВВС должны были знать, к чему стремиться, особенно когда они совершали свои бомбардировки ночью. Как стало ясно из одного сообщения Джеку, они могли совершать бесчисленные воздушные разведывательные полеты над целью, но они были бы бессмысленны, если бы люди на земле не замечали вещи, которые не могла бы разглядеть камера на самолете в десятках тысяч футов в воздухе.

А потом был фассбол - футбол, как упорно называли его британцы, но футбол для его американских читателей, а поскольку они были единственными, которые у него теперь были, футболом. Еще до конца 1939 года Джека Миллера регулярно отправляли в город - и у него всегда была вполне законная причина для пребывания там. Помимо того, что Гамбург был главным портом Германии, он, возможно, был ее главным футбольным городом. Поскольку футбольные соревнования страны организованы в шестнадцать основных Gauligen, Гамбург был частью Gauliga Nordmark, и в разное время не менее девяти команд из города играли в Gauliga Nordmark. Поскольку в немецкой прессе разрешались шутки, постоянным было то, что лигу следует переименовать в Гаулига Гамбург. Самыми важными командами были Hamburger SV, Victoria Hamburg и St Pauli.

Гамбургер выиграл Nordmark за три года до 1940 года, и, казалось, ему суждено было стать чемпионом и в 1940 году. Виктория вытесняла их на второе место, а Сент-Паули боролся.

Джеку нравилась компактность города и тот факт, что он научился ориентироваться в нем и чувствовал себя более непринужденно, чем в Берлине. От вокзала до его отеля, довольно величественного Vier Jahreszeiten на берегу Бинненальстера, меньшего из двух искусственных озер, образованных рекой Альсте в центре города, было несколько минут ходьбы. Лондон придирался к стоимости отеля, но он сказал им, что это должно волновать их меньше всего - и в любом случае у него были веские оперативные причины оставаться там.

Отель был удачно расположен для Гамбургера, который играл на Спортплац на Ротенбаумшосзее в районе Ротербаум, недалеко от более крупного озера Ауссенальстер. Стадион Виктории - Stadion Hoheluft - находился немного севернее, в Эппендорфе на севере города.

Но "Сент-Паули" был его любимым клубом. Их земля - Хайлигенгейстфельд - находилась в самом сердце Санкт-Паули, к северу от Репербана, все еще анархического района с отчетливой атмосферой: не такого серого, не такого количества свастик. Посещение Хайлигенгейстфельда дало ему повод посетить Репербан, и, оказавшись в этом районе, он оказался недалеко от порта и доков, раскинувшихся по обоим берегам Эльбы.

У него было два хороших контакта в Гамбурге, один из которых прекрасно знал, кому она снабжала информацией, а другой пришел бы в ужас, если бы у него было хоть малейшее подозрение.

Магда работала горничной в Vier Jahreszeiten, что давало ему отличный повод остаться там. До начала 1939 года у него был агент в городе, докер-коммунист по имени Клаус, которому удавалось держать свою политику в секрете и который был готов предоставить информацию о порте. Он был особенно полезен, потому что был экспертом по установке кранов, и в результате его иногда отправляли в Киль, главную военно-морскую базу Германии к северу от Гамбурга. Информация, которую он приносил, была хорошей, а иногда и превосходной, хотя его отчеты, как правило, были приправлены длинными рассуждениями о марксизме. Клаус, казалось, был убежден, что революция начнется на берегах Эльбы. Так было до февраля 1939 года, когда он объявил, что уходит.

'Куда ты идешь?'

"Я уезжаю из Германии".

'Советский Союз?'

"Я же говорил вам, что я не такой коммунист: если бы я был им, я бы снабжал их информацией, не так ли? Я настоящий марксист: я следую указаниям товарища Троцкого, и в Брюсселе есть группа, к которой я собираюсь присоединиться. Моя мать была наполовину голландкой, поэтому я говорю на этом языке. Но у меня есть для тебя прощальный подарок.

Магда была прощальным подарком. Она была соседкой Клауса, который разделял его политические взгляды: убежденный марксист с ненавистью к Советскому Союзу и достаточно здравым смыслом, чтобы скрывать все это. Никто бы и не догадался, что застенчивая горничная интересуется политикой. Он всегда бронировал комнату на третьем этаже с видом на Бинненальстер, одну из дюжины комнат, за уборку которой отвечала Магда, что делало общение между ними довольно простым.

Он просил ее проверить различные места в городе, отметить время движения товарных поездов, особенно тех, которые используют небольшие станции вокруг доков. Она собирала информацию о настроениях в городе, все, что могла собрать о передвижении войск, ценах на продукты, о том, что происходит с еврейским населением города, о том, что происходит в Нойенгамме на севере Гамбурга, где СС построил один из своих внушающих страх лагерей для военнопленных.

Контактным лицом, которое не знало, что он является контактным лицом, был Юрген, местный внештатный журналист, освещавший Сент-Паули и которому Джек заплатил за информацию о клубе. Юрген не мог бы быть более неприятным персонажем: невысокий, очень толстый мужчина с ужасным запахом тела, очень самоуверенный и с неуместным чувством собственного интеллекта. Он был членом нацистской партии с кипящей ненавистью к евреям и убеждением, с которым он каким-то образом тяжело справился, обвиняя в своих несчастьях людей, на которых нацисты нацелились.

Но он был кладезем информации о Сент-Паули, и всякий раз, когда он приезжал в Гамбург, Джек связывался с Юргеном и приглашал его пообедать. Немец болтал без умолку - полный рот еды не мешал разговору, - а Джек слушал и время от времени делал пометки, а в конце вечера давал Юргену немного денег. Понятия не имею, что бы я без тебя делал, Юрген, ты прекрасен!

Но Юрген стоил каждой болезненной минуты, которую Джек должен был потратить на выслушивание его чепухи. Это произошло потому, что Юрген считал себя своего рода личностью в районе Санкт-Паули города, особенно вокруг Репербана и еще более захудалых переулков, которые отходили от него, а также в доках на северном берегу Эльбы и в порту на ее берегу. Южный берег. Юрген, казалось, знал всех, и все, казалось, знали его. Конечно, то, что Юрген интерпретировал как уважение и даже дружбу по отношению к нему, было скорее чувством страха, смешанным с признанием того, что при правильной игре Юрген может быть полезен. Он был хорошим источником билетов на матчи на Heiligengeistfeld, а иногда даже на игры на Sportplatz или Stadion Hoheluft.

А потом были женщины. Очевидно, Юрген был каким-то сутенером на полставки, привозившим в город молодых девушек из деревень Нижней Саксонии. Он хвастался перед Джеком, что всех девушек он лично отбирал и тестировал, а затем продавал в бордели вокруг Репербана. Я тренирую их сам, Джек, каждого из них!

Все эти действия, казалось, давали Юргену преимущество в портовой зоне, и Джек всегда был более чем счастлив сопровождать его.

Пойдем, Джек, переправимся через реку в Штайнвердер, там новый военный корабль доделывают... В Вальтерсхофе есть кафе, которое мы можем посетить: там можно увидеть нефтяные установки - какое великолепное зрелище, Джек. Как мы можем проиграть войну? В Альтоне есть новый ресторан, который мы могли бы попробовать - если вы чувствуете себя богатым: он находится недалеко от набережной. Ты уверен, что не хочешь воспользоваться тем борделем, о котором я тебе говорил? Я снабдил всех девушек - двум из них пятнадцать! Вам не нужно было бы платить.

Сведения, которые он собрал во время поездок по порту, были бесценны. Показательным примером стала поездка в Гамбург в начале мая.

Срочно - срочно - срочно - так начиналось послание из Лондона, зашифрованное в телеграмме от Теда Морриса. Очень важно, чтобы вы подтвердили расположение нефтяных установок в Вальтерсхофе и его окрестностях, а также выше по реке. Пожалуйста, укажите возможную цель Brunsbüttel.

Брунсбюттель был смешным: он находился почти в том месте, где Эльба впадала в Северное море, и уже подвергся бомбардировкам в первый месяц войны. Он был там один раз и не собирался рисковать возвращаться.

Но Вальтерсхоф был охотничьим угодьем Юргена. Через четыре дня после получения сообщения Джек вернулся в Гамбург, запланировав свой визит с Викторией, играющей дома с полицией Любека, с которой нельзя было возиться - шутка, с которой Джеку было трудно устоять в отчетах о матчах.

Он приехал за два дня до игры. Магда пообещала совершить однодневную поездку в Брунсбюттель, но не сможет приехать как минимум на неделю. Она рассказала Джеку все, что могла, о нефтяных установках вдоль Эльбы, но толку от этого было немного.

Юрген был рад видеть своего очень хорошего друга Джека аж из Соединенных Штатов Америки, страны, которая так мудро не вмешивалась в европейские дела и человека, который ценил хороший футбол, хорошую еду и хороших девушек, особенно молодых?

- Это кафе, в которое вы водили меня в начале года, Юрген, то самое, в котором, как вы сказали, подают лучшие морепродукты в Гамбурге?

- Не помню.

- Вы взяли у владельца несколько билетов на Викторию?

- Ах, тот! В Вальтерсхофе, да... еда уже не такая вкусная, припасы сами понимаете...

"Позор, я бы с удовольствием посетил его снова - свежая селедка была великолепна. Не хочешь пообедать там завтра?

- Почему бы и нет, хотя селедка нынче не такая свежая. Я возьму ему билеты на игру в Любеке. Тогда мы можем получить бесплатный обед.

Еда была скудной - Юрген привел его туда впервые - но вид был великолепный: большие нефтяные резервуары, сложная паутина трубопроводов, ведущих от одного резервуара к другому, а затем по дороге, прежде чем бежать по земле к набережная... зенитные батареи, расставленные на каждом углу, а за территорией нефтеперерабатывающего завода большой парк грузовиков, затянутый маскировочной сеткой, под ним стоит дюжина танкеров. После обеда они пошли гулять из кафе в сторону Эльбы, мимо нефтеперерабатывающего завода. Юрген курил, что нервировало Джека, но ему нужно было сосредоточиться на том, чтобы понять, как далеко парк грузовиков находится от нефтеперерабатывающего завода, как можно идентифицировать трубы над дорогой, расстояние от здания, в которое они ведут, до набережной...

'Останавливаться!'

Изнутри нефтеперерабатывающего завода появились двое мужчин в форме. Джек узнал в них Hafensicherungstruppen - портовую полицию, подразделение СС. Он вспомнил, как однажды Юрген жаловался ему на Hafensicherungstruppen : "Ублюдки слишком прямолинейны, их не подкупишь!"

Один из офицеров был старше и ниже другого и выглядел беззаботным. Другой был той опасной породой, восторженным полицейским.

Куда ты идешь... какого черта ты здесь делаешь... это запретная зона, знаете ли... дайте мне посмотреть ваши удостоверения личности...

Юрген, который всегда неправильно истолковывал ситуацию, объявил, что это нелепо, что они имеют полное право быть здесь. "Я член нацистской партии - вот, посмотрите на мою Mitgliedskarte !" Он агрессивно сунул карточку офицеру под нос и приблизился к нему. Джек заметил, как мужчина поднес руку к носу и отступил назад.

- Очень хорошо, а вы здесь по партийным делам?

"Мы обедали и решили прогуляться, и вы не имеете права нас останавливать, тем более я как член партии. Скажите, вы член партии? Я хочу твое имя! А мой друг - американский журналист!

Это было худшее, что мог им сказать Юрген. Он должен был быть примирительным с самого начала - извините, офицер, мы не подумали, конечно, мы сейчас уйдем . Вместо этого офицер, похоже, заинтересовался Джеком.

- Карточка, пожалуйста.

Джек предъявил все документы: удостоверение личности, вид на жительство, разрешение на поездки в Гамбург и из Гамбурга, пресс-карту из министерства пропаганды и еще более впечатляющие удостоверения от Nationalsozialistischer Reichsbund für Leibesübungen - Министерства спорта .

"Я здесь, чтобы освещать матч между "Виктория" и "Полицей Любек".

'Где?'

'Извините?'

- Где спичка?

"Стадион Хоэлюфт".

- А где это?

"Эппендорф".

Офицер огляделся, глядя вдаль, на север, юг, восток и запад, прикрывая глаза от солнца, чтобы лучше видеть. - Я не вижу здесь земли, а ты, Йенс?

Пожилой полицейский сказал, что не может.

- Так почему ты здесь?

Джек говорил вежливо и извиняющимся тоном. Мой коллега, Юрген, спортивный журналист в городе, и мы всегда встречаемся перед игрой, и мы посетили кафе морепродуктов на обед, а затем пошли прогуляться, и, конечно, мы не знали, что это запрещенная зона, и мы приносим свои извинения за быть здесь. Уверяю вас, если бы мы знали, что нас здесь быть не должно, мы бы не...

Он замолчал, не уверенный, что убедил младшего офицера.

- Вы иностранец.

"Американец: мы нейтральная страна. Меня не интересует политика или что-то в этом роде. Я освещаю спорт.

- Вам нужно будет пойти со мной. Вы оба.'

Юрген хотел было что-то сказать, но Джек протянул руку, чтобы остановить его. - Это означало бы, что я пропущу матч.

Старший офицер взглянул на часы и пошел вперед. - Отто, нам нужно закончить патруль, а потом у нас перерыв. Они дали объяснение, и у него есть Mitgliedskarte . Просто возьмите их данные, и мы сможем включить их в наш ежедневный отчет. Все будет хорошо.

Отто выглядел раздраженным, но сделал, как ему сказали, хотя и не без обиды. Он записал все их детали в свой блокнот и заверил их, что все это будет в их отчете в конце дня.

Джек Миллер вернулся в Берлин на следующий день. Он не ложился спать допоздна, чтобы зашифровать свое сообщение о нефтяных установках вдоль Эльбы, вписав в него столько подробностей, сколько смог вспомнить. Он решил не упоминать о столкновении с Hafensicherungstruppen , хотя мысль о том, что они могли написать в своем отчете, не давала ему спать большую часть той ночи.


Сообщения в Der Angriff были расплывчатыми, и ему приходилось читать между строк, как он это делал при расшифровке сообщений из Лондона.

Как можно, например, согласовать "неудачные действия противника над Гамбургом" со ссылкой на "незначительные повреждения" в том же отчете? Предположительно, фраза "поставки топлива на Эльбе теперь возобновлены" означала, что они были прерваны... и если "было сбито много вражеских самолетов", почему ранее в отчете говорилось, что "в налете участвовало менее пяти самолетов британских ВВС"?

Джек считал, что рейд в ночь с 17 на 18 мая должен был увенчаться успехом и, возможно, ему следует вернуться в Гамбург, чтобы посмотреть, что произошло, но сообщение должно было подождать. Еще нет.

Причину он узнал в конце месяца: еще два рейда, в ночи 27 и 28 и 30 и 31.

Теперь отправляйтесь в Гамбург... расскажите нам, что вы нашли... попробуйте сфотографировать...


Прошла еще неделя, прежде чем он смог поехать в Гамбург, к тому времени Hamburger SV выиграл Gauliga Nordmark. Поездка должна была написать очерк об успехе команды.

На этот раз он решил не связываться с Юргеном. Магда была очень любезна, когда они стояли в ванной гостиничного номера, краны работали, пока она шептала ему на ухо свой отчет о рейдах.

- Три отдельных рейда, герр Миллер... Я полагаю, у вас есть даты?

Он кивнул.

- Могу вам сказать, герр Миллер, они потрясли всех в городе. Конечно, люди слишком осторожны, чтобы сказать, что они напуганы, но им это и не нужно, я вижу это по их глазам. Люди нервничают. Первый рейд, произошедший в ночь с семнадцатого на восемнадцатое, был самым тяжелым, но, как ни странно, не тот, который нервировал людей больше всего. Третий - последний рейд - был самым ужасным не столько из-за количества повреждений, сколько потому, что он произошел всего через два дня после второго рейда, и люди начали думать, что они никогда не закончатся. Я даже слышал, как кто-то говорил это в очереди к мяснику - представляете?

Джек сказал, что не может, но, хотя это было очень полезно, ему действительно нужна была информация о том, какой ущерб нанесли рейды. Магда пожала плечами и сказала, что это сложно, потому что полиция держит людей подальше от повреждений, нанесенных бомбой, особенно вокруг порта.

"Одна из моих соседок сказала, что ее дядя сказал ей, что обстреляли один из нефтеперерабатывающих заводов на другом берегу Эльбы - Вальтерсхоф, кажется, она сказала. Что я могу вам сказать, герр Миллер, так это то, что второй рейд был выше по реке, но третий... третий был настолько громким, что пожары все еще горели на следующий день. Это полезно?

Джек сказал, что это было полезно, но, возможно, в следующий раз, когда будет воздушный налет - она, казалось, вздрогнула, когда он сказал это, - не могла бы она получить еще более конкретную информацию о том, что было поражено бомбами?

Магда, конечно, сказала, что примет это к сведению.

"Вы знаете, герр Миллер, хотя рейды были ужасны, я был от них в восторге - я чувствовал, что если это будет происходить по всей Германии, нацисты будут разбиты. Мне захотелось выйти на улицу и приветствовать британские самолеты!"


После этого Джек направился в порт. Он мало что мог сказать с северного берега Эльбы, поэтому переправился и прошел через порт в Вальтерсхоф и на нефтеперерабатывающий завод, который он уже посещал ранее.

Он явно сильно пострадал. Две большие нефтяные цистерны теперь превратились в почерневшие обломки, парк грузовиков за ними превратился в кладбище для скелетов по крайней мере дюжины танкеров, а сложная сеть труб превратилась в беспорядочное месиво.

В районе было шумно: рабочие чинили один танк, группа рабов вытаскивала куски металла. Примечательно, что повреждения все еще были серьезными. Он искал место, где можно было бы как можно незаметнее сфотографироваться, и заметил здание на другой стороне дороги с глубоким крытым входом. Это выглядело идеально.

- Ты, остановись!

К своему крайнему ужасу, он узнал офицера Hafensicherungstruppen по имени Отто, того самого, который собирался написать о нем в своем рапорте.

- Я узнаю вас, не так ли?

- Я просто... - Он остановился, не зная, что сказать, сожалея о своей непростительной ошибке, заключавшейся в отсутствии правдоподобной легенды для прикрытия.

- Что именно?

- Просто увидел, что произошло. В прошлый раз, когда я был здесь, это выглядело так великолепно, а теперь... я заметил его с Репербана и... это ужасно!" Он покачал головой и передал документы полицейскому, нащупывая во внутреннем кармане форму своего "Минокса Рига", когда вынимал их. Если его обыщут, ему конец.

Отто изучил бумаги и сунул их в карман.

Джеку не нужно было говорить, что это плохой знак.

"У вас неприятности, мистер Джек Миллер из Америки: пойдемте со мной!"


## Глава 24


Берлин и Гамбург


апрель 1940 г.

В 1940 году в Берлине любое назначение воспринималось скорее как вызов, который должен был вселить страх в сердце получателя. Это может относиться к чему-то столь же безобидному, как встреча с менеджером банка или даже с портным.

Все, казалось, слышали версию последней истории, хотя и не из первых рук. Дело было в том, что клиенту позвонил его портной и сказал, что он только что получил небольшую партию лучших итальянских тканей (в одной маловероятной версии это был Harris Tweed), достаточной для пошива всего пяти костюмов, и если он сможет представиться сам, к полудню его можно было обмерить для одного из этих костюмов. Когда незадачливый клиент явится к портному, его будет ждать гестапо, и о нем больше никогда не услышат.

Джек Миллер не сомневался, что это апокрифическая история, но она, скорее, резюмировала чувство постоянного страха, пронизывающего жизнь в Берлине, разновидность ожидания стука в дверь. Джеку потребовалась лучшая часть вечера и большая порция бренди, чтобы успокоить своего ближайшего соседа, получившего такую повестку от управляющего банком. Человек сидел с бледным лицом, его руки сжимали край кресла, настаивая на том, что он не сделал ничего плохого.

- В таком случае вам абсолютно не о чем беспокоиться, Хайнц!

"Ты не понимаешь, Джек, - Хайнц произносил "Джек", как по-французски "Жак", - я добросовестный гражданин, но каждый может ошибаться..."

- Какую ошибку вы могли совершить, Хайнц?

- Не знаю, в этом проблема.

В случае, если не было никаких проблем, и Джек сказал Хайнцу, что ему действительно не следует так волноваться, но вскоре после того, как он получил повестку, он испытал такое же чувство страха, что сделал что-то не так, и он собирался быть разоблачен. Тот факт, что повестка должна была явиться в штаб-квартиру Nationalsozialistischer Reichsbund für Leibesübungen - Имперское спортивное управление, - не имел значения. Он был там много раз прежде, но на этот раз это был не обычный вызов. На этот раз он должен был встретиться с человеком с высоким титулом рейхсспортфюрера и еще более величественным именем: Ганс фон Чаммер унд Остен. По телефону ему сказали, что рейхсспортфюрер примет его в десять послезавтра. В день собрания он проснулся в пять, выкурил пачку сигарет и позволил себе рюмку бренди в кофе, прежде чем отправиться в путь нелепо рано, настолько, что вышел из метро на Хеерштрассе и сел на Долгая прогулка по Westend Allee до Reichssportfeld, где располагалось Управление спорта Рейха.

- Я не могу вас вычислить, герр Миллер.

После этого фон Чаммер какое-то время ничего не говорил, но смотрел на Джека Миллера так, как будто тот все еще пытался понять его, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, как будто разные углы могли дать ему ключ к разгадке. Его поведение, хотя и не совсем враждебное, нельзя было назвать и дружелюбным.

- Боюсь, сэр, тут особо нечего делать: я довольно скучный тип.

- Наоборот, герр Миллер: вот вы, американский журналист в Берлине, но, в отличие от многих других американцев и других журналистов из так называемых нейтральных стран, вы не создаете нам проблем. Вы не вмешиваетесь в области, для которых не предназначены; вы не настроены открыто враждебно режиму и не пытаетесь обмануть нашу цензуру, вставляя в свои статьи собственное мнение".

Была пауза. Джек Миллер ждал "но", все еще пытаясь понять, чего хотел фон Чаммер. Он не в первый раз встречался с рейхсспортфюрером, но впервые был с ним наедине. Фон Чаммеру было немного за пятьдесят, у него была аристократическая осанка и уверенные манеры. Он руководил немецким спортом с 1933 года. Всеми его аспектами.

"И не только это, герр Миллер: вы пишете статьи, которые действительно дают положительную картину повседневной жизни в Рейхе. Вы понимаете, насколько важен спорт в Германии, насколько серьезно сам фюрер видит роль спорта в построении более сильной и здоровой нации".

Джек Миллер откинулся на спинку стула и сосредоточился на бесстрастном виде. Это превращалось в обычную чепуху для расы господ.

"В некоторых отношениях, герр Миллер, вы слишком хороши, чтобы быть правдой: американец пишет о спорте в Германии, публикуется в газетах по всей территории Соединенных Штатов... меня даже иногда спрашивают, не может ли быть из-за этого что-то... подозрительное в вас". .'

Фон Чаммер поднял брови, давая понять, что ждет ответа от своего гостя.

"Но потом я им говорю, что ваши статьи явно не пропаганда: вы проявляете страсть к спорту и особенно к футболу".

- Благодарю вас, герр фон Чаммер. Миллер не был уверен, нужно ли добавлять "und Osten". Он должен был проверить.

- Может быть, вам интересно, почему я попросил вас прийти ко мне?

Джек Миллер покачал головой, как бы показывая, что эта мысль даже не приходила ему в голову.

- Вы знаете, сколько видов спорта я контролирую через Имперское спортивное управление, герр Миллер?

- Довольно много, я бы подумал.

- Больше тридцати, герр Миллер! Ты можешь в это поверить?'

Джек Миллер в изумлении покачал головой.

- Продолжайте, герр Миллер, назовите вид спорта - любой вид спорта!

'Футбол?'

"Помимо футбола, это слишком очевидно. Меньше.

- Гребля на каноэ?

- Очень хорошо: двенадцатый отдел отвечает за греблю на каноэ. Другой?'

- Ну... гольф? Он не знал, должен ли он попытаться поймать фон Чаммера.

"Отдел двадцать один. Вы не ожидали этого, не так ли? Я хочу сказать, что здесь мы охватываем все аспекты каждого вида спорта в Рейхе. Я ценю, как ты пишешь о нашем спорте. Однако я хотел бы обратиться с просьбой...

Джек Миллер наклонился вперед.

"Министерство пропаганды придерживается мнения, что представление более широкой картины немецкой жизни помогает представить Рейх в более позитивном свете в вашей стране в то время, когда отношения между Германией и Соединенными Штатами не всегда бывают легкими. Они хотели бы, чтобы вы освещали еще некоторые наши виды спорта: мы будем способствовать этому, но, конечно, не будем мешать тому, что вы пишете. А взамен, герр Миллер, вы можете быть уверены в моей личной помощи, если она вам понадобится.

Он перегнулся через стол, вручил Джеку Миллеру визитную карточку и сказал, что на ней есть его личный номер телефона на случай, если ему когда-нибудь понадобится помощь.


Из всех мыслей, пронесшихся в голове Джека Миллера в тот день в Гамбурге, он больше всего уцепился за то, что представление о немецкой эффективности и организованности при нацистах было чем-то вроде мифа.

С момента его ареста возле разрушенного нефтеперерабатывающего завода в Вальтерсхофе это был целый список основных ошибок: как только его документы были конфискованы, он решил, что его обыщут. Но Отто, похоже, больше беспокоило, куда ему вести своего пленника. Во время прогулки к полицейскому участку Hafensicherungstruppen в соседнем Штайнвердере Джек вспомнил совет, который давал во время обучения.

Если у вас есть время подумать, выясните, в чем ваши самые слабые места, и отталкивайтесь от них.

Это был не плохой совет. Большинство советов, которые британцы дали ему, когда он приехал в Англию для обучения, казались очевидными, но они были представлены в ясной форме, что облегчало их запоминание в случае необходимости.

Как сейчас.

Он знал, что когда они обыщут его гостиничный номер, то ничего не найдут, а его документы в порядке. Его самым слабым местом - кроме того, что он был найден в районе, недавно подвергшемся бомбардировке Королевскими ВВС, - была камера. Крошечный Minox Riga весил менее пяти унций и был всего три дюйма в длину и один дюйм в ширину. Он идеально помещался в хитроумном мешочке, который был спрятан во внутреннем кармане его куртки, но даже в этом случае его нетрудно было найти. Он мог только молиться, чтобы у него была возможность избавиться от него.

Дежурный по станции в Штайнвердере, похоже, не впечатлился рассказом Отто.

'Что он делает?'

- Ничего - он просто был там.

- Значит, вы арестовали человека за то, что он был на улице?

- Это было недалеко от того места, где ублюдки взорвали нефтеперерабатывающий завод.

- Он был с кем-нибудь?

- Нет, но я видел его там раньше.

- Это не наше дело. Отведите его в полицию в Давидвахе на Репербане, и они разберутся. Затем вернитесь и возобновите патрулирование.

Полицейский участок в Репербане тоже ничего не хотел знать. Какое, черт возьми, это имеет отношение к нам? Отправьте его в Нойер Вал.

Он знал, что в Нойер-Валле находится штаб-квартира гамбургской полиции, недалеко от Бинненальстера и его отеля. По крайней мере, его не передали гестапо. Еще нет.

Он прибыл в Neuer Wall, когда одна смена подходила к концу, а на смену пришла другая. Поместите его в камеру на время.

К тому времени, как глаза Джека привыкли к тусклому свету в камере, он понял, что вонь исходит из решетки в полу в углу. Это было что-то вроде туалета, под которым бежала открытая канализация. Он быстро вытащил камеру из куртки и сделал все возможное, чтобы разбить ее на как можно больше мелких частей, прежде чем бросить их через решетку, с облегчением услышав крошечные брызги, когда они достигли своей цели.

Через пять минут его отвели в комнату для допросов, где он тщательно обыскал его, прежде чем ему дали стакан воды и тарелку с сыром и хлебом. Сыр был на удивление хорош: может быть, Тед Моррис выдержал бы семьсот пятьдесят слов о немецкой тюремной еде.

Через полчаса в комнату вошел офицер. Пожалуйста, не могли бы герр Миллер объяснить, что именно он делал в Вальтерсхофе и почему он оказался в районе, который всего за несколько недель до того, как ему сказали, был запретным?

Он ответил рассказом о том, как пошел в кафе пообедать и заранее прогулялся, не узнал местность и...

- Вы остановились в Vier Jahreszeiten, не так ли?

- Да, я всегда...

- Лучший отель в Гамбурге, и все же вы заходите в доки, чтобы пообедать в самом обычном кафе - я мог бы назвать вам сотню лучших - и отправиться на прогулку, которая, как оказалось, находится в районе, Британцы бомбили в последние несколько недель?

Джек Миллер сказал ему, что он понятия не имел о взрывах, на самом деле он был потрясен, услышав о них, и если бы он знал, то, конечно, он бы и близко не подошёл к ним, потому что, по правде говоря, он был немного трусом, и последнее, что он сделал бы, это пошел бы туда, где они разбомбили, потому что они всегда могли вернуться снова.

"Британцы всегда бомбят ночью. Они трусы.

Джек сказал, что никогда больше не посетит это место, и на самом деле он никогда больше не пересечет Эльбу, и он мог понять, почему все это выглядело странно, но он действительно должен поверить, что...

- Я тебе не верю.

В допросе наступит момент, когда вы почувствуете, что он движется против вас. В этот момент вы можете подумать о том, чтобы разозлиться, потому что невиновный человек - каким вы должны себя представить - рассердится на то, что он считает несправедливостью и неудобством.

"Это возмутительно! Я респектабельный американский журналист, пытающийся достойно зарабатывать на жизнь, освещая спорт в вашей стране, и я совершил простую ошибку, за которую приношу свои извинения, а вы относитесь ко мне так - как к шпиону! Вы хотите так обращаться с человеком, чья работа была одобрена всего несколько недель назад одним из самых высокопоставленных чиновников Рейха?

Офицер слегка поерзал и спросил, что он имеет в виду.

- Я полагаю, вы слышали о Гансе фон Чаммере и Остене, рейхсспортфюрере?

Полицейский кивнул.

"Ну, я должен сказать вам, что Ганс, - он сделал паузу, чтобы офицер мог понять, что он был в дружеских отношениях с таким важным человеком, - мой личный друг. На самом деле, если вы будете так любезны найти мой бумажник, я вам покажу!

Офицер посмотрел на визитную карточку Ганса фон Чаммера унд Остена, осторожно держа ее кончиками пальцев.

- Там есть его личный номер: не могли бы вы позвонить ему и объяснить, почему вы мешаете мне заниматься моей законной работой?


Он вышел из полицейского участка и вернулся в отель в течение получаса. Они предложили отвезти его, но он сказал, что предпочитает идти пешком. На самом деле, они спросили, могут ли они что-нибудь для него сделать, но Джек Миллер решил не испытывать судьбу. Полицейский изменил тон, как только ему предъявили карточку, и позвонил фон Чаммеру.

Все недоразумение, пожалуйста, поймите, что я должен был задать несколько вопросов... конечно, вы можете уйти...

Ему это сошло с рук, и он был весьма доволен собой, но это чувство удовлетворения длилось недолго, пока он шел долгим путем вокруг Бинненальстера обратно в гостиницу.

Слишком близко, понял он. Может быть, ему стоит еще раз подумать о том, чтобы покинуть Германию. Он был неосторожен, и тогда ему повезло.

Ничья удача не длится вечно.


## Глава 25


Швейцария и Лондон


май 1940 г.

Харальд Меттлер был человеком, на которого другие не обращали особого внимания. Они были склонны недооценивать этого послушного и кроткого молодого швейцарского немца из Фрибурга, который переехал в Берн, когда ему было восемнадцать, а три года спустя нашел работу младшего клерка в Федеральном политическом департаменте, как звали швейцарца. передал их Министерству иностранных дел.

Со временем Харальда Меттлера стали признавать особенно компетентным и способным человеком - сдержанным и заслуживающим доверия, и, хотя он был сдержан по натуре, он был вполне представительным. На самом деле, ни разу не подав заявку на повышение, он начал продвигаться по служебной лестнице, хотя никогда не было и речи о том, чтобы стать дипломатом.

Он прослужил в служении почти десять лет, то есть ему было тридцать лет, когда встретил англичанина.

Весной 1936 года Харальд Меттлер провел недельный отпуск в Германии. Он не был особенно политическим человеком, но был потрясен тем, что увидел и услышал в Германии. Люди, казалось, полагали, что он разделяет их взгляды, и, соответственно, были откровенны с ним в том, что, как они надеялись, нацисты сделают со всеми нежелательными, как они выражались, в их стране. Все, что он пережил в тот ужасный отпуск, не оставило у него никаких сомнений в том, насколько опасны были нацисты.

Вскоре после возвращения в Швейцарию он прочитал в Tribune de Genève об антифашистском митинге в Женеве в следующие выходные и поехал на него. Через месяц он вернулся на еще одну встречу, но ушел, сомневаясь, что вернется, потому что встреча, казалось, была больше связана с левыми организациями, спорящими между собой, чем с какими-либо действиями против нацистов.

На обратном поезде в Берн он разговорился с очень приятным пожилым мужчиной, элегантно одетым и очень хорошо говорящим по-немецки, хотя и с акцентом, который он не мог определить. Человек спросил, что он сделал, и он не видел причин лгать незнакомцу, поэтому он сказал ему, и человек сказал, что имеет дело с Федеральным политическим департаментом, и Харальд спросил его, почему?

- Я работаю в британском посольстве.

- На Тунштрассе?

'Ты знаешь это?'

"Иногда мне приходится доставлять туда важные документы. Меня зовут Харальд Меттлер. Могу я спросить ваше?

- Бэзил, - ответил мужчина, - Бэзил Ремингтон-Барбер.


После этого они часто встречались. К концу 1936 года Бэзил признался, что прекрасно знал, что Харальд посещал антифашистские митинги в Женеве, и Харальд умолял его никому не рассказывать, и Бэзил сказал, что ему это и не снилось, а затем поднял тему о том, что Харальд работает на британцев. . Это было гораздо более тонко, что-то, что всплыло в ходе серии встреч, и Бэзил сказал, что работа на британцев не означает против швейцарцев - далеко не так. Это был бы способ борьбы с нацистами - он внес бы свою лепту: это был бы акт патриотизма.

Бэзил посоветовал ему подать заявление о приеме на работу за границу и указать Берлин в качестве своего первого предпочтения, а затем набраться терпения, это может занять месяцы.

В начале 1938 года он узнал, что его отправят в посольство Швейцарии в Берлине. В апреле он начнет работать старшим клерком в консульском отделе на Корнелиусштрассе и будет делить квартиру неподалеку на Лютерштрассе с двумя другими клерками посольства.

Перед отъездом из Берна англичанин провел с ним серию очень подробных брифингов о том, что он ожидает от него в Берлине. "Каждое утро вы будете проходить мимо новостного киоска на Будапештской улице. Каждое утро вы будете останавливаться там, чтобы купить газету. Человеку в киоске можно доверять: это однорукий ветеран войны по имени Райнхард. Если у вас когда-нибудь возникнут проблемы, скажите ему, что у вас закончились спички и вы в отчаянии, поэтому не покупайте там спички в обычных обстоятельствах. Иногда у Рейнхарда могут быть инструкции или пакет для вас. Если это так, он скажет вам, что у него есть журнал, который вы просили: журнал будет содержать инструкции. Вы говорите, что часть ваших обязанностей будет курьером, верно?

"Очевидно, курьер доставляет дипломатическую почту из Берлина в Берн каждый понедельник, среду и пятницу. Курьер возвращается с дипломатической почтой на следующий день, кроме пятницы, когда вы возвращаетесь в понедельник. Мы совершаем поездку туда и обратно раз в две недели.


Берлин удался Харальду Меттлеру очень хорошо. Ему нравилась эта работа, хотя он чувствовал себя все более отчаянным, поскольку люди требовали визы в Швейцарию, особенно евреи. Берлин был ужасен во многих отношениях, но, несомненно, интереснее Берна. Каждое утро он покупал газету или сигареты в киоске на Будапештской улице. Если он был единственным посетителем и никого не было в пределах слышимости, Райнхард бормотал что-то ободряющее, жевая сигарету, что-то вроде "победа" или "сволочи". Иногда он давал Харальду журнал, а внутри находил инструкции.

Его самая большая проблема возникла в феврале 1940 года, когда он остановился у киоска и заметил, что Райнхард жестом показывает, что ему следует подождать, пока клиент, которого он обслуживал, не уйдет. Он шагнул вперед и попросил сигарет, но Райнхард перебил его.

- У тебя есть место в этой сумке?

Он кивнул.

- Я должен спросить вас, обыскивают ли вашу сумку, когда вы входите в свое посольство или выходите из нее?

'Никогда.'

- И он остается с вами все время?

- Я прослежу, чтобы это произошло.

'Хороший. Вот журналы, которые вы заказали. Он довольно громоздкий, положите его прямо в сумку. Удачи.'

Ему пришлось ждать, пока он не вернется в свою комнату в тот вечер, прежде чем он осмелился открыть пакет внутри журналов. Главным предметом был большой, жесткий, толстый конверт, перевязанный лентой. Там был конверт поменьше и внутри него сообщение.

Принеси это мне в Берн в следующую поездку.

Он только что вернулся из поездки на чемоданах, как они их называли, так что придется ждать еще две недели. Но у него была идея. Его сосед по квартире Эрих должен был отправиться в поездку в следующий понедельник, а следующая поездка Харальда должна была стать самой популярной - в пятницу. Эрих не возражает против обмена? Нет, подвоха нет, но мне нужно собрать новые очки, и я не хочу больше ждать - да, Эрих, ты будешь должен мне выпить!

Он прибыл в посольство Швейцарии на Корнелиусштрассе в пять часов утра в понедельник и забрал дипломатическую почту у дежурного офицера. В такси по дороге в Темпельхоф он отпер сумку и положил сверток среди документов. Он был в аэропорту как раз к семичасовому рейсу Swissair в Цюрих и после коротких остановок в Лейпциге и Штутгарте приземлился в Цюрихе незадолго до четверти одиннадцатого.

Это дало ему два часа на стыковочный рейс в Берн, достаточно времени, чтобы найти телефонную будку и позвонить в Берн. Полет до швейцарской столицы занял всего сорок минут. К четырем часам он был возле небольшого здания терминала и заметил машину.

Черный Citroën Traction Avant, водителя зовут Жан, и он будет присматривать за вами.

В нескольких кварталах от места назначения водитель свернул в переулок, а затем свернул во двор. Задняя дверь открылась, и вошел Бэзил Ремингтон-Барбер.

- Молодец, Харальд. Есть проблемы?

"Никаких вообще: вот вы здесь".

Англичанин взял сверток и держал его так, словно это было ценное произведение искусства. - Тебе лучше вернуться к работе, Харальд, а мне лучше отнести это в Лондон, а?


- Сколько времени ушло на то, чтобы добраться до Лондона, Барни?

- Боюсь, слишком долго, Пирс. Я говорю, есть шанс немного замедлиться? Ты так быстро ходишь.

- Это потому, что ты слишком много времени проводишь на чертовых лошадях: они делают тебя ленивым. Во что, черт возьми, играл Бэзил?

- Я не совсем уверен, Пирс: похоже, он вбил себе в голову, что класть его в обычную дипломатическую сумку из Берна было слишком рискованно, хотя я понятия не имею, почему. Затем он слишком буквально воспринял его указания о том, что это должно быть передано мне лично и никому другому. Он собирался сам провезти его через Францию, а потом испугался, вдруг немцы вторгнутся во Францию, пока он едет по ней...

- Боже Всемогущий, их тогда даже в Бельгии не было!

- Я знаю, Пирс, я знаю... в конце концов я сказал: "Принеси эту чертову штуковину через Францию быстро, или я приеду и заберу ее сам", и это, похоже, помогло. Прибыл немного позже, чем мне бы хотелось, но, по крайней мере, он здесь, и одну вещь, которую я скажу о Бэзиле, это то, что он смог организовать доставку посылки из Берлина. Джек отнес его посреднику Бэзила, а тот передал курьеру Бэзила.

- Мы знаем, кто он?

'Нет.'

'Конечно. Извините, мы не встречаемся у нас дома, но, как вы знаете, директор не хотел, чтобы эти типы RAF шныряли по Бродвею. Однако комната в военном министерстве очень безопасна. Вы знаете Фрэнка Гамильтона?

- Я так не думаю.

- Вице-маршал авиации, руководит разведывательным отделом Королевских ВВС - он привезет с собой парочку своих парней, тех, что последние пару месяцев изучали досье. Надеюсь, они сформируют достаточно последовательное представление о его правдивости. Вот и мы, нужно показать наши пропуска.

- Просто напомню, Пирс - никто больше не узнает о личности Шольца, не так ли?

- Абсолютно нет: для всех, кроме нас, это Карл, источник в одном из министерств.


Встреча началась празднично, как и в Уайтхолле. Длинная серия дружеских представлений, одна или две установленные связи, неизбежные упоминания об общих школьных годах. А потом дело пошло. Пирс взял на себя инициативу.

"Благодаря первоклассной работе Барни источник, который мы в течение некоторого времени культивировали в Берлине, наконец-то нашел для нас что-то, во что можно было вонзить свои зубы. Карл является источником в министерстве в Берлине , и, по его словам, осенью 1937 года министерство авиации Германии начало проект "Шрайк" с целью изучения возможности разработки истребителя, альтернативного "Мессершмитту-109". продвинутая стадия прототипа. В этом суть. Он предоставил нашему агенту очень подробный отчет, включая фотографии и чертежи. Вам всем выданы копии этого отчета. Цель этой встречи двоякая: во-первых, чтобы вы высказали свое мнение о достоверности этого отчета, а во-вторых, если уместно, обсудите, что с этим делать. Откровенный?'

Вице-маршал авиации Фрэнк Гамильтон кивнул и погасил сигарету. "Спасибо, Пирс, и, конечно, тебе, Барни: молодец, что заполучил это и вывез из Германии. Рад слышать, что ни один из наших самолетов не бомбил его по пути!

Вежливая волна смеха прокатилась по столу, когда вице-маршал авиации открыл перед ним папку.

- Если я могу подытожить, то. Отчет действительно показывает, что целью проекта "Шрайк" является разработка альтернативы "Мессершмитту 109", что, я должен сказать, чрезвычайно разумно: никогда не бывает идеально полагаться только на один тип самолета - у нас, конечно, есть оба "Спитфайра". и "Харрикейн" как наш основной одноместный истребитель, и истребительное командование считает, что эти два самолета дополняют друг друга: всегда ошибочно класть все яйца в одну корзину, и на их месте я бы забеспокоился, если обнаружится, что У "Мессершмитта" был фатальный недостаток, из-за которого его нужно было заземлить.

"Главным конструктором этого нового самолета является Курт Танк. Я не думаю, что слово "танк" в немецком языке имеет такое же значение, если вам интересно. Tank работает на Focke-Wulfe и особенно известен разработкой Focke-Wulfe FW200, более известного как Condor. Первоначально это был гражданский пассажирский самолет, который с тех пор был адаптирован для использования в военных целях. Если вы извините мой язык, это чертовски хороший самолет, а Танк чертовски хороший авиаконструктор. Стадия разработки "Кондора" составила всего один год, что примечательно, а в 1938 году, через год после того, как он был принят на вооружение, он совершил беспосадочный перелет из Берлина в Нью-Йорк, что еще более примечательно".

"Если Танк - человек, отвечающий за дизайн, то нам нужно отнестись к этому очень серьезно. В отчете также признается, что Messerschmitt 109 лучше всего подходит для оптимальных условий полета и взлета или посадки. Другими словами, он может бороться, когда условия не обязательно в его пользу. Так что они идут очень разумным путем. Насколько мы можем судить, они все еще находятся на стадии разработки - похоже, что на данный момент они находятся на пятой версии прототипа. Насколько мы можем судить, вероятно, пройдет еще как минимум год, прежде чем самолет будет введен в эксплуатацию.

"Тем не менее... мы заинтригованы дизайном. Может быть, Кромвель, не могли бы вы провести нас через это, по-человечески, если можно, пожалуйста, для наших друзей здесь? Кромвель - один из наших парней, который на самом деле понимает, как самолеты поднимаются в воздух и остаются там!

Раздался более вежливый смех, когда Кромвель закашлялся и нервно перетасовал свои бумаги. Это был невысокий мужчина в штатском, но с усами на руле Королевских ВВС.

"Может показаться, что модель 190 включает в себя некоторые очень радикальные новые технологии. Дизайн Курта Танка предназначен для гораздо более надежного одноместного истребителя, чем "Мессершмитт 109" - в документе есть ссылка на то, что Танк описывает 190-й как кавалерийскую лошадь, а не как скаковую лошадь, как 109-й, что имеет большой смысл. Например, я не верю, что "Мессершмитт" ужасно справляется с неровностями взлетно-посадочных полос. Теперь я перехожу к очень сложной области, на анализ которой у нас ушло много времени: мы считаем, что 190 имеет ряд очень интересных и потенциально чрезвычайно умных новых функций, включая конструкцию крыла и шасси. 190-й также будет нести гораздо более тяжелое вооружение, чем "Мессершмитт".

Наконец - и это ужасно сложно, поэтому я подытожу как можно проще: в конструкции Танка используется радиальный двигатель, что, говоря простым языком, означает, что его цилиндры - в данном случае четырнадцать из них - установлены по кругу вокруг двигателя. коленчатый вал. Это радикальная технология, которую можно использовать так, как они предлагают, но мы считаем, что она вполне может работать".

- Значит, нам стоит серьезно отнестись к 190, Кромвель?

"Одним словом: да. Нетрудно спроектировать самолет, который поднимается в воздух, остается там на некоторое время, а затем приземляется целым и невредимым, но мы должны учитывать, насколько опасен он для нас, когда он там. Наш вывод - на основе того, что мои коллеги и я увидели в этом отчете - заключается в том, что это может представлять серьезную угрозу, и поэтому к нему нужно относиться очень серьезно. Как далеко они зашли, детали здесь... рисунки... нет никаких сомнений, что они подлинные. Помните, я подвожу итоги недельного изучения всего этого - мы даже протестировали некоторые аспекты дизайна в наших специализированных мастерских".

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тем, что кто-то постукивал карандашом по столу.

- А проект "Шрайк" - может ли это быть ключом к чему-нибудь?

- Это птица, Фрэнк.

- Да, но может ли это указывать на что-нибудь о самолете?

- Я очень в этом сомневаюсь, - сказал Пьер Деверо. "Цель кодовых имен не в том, чтобы выдать слишком много. Я предлагаю не тратить слишком много времени на орнитологию. Фрэнк, ты просматривал места, относящиеся к 190-му?

- Могу я попросить Тима возглавить это? Командир звена Картер - наш эксперт в этой области.

Молодой офицер встал и подошел к стене с картами в конце комнаты. "Небольшой урок географии: из того, что мы прочитали в отчете Карла, и из нашей собственной разведки, включая данные воздушной разведки, мы считаем, что самолет разрабатывается здесь... на испытательном полигоне Люфтваффе Erprobungsstelle в Рехлине, к северу от Берлина. , как видите, в шестидесяти милях к северо-западу от него, если быть точным. В отчете также есть указания, опять же подтвержденные нашей собственной разведкой, что самолет строится на этих двух заводах Фокке-Вульф: на заводе Flugzeugwerke здесь, в Ошерслебене, в двадцати пяти милях к юго-западу от Магдебурга, и на их собственном заводе где-то в в ста тридцати милях к северу от него здесь, в Бремене.

- Так вы предлагаете их бомбить - разве это не имеет смысла? Это был первый раз, когда Барни Аллен заговорил.

- И да, и нет, - сказал Фрэнк Гамильтон. "Есть точка зрения - я должен с ней согласиться, - что мы должны воздержаться от огня, как снайпер, ожидающий, пока его цель не приблизится. Поскольку 190-й находится примерно через год, чтобы летать в боевых условиях, мы должны позволить им продолжать прилагать все усилия для его разработки и создания. Для них будет более разрушительно, если мы ударим по их фабрикам на более поздних стадиях развития".

- Могу я сделать еще одно замечание, сэр? Это был молодой командир крыла. "Нам по-прежнему нужны более качественные разведывательные данные об объектах в Ошерслебене и Бремене - качество того, что мы можем видеть с воздуха, неизбежно ограничено. В идеале перед любой миссией по бомбардировке нам потребуются разведывательные данные с земли: фотографии, рисунки и тому подобное".

- Ты можешь помочь с этим, Пирс?

- Барни?

- Возможно, мы сможем обсудить это позже, Пирс.


- Что ты думаешь об этом, Барни? Они снова были на Бродвее.

"Обнадеживает то, что у британских ВВС нет сомнений в правдивости проекта "Шрайк". Это означало бы, что Шольц искренен, как всегда считал Ноэль Мур".

"Можем ли мы заставить вашего американца проверить эти два сайта?"

"Бремен должен быть проще, чем другое место, которое, как я понимаю, довольно маленькое, а не то место, куда у него есть веская причина отправиться".

- Нужен немец, чтобы поехать туда.

- Я тоже об этом думал, Пирс.

- Нет новостей о жене офицера СС?

- О чем я и подумал.


## Глава 26


Берлин и Швейцария


Октябрь 1940 г.

Берлин, понедельник, 7 октября 1940 г.

Моя дорогая Аннемари!

Я молюсь, чтобы это письмо дошло до вас: надеюсь, вы помните меня, Софию Шеффер из гимназии в Веддинге в Берлине - вашу подругу по переписке восемнадцатилетней давности!

В эти выходные я разбирал ящики для хранения и наткнулся на свой дневник 1922 года, а в конце дневника я нашел письма от вас и провел очень ностальгический час, читая их. Они вернули такие счастливые воспоминания: хотя наша дружба велась по почте, я чувствовал, что могу доверять вам, и я чувствую из ваших писем, что вы чувствовали то же самое.

Было бы восхитительно, если бы мы могли возобновить нашу переписку - мне так много нужно вам рассказать! Я замужем за прекрасным человеком: Карл-Генрих является старшим офицером в наших вооруженных силах и храбро служит Германскому Рейху. Это исторические и знаменательные времена для Германии, и я чувствую большую честь пережить их. Я непоколебим в своей вере в то, что фюрер имеет в сердце истинные интересы не только Германии, но и всей Европы. Если бы у вас была возможность побывать в Германии, вы были бы поражены тем, насколько прекрасна здесь жизнь.

Я буду с нетерпением ждать от вас ответа: я очень надеюсь услышать, что ваша жизнь сложилась так хорошо, как я всегда был уверен.

Ваш очень хороший друг

София


Интерлакен, четверг, 11 октября 1940 г.

Дорогая София

Какой замечательный и неожиданный сюрприз - я был так рад услышать от вас и прочитать ваши новости. Карл-Генрих кажется прекрасным человеком, хотя вы должны волноваться о нем, будучи солдатом. Каким он, должно быть, храбрым! Вы не упоминаете о детях: пожалуйста, скажите мне, если они у вас есть. Я замужем за Гансом, электриком, и у нас есть мальчик и девочка, Ганс и Мария, десяти и двенадцати лет.

Мне жаль, что это длинное письмо, но я хотел ответить вам немедленно, чтобы заверить вас, что вы действительно нашли меня. Когда вы ответите, я напишу еще новости, хотя моя жизнь в Швейцарии не так интересна, как ваша в Германии.

Ваш друг, всегда

Анна Мария


- Когда они прибыли, Барни?

- Ноэль Мур положил их во вчерашнюю дипломатическую сумку. Это потрясающие новости - просто надо показать, а? Впервые я связался с ней в августе 1936 года - на это ушло более четырех лет".

- А адрес в Интерлакене... Проблем не будет, если там, так сказать, немцы постучат в двери?

- Бэзил обо всем позаботился, нам не о чем беспокоиться.

- Простите, что продолжаю, Барни, но, кажется, его вскрыли?

"Насколько мы понимаем, все письма, отправленные из Германии в другие страны, вскрываются и проверяются цензором. Вот почему этот конверт явно был повторно запечатан, и на конверте есть галочка синим карандашом.

- А ответ от Аннмари?..

- Ну, очевидно, это всего лишь копия того, что уже должно быть у Софии. Ты понимаешь, насколько это важно, не так ли? Она жена высокопоставленного офицера СС: ее присутствие в наших списках будет огромным достижением. Надеюсь, она очень поможет и Джеку Миллеру, я действительно беспокоюсь, что иногда у него слишком много дел".

- Какие у тебя планы на нее, Барни?

"Джек совершенно безуспешно ищет Арно Маркуса. Пока мы его не найдем, японский дипломат не станет играть в мяч. Я подумал, что она может быть идеальным человеком, чтобы помочь найти его.

- Бог знает, что мы могли бы сделать с ним, придумывая товары - Япония является абсолютным приоритетом в данный момент. Не забывай, Барни, в этой кровавой войне мы одни, кроме Содружества, конечно. Мы сражаемся с мощью немецкой армии уже больше года, и в Уайтхолле есть опасения, что мы не сможем продержаться так долго. Дюнкерк выбил из нас всю начинку, и Битва за Британию взяла свое, даже если сейчас все выглядит так, будто мы провожаем Люфтваффе. Но они вернутся, и есть парни, с которыми я разговаривал в высших эшелонах армии и Королевских ВВС - и я должен вам сказать, что это не предатели рока, - которые задаются вопросом, как долго мы сможем продолжать это в одиночку. У немцев, похоже, хватает собственных союзников - итальянцев и других европейцев, - и если к ним присоединятся японцы, у нас будут проблемы.

Пьер Деверо замолчал, на мгновение погрузившись в свои мысли. "Но вступление японцев в войну может быть скрытым благословением".

'Значение...?'

"Это означает, что они видят своим врагом Соединенные Штаты: у них, несомненно, есть враждебные намерения против них. Если они вступят в войну, то втянут в нее и США - а значит, у нас наконец появится сильный союзник. Поэтому, когда в прошлом году сэр Хью услышал, что у нас есть возможный контакт в японском посольстве, он понял, насколько это может быть важно, и намекнул об этом одному или двум людям, которым он доверяет, в министерстве иностранных дел, чего я бы никогда не сделал. , но тогда я не директор Службы и поэтому не под давлением он находится в Уайтхолле. Ему всегда приходится придумывать результаты - у них нет терпения - поэтому ему действительно нужно время от времени бросать им какие-то лакомые кусочки, чтобы заставить их молчать. Меня теперь постоянно спрашивают "когда мы что-то получим от этой японской ча?". Ты знаешь, Барни, что в Японии есть волки?

- У меня нет ни малейшего представления, Пирс: здесь они вымерли уже несколько сотен лет, а что касается Японии, я не знаю. Почему ты спрашиваешь?'

"Помню, я читал что-то о волках, которых в Японии считают счастливыми: их считают защитниками. У них даже есть святыни им. Может быть для нас хорошим предзнаменованием.

'В каком смысле?'

"Когда наша стая волков начнет кружить вокруг японского посольства, когда они найдут свою добычу. Министерство иностранных дел убеждено, что японцы что-то замышляют в отношении Соединенных Штатов, и теперь, конечно, Уинстон проявляет интерес к этому вопросу, и это все, что нам нужно: сэр Хью говорит, что иногда звонит ему в час ночи. Можем ли мы пойти с ним на линию шантажа - я имею в виду, конечно, Кимуру, а не премьер-министра?

Барни покачал головой. "Я думаю, что это было бы крайним средством: давайте не будем слишком забегать вперед. Наиболее предпочтительным способом действий остается найти Арно и доставить его сюда. Сейчас приоритетом является заставить Джека установить контакт с Софией.

Двое мужчин встали, и Пирс Деверо последовал за Барни Алленом к двери его кабинета. "Однако есть мысль, Барни: ты впервые встретил ее четыре года назад, а война началась чуть больше года назад - ты хоть представляешь, что заставило ее связаться с нами сейчас?"


С тех пор как в мае прошлого года она встретила англичанина по имени Эдвард Кэмпион у Вертхейма, не проходило и дня, чтобы она снова и снова не прокручивала в уме их разговор.

Есть люди, которых я знаю... в Лондоне... люди, которые были бы признательны за любую имеющуюся у вас информацию о... военных и политических делах, обо всем, что вы слышите от своего мужа.

В тот момент, когда он произнес эти слова, она знала, что ее немедленная реакция будет определять курс ее жизни. Она могла бы выглядеть обиженной и даже раздраженной и сказать ему, что он совершенно не понял ее и действительно злоупотребил их дружбой. Она могла бы встать, не устраивая сцены - в Вертхайме так не делают - и уйти, настаивая, чтобы он больше с ней не связывался.

Но вместо этого она чувствовала себя очень спокойно и даже с облегчением от того, что ее подозрения насчет Эдварда Кэмпиона были верны. Она спросила его, не является ли он одним из людей, которых он только что упомянул, и было ясно, что так оно и есть. Она ответила, что не уверена, что сейчас подходящее время, но заверила его, что будет время, когда она почувствует, что должна помочь. Эдвард передал ей листок бумаги и объяснил, как отправить ему сообщение.

И в течение семнадцати месяцев она гадала, когда наступит подходящее время, и волновалась, хватит ли у нее мужества пройти через это - когда это время придет. Она никогда не сомневалась, что совершит измену, и полностью осознавала последствия.

Но когда момент наступил, все оказалось на удивление легко. Однажды октябрьским вечером она услышала крик служанки, и оказалось, что она заметила мышь, которую они загнали в кабинет Карла-Генриха - он был в Польше, - и она скрылась в щели в половицах под столом. она посмотрела дальше и обнаружила, что может поднять половицы, под которыми был спрятан пакет.

На следующий день, когда служанка отсутствовала, она забрала посылку. Среди его содержимого был дневник Карла-Генриха, полный самых ужасных отчетов о том, что он и его люди замышляли в Польше. Один отчет был особенно ужасающим: как в январе 1940 года он и его люди ворвались в дом в Кельце, чтобы арестовать группу молодых евреев. Карл-Генрих приказал еще более тщательно обыскать дом, и они обнаружили полдюжины еврейских детей в возрасте пяти или шести лет. Они вели всю группу обратно в штаб-квартиру СС, когда остановились на берегу реки Сильница и втолкнули в нее всех детей, одного за другим. Он даже написал, как некоторые местные поляки смотрели и ликовали.

Жизнь с Карлом-Генрихом становилась все более невыносимой, но до тех пор она ничего с этим не делала. Он редко бывал в Берлине, и эти отлучки помогали ей справляться. Но чтение его дневника стало последней каплей. Она больше не могла притворяться перед собой, что не знает, что происходит, или не участвует в этом. Теперь она поняла, что само осознание означает, что она вовлечена.

Она положила пакет под половицы и решила сделать две вещи. Она выписывала каждое слово из дневника, на что у нее ушло бы много недель. Но сначала она напишет Аннемари в Интерлакен.


Софии нравилась улица Вильмерсдорферштрассе. Почему-то дорога казалась более красочной: цветочные магазины, которые теперь были такой редкостью в Берлине, один магазин одежды, предназначенный для молодых женщин с платьями на витрине, которые казались очень парижскими по дизайну - что-то явно не одобряемое; магазины, торгующие подержанными драгоценностями и столовым серебром, которые, как она знала, были куплены по дешевке у евреев, отчаянно нуждающихся в наличных деньгах.

Утром она шла туда пешком от их квартиры на Потсдамерштрассе, начиная с площади Рихарда Вагнера, а затем направляясь на юг по Вильмерсдорферштрассе. Прогулка могла занять добрый час, пока она не достигала Бисмаркштрассе, где она останавливалась в маленьком кафе для раннего обеда. Это было дорогое и тускло освещенное место, так что она могла быть уверена, что ее оставят в покое.

Это было 24 октября, четверг, и вечером Карл-Генрих собирался вернуться домой на долгие выходные. Эта мысль наполнила ее ужасом: в последнее время он казался более раздражительным, чем обычно, и слишком много пил. Он почти не разговаривал и, казалось, был доволен тем, что игнорировал ее.

Она заказала стакан айсвайна , чтобы успокоиться, и скандинавский бутерброд с копченым лососем. Конечно, это было смехотворно дорого, но она напомнила себе, что она жена генерала СС и должна вести себя соответственно.

Она всегда сидела в зоне, которая фактически была коридором от кухни до входа в кафе. Там было всего два стола, и оба с одним стулом. Приятный на вид мужчина сел за другой столик, повернувшись к ней спиной, хотя и коротко кивнул, садясь. Софии нравилось смотреть на людей и представлять себе их историю: она прикинула, что этому мужчине было около тридцати, он был довольно привлекательным, нуждался в стрижке и в костюме, который можно было бы отдать в химчистку. Ей нравился тот факт, что он выглядел таким невоенным, но она считала, что он не был достаточно формальным или чопорным, чтобы быть государственным служащим, так что, может быть, что-то в искусстве - может быть, в кино - или в том, что от них осталось; насколько она могла судить, обручального кольца не было, и он курил, когда ел, и... Он обернулся с очень приятной улыбкой. Могу я одолжить твою пепельницу?

Акцент: обычно она хорошо говорила с акцентом, но его трудно было определить... может, чешский или польский?

Она подтолкнула к нему пепельницу, и он повернулся на своем стуле и предложил ей сигарету, а она покачала головой и указала на свой скандинавский бутерброд, а он еще больше повернул свой стул, и она заметила, что он действительно очень привлекателен. Похоже, в тот день он не брился, верхний воротник его рубашки был расстегнут, а галстук был слегка ослаблен. Хочет ли она кофе?

- Вы имеете в виду настоящий кофе?

'Конечно.'

- Вы видели здесь цены на настоящий кофе?

Он жестикулировал, как бы показывая, что это действительно не проблема, и когда официантка прошла, он заказал два кофе, пожалуйста. Лучшее, что у тебя есть!

Она была удивлена, насколько он прямолинеен и неформален - определенно не берлинец - немного самонадеянный, но в то же время довольно обаятельный, и она все еще не могла понять его акцент.

"Меня зовут Фридрих. Я двоюродный брат Аннемари из Интерлакена.

Должно быть, она выглядела шокированной, и он сделал паузу и мило улыбнулся ей. - Не смотри шокировано, пожалуйста. Я наблюдал за вами с тех пор, как вы получили письмо от Аннемари: вы рутинная женщина, и это полезно. Тебе не нужно много говорить, но не смотри так обеспокоенно. Выпейте кофе. Сигарета поможет унять дрожь в руках.

Он говорил очень тихо: она не должна была задавать ему никаких вопросов - это в другой раз, - но он был коллегой Эдварда Кэмпиона. - Он упомянул, что кто-нибудь свяжется с вами, не так ли?

Она кивнула. Я мог бы найти способ убедиться, что тебе ничего не угрожает, София... здесь, в Берлине, есть человек, которому я полностью доверяю...

- Надеюсь, мы будем очень тесно сотрудничать. Эдвард хочет, чтобы я передал вам самые наилучшие пожелания.

Она улыбнулась и попросила вернуть ему свою.

- Он спрашивает, готовы ли вы по-прежнему помогать - мы знаем, что отправка письма в Интерлакен указывает на то, что да, но нам просто нужно убедиться, что вы по-прежнему готовы помочь нам.

Она снова улыбнулась, а затем поняла, что это был вопрос, поэтому без колебаний ответила "да, конечно, была" и подумала, не упомянуть ли что-нибудь о дневнике своего мужа, но потом подумала, что, возможно, сейчас не время.

- А вы в безопасности - вас никто ни в чем не заподозрит?

Нет.

- Под этим я подразумеваю, что вы не предавались никаким действиям против Рейха?

Она покачала головой.

- Или делал замечания против этого, даже передавая их людям, которым вы можете доверять?

"Я жена генерала СС и веду себя соответственно. И я никому не доверяю.

- Это к лучшему: теперь ты никому не должен доверять, кроме меня.


- Я не думаю, что София фон Наундорф - это растение, на самом деле я в этом почти уверен. Будь она им, меня бы уже арестовали. Когда я впервые встретил ее и ужин в ее квартире... она показалась мне абсолютно искренней". Это был один из их последних разговоров перед тем, как в августе прошлого года Барни Аллен уехал из Берлина и только что рассказал о ее существовании Джеку Миллеру. - Тем не менее, если она когда-нибудь вступит в контакт, тебе придется устроить ей один тест, Джек, устроить ей ловушку, и если она попадется, то тебе лучше быть готовым удрать из Берлина как можно быстрее. До тех пор ничего не рассказывай ей о себе.

Когда они встретились в кафе, Джек Миллер - Фредрих, по мнению Софии, - сказал ей, что они встретятся в следующий вторник.

- Отсюда за углом, на Кауфманштрассе, недалеко от угла Кайзер-Фридрихштрассе, есть книжный магазин.

'Я знаю это.'

- Зайди в книжный магазин между одиннадцатью и одиннадцатью пятнадцатью утра и осмотрись. Ты увидишь, что я тоже оглядываюсь. Если я держу в руках том Гёте, значит, все в порядке. Позвольте мне сначала выйти из магазина, а потом встретимся здесь.

- А если тебя нет?

"Подождите пятнадцать минут, купите книгу и возвращайтесь домой".

Джек Миллер тщательно выбирал книжный магазин на Кауфманштрассе. В нем не было черного входа или бэк-офиса. Он бывал в нем несколько раз - до 1937 года здесь продавались и английские книги, - и единственный вход и выход был через парадную дверь. Хозяин работал за захламленным столом за прилавком. Это означало, что никто не мог спрятаться в магазине или войти в него незамеченным.

Другим преимуществом магазина было то, что над ним находился большой офисный блок, в котором размещалось несколько небольших компаний. Джек Миллер тщательно осмотрел здание и нашел смотровую площадку на втором этаже, откуда открывался прекрасный вид на книжный магазин снаружи и изнутри, а также на Кауфманштрассе во всю длину. Он мог бы ждать у окна, листая бумаги, как будто готовясь к встрече, и наблюдая за магазином и улицей.

В тот вторник София пришла в книжный магазин в пять одиннадцатого утра. Она шла медленнее, чем ему бы хотелось, и раз или два оглянулась, о чем он должен был с ней поговорить. Она вошла в магазин, а он ждал. На Кауфманн-штрассе было тихо, рядом не было припаркованных машин, не прогуливались мужчины в гестаповской одежде, и не прохожие долго заглядывали в витрину. В какой-то момент он позволил себе мельком выглянуть в окно, чтобы посмотреть, не заметит ли он что-нибудь на Кайзер Фридрихштрассе, но ничего необычного не показалось.

Он был настолько уверен, насколько это возможно, что, если бы она предупредила гестапо, там были бы какие-то признаки того, что они ждали если не в магазине, то на улице, жаждущей поймать свою добычу. Но все оказалось нормально: на улице даже не было неестественно тихо, как могло бы быть в подобных ситуациях.

Он заметил ее у прилавка, расплачивающуюся за книгу, и в половине одиннадцатого она вышла из магазина, останавливаясь, чтобы посмотреть на улицу, как будто надеясь увидеть его. Она повернула налево и направилась на запад к своей квартире. Джек подождал, пока она скроется из виду, и, убедившись, что за ней никто не последовал, поспешил из офисного здания в ее сторону.

- Надеюсь, интересная книга?

Он догнал ее на Шлосс-штрассе, и, хотя он избегал бега - в Берлине никто не бегает, если можно так поступить, - он все еще задыхался. Казалось, она была рада его видеть. Он огляделся, и все стало ясно.

- Прошу прощения, что не в книжном магазине, но сейчас я здесь. Может быть, если мы пойдем пешком?


- Вы плаваете в городском бассейне на Крумме-штрассе, не так ли?

'Как ты это узнал?'

- И ты тоже принадлежишь к членскому клубу там, я тоже недавно вступил в него.

- Я никогда не видел тебя там.

"Мужчины и женщины плавают в разные дни".

"Кроме субботы".

- А ваш личный шкафчик в клубной зоне - сто сорок шесть, верно?

"Это похоже на одно из тех шоу, где вас вызывают на сцену, а телепат, очевидно, знает о вас все".

- Мой шкафчик номер восемьдесят седьмой, он на два ряда выше вашего. Мы можем оставлять сообщения друг другу, просунув их через вентиляционные отверстия в передней части шкафчика. Никто больше никогда не открывает шкафчики, так что это должно быть безопасным способом общения. На каждой встрече мы согласовываем место для следующей встречи, а также резервное место. Вы понимаете?'

"Много нужно принять".

- Так и есть, но вскоре ваше поведение становится нормальным. Не волнуйся, это подарок. Старайтесь вести себя как можно более нормально. Не ходите слишком медленно, не ходите слишком быстро. Всегда имейте историю: если я встречусь с вами в каком-то месте, имейте место рядом с ним, куда вы направляетесь".

Они остановились и теперь стояли лицом друг к другу на лужайке посреди Шлоссштрассе. Она улыбалась и скромно наклоняла голову, как бы показывая, что с ней все будет в порядке.

В тот вечер Джек Миллер сообщил Барни Аллену, что София фон Наундорф прошла испытание: он ей доверяет.


1941 г.


## Глава 27


Берлин


Январь 1941 г.

- У тебя действительно нет никаких сведений о нем, Джек - имя, которое он мог использовать, адрес... что-нибудь?

Джек покачал головой. Задолго до того, как он попросил Софию найти Арно Маркуса, он чувствовал, что это безнадежная задача, и судя по ее реакции, она чувствовала то же самое. Он пообещал, что вернется к Тадаси Кимуре: может быть, ему что-то пришло в голову после их последней трудной встречи.

Он вернулся в квартиру японского дипломата на Брюкен-аллее воскресным утром в конце ноября. В многоквартирном доме было тихо, пока он шел по боковой дорожке, и он внимательно прислушался к двери, прежде чем нажать на кнопку звонка в квартиру Кимуры. Дипломат ничего не сказал, впустив его, и они поспешили наверх.

- У вас есть новости об Арно?

- Надеюсь... скоро, Тадаши. Я пришел сказать вам, что теперь со мной работает кое-кто, у которого, как мне кажется, очень хорошие связи, и я надеюсь, что они будут в лучшем положении, чем я, чтобы найти его.

- Итак, у вас нет новостей.

- Пока нет, но у меня есть человек, который...

'Какой человек?'

"Я не могу вам этого сказать, вы должны понимать... но я думаю, что они могут быть менее заметными, чем я".

- Вы имеете в виду немца?

Джек Миллер кивнул. Тадаши смотрел в потолок, продолжая смотреть на него, пока говорил.

"Иногда я убежден, что Арно должен быть мертв - либо пойман немцами, либо просто где-то мертв. В других случаях я верю, что он жив и все еще в Берлине. Я понятия не имею, что делать. Я боюсь, что меня отправят обратно в Японию или отправят в другое место, и тогда Арно попытается связаться со мной".

- Помнишь, я убеждал тебя придумать что-нибудь, что могло бы помочь нам найти Арно? Есть ли что-нибудь, о чем ты думал с тех пор, что-то, что раньше не приходило тебе в голову?

Тадаши Кимура откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул.

"Арно был очень осторожным и закрытым человеком". Он сделал паузу, и на мгновение Джеку показалось, что это все, что он собирался сказать. - Когда я впервые встретил его в клубе в Панкове и привел сюда, я подумал... - Он сделал паузу и наклонился к журнальному столику, чтобы взять пачку сигарет. - Я полагал, что я был первым мужчиной, с которым он был, я думал, может быть, он пошел в тот клуб только из-за отчаяния, чтобы найти человека, который помог бы ему в обмен на... понимаешь?

Джек кивнул.

"Мы очень мало говорили о нашей личной жизни: на самом деле это было за несколько месяцев до того, как я рассказал ему о своей жене в Японии. Это случилось однажды вечером, когда мы выпили бутылку вина и вели более содержательный разговор, чем обычно, и я спросил его, была ли у него когда-нибудь девушка, и он ответил, что была, но потом очень привязался к ней. один из его профессоров. После этого он ничего не сказал, у него было очень ясное впечатление, что он сказал больше, чем собирался, что обычно бывало с Арно".

- Он не назвал имени?

- Нет, конечно, я бы это запомнил - однако... недавно я разбирал медицинские учебники Арно, которые хранил под кроватью. Я решила разложить их по коробкам и хранить в шкафу. Упаковывая их, я заметил, что одна из книг была по хирургии глаза, и вспомнил, как настойчиво Арно настаивал на том, чтобы я купил для него эту книгу, даже если мне пришлось покупать ее совершенно новой. Он сказал мне, что когда он получит квалификацию, это то, чем он хотел бы заниматься, хирургией глаза. Однажды я спросил его, почему, и он сказал, что один из его профессоров специализируется на этом и был очень харизматичным человеком, который оказал на него большое влияние. Я заметил, что книга написана доктором Людвигом Фогтом, профессором Медицинской школы Шарите в Берлине.

"Где Арно был студентом".

- В самом деле: раньше я не улавливал связи, и, конечно, может быть, связи и нет, но мы превратились в обрывки, не так ли? Может ли этот Людвиг Фогт быть тем профессором, о котором он говорил, тем, о ком он говорил? был привязан к? Книга была издана в Берлине в 1935 году, так что это вполне осуществимо".

- Ты должен был сказать мне об этом раньше, Тадаши.

- Это было только на прошлой неделе, и даже сейчас я думаю, не хватаюсь ли я за соломинку. Человек, которого вы упомянули, тот, о котором вы говорите, работает с вами, как вы думаете, они могли бы что-то сделать с этой информацией?


- И вы говорите, что у вас болит глаз, фрау фон Наундорф?

- Да, доктор Фогт.

- А какой глаз я могу еще раз спросить?

- Иногда слева, иногда справа.

Доктор нахмурился, продолжая осматривать глаза Софии. Он был очень корректен, но София, тем не менее, уловила с его стороны ощущение, что его пациентка может быть богатой женщиной, у которой слишком много свободного времени и слишком мало поводов для беспокойства.

- И вы говорите, что это похоже на головную боль?

'Иногда да.'

- А в другое время?

"Более интенсивная, чем головная боль, и у меня раздражение глаз".

Он поднял брови и продолжил осмотр. Он уже устроил ей проверку зрения, которую она прошла.

Был поздний вечер вторника, и она находилась в кабинете доктора Фогта на Беренштрассе. Она ждала до января, потому что Карл-Генрих приехал домой в первую неделю декабря и объявил, что останется на весь месяц.

Доктор Фогт завершил осмотр. Он не думал, что что-то явно не так, по крайней мере, с ее глазами, и, возможно, ей следует посетить своего врача, чтобы обсудить свои головные боли. - Буду рад написать письмо вашему доктору, если это поможет, фрау фон Наундорф.

Она сказала, что это будет очень полезно, спасибо.

"А пока закапывайте эти глазные капли четыре раза в день - по две капли в каждый глаз. Они очень хороши для общего раздражения.

Она еще раз поблагодарила его и спросила об оплате, и он сказал, что его секретарь все устроит.

"Если проблема не устранена, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне, фрау фон Наундорф, но я бы оставил ее по крайней мере за месяц до этого: эти состояния имеют обыкновение разрешаться сами собой".

- Вы все время здесь, доктор Фогт?

"Я здесь по вторникам и четвергам после обеда и по субботам утром. Остаток недели я нахожусь в больнице Шарите: я руковожу клиниками и оперирую там, а также читаю лекции в медицинском институте".

- Я знал студента-медика из "Шарите", но хоть убей, не могу вспомнить его имени. Его отец знал моего друга Вернера Лустенбергера. К сожалению, ему пришлось уйти до того, как он закончил учебу, но он был очень очаровательным, очень милым мальчиком".

Доктор Фогт вежливо улыбнулся и покачал головой.

- Его имя могло быть Арно. Я не уверен, знал ли я когда-либо его фамилию. Такой приятный молодой человек, было бы так приятно поддерживать с ним связь, тем более, что теперь ты находишься в состоянии... помочь этим людям.

В кабинете доктора Фогта было темно, но, насколько она могла судить, он оставался бесстрастным. Он подвел ее к двери и пожелал ей всего наилучшего.

Она встретила Джека на следующий день во время обеденной прогулки по Тиргартену.

- Он никак не отреагировал?

- Насколько я могу судить, нет.

- А осмотр... прошел хорошо?

"Думаю, он мог заподозрить меня в ипохондрии: боюсь, я был не очень убедителен".

- И вы говорите, он сказал, что вы можете вернуться через месяц?

- Если не станет лучше.

- Может быть, задержишь на две недели, скажи, что беспокоишься о своих глазах, а потом скажи ему, что вспомнил фамилию Арно. Если нет ответа, значит, он не наш человек. А пока нам нужно подумать о других способах найти Арно. Конечно, мы всегда можем присмотреть за домом доктора.


Ей не нужно было ждать две недели. Когда она вернулась домой в тот день, ее горничная сказала, что ей звонил секретарь доктора Фогта, и, пожалуйста, не могла бы она перезвонить.

- Доктор Фогт очень извиняется, фрау фон Наундорф, но он хочет провести с вами еще одно обследование и спрашивает, сможете ли вы прийти к нему в кабинет завтра днем?

Людвиг Фогт провел ее и сказал своему секретарю, что, поскольку сегодня у него больше нет пациентов, ей действительно незачем оставаться. Он жестом пригласил Софию сесть и ничего не сказал, пока не услышал, как его секретарь уходит. Затем он запер входную дверь кабинета.

- Я опытный врач, фрау фон Наундорф. Он выглядел так, как будто собирался наказать ее. - Когда я осматривал вас, я не мог понять, зачем вы пришли ко мне. У тебя было идеальное зрение, а что касается головных болей, то первый врач, которого нужно посетить, это терапевт.

- Ну, я...

'Пожалуйста. Затем вы упомянули Арно и Вернера Лустенбергера. Могу я спросить, почему?'

- Я помню, как встретил его, и он...

- Буду признателен за откровенность со мной, фрау фон Наундорф.

Она не ответила, внимательно наблюдая за ним: он поднял брови в ожидании ответа.

- Я думал, что был вежлив: вы упомянули, что работали в Медицинской школе Шарите, и я вспомнил, что встретил там студента, и я...

- Скажите мне, кто вы на самом деле, фрау фон Наундорф.

Она не знала, что ответить, поэтому просто улыбнулась ему в ответ.

'Друг.'

- Ты знаешь Арно?

- Я знаю кое-кого, кто знает его.

- Я полагаю, что вы пришли ко мне, фрау фон Наундорф, с единственной целью - связаться с Арно. Вы поймете, что я беру на себя огромный риск, говоря это, поэтому я надеюсь, что вы можете мне доверять.

"Человека, который знает его и хочет узнать о его местонахождении, зовут Тадаши Кимура. Он...

Последовало долгое молчание. Стул доктора Фогта был отодвинут назад, и его лицо оказалось в тени, но теперь он двинулся вперед. София ничего не сказала, но достала из сумочки книгу и положила ее на стол.

Доктор Фогт подобрал его. - Мой небольшой вклад в медицинскую науку, фрау фон Наундорф.

- Внутри что-то написано, доктор Фогт.

К А - всегда в моих мыслях, Т.

- Если вам случится узнать, где находится Арно, доктор Фогт, и показать ему книгу, то он узнает, кто написал эту надпись.

Доктор кивнул и сунул книгу в ящик стола. - Боюсь, у нас мало времени, фрау фон Наундорф, но нам действительно следует продолжить эту консультацию. Иногда по выходным я вижу пациентов у себя дома в Шмаргендорфе. Не могли бы вы приехать в субботу днем?

Она кивнула, и доктор протянул ей лист бумаги со своим адресом.

- Если вы едете на машине, лучше припарковаться на Райхенхаллер-штрассе, но я уверен, что вы примете все необходимые меры предосторожности.


София и Джек встретились на следующий день - в пятницу, на следующий день после ее встречи с доктором Фогтом и за день до того, как она должна была увидеться с ним в Шмаргендорфе. Это была их третья встреча на той неделе - вторая в Тиргартене. Оба знали, насколько это рискованно.

- Может быть, это ловушка?

- Могло бы, София, но за последние несколько лет я понял, что ловушкой может стать что угодно, даже просто прогулка по улице в магазин. Боюсь, такова природа того, чем мы занимаемся. Нам просто нужно быть как можно более осторожными, а затем надеяться, что мы примем правильное решение. Звучит так, как будто доктор Фогт вполне может быть связующим звеном с Арно. Только будь осторожен: я тоже пойду туда и подожду в пределах видимости твоей машины. Я чувствую, что должен быть там.


Она покинула свою квартиру в Шарлоттенбурге в половине третьего и проехала небольшое расстояние до Шмаргендорфа на юго-западе города.

Доктор жил в маленьком, но очень элегантном доме на Кольбергерплац. Доктор Фогт сам открыл дверь и провел ее внутрь. Она заметила, что он проверил улицу, прежде чем закрыть входную дверь и запереть ее на два засова. Он провел ее в гостиную в задней части дома, через полузакрытые жалюзи был виден небольшой обнесенный стеной сад. Они сели, и он спросил, хорошо ли она доехала, и она ответила, что приехала только из Шарлоттенбурга и могла бы дойти пешком, и они оба нервно засмеялись.

- Спасибо за книгу, фрау фон Наундорф. Это было очень ценно". Она заметила, что доктор Фогт нервничает, барабанит пальцами по спинке стула и возится со своими наручными часами.

- Вы не возражаете, если я попрошу вас спуститься в подвал? Мой кабинет там.

У молодого человека, сидевшего в кабинете, были темные волосы и темные глаза, и он выглядел нервным. У него была нездоровая бледность, и он быстро встал, когда она вошла в комнату, и кивнул ей.

- Фрау фон Наундорф, могу я представить вас Арно Маркусу?


## Глава 28


Германия и Франция


Январь и февраль 1941 г.

Дела пошли быстро в тот субботний день в Берлине, когда София и Арно Маркус встретились в подвале доктора Фогта. Она объяснила, что ее коллега - человек, который был в контакте с Тадаси Кимурой - ждал на соседней улице.

- Если я смогу привести его, это сильно облегчит дело. Он собирается помочь вывезти Арно из Германии.

'В Англию?'

- Конечно, Арно.

- А кто этот человек?

- Я обещаю тебе, что он тот, кому ты можешь доверять. Недавно он видел Тадаши.

- Там есть боковые ворота, скажи ему, пусть использует их и проходит через заднюю часть дома. Я открою его.

Через несколько минут все четверо собрались в кабинете. Это была одна из трех комнат в подвале, одна из которых оказалась спальней Арно. Другой была небольшая ванная комната. Джек начал было говорить, но Арно остановил его.

- Скажи мне, как Тадаши?

- Он в безопасности, его никто ни в чем не подозревает, но он вне себя переживает за вас.

"Я знал, что он будет, и я обещаю вам, что у меня было искушение связаться с ним, но Людо сказал, что это будет слишком опасно".

- Мы не могли быть уверены, не так ли? Мы не знали, что с ним случилось и следили ли за ним, и я подумал, что если мы попытаемся установить какой-либо контакт, это может поставить под угрозу безопасность Арно".

- Позвольте мне рассказать вам, что произошло. Арно провел рукой по своим длинным волосам. "Я покинул квартиру Тадаши на Брюкен-аллее где-то в середине июля 1939 года, то есть давным-давно. Людо думает, что у меня нервный срыв.

"Он так долго сидел там взаперти и был абсолютно уверен, что гестапо арестует его в любой момент: он стал совсем параноиком. Я пытался сказать ему, что он был не прав, но он был в ужасном состоянии. Я поражен, что он нашел меня.

"Помню, я был убежден, что обречен, но думал, что если я покину квартиру Тадаши, то, по крайней мере, спасу его. Я уехал в среду, и следующие несколько дней были ошеломляющими: я помню, как видел полицейского и шел, чтобы сдаться, но потом он перешел дорогу, и, насколько я помню, однажды ночью я спал в парке, а затем пошел в Еврейское кладбище на Шенхаузер-аллее. Ты знаешь это?'

Джек покачал головой, но София ответила: "Это в Пренцлауэр-Берг, верно?"

"Да, там похоронены мои родители, и я решил посетить их могилы и в итоге остался на кладбище на три или четыре дня. Невероятно, но кладбище все еще открыто, и время от времени происходят захоронения, так что я слонялся вокруг днем и спал в подлеске ночью. К счастью, было лето. Через несколько дней я понял, что должен покинуть кладбище, но понятия не имел, куда идти. Потом я вспомнил Людо. Он-'

- Могу я кое-что сказать, пожалуйста? Доктор сидел рядом с Арно, нервно постукивая ногой по ковру. "Отношения между Арно и мной... Я должен объяснить, что это... позвольте мне сказать так: я был личным репетитором Арно в медицинском институте, и однажды на первом курсе он пришел ко мне... вы в порядке". когда я говорю это, Арно? Младший кивнул. "Он пришел ко мне по поводу своих чувств: он объяснил, что чувствует влечение к мужчинам, и это вызывает у него много личных конфликтов. Он задавался вопросом, следует ли ему обратиться за помощью, и хотел знать, не окажет ли это неблагоприятное влияние на его карьеру. Я объяснил ему, как я... ты оценишь, что я доверяю тебе здесь... Я объяснил, что у меня тоже были эти чувства, и я научился быть очень осторожным с ними. У нас установилось то, что я бы назвал очень сильным взаимопониманием, но я должен подчеркнуть, что это были платонические отношения: иначе было бы совершенно неправильно, поскольку Арно был одним из моих учеников. Продолжай, Арно.

"Итак, я нашел Людо: я нашел его в телефонном справочнике и увидел, что у него есть кабинеты для консультаций на Беренштрассе, и пошел туда. Людо был явно шокирован, но очень добр и смел. Он вернул меня сюда, где я и был с тех пор: полтора года. Здесь меньше ограничений, чем в квартире Тадаши, и есть внутренний дворик, куда я выхожу, когда темно, и никто его не видит".

"Я бы сказал, что первые несколько месяцев Арно был в очень плохом психологическом состоянии, очень тревожным и даже довольно параноидальным. Мне потребовалось некоторое время, чтобы правильно подобрать лекарство, но с тех пор наступило заметное улучшение. Сейчас он усердно учится, хорошо ест и чувствует себя намного лучше, но...

- Но как долго я могу оставаться здесь? Я подвергаю Людо опасности, находясь здесь. Если у меня будет возможность уехать из Берлина и попасть в Англию... Вы действительно можете мне помочь?

Джек сказал, что это, конечно, возможно, но им нужно придумать план, а это может занять несколько недель.

- В ваших же интересах доставить меня в Англию, не так ли? Как только я окажусь там, Тадаши начнет снабжать вас информацией, так что у вас будет стимул.

Джек сказал, что это правда, и это еще одна причина, по которой они двинулись дальше. - Я хочу, чтобы ты написал письмо Тадаши. Скажите ему, что вы в порядке, и напишите что-нибудь личное, чтобы он знал, что это искренне. Разумеется, не сообщайте никаких подробностей о том, где вы находитесь, или имен. Я отнесу ему письмо и принесу его ответ. Боюсь, это единственный контакт, который у вас с ним будет.


- Либо ты сумасшедшая, София, либо гений: не могу решить, что именно.

Она улыбнулась и разгладила карту на столе между ними. Она пришла в квартиру Джека на Сехсишештрассе только во второй раз. Они планировали побег Арно.

- Вы уверены, что Лондон не позволит нам попытаться вывезти его через Швейцарию? Это самый очевидный путь... Я не уверен, что это лучшая альтернатива, если они все еще не заинтересованы.

- Их забота - не доставить его в Швейцарию, а вывезти из нее, а затем - в Англию. Лично я не понимаю, в чем проблема, если Арно останется в Швейцарии: с ним разберутся с конспиративной квартирой, и он сможет передать ему сообщение, о котором он договорился с Кимурой, но, видимо, это должна быть Англия... и Лондон отчаянно нуждаются в том, чтобы Кимура возобновил свою деятельность. Вот почему они настаивают на том, чтобы доставить его во Францию. Ваш план очень умный.


Когда Карл-Генрих фон Наундорф оставил свою работу юриста в 1934 году и присоединился к СС, его звание в течение первых нескольких месяцев было званием гауптштурмфюрера, что приравнивалось к капитану регулярной армии. Вскоре его повысили до штурмбаннфюрера, но форма гауптштурмфюрера осталась в шкафу в их квартире. При каждом повышении Карл-Генрих настаивал на сохранении своей старой формы. Он также хранил свои старые эсэсовские удостоверения личности, аккуратную стопку в ящике стола, который открывал редко.

Они лежали в основе плана Софии, наряду с другим документом, который был необходим для путешествия. Как только они получили добро из Лондона и были согласованы даты, она начала действовать быстро.

В первый понедельник февраля Джек отнес бумаги в киоск на Будапештерштрассе. Райнхард подмигнул Джеку и сказал "Пятница", даже не шевеля губами. На следующее утро Харальд Меттлер забрал удостоверение личности и на следующий день взял его с собой в свою курьерскую поездку в Берн. В аэропорту он прошел мимо Ноэля Филлипса и во время встречи, длившейся не более пары секунд, подсунул ему конверт. То же самое произошло на следующее утро - в четверг - когда он вернулся в аэропорт, чтобы вернуться в Берлин. К пятнице документы были у Джека, и днем он показывал их Софии в своей квартире.

"Я не могу поверить, как хорошо они выглядят!"

"Очевидно, они используют лучшего фальсификатора в Швейцарии. Они привезли его в Берн, и он работал над ними всю среду вечером. Вы уверены, что Карл-Генрих их не упустит?

'Я сомневаюсь в этом; в этом ящике у него еще четыре удостоверения личности, и он никогда не смотрит на них. Разрешение на поездку - нет никаких причин, по которым он мог бы подумать, что оно у нас все еще есть. Мы использовали его прошлым летом, когда ездили на несколько дней в Аахен".

- А теперь он позволяет вам съездить на машине в Страсбург и обратно в Берлин за один раз в феврале. А удостоверение личности... фотография выглядит убедительно, согласны?

'Полностью. Он выглядит умным в этой форме и кепке. Хорошо, что Карл-Генрих настоял на их сохранении. Он никогда не узнает, насколько полезным он был! И дата рождения..."

"Они изменили его с дня рождения Карла-Генриха в 1900 году на точную дату дня рождения Арно в 1914 году. Очевидно, будет безопаснее, если он когда-нибудь спросит, люди обычно не забывают свой собственный день рождения".

Подготовка Софии к путешествию не оставляла ничего на волю случая. Она сказала мужу, что планирует поехать в Майнц, чтобы навестить тетю своей покойной матери.

- Эта старая корова - я думал, ты ее терпеть не можешь?

- Не могу, Карл-Генрих, но ей недолго осталось. Я чувствую, что это правильно. У нее куча денег, и я не хочу, чтобы она меня забыла!

- И ты действительно хочешь туда поехать?

- В нем спокойнее, чем в поезде, в эти дни так много народу, Карл-Генрих, и еще бомбежки.

- Позвонишь мне, когда вернешься - обещаешь?

Она уехала с Потсдаммерштрассе в шесть утра в среду, 12 февраля. Накануне вечером она вытащила "мерседес" из подвального гаража и припарковала его на улице. Она сказала горничной, что вернется поздно на следующий день, отчаянно надеясь, что не просчиталась в пути.

Было еще темно, когда она остановилась на заранее оговоренном месте на Райхенхаллер-штрассе. Через несколько мгновений из тени вышла темная фигура и скользнула на пассажирское сиденье. Он выглядел испуганным; пот стекает по его лицу, а руки трясутся.

Она включила передачу и тронулась с места, повернув направо и проехав мимо дома доктора Фогта на Кольбергер-плац. Она притормозила достаточно, чтобы две фигуры у окна верхнего этажа увидели, что Арно благополучно добрался до машины.

Джек Миллер пришел в дом накануне утром и остался, чтобы посмотреть, все ли идет по плану: что Арно был готов вовремя, что он знал, что его история, что его форма была правильной, и в нужное время - не слишком рано , не слишком поздно - он выскользнул из задней части дома и через боковые ворота на свое свидание с Софией.


Сразу после Ванзее София съехала на обочину. Пока они ехали, она объясняла Арно все, что могла, о машине. Она понимала, что офицер СС, которого везла его жена, выглядела подозрительно, и хотела, чтобы он был за рулем к тому времени, когда они доберутся до Потсдама.

В Потсдаме было тихо, всего один контрольно-пропускной пункт, который им пропустили, и они были в Лейпциге еще до десяти. На дороге было очень мало движения, кроме военной техники, и большинство из них двигалось на восток, в противоположном направлении. До Вюрцбурга оставалось еще четыре часа, включая долгое ожидание заправки машины топливом. Они ели бутерброды в машине, пока ждали.

Следующим этапом пути был Гейдельберг. За городом находился контрольно-пропускной пункт, и в половине третьего они подошли к началу очереди, и допрос был более строгим, чем они ожидали.

Вы понимаете, что прибудете в Страсбург после наступления темноты, сэр?

Не лучше ли остаться в Гейдельберге?

Где базируется ваш полк, сэр?

Как долго ваш отпуск?

Когда их в конце концов пустили через напряжение, в машине можно было порезаться ножом.

"Было безумно пытаться совершить это путешествие за один день".

- Мы делаем это для тебя, Арно. Не волнуйся, мы должны быть в Страсбурге к шести.

- Нам еще нужно пересечь границу.

"Мне сказали, что это не совсем граница: Страсбург теперь часть Рейха - он больше не во Франции".


Они направились в средневековый центр Страсбурга. На контрольно-пропускном пункте на окраине города офицер вермахта спросил, не нужна ли им помощь в поиске пункта назначения, и Арно, который, к удивлению Софии, превратился в офицера СС, ответил, что в этом нет необходимости, и когда полицейский пробормотал: что-то о Сопротивлении и городе, который не всегда был в безопасности, Арно огрызнулся и сказал, что удивлен, что Вермахт не держит эти вопросы под контролем.

Небольшой отель они нашли недалеко от Пляс-дю-Тампль-Нёф. Когда они подошли к нему по узкой мощеной улице, открылись две большие двери, и они въехали прямо в крытый двор. Только когда он вышел из машины, Арно понял, насколько он измотан.


Отелем управляла пара, работавшая на Сопротивление, а остальные четыре комнаты были заняты членами той же группы. София уехала из Страсбурга рано утром следующего дня. Она планировала остаться в Майнце ровно настолько, чтобы ее тетя поняла, что она была там, а затем вернуться в Берлин.

Арно Маркус оставался в Страсбурге до обеда в тот четверг. "Сегодня полнолуние и ясная погода, так что сбор на сегодня готов. Но мы должны тщательно рассчитать время нашего путешествия: мы не хотим торчать рядом с зоной посадки, но и не хотим выходить на дорогу, когда темнеет".

Арно был одет как сельскохозяйственный рабочий, когда фургон направлялся на запад из Страсбурга через Эльзас в Труа. Незадолго до города они въехали во двор фермы, где припарковались в сарае. Когда Арно перенесли в багажник автомобиля, водитель фургона объяснил, что теперь за ним присматривает другая группа.

- Они отвезут вас к месту сбора. Ты будешь прятаться в лесу пять или шесть часов. Всегда оставайтесь рядом с Эрве. Удачи.'

В лесу было холодно и гробово тихо: Арно и Эрве прижались друг к другу, прикрытые брезентом. Вскоре после полуночи Арно заметил, что кто-то присел под брезентом и разговаривает с Эрве, который встал и показал, что Арно тоже должен. Он был посреди небольшой вооруженной группы, которая ползла по лесу, пока не остановилась. Впереди было длинное поле с зажженными по периметру факелами. Почти сразу же он услышал звук приближающегося самолета, а через несколько мгновений увидел его: маленький самолет, покачивающийся в воздухе, казалось, что он падает, а не снижается, и когда он приземлился, казалось, что он ускоряется, прежде чем внезапно остановиться и быстро развернуться. столкнуться с тем направлением, откуда оно пришло.

Арно знал, что его торопят к самолету, его пропеллеры на носу все еще работают. Он подождал, пока выгрузят канистры, а затем его подтолкнули к металлической лестнице, прикрепленной к левому борту фюзеляжа. Пара рук протянулась изнутри самолета и втянула его головой вперед, когда самолет начал рулить по полю.

Он обнаружил, что сгорбился в тесном заднем отсеке. Напротив него стоял улыбающийся мужчина, который наклонился и тепло пожал ему руку.

- Рад познакомиться с вами, Арно. Меня зовут Барнаби Аллен, но, пожалуйста, зовите меня Барни.


## Глава 29


Берлин


февраль 1941 г.

пятница, 14 февраля

Мой дорогой Т

Я благополучно прибыл вчера. Путешествие прошло хорошо, хотя я не хотел бы совершать его слишком часто!

За мной очень хорошо ухаживают, и были приняты меры для того, чтобы я вскоре возобновил учебу. Здесь все очень добры и относятся ко мне как к важному гостю.

Помнится, ты рассказывал мне о своем любимом черном коте Кагуе - до какой прекрасной старости он дожил! Вы явно его очень любили, и я подумал о своем псе Ханси: он умер, когда мне было десять лет, но я помню его так ясно, как если бы он сейчас сидел рядом со мной, я даже слышу, как он тяжело дышит, и чувствую его теплый бок у себя на груди. нога.

Пожалуйста, будьте уверены, что все хорошо со мной, и я надеюсь, что с вами. Я с нетерпением жду момента, когда мы снова будем вместе.

А


Организация встреч с Тадаси Кимурой всегда была делом непростым. Тадаши был одним из горстки явно неевропейцев в Берлине. Куда бы он ни пошел, все вокруг оборачивались, и хотя Берлин был Берлином, это означало, что люди избегали глазеть на него слишком откровенно, тем не менее было очевидно, что его замечали, куда бы он ни пошел.

Джек Миллер старался избегать посещения квартиры Тадаши на Брюкен-аллее: это была тихая улица, из тех, где замечают приход и уход, и хотя боковой вход в апартаменты помогал, риск все же был. Самым безопасным - или наименее опасным - местом была собственная квартира Миллера на Сехсише-штрассе. Это была гораздо более оживленная улица, а в следующем квартале находился специализированный магазин канцтоваров, который продавал самую качественную писчую бумагу в Берлине. Тадаши был там клиентом в течение многих лет.

У квартиры Джека был отдельный вход в задней части дома, куда можно было попасть через небольшой переулок, идущий с улицы. И вот они встретились в последний вторник февраля, 25- го .

Был поздний полдень, не по сезону теплый день, когда люди переоделись в ожидании холода. Тадаши вошел через незапертый вход и входную дверь Джека.

- Ты выглядишь разгоряченным и взволнованным, Тадаши. Ты бегал?

- Нет, стало очень тепло. Могу я снять пальто? Он уже снял обувь, хотя Джек и сказал ему, что ему не о чем беспокоиться, что явно привело посетителя в ужас.

- Ты сказал, что у тебя что-то есть, Джек?

Он вручил Тадаши коричневый конверт, который дипломат осторожно открыл, словно это было что-то хрупкое. Он надел очки для чтения, и Джек смотрел, как Тадаши читает письмо, не проявляя никаких явных эмоций. Закончив, он кивнул и сложил письмо.

- Ты доволен этим, Тадаши?

Тадаши развернул письмо и перечитал его еще раз, и на этот раз во время чтения он читал с легким оттенком эмоций, намеком на грустную улыбку, а когда он закончил, то коснулся уголка одного глаза большим пальцем.

"Разговоры о кошках и собаках были согласованным кодом, чтобы сказать мне, что все действительно в порядке". Он положил письмо в карман.

- Пожалуйста, мне нужно письмо, Тадаши.

- Я не могу оставить его?

- Абсолютно нет, это слишком опасно.

Он передал письмо Джеку, который разорвал его в клочья, а затем бросил в пепельницу, прежде чем поджечь. Они оба ничего не сказали, наблюдая, как письмо превращается в черный пепел.

- Тадаши, теперь ты уверен, что Арно в безопасности, надеюсь, ты...

Дипломат поднял голову. - Я дал тебе слово, не так ли? Неужели ты думаешь, что я ни на минуту не удержу его?

Джек сказал, конечно, что нет, и если Тадаши будет готов, он расскажет ему о мертвом почтовом ящике, который он установил для передачи документов. Они обсуждали это большую часть часа, сверяясь с картой, и к настоящему времени снаружи стемнело, и Тадаши сказал, что ему лучше двигаться дальше.

В холле он надел туфли и пальто и повернулся лицом к Джеку, стоя в почти официальной манере. Казалось, он глубоко задумался, и прошло некоторое время, прежде чем он заговорил. - Это для меня очень серьезное дело, понимаешь, Джек: хоть я и делаю это для Арно, информация, которую я передам тебе, может изменить исход войны... и я совершу измену. '

Он наполовину повернулся к двери и снова помедлил, прежде чем повернуться лицом к Джеку. "Знаешь, у нас была черная кошка по имени Кагуя; имя означает сияющую ночь. В нашей культуре мы верим, что черные кошки защищают от несчастий".

Он сделал короткую паузу, затем склонил голову и ушел.


Положение Тадаси Кимуры в посольстве Японии на Граф Шпрее Штрассе значительно повысилось в феврале 1941 года, когда Хироши Осима был повторно назначен послом страны в Берлине.

Тадаси был отправлен в посольство в начале 1938 года, а Осима прибыл послом позже в том же году. Даже в Берлине трудно было бы найти более иерархическое учреждение, чем японское посольство: каждый знал свое место и правила формальности. Но, несмотря на это, между новым послом и его вторым секретарем существовала связь. Связь лежала в лабиринтной структуре самурайских кланов и обязательствах, которые те, кто был связан с кланами, чувствовали к другим его членам.

Хироши Осима принадлежал к известному клану самураев из района Тюбу на Хонсю, видными членами которого была семья матери Тадаси. Семьи знали друг друга. Было взаимное уважение. Вскоре Осима заметил способности молодого человека. Он был впечатлен тем, что Тадаши был одним из немногих дипломатов в его посольстве, свободно владеющих немецким языком. Он нашел его трудолюбивым и, в отличие от многих других младших дипломатов, более независимым мышлением, более склонным подвергать сомнению официальную линию на встречах.

Но период пребывания Осимы в качестве посла внезапно закончился в конце 1939 года. Японское правительство было в ярости, потому что не знало заранее о нацистско-советском пакте, и их посол в Берлине взял на себя вину за это. Поскольку Тадаши приобрел репутацию человека Осимы, он менее преуспел при преемнике Осимы, Сабуро Курусу. Но, к его радости, Осима был повторно назначен в феврале 1941 года. Осима пользовался большим уважением у нацистского руководства, включая Гитлера. Он был известен как сторонник жесткой линии и энтузиаст нацистской политики. В Берлине ходили слухи, что Германия потребовала возвращения Осимы.

Вскоре он устроился поудобнее на Граф Шпрее Штрассе. Одним из первых его действий была реорганизация личного кабинета. Он был удивлен, сказал он начальнику штаба, что человек со способностями Тадаси Кимуры до сих пор остается вторым секретарем. Он хотел, чтобы Тадаши работал непосредственно с ним, и его должны были повысить до первого секретаря.

Вскоре Осима возобновил свои тесные отношения с немецкими официальными лицами. Тадаси Кимура часто сопровождал своего посла на встречах с высокопоставленными чиновниками, тихо сидел позади него, делал заметки, иногда передавая одну Осиме, чтобы тот подсказал ему, иногда помогая с переводом.

Когда он возвращался в посольство, он всегда печатал подробный отчет о встрече. Часто это занимало его до поздней ночи, и коллеги уговаривали его вернуться домой, но он настаивал на том, чтобы закончить свой отчет: утром посол всегда находил аккуратно отпечатанный отчет на своем столе.

Были и другие встречи, слишком важные для первого секретаря, часто с Гитлером и его министром иностранных дел фон Риббентропом, на которых Осима был один. Они, как правило, происходили позже днем или даже ночью. Часто они носили неформальный характер - больше разговоров, чем встреч, и от этого тем более показательны. Первым делом утром после любой из этих встреч Тадаси Кимура или один из других первых секретарей садился напротив посла, и тот читал вслух свои записи, добавляя то наблюдение, то мысль. Затем они должны были быть записаны в отчет и, как и в случае с другими, переданы в Токио после того, как один из клерков разведки посольства зашифровал его с помощью неприступной шифровальной машины типа B.

Документы предоставили ценную информацию как о немецком мышлении и их планах, так и о планах Японии. Осима был умным человеком: он знал, когда дать немцам немного больше информации в надежде, что они ответят тем же.

А собранный Кимурой материал имел исключительную ценность. Это дало представление о растущем гневе Японии на американцев и разочаровании их экономическими санкциями. По ходу 1941 года отношения между Японией и Соединенными Штатами ухудшались, и враждебные намерения Японии стали очевидны. На одной из своих первых встреч в Берлине Осима сказал фон Риббентропу, что Япония будет готова присоединиться к Германии в нападении на Британскую империю и Соединенные Штаты. Приоритет Осимы, казалось, заключался в том, чтобы убедить правительство Германии в том, что в случае объявления Японией войны Соединенным Штатам - что все больше казалось вопросом времени, а не если - они должны присоединиться к ним в войне против Соединенных Штатов.

И Осима также был посвящен в сверхсекретные военные намерения Японии. Эти документы были настолько секретными, что Кимура редко видел их, во всяком случае, не в деталях. Посол хранил их в своем личном сейфе, но иногда вынимал их, когда Кимура был в комнате. Здесь он выбирал половину предложения, там имя или место. Сначала было трудно получить больше, чем представление о планах Японии, но постепенно вырисовывалась картина.

То, что он обнаружил, потрясло его до глубины души.

То, что Тадаси Кимура передал британцам, было продиктовано обстоятельствами: отчеты, как правило, были длинными, а фотографировать их с помощью крошечной камеры Minox Riga, которую дал ему Джек, было сложным и трудоемким делом. Ему нужно было выбрать время, когда он был уверен, что его никто не побеспокоит, - отсюда его готовность работать допоздна. Он хотел убедиться, что они актуальны, а некоторые он отказался фотографировать, потому что чувствовал, что это каким-то образом представляет собой большую измену. Они, как правило, включают любые ссылки на императора.

Обычно он ждал, пока у него не было трех законченных полос пленки, сто пятьдесят кадров. Он заворачивал пленку в папиросную бумагу, а затем осторожно помещал ее в куски картона, обматывал их лентой и помещал в конверт.

А потом он заходил в бар на Гогенцоллерндамм.


Никто не был уверен, что у бара есть название. Он был известен как дом Гюнтера в честь давно умершего владельца, и его фасция стала неразборчивой. Но, несмотря на это, он имел репутацию элегантного места, расположенного в северной части Гогенцоллерндамма, где люди, которые хотели остаться наедине с собой, могли спокойно выпить, не беспокоясь. Туалеты находились сзади, за небольшим, обнесенным стеной двором. В средней кабине Тадаши аккуратно приклеил картонную полосу с пленкой к задней части бачка. Промежуток между ним и стеной был настолько узким, что его невозможно было заметить.

На следующий день Джек приходил к Гюнтеру и заходил в ту же кабинку, где выбивал картон с помощью металлического гребня, который он изготовил специально для этой цели.

На следующее утро он сунул его Райнхарду в киоск на Будапештер-штрассе. Уходя, он был уверен, что она начала свое путешествие в Швейцарию, а оттуда в Лондон. Он часто задавался вопросом, что было на пленке, и решил однажды спросить об этом Тадаши.


## Глава 30


Лондон


март 1941 г.

Барни Аллен был офицером МИ-6 более шести лет. Он почти не сожалел о том, что поступил на службу, хотя, конечно, были времена, когда он скучал по волнению ипподрома и нахождению вне дома. Он редко отступал от мнения, что лошади были более приятными компаньонами, чем его коллеги по Бродвею и люди в целом.

Но знание того, насколько он был эффективен как офицер разведки, с лихвой компенсировало это. - Твоя стая волков, а, Барни... очень хороша, я слышал? коллеги приглушенно замечали, проходя по узким коридорам. Невольно им было трудно скрыть чувство восхищения, наряду с неизбежной завистью, которая так пронизывала здание.

Но одним из аспектов работы, который не нравился Барни Аллену, были собрания. Они, как правило, слишком долго и бесцельно болтали, чаще о канцелярской политике и личном продвижении, чем о служении разведке.

Встречи внутри Службы были одним делом, но встречи в других местах были отмечены бессмысленными проявлениями соперничества и споров о том, кто что контролирует: "сферы влияния", как это называлось. Так было в случае с МИ-5 и специальным отделом, а также с различными департаментами Уайтхолла, особенно с военным министерством и министерством иностранных дел.

Но встречи со спецслужбами других стран, как правило, были пронизаны особенно сильным напряжением и изрядной долей недоверия. Поначалу Барни Аллен был озадачен этим, и ему потребовалась пара лет, чтобы полностью осознать, что если работа состоит в том, чтобы с подозрением относиться к врагам, неудивительно, что и союзники рассматриваются в том же свете.

Особенно это касалось американцев, и это была еще одна причина, по которой Барни Аллен не ждал встречи, которая была назначена с ними в министерстве иностранных дел.

- Что Оскар Уайльд якобы сказал об американцах, Пирс?

- Я не знал, что он что-то говорил о них, Барни.

- Что-то связанное с тем, что у нас с ними все общее, кроме языка?

Пьер Деверо рассмеялся и сказал, что это очень хорошо, и он должен помнить об этом, хотя, возможно, не на сегодняшнем утреннем собрании.

- В конце концов, мы на одной стороне, Барни.

- Не всегда хочется.

- Нет, но я подозреваю, что это в большей степени зависит от личности, чем от всего остального.

- Он будет на собрании?

"Дженкинс? Конечно. Но есть парень из Вашингтона, который будет их вести, и он является причиной этой встречи. Мне сказали, что он представится как Остин, и это все, что мы о нем знаем. Очевидно, он ужасно важен, так как возглавляет Управление стратегических служб, то есть, по меркам МИ-6, он старше меня. Он превосходит Дженкинса по званию, так что я полагаю, что этот нежелательный человек будет вести себя наилучшим образом.


Джозеф Дженкинс действительно вел себя наилучшим образом. Он был одним из самых высокопоставленных сотрудников УСС в их лондонской резидентуры, но у него были заведомо сложные отношения со своими британскими коллегами. Это был полноватый южанин, колючий и обидчивый, особенно если его звали Джо, а не Иосифом: он боялся, что его спутают со Сталиным.

Но он действительно вел себя наилучшим образом перед высоким болезненно худым мужчиной с манерой поведения академика, который представился Остином. Его и Дженкинса сопровождали военно-воздушные и военно-морские атташе из их посольства. К Деверо и Аллену присоединились вице-маршал авиации Фрэнк Гамильтон из разведывательного отдела Королевских ВВС и контр-адмирал из отдела морской разведки.

По дороге от Сент-Джеймс Пьерс Деверо отрепетировал свое вступительное слово: " Рад, что вы смогли присоединиться к нам... приветствую возможность поделиться разведданными... единственное право предупредить вас о важной информации, полученной нами в отношении Соединенных Штатов..." Барни здесь проинструктирую вас...

Но прежде чем он успел заговорить, Остин прочистил горло и поблагодарил всех, кто присоединился к нему. - Могу я сказать, насколько Соединенные Штаты ценят информацию, которую вы нам передали? Он говорил так, чтобы его не перебивали.

"Мы полностью осознаем важность этой информации. Мы не сомневаемся, что ваш источник, - он посмотрел прямо на Барни, - имеет очень хорошее положение, и хотя я не хотел бы смущать вас, спрашивая, кто они, мы уверены, что сможем сузить их до горстки людей в японском посольстве. в Берлине.

- Я говорю, Остин, что цель этой встречи, конечно же, не в этом. Нам неудобно, что это превращается в игру "охота на агента". Любое обсуждение подобного рода является неуместным и может привести к тому, что наш источник будет скомпрометирован".

- Это последнее, что я собираюсь делать, мистер Деверо. Пирс ощетинился, когда американец произнес "х" в своей фамилии. - Позвольте мне выразить это по-другому. Когда я сказал, как сильно мы ценим вашу помощь, я имел в виду это. Мы очень ценим это. Части отчетов, которые вы нам передали, безусловно, подтверждают наши собственные данные о том, что у Японии действительно есть враждебные намерения по отношению к Соединенным Штатам Америки.

"Но я хочу сделать важное замечание: Соединенные Штаты остаются нейтральной страной. Мы ни с кем не воюем, и как нейтральной стране мы должны быть предельно осторожными в том, как мы обращаемся с такой разведкой и как мы на нее реагируем. Если бы мы переиграли, мы могли бы спровоцировать конфликт и тем самым показаться агрессорами.

- Вы, должно быть, заметили, что я сказал, что сведения, полученные от вашего источника, подтверждают наши собственные сведения. Это цель моего визита в Великобританию. Соединенным Штатам было бы полезно, если бы распространение информации из вашего источника было ограничено еще больше, чем сейчас.

"Однако мы едва ли придаем этому значение, Остин". Это был первый раз, когда Барни Аллен заговорил. "Это не то, что мы публикуем в "Таймс "!"

"Но он имеет более широкое распространение, чем мы могли бы счесть полезным: мое правительство считает, что его подталкивают к поспешным действиям, время которых может быть выбрано не нами".

- Я все еще пытаюсь...

Остин поднял руку, призывая Пирса Деверо остановиться. Он наклонился вперед. Остальные семеро за столом сделали то же самое.

"То, чем я поделюсь с вами сейчас, является совершенно секретным, и ни одно слово из этого не покинет эту комнату. С начала 1939 года - до начала войны - министерство иностранных дел Японии использовало шифровальное устройство, называемое шифровальной машиной типа B, которое, по их мнению, неуязвимо. Однако с сентября прошлого года мы смогли расшифровать сообщения, проходящие через эту машину, которую мы назвали Purple.

"С тех пор, как в начале этого года он вернулся в посольство, посол Осима активно пользуется Purple. Причина, по которой мы смогли сузить ваш источник до горстки людей в посольстве, заключается в том, что разделы ваших отчетов часто идентичны материалам, которые мы перехватываем через Purple из Осимы.

"Не поймите меня неправильно: это чрезвычайно полезно для нас, и именно это я имею в виду, говоря, что это подтверждает сообщения Осимы - проверяет их, если хотите. Но последнее, чего мы хотим, это предупредить японцев о том, что мы знаем. Вот почему мы просим вас быть более... осмотрительными с вашим источником. Мы же не хотим пугать лошадей, правда, мистер Аллен?

Барни Аллен собирался ответить. Он задавался вопросом, было ли упоминание о лошадях предназначено для того, чтобы показать, как много Остин знает о нем.

- Мы знаем, что задумал адмирал Ямамото. Мы знаем, что они положили глаз на наш Тихоокеанский флот. Мы знаем, что Осима пытается убедить Берлин присоединиться к любой войне против Соединенных Штатов". Он сделал жест, который можно было интерпретировать только как "предоставь это нам".

Пирс Деверо сказал, что он все прекрасно понимает, и на самом деле он очень ценит откровенность Остина с ними, и, конечно же, самое последнее, что британское правительство хотело бы сделать, это... напугать лошадей... и в комнате раздался нервный смех, и все встал, чтобы уйти.

Пирс Деверо спросил контр-адмирала, не будет ли он так любезен проводить их гостя, потому что у него и мистера Аллена есть другие дела, которые нужно обсудить с вице-маршалом авиации.


- Что ты думаешь об этом, Фрэнк?

Вице-маршал авиации Фрэнк Гамильтон пожал плечами. "Американцы поднимают много шума, как им того хочется. Я думаю, что лучший способ действий - кивнуть в знак согласия, но продолжать, как прежде. Мы не можем позволить им указывать нам, как управлять нашими агентами, не так ли, Барни?

"Конечно, нет. Мне кажется, они хотят получить свой пирог и съесть его. Они же не на войне? Эта страна в значительной степени сама по себе, и это довольно чертовски раздражает, когда они находятся в стороне, пытаясь командовать, но отказываясь замарать руки. Каково твое мнение, Пирс?

- Ну... при нормальном ходе событий я бы согласился с вами обоими, это не их дело и так далее, и на самом деле, как бы это ни раздражало, в каком-то смысле это даже обнадеживает, не так ли? То, что Кимура дает нам, показывает, что мы на правильном пути. Часть меня согласна с Фрэнком в том, что мы должны вести себя правильно с американцами, но вести себя как раньше.

- А другая часть тебя, Пирс?

Пьер Деверо помолчал, выбирая из пачки сигарету и кладя ее обратно. - На днях Роли Пирсон говорил со мной - советник Уинстона по разведке. Он сказал, что Уинстон прекрасно знает, что Барни получает от Берлина, и считает это чрезвычайно полезным. Мнение Даунинг-стрит - то есть Уинстона и Роли - заключается в том, что иметь собственную линию разведки о том, что думают японцы, абсолютно необходимо, потому что, как только что сказал Остин, у них есть собственный источник, и мы не можем быть замечены в том, что мы в невыгодном положении. Но - и именно это он хотел донести - он хочет, чтобы мы были осторожны в обращении с разведданными. Очевидно, Уинстон и президент Рузвельт работают над этим рука об руку, гораздо ближе, чем мы предполагали. Роли сказал, что слишком сильный шум может сбить их с курса, который они проложили, - он употребил эту фразу.

- Итак, что нам делать с моим источником, Пирс?

- Скажи ему, чтобы он был еще осторожнее, тем более, что американцы подтвердили, что мы на правильном пути. Возможно, мы будем еще более избирательны в его распространении. Попросите Джека сказать ему, чтобы он был еще более избирательным в отношении того, что он нам отправляет: качество, а не количество. Не хотим испытать удачу, не так ли? Пока мы здесь, Фрэнк, не хочешь ли ты сообщить нам, где мы находимся с немецким самолетом?

"Мы все еще получаем отчеты от источника Барни в Берлине о "Фокке-Вульф 190". Достаточно сказать, что мы по-прежнему обеспокоены. Думаю, сейчас самое время посмотреть, сможем ли мы получить больше оперативной информации о заводах Фокке-Вульф в Бремене и Ошерслебене. Твои волки готовы рыскать там, Барни?

- Они ждут подходящей луны, насколько я понимаю, Фрэнк.


## Глава 31


Германия


апрель 1941 г.

- Вы хотите сказать, что никогда не были в Бремене, герр Миллер?

"Боюсь, что нет, рейхсспортфюрер, но поскольку "Вердер Бремен" так хорошо выступает на Гаулига Нидерсахсен, я решил, что действительно должен пойти туда, и когда я заметил, что на следующей неделе они играют с "Айнтрахтом Брауншвейгом" на Везерштадионе, я подумал, что это был бы идеальный вариант. возможность, учитывая, что две команды являются такими близкими соперниками".

Ганс фон Чаммер и Остен кивнули. Джек Миллер заметил, как распухла его грудь, когда Джек назвал его рейхсспортфюрером .

- А вы говорите, что министерство пропаганды отказывается предоставить вам разрешение на поездку.

"Очевидно, что Бремен - особенно чувствительная зона. Меня интересует только футбол, ты знаешь это.

- Был случай в Гамбурге, когда от меня потребовали...

- Это было недоразумение, рейхсспортфюрер . Я потерял.'

- Как ты мне сказал, да. Я не уверен, почему Бремен должен быть более чувствительным, чем Берлин. Оставьте это мне, но, герр Миллер...

- Да, рейхсспортфюрер?

- Сделай мне одолжение и не заблудись в Бремене, а?


- Как вы думаете, это хорошая идея, Карл-Генрих?

- Какая хорошая идея, моя дорогая?

- То, что я только что говорил тебе.

"Извините, это было долгое путешествие из Польши. Пожалуйста, начните снова".

София держала в руках экземпляр Frauen-Warte , журнала Frauenschaft , нацистской женской организации. "Я читал эту статью о том, как они отчаянно нуждаются в большем количестве добровольцев, и я подумал, что, возможно, мне следует делать больше. Похоже, что детские дома особенно нуждаются в волонтерах. У тех, кто в Берлине, есть вся необходимая помощь, но есть один под Магдебургом...

- Вам понадобится полдня, чтобы туда доехать.

- Надеюсь, вы не возражаете, Карл-Генрих, но я уже поговорила с надзирательницей. Я мог бы приехать во вторник утром, остаться на ночь - им нужны женщины, чтобы остаться там на ночь - и вернуться в Берлин в среду днем. Я чувствовал бы, что вношу свою лепту в военные действия, и если бы это сработало, я мог бы навещать их чаще".

Она подошла ближе к мужу и положила руку ему на бедро. Он улыбнулся и положил свою руку поверх ее.

- Ты очень хорошая женщина, София. Она провела рукой по ее волосам и заправила прядь за ухо. - Вы не можете иметь детей, но готовы с ними работать. Несомненно, именно это имеет в виду фюрер, когда говорит, что ожидает от каждого гражданина жертв. Конечно, вы должны это сделать. Это твой долг.


Им пришлось отказаться от использования Мемориальной церкви кайзера Вильгельма на Огюст-Виктория-плац, чтобы оберстлейтенант Эрнст Шольц оставил документы для сбора Джеку Миллеру.

Это работало хорошо, пока молодого человека в кладовой не призвали. Шольц и Миллер решили использовать клетку для хранения офицера Люфтваффе в подвале его многоквартирного дома на Дюссельдорферштрассе. Это было не идеально, но Джек Миллер изо всех сил пытался придумать места, которые были идеальными.

Шольц оставлял посылку каждые четыре или пять недель. Собрав отчет, Джек подошел к Курфюрстендамм и побродил по магазинам, так что к тому времени, когда он вернулся в свою квартиру на Сэксише-штрассе, он мог быть уверен, что за ним не следят. Он подождет, пока стемнеет, и задернет шторы, прежде чем запереть и запереть входную дверь и расстелить страницы отчета на своем столе. Чтобы сфотографировать это на его Minox Riga, могло уйти больше часа - чтобы убедиться, что свет правильный, перевернуть страницы, проверить правильность движения пленки между экспозициями. Он помещал полоски пленки в картонный конверт, а затем уничтожал документ, разрывая его на куски и сжигая в ванне. На следующее утро он отправил фильм на следующий этап путешествия, когда передал конверт Райнхарду в киоске на Будапештской улице.

У него было очень мало времени для изучения документов, но он, безусловно, смог понять, что разработка Focke-Wulf 190 идет хорошо. Он прочитал, как двигатель BMW 139 был заменен на 801, и после того, как кабина была перемещена, фюзеляж стал более прочным, и это было расценено как значительное улучшение. Появился новый блок охлаждения, который также имел большой успех, хотя высокие температуры, создаваемые радиальным двигателем, по-прежнему считались проблемой, которую необходимо было решить.

Курт Танк был очень доволен новой конструкцией крыла - оно было больше, чем предыдущее, и действительно замедляло 190-й примерно на шесть миль в час, но делало самолет гораздо более маневренным и значительно увеличивало его скороподъемность.

Там были ссылки на производство, которое привлекло его внимание. Испытания на испытательном полигоне Люфтваффе Erprobungsstelle в Рехлине шли хорошо, настолько, что начался следующий этап производства. Они ожидали, что к лету самолет примет участие в боевых действиях. Основным производственным центром должен был стать завод Focke-Wulf в Бремене, но были опасения по поводу концентрации всех их усилий в одном месте, особенно в пределах досягаемости Королевских ВВС, поэтому также будет использоваться завод AGO Flugzeugwerke в Ошерслебене.

Джек Миллер не удивился, когда сообщения из Лондона становились все более настойчивыми.

Нам нужны наземные фотографии из Бремена и Ошерслебена.

Это абсолютный приоритет.


Через два дня после встречи с Гансом фон Чаммером и Остеном Джек Миллер получил разрешение на поездку, позволяющее ему посетить Бремен: к нему было приложено письмо от рейхсспортфюрера с просьбой оказать герру Джеку Миллеру все любезности.

Через неделю он был в Бремене. Он прибыл за день до игры между "Вердер Бремен" и "Айнтрахт Брауншвейг", дав себе время осмотреть город. Это была короткая прогулка от главного вокзала через Штадтграбенское озеро до Альтштадта, старого города. Его отель находился на улице Бреденштрассе, в месте, которое местные жители называли Миттенмангом, что означало быть в центре всего.

И он, конечно, был в центре всего.

Это была приятная прогулка на восток от Альтштадта вдоль северного берега реки Везер до Везерштадион, дома бременского Вердера. Он получил свою аккредитацию на матч и разыскал одного или двух человек для интервью. Был тренер, который торопился, но предсказал напряженную игру и сказал, что ничего не принимает на веру - каждый тренер, у которого он когда-либо брал интервью перед игрой, говорил то же самое. Пожилой чиновник хотел рассказать ему историю клуба и услужливо показал ему все вокруг.

Вы не возражаете, если я сделаю несколько фотографий земли?

Конечно, нет!

Могу я взять с собой один, указывающий на цель?

Конечно, нет!

Покинув землю, он сел на трамвай, направлявшийся на восток, в Хастедт, где располагался завод Фокке-Вульф. Он надеялся, что не пропустит его, но оно было таким большим, что доминировало над площадью. Трамвайный маршрут заканчивался недалеко от фабрики, и Джек вышел, чтобы сесть на местный автобус. Было около трех часов, тихое время, и автобус, который, насколько он мог судить, ехал по кругу, был более или менее пуст. Он нашел место сзади, где никого не было рядом, и знал, что это возможность, которую он не может упустить.

Он достал свою камеру Leica - ту, которую он только что использовал на стадионе Везерштадион, - и заменил 35-миллиметровую пленку на новую. Он поднес камеру к окну автобуса и сделал серию фотографий, пока они проезжали мимо фабрики. Только когда он сделал все тридцать шесть кадров, он понял, что он не один. В ряду перед ним по другую сторону прохода сидела крупная женщина лет сорока. Он понятия не имел, как долго она была там, но она казалась заинтересованной в нем. Если бы его подтолкнули, он бы сказал, что ей скорее любопытно, чем подозрительно, но он не хотел подвергать это испытанию.

"Хайль Гитлер!"

Женщина заколебалась, а затем выглядела потрясенной тем, что не ответила сразу. Она сказала "извините" и "Хайль Гитлер" и отвела взгляд.

Холодный страх охватил его. Ему нужно было снять пленку, которую он только что использовал, и заменить ее пленкой с футбольного поля, но делать это нужно было осторожно. Это заняло бы пару минут и не было совершенно бесшумной процедурой. По его подсчетам, они находились в двух остановках от трамвайной остановки. Тогда он решил не рисковать менять пленку.

Та же женщина вышла из автобуса на трамвайной остановке и ехала в том же трамвае, что и он, возвращаясь в Альтштадт. Он вышел из трамвая на Везерштадион и пошел оттуда пешком, по пути остановившись в баре, чтобы выпить холодного пива.

Когда он вернулся в отель, его все еще трясло. Всего этого стало слишком много. Ему казалось, что он едет на удаче в каждой миссии. Он тоже ошибался - как он мог не заметить женщину в автобусе? Могла ли она теперь рассказывать кому-то о странном мужчине, которого увидела в автобусе? С фотоаппаратом, я в этом уверен - да, как мы прошли мимо Фокке-Вульфа!

В гостиничном номере он посмотрел в зеркало. Казалось, он постарел лет на десять. Вокруг его глаз появились морщинки, а кожа на подбородке обвисла. Его волосы начали редеть и поседели на висках. Он постоянно беспокоился, пил слишком много, плохо спал и беспечный Джек Миллер - обаятель из Филадельфии, человек с тонким чувством юмора и впечатляющим успехом у красивых женщин - что Джек Миллер был незнакомцем, тень в прошлом.

Его мысли обратились к его пенсионным планам: покинуть Германию, вернуться в Штаты - он предпочел лиссабонский маршрут - и сообщить Барни только после того, как вернется в Филадельфию, и к тому времени, когда он получит письмо, Джек будет навещать своего брата. в каком бы порту он ни оказался. Одна только мысль об этом успокаивала его. Он знал, что в Берлине у него осталось совсем немного времени, прежде чем он совершит роковую ошибку, роковую ошибку.

Он аккуратно спрятал пленку в тайник в своем наборе для бритья и решил, что с Бременом все в порядке. Если они не были удовлетворены фильмом, не повезло. На следующий день он освещал матч, а затем сразу возвращался в Берлин, а там искал лучший способ добраться до Лиссабона. Кто-то упомянул, что можно лететь туда через Цюрих и Барселону. Там наверняка будет статья или две в этом.

Лежа в постели в ту ночь, он размышлял о том, как иронично, что Берлин чувствовал себя в безопасности по сравнению с поездками за его пределы.


Софья как можно меньше рассказывала Карлу-Генриху о детском доме, куда собиралась работать волонтером. По правде говоря, он не был ужасно заинтересован. Он вернулся в Берлин за выходные до ее поездки туда, и он был в таком плохом состоянии, как она его никогда не видела.

Ранним субботним утром она проснулась и обнаружила, что его сторона кровати пуста. Она нашла его в своем кабинете, уставившимся в стену. В одной руке у него была сигарета, а в другой бутылка коньяка. Когда он обернулся, его глаза были красными, а кожа серой.

Слава богу, ты понятия не имеешь, каково это, София. Мы выполняем свой долг, и это должно быть выполнено, но... какой ценой.

Она спросила его, что он имеет в виду, и он ответил, что просто хочет забыть.

Прежде чем он ушел в понедельник утром, она напомнила ему, что во вторник пойдет в приют.

- Я вернусь в среду.

- Где это снова?

"Под Магдебургом".

'В городе?'

- Неподалеку город под названием Ванцлебен.

Он кивнул, а затем сказал ей, что до его возвращения может пройти месяц, а может, и больше. Он сказал, что беспокоится, что она, должно быть, не в себе, пока его нет, и она сказала, что он не должен беспокоиться об этом, ей удалось занять себя.

Она выехала из Берлина во вторник утром, направляясь на запад через Потсдам, Магдебург и Ванцлебен. На самом деле приют находился дальше на запад, сразу за небольшим городком Кляйн Ванцлебен. Но она проехала прямо мимо входа в детский дом, который находился в стороне от дороги в старом загородном доме, и продолжила движение на юго-запад. Восемь миль спустя она прибыла к месту назначения: окраине Ошерслебена и вырисовывающейся массе огромного завода AGO Flugzeugwerke.

Она нашла возвышенность у дороги в тени деревьев, откуда открывался хороший вид на фабрику. Краны усеивали линию горизонта: было ясно, что участки комплекса все еще строились.

Она проверила, что за ней не наблюдают, достала камеру из бардачка и сделала дюжину фотографий, прежде чем ехать дальше. Она повторила упражнение еще дважды и была на последней демонстрации фильма, размышляя, стоит ли испытать удачу и загрузить еще один фильм, когда решение было принято за нее. В зеркало заднего вида она увидела, как подъехала полицейская машина. Ей как раз хватило времени, чтобы сунуть камеру под сиденье автомобиля.

Слава богу, что вы объявились, офицер! Я ищу приют в Klein Wanzleben и знаю, что он находится на этой дороге, но никак не могу его найти - я останавливаюсь каждый раз, когда вижу что-то похожее на поворот!

Она поправила красный берет в тон губной помаде и мило улыбнулась, протягивая офицеру пачку бумаг: письмо из приюта, собственное удостоверение личности, документы на машину и карточку, удостоверяющую ее как жену бригадефюрера СС Карла-Генриха. фон Наундорф. Увидев последнюю, офицер щелкнул каблуком и слегка поклонился.

Никаких проблем, фройлен, никаких проблем... вы проехали мимо приюта... его легко пропустить... это город под названием Ошерслебен... пожалуйста, не волнуйтесь, я сам провожу вас туда.


## Глава 32


Берлин и Берн


апрель 1941 г.

На этот раз это была не тонкая полоска картона за бачком у Гюнтера на Гогенцоллерндамме, а скорее конверт с запиской, напечатанной одной строкой.

Я должен увидеть вас срочно! Я приду завтра!

Как журналист Джек Миллер не любил восклицательные знаки. Его учили, что их следует использовать только в самых смягчающих обстоятельствах. Он надеялся, что их использование в японском языке означает меньшую срочность.

На следующий день Тадаси Кимура прибыл в свою квартиру на Сехсише-штрассе с сумкой из магазина канцелярских товаров, который он только что посетил. Джек заметил, что на нем большие темные очки, которые делали его черты менее заметными.

Что было очевидно, так это волнение дипломата. Джек всегда считал его невозмутимым.

- Что-то случилось?

- Могу я присесть, Джек?

"Пожалуйста, вам не нужно спрашивать. Просто положи эти книги на пол. Ты не хочешь снять пальто?

"Я не могу долго оставаться, Джек. Я очень взволнован.'

'О чем?'

- Насчет того, что, судя по моей оценке политической и военной ситуации, в ответ на сведения, которые я вам передаю, похоже, ничего не происходит. Помните, я работаю в офисе посла Осимы. Я вижу почти все. Меня действительно беспокоит то, что я передаю вам всю эту жизненно важную информацию и предполагаю, что она передается Соединенным Штатам, и тем не менее... похоже, что ее игнорируют. Япония демонстрирует враждебные намерения по отношению к Соединенным Штатам, Императорский флот Японии планирует атаковать флот Соединенных Штатов, но я не вижу никаких доказательств того, что американцы или британцы реагируют на мои разведданные. Я каждый день рискую жизнью, Джек, но, кажется, никому это не интересно.

"Я здесь, в Берлине, Тадаши, поэтому я не знаю всей подноготной, но у меня такое ощущение, что только потому, что вы не видите в своих отчетах, как британцы и американцы реагируют на разведданные, это не значит, это не так. Мы просто должны предположить, что они есть, но быть очень осторожными.

"Я часто спрашиваю себя, стоит ли продолжать? В конце концов, я обещал предоставить разведданные, если британцы помогут Арно, и это произошло, мы оба выполнили свою часть сделки. Но сейчас...'

- Ты сказал, что хочешь присоединиться к Арно в Англии и...

- Думаешь, это когда-нибудь случится, Джек? Я в Берлине уже три года. Если бы не посол Осима, меня бы отправили в другое место. Я беспокоюсь, что меня отзовут в Токио или отправят в другую часть мира, и я больше никогда не увижу Арно. Эта война может длиться вечно и...

- Я уверен, что ты снова увидишь Арно, и я...

- Ты, наверное, думаешь, что это неправильно, Джек, - мои чувства к Арно и его чувства ко мне. Я полагаю, вы думаете, что это извращение и...

- Тадаши, это не мое дело, и все, что я...

"Я не ожидаю, что люди поймут. В Японии существует давняя традиция мужских отношений, подобных нашим: это называется нансёку . Только с начала этого века к нему стали относиться менее терпимо. Мне было бы трудно объяснять людям свои чувства, да и в моем положении это невозможно. Частью японской традиции является избегание привлечения внимания к себе. Но для меня мысль о том, что я не проведу остаток своей жизни с Арно, что, может быть, я даже никогда больше его не увижу... это невыносимая мысль. Это причина, почему я иду на этот риск. А потом чувствовать, что никто не слушает, что я говорю... Есть древнее изречение, которое очень трудно перевести, но примерно оно означает кричать в пустые уши. Вот что я чувствую".

У Джека осталась полбутылки виски, и он щедро налил гостю. Тадаши взглянул на часы, прежде чем выпить их одним глотком и протянуть стакан, чтобы наполнить. Джек сказал, что вполне понимает, что чувствует его хороший друг - потому что именно так он относился к Тадаши. Он и сам часто чувствовал себя так. Он сказал, что характер того, что они делали, заключался в том, что они были одиноки и опасны, и такая... изоляция неизбежно порождала эти чувства... сомнения и неуверенности. Было легко чувствовать себя проигнорированным, но он действительно не должен чувствовать себя так: информация, которую он предоставлял, была настолько высокого качества, что он не сомневался, что на нее действуют.

"Я отправляюсь в Швейцарию в конце этой недели и смогу рассказать британцам о ваших опасениях - и я также вижу, что мы можем сделать, чтобы вытащить вас отсюда. Оставь это мне.'

- Почему вы собираетесь в Швейцарию?

'Это длинная история.'


Джек Миллер редко посещал посольство США на углу Парижской площади и Герман-Герингштрассе. Он нашел их бесцеремонными и официальными, и у него сложилось впечатление, что они предпочитают иметь дело с американскими корреспондентами, которых хорошо знали и которым доверяли. Джек Миллер держался от них на расстоянии, и им это явно не нравилось.

В начале апреля пришло сообщение из Лондона: Джека хотят допросить лично. Мог ли он случайно попасть в Швейцарию? Так случилось, что Джек увидел прекрасную возможность поехать в Швейцарию, но ему нужен был совет посольства. Пресс-атташе был молодым бостонцем, страдающим астмой, который одевался формально и вел себя как член британской аристократии. Он и Миллер относились друг к другу с взаимным пренебрежением.

Нет , ответил он. Я не могу помочь. Я не турагент. Иди и повидайся с Лоу в консульстве.

Это был первый раз, когда Джек Миллер встретил Фрэнка Лоу, который оказался очень приятным, хотя и несколько заносчивым калифорнийцем.

- Ты понимаешь проблему, не так ли, Джек? Я могу звать тебя Джек?

Джек сказал, что не уверен, какую проблему имеет в виду, у него их так много. И конечно, зови меня Джек, Фрэнк.

- Вы гражданин Америки. Вы можете достаточно легко покинуть Рейх, если все документы в порядке, вы никому не должны денег и не разыскивается гестапо. Но проблема будет в том, чтобы вернуться в Германию. Я полагаю, ты захочешь вернуться сюда?

Джек сказал конечно.

"Не вините вас. Я знаю, что это место - ад на земле, но мы в его центре... каждый день чувствуешь себя свидетелями истории. Знаешь, я веду подробный дневник. Не знаю, знаете ли вы каких-нибудь издателей в Штатах? Слушай, нет никакой гарантии, что ты вернешься. Мой совет: найди кого-нибудь из высокопоставленных лиц, чтобы поддержать тебя. Это должно помочь.


Он последовал совету Фрэнка Лоу и в тот же день позвонил по телефону, результатом которого стала поездка на следующее утро в Имперское спортивное управление на Вестенд-аллее и встреча с самим Гансом фон Чаммером и Остеном.

Рейхсспортфюрер выслушал его внимательно, хотя и слегка озадаченно, а когда Джек закончил, взял телефон и попросил секретаршу принести кофе, а затем откинулся на спинку своего широкого кожаного кресла и закурил сигару, несколько раз попыхивая ею, прежде чем ответить. к американцу.

"Почему вы думаете, что люди в Соединенных Штатах заинтересуются мной?"

"Потому что своими усилиями, рейхсспортфюрер, вы обеспечили спорт и физическую активность на переднем крае национальной жизни. Я не могу представить себе другую страну, где бы это было так. Профиль человека, который за этим стоит, несомненно, будет интересен американцам".

- Я думаю, вы пытаетесь польстить мне, герр Миллер.

"Зачем мне это делать?"

- Потому что я полагаю, что вы, как обычно, хотите об одолжении.

Джек Миллер пожал плечами, как будто ничто не могло быть дальше его мыслей. Он сказал, что прекрасно понимает, если рейхсспортфюрер предпочел бы не давать интервью, и...

- Я этого не говорил, герр Миллер. Я был бы рад взять интервью. Единственное, о чем я хотел бы попросить... более того, настаиваю на том, чтобы вы использовали мою официальную фотографию для сопровождения любой статьи. А теперь скажи мне, какая услуга тебе требуется?

"Германия должна сыграть со Швейцарией в футбол - футбол - в Берне двадцатого апреля, я полагаю?"

'Это верно. Наша победа будет прекрасным подарком фюреру в день его рождения".

"Я был бы весьма признателен, если бы смог получить официальную аккредитацию на матч и письмо от вас с подтверждением моего разрешения на поездку, рейхсспортфюрер".

Немец пару мгновений смотрел на него из-за клубящегося коричневого дыма его сигары. Затем его лицо расплылось в широкой улыбке.

- Конечно, герр Миллер. Я восхищаюсь тем, как вы работаете. Но мой профиль... если это не лестно, я лишу аккредитацию!"


Джек Миллер содрогнулся, когда подумал о том, какой ущерб репутации Ганса фон Чаммера и Остена нанесет профиль Ганса фон Чаммера и Остена. Как бы тщательно ни была написана статья, главная ее цель не скрывалась: апеллировать к тщеславию рейхсспортфюрера. Он был поражен, что Теду Моррису удалось разместить ее в дюжине газет: он задавался вопросом, платит ли он им за то, чтобы она печаталась.

Но это сработало. Его аккредитация была должным образом подтверждена для матча, объявленного - не в последнюю очередь им самим в статье, затаившей дыхание от энтузиазма - частью неофициального чемпионата мира. Немцы не могли быть более уверенными: они только что разгромили Венгрию со счетом 7: 0 в Кельне. Маленькая Швейцария, конечно, не представляла бы большой проблемы.

Тридцать журналистов были доставлены в Берн специальным чартерным рейсом в среду перед матчем и доставлены автобусом в Швайцерхоф на Банхофплац. Группу сопровождали полдюжины официальных лиц из DFB, Немецкой футбольной ассоциации. Трое из них, как догадался Миллер, были из гестапо - чтобы следить за тем, чтобы журналисты держались в узде и избегали контактов с людьми, не имевшими никакого отношения к футболу.

Бэзил Ремингтон-Барбер знал, как пристально будут следить за Джеком Миллером. Он сказал ему не связываться с ним, просто вести себя нормально и делать все, что делает группа. Он найдет его.

В пятницу их пригласили посмотреть тренировку швейцарской команды на стадионе Stade de Suisse, а затем они посетили продолжительную пресс-конференцию, на которой обсуждение велось на немецком, швейцарском немецком, французском и итальянском языках. Швейцарский тренер сказал, что он уверен в себе, но ничего не принимает как должное.

В тот день у журналистов не было никаких обязательств. Была пешеходная экскурсия по старому городу, или они могли вернуться в отель, но им сказали, что если они покинут его, им понадобится сопровождение. Для вашей же безопасности.

В Берне, пожалуй, самое безопасное место в Европе.

В тот день он отдыхал в своей комнате, просматривая свои записи с тренировок и пресс-конференций и размышляя, не записывать ли что-нибудь вечером. Он отказался от этого, он сомневался, что что-либо будет продолжаться до воскресного матча. Он ответил на стук в дверь и впустил человека из горничной, который пришел починить протекающий кран. Мужчина включил его и кран в ванне, а затем поманил Джека к себе.

- Кто-то хочет тебя видеть. Когда я выйду из комнаты, я проверю коридор и, если он свободен, следуйте за мной к служебному лифту. Нам лучше двигаться дальше. Не забудь закрыть краны.

Пять минут спустя он уже сидел в номере на верхнем этаже, любуясь видами на старый город и реку Ааре за ним. Бэзил Ремингтон-Барбер возился с чем-то в буфете, пока что-то объяснял про один из мостов.

- Вы понимаете, что гестапо преследует всю вашу группу?

Они сидели в гостиной, потягивая очень большие порции виски, которые подал Бэзил. Джек кивнул.

- Вот почему мне приходится тратить лондонские деньги на эту комнату, на солод по бесстыдно завышенной цене и доставлять вас сюда на грузовом лифте. Барни сказал мне, что ты немного беспокоишься о вещах? Совершенно понятно. Доходит до нас всех, и ты в...

"Это не столько я, сколько наш японский друг".

'В каком смысле? Мы благополучно доставили его приятеля в Англию... Он, конечно, доволен этим?

- Действительно: он бы не передал нам все эти документы, если бы не был. Но он беспокоится, что, похоже, не будет особой реакции на то, что мы присылаем. У меня есть для вас еще один фильм. Он передал конверт. - Очевидно, Бэзил, это первоклассный материал, изобилующий доказательствами японских планов напасть на Соединенные Штаты и втянуть в это Великобританию. Я думаю, его беспокоит то, что он рискует своей жизнью, а материал игнорируется".

"То, что он не видит доказательств того, что это принимается во внимание, не означает, что это игнорируется".

- Я тоже пытался сказать ему об этом, Бэзил. В Берлине очень сложно, Василий, я знаю, что он констатирует очевидное, но атмосфера очень пугающая. Люди живут на нервах, и я иногда задаюсь вопросом, сколько еще я...

- Смотри, Джек. Бэзил передвинул свой стул ближе к американцу. 'Как бы это сказать? Я довольно важный парень: я воевал во Франции всю Великую войну и дослужился до майора гвардейского полка. Вскоре после этого я присоединился к Службе и руководил нашими операциями в некоторых важных местах, включая Каир и Париж. Берн должен был стать моим последним назначением перед выходом на пенсию, что теперь является отдаленной перспективой. У меня также хорошие связи: может, для вас это мало что значит, но моя семья - аристократия - перед моим именем стоит почетный. Половина людей, управляющих страной, учились в той же школе, что и я. В Британии это имеет большое значение.

- Я говорю вам все это не для того, чтобы произвести на вас впечатление, а для того, чтобы подчеркнуть: несмотря на все, что я вам только что сказал, я всего лишь еще одна шестеренка в колесе, я почти ничего не значу. Мне пришлось смириться с тем, что, когда я передаю разведданные или возвращаю агента или одного из членов нашего экипажа домой, я больше ничего об этом не слышу. Вот как это. Как бы я ни считал себя важным, по большому счету я всего лишь кто-то еще в толпе. Боюсь, мы все должны принять это, что не означает, что то, что мы делаем, не важно. Тот факт, что иногда мы можем чувствовать себя проигнорированными, не должен вводить нас в уныние. Ты должен понять это, и Тадаши тоже. Надеюсь, вы уловили мой дрейф; Я действительно иногда блуждаю. Что-то связанное с возрастом. Вы не должны впадать в уныние.

Джек сказал, что он очень благодарен за все это, но, тем не менее, у него есть мучительное беспокойство, что, может быть... он не знал, как это выразить... но, возможно, Лондон был перегружен и, возможно, какая-то важная информация застряла в папке "Входящие"?

Бэзил сказал, что все понял, и пообещал сообщить об этом в Лондон, но тем временем Джек действительно не должен волноваться, как и Тадаши. Отношения между Великобританией и США были абсолютным приоритетом, и поэтому все, что касалось их, должно было приниматься во внимание.

- Совершенно очевидно, что к нему относятся как к первоклассному материалу, Джек. Ни вам, ни нашему японскому другу не о чем беспокоиться. Это дает Уинстону все необходимое".

- А Тадаши хочет поехать в Англию?

Бэзил Ремингтон-Барбер покачал головой. - Этого явно не произойдет, пока идет война, не так ли, Джек? Не то, чтобы мы сказали ему это, конечно. Я не могу представить, чтобы он выдавал себя за офицера СС, а вы? Он будет торчать, как больной палец, где бы он ни был. Просто завери его, что мы действительно намерены воссоединить его и его друга, но не обещай, когда.


Игра между Швейцарией и Германией оказалась отличной спортивной историей, и Тед Моррис сумел разместить ее практически во всех своих газетах в Штатах. Несмотря ни на что, Германия проиграла швейцарцам со счетом 2: 1, и Джек назвал это одним из величайших поражений в истории международного футбола.

И, как сказал бы один из его редакторов, у этой истории были основания. Реакция в Германии была бурной. Геббельс пригрозил уволить Ганса фон Чаммера и Остена и сам занять пост рейхсспортфюрера. Он заявил, что больше не будет международных спортивных мероприятий, результат которых был бы непредсказуемым. Немецкой команде сказали, что еще одно такое выступление, и их всех отправят на Восточный фронт.

Джек Миллер знал, что они должны чувствовать.


## Глава 33


Берлин


июнь 1941 г.

Оберстлейтенант Эрнст Шольц вышел в отставку в июне 1941 года.

Его работа в качестве офицера люфтваффе в Министерстве авиации в Берлине продолжалась - фактически, она процветала. Но на пенсию он вышел в качестве британского агента, о чем он уже давно подумывал.

Единой причины для его отставки не было. Хотя он был противником нацистов и хотел отомстить за смерть своей жены, он не считал себя предателем, хотя прекрасно понимал, что то, что он делает, было изменой. Это был сложный парадокс, но он рационализировал его, полагая, что разорение нацистами не в интересах Германии.

Потом была Магда. После смерти жены ему было трудно представить, что он снова женится, но он встретил Магду на вечеринке в канун Нового года, и они очень сблизились. Она работала медсестрой в психиатрической больнице недалеко от Берлина, и хотя он не любил Магду так сильно, как свою покойную жену, она была очень милой и красивой, хотя временами и немного тихой. Она избегала любых дискуссий, связанных с политикой - это было обычным делом в Берлине, даже между любовниками и в семьях, - но она явно не была нацисткой. Вскоре он понял, что она будет хорошим компаньоном, и, может быть, со временем - кто знает, может быть, он даже полюбит ее. Дата их свадьбы была назначена на июль, после чего она переехала в его квартиру на Дюссельдорферштрассе.

Но, пожалуй, главным фактором стал повышенный риск на работе. В начале года на Вильгельмштрассе прибыл новый начальник службы безопасности, который вскоре отличился. Даже самого высокопоставленного человека могли обыскать при входе или выходе из здания. Метод работы Шольца с документами, которые он предоставлял британцам, заключался в том, чтобы идентифицировать те, в которых было сделано несколько копий, что применялось к тем, в которых участвовало более одного отдела и были сделаны дополнительные копии до того, как они были отправлены в реестр.

Американец пытался уговорить его взять с собой на работу камеру, но ничего этого у него не было. Вместо этого он подождал, пока не найдет "запасной" документ из одного из этих файлов FW190, и сунул его в пальто. Он сделал это только один раз после введения нового режима безопасности, и это было достаточно нервно. Но однажды ночью в конце февраля он задержался на работе допоздна и как раз собирался проверить файлы FW190, когда вошла группа сотрудников службы безопасности и объяснила, что это плановая проверка, и, пожалуйста, не мог бы он оставаться на месте и не трогать что-либо. Они записали все на всех столах, а затем просмотрели все его содержимое. Они проверили его куртку, пальто, портфель и ящики стола.

Все в порядке, оберстлейтенант. Благодарим за понимание и приносим извинения за беспокойство.

Эрнст Шольц сказал, что нет, он был рад видеть, что они так усердны.

Он понял, что его время в качестве британского агента подходит к концу. Он сделал свое дело. FW190 должен был начать полеты в любое время, всего через несколько недель, и, похоже, британцы начали реагировать на его разведданные. С конца 1940 года на Бремен была совершена серия бомбардировок ВВС Великобритании, а в начале января было несколько особенно тяжелых налетов, в результате которых пострадали заводы Фокке-Вульф. Американец даже спросил его, может ли он попросить посетить фабрики и сделать несколько фотографий, пока он там находится. Он ответил, предложив, пока он был на этом, может ли он взять с собой съемочную группу?

Последней каплей стала встреча в начале мая.

Он пришел на работу рано утром в понедельник, и генерал-майор, заведовавший его отделом, отвел его в сторону и сказал, что его на несколько недель прикомандируют к другой части. Должно быть, он выглядел обеспокоенным, потому что генерал-майор сказал ему не волноваться.

- Вы проделали первоклассную работу, Эрнст, но происходит что-то важное, и нам нужны старшие офицеры с вашим пониманием организации и логистики - и мы знаем, что можем доверять им.

В охраняемой комнате на четвертом этаже, где он с облегчением обнаружил себя в компании дюжины товарищей-офицеров такого же ранга, погас свет, и началось слайд-шоу, и на первом слайде было написано: "Операция "Барбаросса".

Презентация длилась более часа. Им сказали, что со дня на день Германия начнет вторжение в Советский Союз. Три группы армий должны были атаковать вдоль границы от Балтики на севере до Карпат на юге. Семь немецких армий, четыре танковые группы, три румынские армии под немецким командованием. Это была грозная сила, и ее целью было завоевать Советский Союз за считанные недели.

Их роль, как им сказали, заключалась в том, чтобы помочь с планированием участия Люфтваффе в операции "Барбаросса". Они должны были определить и определить приоритеты советских аэродромов для атаки. Им сказали, что приоритетом является господство в воздухе. Затем каждому офицеру вручили папку с подробным описанием сектора, за которым он будет следить.

Сектор Эрнста Шольца находился в группе армий "Центр" под командованием генерал-фельдмаршала фон Бока и конкретно в 4- й армии под командованием генерала фон Клюге. Он будет следить за целями и задачами в районе, простирающемся от Бреста до Ковеля.

Один из коллег Шольца спросил, насколько неизбежно вторжение, и генерал, принимавший участие в брифинге, повторил то, что сказал в начале: со дня на день. Другой оберст-лейтенант сказал, что это должно быть неизбежным, и генерал спросил, что он имеет в виду.

- Это что... шестьсот верст от Бреста до Москвы? По враждебной местности. Конечно, у нас будет преимущество внезапности, и, конечно, Люфтваффе обеспечит нам превосходство в воздухе, но Красная Армия сильна и огромна... и если мы будем двигаться слишком быстро, возникнут проблемы со снабжением нашей линии фронта. Если мы оставим его намного дольше, чем мы узнаем, где находимся, наступит зима и...


Их беспокойство оказалось оправданным. К тому времени, когда 22 июня началось вторжение, они знали, что столкнутся со знакомым врагом, русской зимой. Но Эрнст Шольц ни словом не обмолвился об этом британцам. Он знал, что если возникнут какие-либо подозрения в передаче британцам информации о FW190 и "Барбароссе", то вскоре его обнаружат как человека, который работал над обоими. Вместо этого в ночь после того первого брифинга в начале мая он пошел прямо в подвал под своей квартирой на Дюссельдорфер-штрассе, вытащил пыльный красный коврик из задней части своей клетки для хранения и положил его на коробку с красками в передней части. .

Когда американец увидел это, он понял, что это означает опасность.

Оберстлейтенант Эрнст Шольц ушел в отставку.


## Глава 34


Лондон и Берлин


ноябрь 1941 г.

Бесконечные встречи в тускло освещенных и душных помещениях, неизменно недоверчивые друг к другу участники, процесс, похожий на запутанную греческую драму, с неясными речами, по-видимому, подготавливающими сцену к тому, что должно было следовать.

К тому времени Барни Аллен смирился с тем фактом, что большую часть своей жизни ему суждено было провести в таких собраниях. Встреча сегодня днем была в Министерстве иностранных дел, и два чиновника из этого великого государственного департамента были главой политического департамента и человеком по имени Брукс, который был на два года старше Барни в школе.

- У нас есть запрос, Пирс... ваш парень в Берлине.

- У Барни есть несколько парней в Берлине.

- Ах да, его знаменитые волки... мы знаем, что у одного из них есть высокопоставленный источник в японском посольстве, и мы чрезвычайно благодарны за информацию, полученную из этого источника. Это подтверждает все остальное, что мы видим в связи с намерениями Японии по отношению к Соединенным Штатам - и, конечно же, к нам".

Пока он говорил, Барни вспомнил, что Брукс была очень убедительной Корделией - губная помада и все такое - в школьной постановке " Короля Лира" . Его трудно было оторвать от этой роли.

"Не желая вовлекать вас больше, чем это необходимо, в неприятный мир международной дипломатии, мы хотели бы, чтобы вы попросили этот источник сделать что-то, что принесло бы огромную пользу этой стране". Корделия протянул руку коллеге, чтобы он принял эстафету.

"Будем ли мы правы, если предположим, что к вашему источнику прислушивается посол Осима?"

Ни Аллен, ни Деверо не ответили.

"Мы считаем - в немалой степени благодаря разведданным, которые вы нам передаете, - что нападение японцев на Соединенные Штаты и последующее объявление ими войны как нам, так и США теперь является вопросом времени. Я считаю, что это произойдет самое позднее к концу этого года. Начальник политотдела говорил слишком манерно, как бы проповедуя. "Было бы очень полезно, если бы ваш источник смог уговорить своего посла убедить правительство Германии, что, когда это произойдет, в их интересах присоединиться к Японии в объявлении войны Соединенным Штатам, в идеале с минимальной задержкой".

'Действительно?'

- Да, правда, Пирс. Это мнение премьер-министра, который ежедневно контактирует с президентом Рузвельтом, и они полностью согласны с подходом обеих стран. Вопрос о том, как Германия отреагирует на объявление Японией войны Соединенным Штатам, был постоянной темой для разговоров. Вопрос: в случае нападения Японии президент будет вынужден объявить войну Германии? Это будет проблематично для него, поскольку большинство американцев в настоящее время выступают против такой войны. Эта дилемма будет решена, если Германия первой объявит войну Соединенным Штатам. Это также было бы предпочтительным вариантом для этой страны: втягивание Соединенных Штатов в войну против Германии означает, что мы больше не будем одиноки в нашей борьбе против них".

- Вы имеете в виду, что в интересах Соединенного Королевства, чтобы Япония напала на Соединенные Штаты?

"Мы говорим, что считаем это неизбежным, и поэтому мы обязаны обеспечить, чтобы результат такой атаки отвечал интересам Соединенного Королевства".

"Сведения из Берлина, - сказал Барни, - собираются с большим риском. Мы надеемся, что он используется для предотвращения войны, а не для увеличения ее шансов.

Глава политотдела немного подождал, прежде чем ответить. - Информация, которую вы собираете в Берлине, используется на благо Соединенного Королевства, Барнаби. Как британское правительство решит использовать эти разведданные, зависит от правительства. Сбор информации не является самоцелью, не так ли? Это часть большой картины. Мы просим вас передать сообщение вашему источнику и уговорить его изложить аргументы в пользу объявления Германией войны Соединенным Штатам".

'Есть ли у вас какие-либо предложения?' Пирс Деверо откинулся на спинку стула, выглядя смущенным. - В конце концов, вряд ли в интересах Гитлера объявлять войну такой могущественной стране, не так ли?

- Может, и нет, но немцам нужна Япония, чтобы она вступила в войну и вступила в бой с нами и Россией. Я полагаю, что японская дипломатическая позиция будет заключаться в том, что они не решаются делать это, если они не могут быть уверены, что не будут действовать в одиночку".

"Кроме того, - сказал Брукс, - насколько мы понимаем, Гитлер сожалеет о том, что эта страна и Франция объявили войну Германии в 1939 году, а не наоборот. Мы думаем, что убедить его объявить войну Соединенным Штатам будет апеллировать к его тщеславию, к его желанию показаться могущественным военачальником, человеком, распоряжающимся судьбой своей страны".


Пссс!

София фон Наундорф спешила домой после купания морозным утром в среду. После вторжения в Россию люди иронично комментировали, что погода ухудшилась - запутанная шутка вроде того, что забыли закрыть окна. Ее волосы были влажными, и она просто хотела вернуться домой и принять горячую ванну.

Пссс!

Она услышала его, когда проходила мимо глубокой двери на Шлоссштрассе, но продолжила и снова проигнорировала звук, поскольку он, казалось, следовал за ней, и когда она ускорила шаг, она заметила фигуру, идущую рядом с ней, ее плечи сгорбились и голова низко поклонилась, как и она, а это означало, что какое-то мгновение она не могла разобрать, кто это.

- Я полагаю, ты возвращаешься в свою квартиру?

Шарф закрывал нижнюю часть лица Джека Миллера, делая его голос слегка приглушенным. Она сказала, что была.

- Твоя горничная дома?

- Я так и подозреваю.

- Отправьте ее с поручением, которое задержит ее хотя бы на час, а затем оставьте дверь на черную лестницу открытой: я подойду через полчаса. Если хотите, можете подождать меня с кофе.

Тридцать минут спустя они сидели друг напротив друга в гостиной, пылая в камине.

- У вас есть уголь?

- Как вы думаете, Джек, что офицеры СС обделены? Но не думайте, что наша жизнь свободна от невзгод - это последний из настоящего кофе. Ты выглядишь беспокойным?'

"Я могу ошибаться, и я ничего не сказал Лондону, но я беспокоюсь, что они могут быть на меня".

'ВОЗ?'

- Кого вы думаете - социал-демократов? Гестапо, конечно!

'Что заставляет вас так говорить?'

- Это только подозрение, София, но на днях за мной следили, когда я уходил из министерства пропаганды. Я даже прошел весь обратный путь до Сэхсишештрассе, что немного их растянуло, но я, конечно, узнал три лица, которые были со мной всю дорогу. И чаще всего я вижу, как кто-то наблюдает за квартирой. Мне удалось передать Тадаши сообщение, что ни при каких обстоятельствах он не должен приближаться к этому месту. Конечно, это могло быть моим воображением. Возможно, из-за напряжения, в котором я находился, я чувствителен к чему-то подобному - паранойя, я думаю, они называют это. Но я не думаю, что это мое воображение.

- Вы уверены, что они не преследовали вас сегодня?

"Мне удалось сесть на трамвай на Курфюрстендамм и выйти из него на ходу. Я шел еще час, прежде чем пошел ждать напротив stadtbad на Krumme Strasse. Можно мне еще кофе?

Он последовал за ней на кухню и прислонился к раковине.

"Я знаю, вы собираетесь сказать мне, что я американский журналист в Берлине, и было бы удивительно, если бы они не смотрели на меня, но... это кажется более серьезным, если это правильное слово: зловещее, может быть. ? Я думаю, что кто-то мог быть в квартире на прошлой неделе, хотя там такой беспорядок, что я не уверен. С тех пор я ничего не передавал курьеру, даже сообщений о том, что я затаился на некоторое время".

- Может, тебе уехать из Германии?

Он заметил бутылку шнапса сбоку и раздумывал, не попросить ли еще. - Еще нет, еще нет... еще слишком много нужно сделать, София. Ситуация с Японией и США... идет к войне. Я не могу уйти сейчас. В любом случае...'

'С тобой все впорядке?'

- Да, извини... я не сплю. Я провел большую часть прошлой ночи, наблюдая за улицей через щель в занавеске: я уверен, что машина гестапо была припаркована напротив на пару часов около трех часов. Лондон приказал мне проинструктировать Тадаши кое о чем, говорят, что это очень срочно, абсолютный приоритет. Я уже говорил вам, что велел ему не приходить ко мне, но этот брифинг, он должен быть лично и...

- И вы хотите, чтобы я это сделал?


На последнем собрании Frauenchaft, на котором присутствовала София, они произвели впечатление на присутствующих, насколько организация нуждается в более высоком статусе. Один из способов сделать это, по их словам, заключался в распространении экземпляров Frauen-Warte : "Тогда люди увидят всю нашу хорошую работу!"

Она взяла пачку копий и вызвалась их распространять, поэтому всего через два дня после встречи с Джеком Миллером в своей квартире она стояла у бокового входа в многоквартирный дом Тадаши Кимуры на Брюкен-аллее. Старик с первого этажа отказался подойти к двери; женщина на втором этаже - Джек предупредил о ней Софию - была достаточно вежлива и, конечно, взяла копию, но у Софии сложилось впечатление, что она испугалась больше всего на свете. На третьем этаже никого не было, поэтому она отправила копию в почтовый ящик, а затем постучала в дверь квартиры на четвертом этаже.

Тадаши Кимура был спокоен, когда открыл дверь и увидел ее. Она спросила, не интересует ли его экземпляр " Фрауэн-Варте" , и жестом показала, что он должен пригласить ее.

- Я не могу оставаться дольше пяти минут, тем более, что это выглядело бы подозрительно.

- Это об Арно?

- Нет, вам не нужно беспокоиться о нем.

- Джек сказал мне не связываться с ним. У меня здесь есть пленка: не могли бы вы передать ее?

'Дай это мне. Вам нужно внимательно слушать. Джек занят, но у него есть сообщение для вас из Лондона...

В конце концов, она провела в квартире минут десять, тщательно объясняя, что ей сказал Джек. Если Япония объявит войну Соединенным Штатам, то желательно, чтобы Германия тоже объявила им войну... это, конечно, должно быть представлено как в интересах как Японии, так и Германии и...

"...и Соединенного Королевства тоже?"

София пожала плечами. - Джек спрашивает, какая сейчас атмосфера в посольстве?

Тадаши рассмеялся. "Неистовый и очень напряженный. Что-то явно грядет. Посол Курусу направляется в Вашингтон, но дипломатического решения ждать не приходится. В последнюю неделю усилили меры безопасности - то ли подозревают, что кто-то передает материалы, то ли это связано с военной обстановкой, я не знаю. Что я знаю, так это то, что я вижу менее конфиденциальный материал, поэтому я осторожен. Фильм, который я только что дал вам, снят на прошлой неделе. Я не знаю, когда мне в следующий раз будет что передать. Вы можете сказать Джеку, что по состоянию на вчерашний день флот адмирала Ямамото все еще находился в заливе Хиттокапу. Они должны знать об этом".

Она пообещала вернуться через неделю или две, и он призвал ее быть осторожной.

На следующее утро она пошла искупаться в городском дворце , где в членском клубе сунула фильм и записку о том, что Тадаши сказал ей, в шкафчик Джека.


Рано утром того же дня худощавый мужчина в слишком большом костюме встретился с послом Осима в его частной резиденции.

Кузуми Кобаяши прибыл в Берлин в начале ноября под прикрытием служащего консульского отдела. Осима и военные атташе были единственными, кто знал, что он на самом деле является старшим офицером Кенпэйтай , японской тайной полиции.

- Вы завершили расследование, Кобаяши?

Кобаяши снял очки и снова надел их, прежде чем лизнуть большой палец и перевернуть страницу в своем блокноте. - Я завершил первый этап моего расследования, посол.

- А ваши выводы?

"Мой промежуточный вывод заключается в том, что я согласен с Токио в том, что кто-то в этом посольстве сливает материалы британцам, и эти материалы достигают Вашингтона".

"То, что я уже сказал им, нелепо - у вас есть доказательства?"

- Не как таковой, сэр, но я...

- Ну вот и все - как я и думал, никаких доказательств! Возможно, утечка произошла в Токио.

Кузуми Кобаяши встал и церемонно вручил послу лист бумаги, поклонившись при этом.

'Что это?'

- Список подозреваемых, сэр.

- У вас нет доказательств, но есть подозреваемые? Это вздор!'

"Все люди в этом списке имели доступ к документам, которые, как мы знаем, могли быть просочены".

"Половина моих дипломатов в этом списке: может быть, и я должен быть в нем!"

- Я составил его по порядку, сэр - наверху находятся дипломаты, имевшие доступ к наибольшему количеству просочившейся информации.

- Это просто смешно: там, наверху, Тадаси Кимура - один из моих самых доверенных людей. Ради всего святого, у нас клановая связь.

- Я требую, чтобы вы позволили мне поставить дипломатов в верхней части списка под особое наблюдение, сэр.

Хироши Осима сказал очень хорошо, но это будет пустой тратой его времени, и он не хотел, чтобы что-то мешало важной работе, которую делали эти люди.


## Глава 35


Берлин


Ноябрь и декабрь 1941 г.

Одиннадцать... двенадцать дней, охватывающих конец ноября и начало декабря, в течение которых Джек Миллер чувствовал себя вынужденным свидетелем последних дней мира.

Огромный объем информации, к которой он был причастен, было трудно вынести, и он время от времени чувствовал безумное желание поделиться ею с людьми, которых он едва знал, например, с владельцем кафе на Берлинер-штрассе, который подавал ему свежайшие булочки и бесплатно подливал кофе, или старуха в поношенной шали, которая весь день подметала фасад соседнего дома.

Все это было следствием поведения Тадаси Кимуры, которое в течение ноября становилось все более маниакальным. Во время своего второго визита в Брюкен-аллее София была потрясена поведением дипломата. Он торопил ее в свою квартиру, весь в слезах и панике, и ходил по комнате с трясущимся в руке стаканом виски.

Это будет со дня на день... почему вы не передаете эти сообщения? На чьей стороне вы и американец? Атмосфера в посольстве... в эти дни все подозрительные... я тебе не доверяю... ты немец... и женщина...

София и Джек встретились на следующее утро, он вошел в ее квартиру через подвал и боковую дверь, которая вела на черную лестницу.

- Он в панике, Джек - он в ужасном состоянии - и пьян.

"Надеюсь, это просто выпивка говорила, и как только он протрезвеет... может быть, ему нужно было выбросить все из головы".

- Он мне не доверяет, это ясно.

"Я думаю, что он просто на грани, София, мы все на грани и..."

"Он явно не любит женщин. Я не уверен, что это хорошая идея, что я снова увижусь с ним. Я думаю, вам нужно пойти и сказать ему, чтобы он затаился на некоторое время, не разглашать никаких сведений в течение недели или около того, а затем посмотреть, как он себя чувствует. Что вы думаете?'

Джек пожал плечами.

- Вы все еще думаете, что за вами следят?

"Как ни странно, за последнюю неделю не было никаких признаков этого, может быть, все-таки это было мое воображение!"


Это не было воображением Джека Миллера.

Офицером гестапо, которому было поручено расследовать дело Джека Миллера, был не кто иной, как Карл Хеннигер, человек, который имел дело с британкой Морин Холланд и арестовал и допросил Вернера Лустенбергера.

Из-за неудобств смерти Вернера Хеннигеру доверяли только рутинные дела, одним из которых был Джек Миллер. Американец стал подозреваемым только потому, что министерство пропаганды возражало против тона его освещения поражения Германии в Швейцарии. Они заметили использование юмора и обиделись на его упоминания о Восточном фронте, и особенно их оскорбила фраза "обычно молниеносная атака Германии".

Что их больше всего раздражало, так это защита, которой он, казалось, пользовался со стороны Управления спорта Рейха и особенно со стороны рейхсспортфюрера . Они убедили гестапо провести расследование в отношении него, хотя из-за растущего числа дел в Берлине потребовалось несколько месяцев, чтобы разобраться с этим делом.

Карл Хеннигер начал свое расследование в середине сентября. Он приказал наблюдать за квартирой американца на Сэхсише-штрассе, расспрашивал его соседей и, когда ему удавалось достать достаточно людей, следил за ним. Все это было довольно прерывисто и несколько половинчато. С самого начала ничто не указывало на то, что Джек Миллер был кем-то иным, кроме того, кем он казался - американским журналистом, освещающим спорт и зарабатывающим на этом разумным заработком.

Все, с кем они разговаривали, отмечали, что он был достаточно приятным человеком, который никогда не поднимал неудобных тем. Владелец кафе на Берлинер-штрассе настаивал, что никогда не упоминал о политике или нормировании. Однажды Хеннигеру даже удалось проникнуть в квартиру, и, хотя ему пришлось искать быстро, ничего подозрительного не было, хотя он должен был сказать, что было бы трудно найти что-либо, учитывая состояние неопрятности.

В октябре Хеннигер обратился в отделение абвера в Вашингтоне с просьбой проверить, действительно ли статьи Миллера печатаются в каких-либо американских газетах. Первоначально сказав, что у них есть более важные дела, к середине ноября они вернулись и сказали, что он на самом деле довольно плодовит.

В отчете Хеннигера Министерству пропаганды говорилось, что Миллер, похоже, вне подозрений, и было решено, что за ним больше не нужно следить. Но когда Джек Миллер исчез из-под подозрений, Тадаши Кимура оказался в центре внимания.

Кудзуми Кобаяси - агент японской тайной полиции - не был впечатлен настойчивым требованием посла Осимы, что Кимуре следует доверять из-за его клановой связи. Кузуми Кобаяши происходил из скромной среды, не имеющей никаких связей с самураями, и упоминание об этом только заставляло его выглядеть суровее.

Тадаси Кимура был первым в его списке, потому что материалы, к которым он имел доступ, коррелировали с информацией, которую, как подозревал Кенпейтай , передали американцам. Кимура, казалось, был на взводе и нервничал, сотрудники службы безопасности сообщали, что он часто был последним дипломатом, покидавшим посольство.

Ходили даже слухи о том, что в прошлом его видели в берлинских клубах, посещаемых гомосексуалистами. Кобаяши отнесся к этому как к слухам: мужчина все-таки был женат, хотя жену давно не видел. Однако он не подал заявление на отпуск на родину, что было странно.

Хеннигер мог бы попросить обыскать квартиру Кимуры на Брюкен-аллее, но решил подождать, пока у него не будет больше улик. В гестапо было небольшое подразделение, которое работало с дружественными дипломатическими миссиями, и они согласились, чтобы Кимура последовал за ним. Обещали проследить за ним с работы несколько дней и присмотреть за квартирой. Они говорили с соседями.


Это был вечер пятницы, 28 ноября, когда Джек Миллер посетил квартиру Тадаши Кимуры. Он прекрасно понимал, что идет на огромный риск, но чувствовал, что у него нет другого выхода. Он собирался попросить дипломата предоставить ему все последние разведданные, а затем предложить ему не высовываться на пару недель. Ему удалось проникнуть в квартал через парк Бельвю с тыльной стороны, перелезть через живую изгородь и проползти по небольшому саду к боковому входу, а затем к квартире Кимуры.

Тадаси Кимура казался более спокойным, чем описывала его София. На нем все еще был темный костюм, и он объяснил, что только что вернулся с работы, как поживает Джек и есть ли какие-нибудь новости об Арно?

Он ответил, что, насколько ему известно, Арно здоров, и Тадаши спросил, что он имел в виду под "насколько ему известно", и Джек сказал, что это просто оборот речи - то, что он имел в виду, было отсутствием новостей, это хорошие новости, и он был уверен, что Арно с нетерпением ждал встречи с ним.

- Но вы бы не сказали мне, если бы это были плохие новости?

- Не могу представить, какие могут быть плохие новости, Тадаши: Арно в Англии, где для него так же безопасно, как и в любой другой точке мира.

- А я - когда я поеду в Англию?

Джек заметил, что дипломат начал волноваться, снял пиджак и галстук и прошелся взад и вперед по комнате, прежде чем остановиться у полки, чтобы снять с нее бутылку виски.

"После Рождества".

- В самом деле, почему ты мне не сказал?

- Вот почему я здесь: я хотел сказать тебе это лично. В начале января мы доставим вас в Англию.

Тадаши перестал ходить по комнате и сел напротив Джека с недоверчивым выражением лица. 'Не раньше?'

- Чтобы договориться, нужно время, но Лондон хотел, чтобы я сказал вам, что все решается. Пожалуйста, не задавай слишком много вопросов, Тадаши, потому что я еще не знаю подробностей.

Его мать называла это ложью во спасение, которую он всегда понимал как ложь, которую тебе говорили твои родители. В его книге ложь есть ложь, но эта ложь, похоже, достигла своей цели, какой бы ни была ее окраска. Тадаши казался более спокойным, и Джек сказал ему, что, хотя беспокоиться не о чем, ему следует прекратить сбор информации на несколько дней, может быть, даже на неделю или две.

Тадаши покачал головой. - Будет слишком поздно!

'Что будет?'

"В посольстве очень тяжело - там больше напряжения и, я думаю, больше безопасности. Последний материал, который я собрал для вас, был неделю назад, с тех пор я не чувствовал себя в состоянии рисковать им. У меня есть пленка, которую я могу вам дать. С тех пор я запомнил многое из увиденного и услышанного. Если я скажу вам сейчас, вы сможете делать записи?

Джек сказал, что у него очень хорошая стенография, так что, да... пожалуйста, скажите мне, что вы можете.

В течение следующего часа Тадаши говорил тихим голосом, делая паузы только для того, чтобы сделать глоток виски или ответить на вопросы.

Флот адмирала Ямамото вышел из бухты Хиттокапу на Касатке два дня назад... 26- го ... Там шесть авианосцев, включая "Сёрю", "Дзуйкаку " и "Хирю" ... на них более четырехсот самолетов - да, четыреста... Он движется на восток, цель состоит в том, чтобы атаковать военно-морской флот Соединенных Штатов, но я не уверен в предполагаемой цели... Я знаю, что путешествие займет еще несколько дней... Я слышал, как посол Осима разговаривал с военно-морским атташе сегодня утром, и они сказали что-то о 4 декабрь ...

Джек попросил его уточнить дату.

"Я был в приемной, и дверь некоторое время была закрыта, но я мельком увидел, как они смотрели на карту, и я думаю, что слышал, как военно-морской атташе сказал, что именно тогда флот изменит направление".

'Куда?'

"Я не знаю, но я знаю, что император уже одобрил нападение и что Япония обязательно объявит войну Соединенным Штатам".

- А как насчет всех этих переговоров, направленных на достижение дипломатического решения?

Тадаши Кимура скривился. "Япония хочет, чтобы американцы поверили в возможность дипломатического решения. Мы все знаем, что посол Кичисабуро Номура выдвигал различные предложения правительству Соединенных Штатов - прекращение войны с Китаем, вывод наших войск, снабжение нас нефтью, дальнейший вывод войск из Индокитая... Я мог бы продолжать, но вся эта дипломатия - это просто предназначен для того, чтобы выиграть нам время. Может быть, американцы знают об этом, потому что в тот же день, когда флот Ямамото отправился в плавание, американцы потребовали от Японии вывести все свои войска из Китая и Индокитая, на что, как им должно быть известно, мы никогда не согласимся.

- Значит, война неизбежна?

'Абсолютно. Вы должны сообщить британцам о флоте, а они должны сообщить американцам. Кто знает, к чему это приведет, но, может быть, они разберутся? Мое предположение - это всего лишь предположение, но помните, что я был офицером Имперского флота - состоит в том, что если флот изменит направление четвертого декабря, он вполне может направиться на юг, к островам Мидуэй, или на запад, к острову Уэйк или даже Гуаму, хотя конечно, могли...

Он помедлил, а затем покачал головой, словно отбрасывая эту мысль.

- Что они могли?

"Они, конечно, могут направиться на юго-восток в сторону Гавайев и Перл-Харбора на острове Оаху, где базируется главный Тихоокеанский флот ВМС США, но... нет... даже с четырьмя сотнями самолетов это слишком амбициозная цель, учитывая расстояние и тот факт, что она очень сильно защищен. Американцы обязательно заметят их задолго до того, как они туда доберутся.

Чувство страха охватило Джека Миллера, когда он вспомнил письмо от брата, которое он получил несколько месяцев назад. Том сказал ему, что его переводят в Перл-Харбор. "Приезжайте ко мне на Гавайи!" Он задумался, не подтолкнуть ли к этому Тадаши, но передумал. В конце концов, разве он только что не сказал, что это слишком трудная цель?


Атмосфера в кабинете посла Хироси Осимы была наполнена подозрениями.

Там был глава подразделения гестапо, которое расследовало дело Тадаси Кимура, а слева от посла сидел Кузуми Кобаяши со сдержанным характером человека, уверенного в своей правоте.

Было утро понедельника - первого декабря, - и посол подозрительно смотрел на офицера гестапо. - Тогда продолжай.

- По вашей просьбе, сэр, мы поставили Тадаси Кимуру под наблюдение, в том числе следили за ним после того, как он вышел из посольства, наблюдали за его квартирой и допрашивали соседей. Один из соседей, фрау Зауэр, живет двумя этажами ниже его на Брюкен-аллее. Она рассказала нам, что несколько раз в 1939 г. видела, как молодой человек - немец - входил и выходил из квартиры Кимуры, и она считает, что он, возможно, останавливался там. Фрау Зауэр говорит, что были еще один или два посетителя, но ей неясно, кто и когда. Она рассказала нам, что около двух недель назад в ее дверь постучала немка, чтобы дать ей экземпляр " Фрауэн-Варте". Затем она заметила, как женщина постучала в дверь вашего коллеги на четвертом этаже, вошла в его квартиру и оставалась там не менее десяти минут. Она не смогла дать нам полезного описания женщины, кроме того, что она была элегантно одета и носила шляпу, из-за чего было трудно разглядеть ее лицо.

"Мы дали фрау Зауэр наш номер телефона и попросили связаться с нами, если она заметит что-нибудь подозрительное. Она позвонила в субботу утром и сообщила, что прошлой ночью слышала, как кто-то поднимается по лестнице, и когда она выглянула, мужчина лет тридцати поднимался на этаж Кимуры. Он оставался в квартире Кимуры больше часа.

- Она уверена в этом?

'Да сэр.'

- И она не подумала позвонить тебе в ту ночь?

"Очевидно, она не думала, что там кто-то будет. Однако двое моих офицеров наблюдали за квартирой Кимуры, когда заметили мужчину, подходящего под это описание, выходящего из своего многоквартирного дома. Им показалось это странным, поскольку они не видели, как он вошел, и стали расспрашивать его. Он сказал, что был в гостях у друга по имени Ганс - он не знал его фамилии - которого не было дома, и он подумал, что, возможно, ошибся адресом. Они спросили, почему они не видели, как он вошел, и он сказал, что не знает, так как это было всего несколько минут назад. Они попросили показать его документы, и оказалось, что это американский журналист по имени Джек Миллер с адресом на Сэхсише-штрассе в Вильмерсдорфе. Вы не знаете о нем, я полагаю?

Посол покачал головой.

Кузуми Кобаяши кашлянул, прежде чем заговорить. - Если вы не возражаете, сэр, когда мне сообщили об этом сегодня утром, я говорил с нашим пресс-атташе, который уверяет меня, что ни он, ни кто-либо из его отдела никогда не имел никаких дел с этим джентльменом.

- Почему вы не арестовали его? И конечно же, мы должны вызвать Кимуру на допрос?

"Моего коллегу попросили провести расследование в отношении герра Миллера, и ранее в этом месяце он пришел к выводу, что нет необходимости продолжать расследование. Однако все меняется, когда появляется новая информация. Мой совет: по возможности подождать еще несколько дней, в течение которых у нас будет возможность продолжить расследование в отношении этого человека".

- И мы сможем поближе рассмотреть Кимуру.

- Именно: может быть, замешаны и другие люди - я очень удивлюсь, если это не так, - и это даст нам возможность обнаружить их: мы поняли, что слишком ранний арест людей может быть ошибкой.

Посол Осима нетерпеливо постукивал ручкой по столу. - Сколько еще дней?

- В идеале еще неделю, сэр.

- Нет, нет... нет, сегодня понедельник, самое позднее, на что я могу согласиться, - четверг.

- Четвертого декабря, сэр?

- Да, четвертого декабря.


Казалось, Бэзил Ремингтон-Барбер знал, что может случиться.

Не то, чтобы кто-то говорил, что тебя арестуют, Джек, но, конечно, в этом бизнесе никогда не знаешь наверняка, поэтому мой совет - всегда держи в рукаве план побега. Имейте в виду, куда вы можете пойти в случае чрезвычайной ситуации, и - и это ужасно важно, Джек - иметь сумку!

Были времена, когда он задавался вопросом, о чем, черт возьми, говорит англичанин.

- Конечно, если вас арестовали, вы мало что можете сделать, но иногда агенты пронюхивают, что за ними охотятся. Если вам есть куда пойти и, что немаловажно, у вас есть спрятанная сумка с некоторыми предметами первой необходимости, это может иметь решающее значение: это означает, что у вас будут ресурсы, необходимые для побега. Волки так делают, знаете ли; у них есть разные логова, которые они используют, когда им нужно спрятаться. Не забудьте взять новые документы, потому что ваша личность, скорее всего, будет скомпрометирована, иначе вы бы не были в бегах, не так ли? Возьмите небольшой рюкзак и, если сможете спрятать запасное пальто и шапку: это ужасно полезно, вы удивитесь, насколько эффективной может быть смена верхней одежды.


Джек сначала подумал, не следят ли за ним снова, когда он вышел из своей квартиры в понедельник утром. Он как раз собирался оставить конверт с пленкой в киоске Райнхарда на Будапештер-штрассе, когда заметил пару позади себя. Он довольно внезапно обернулся и удивился тому, как близко они были.

Он улыбнулся и пошел дальше, а когда в следующий раз повернулся, толстяк шел позади него, запыхавшись, изо всех сил стараясь не отставать.

Поначалу он отмахивался от мысли, что за ним следят: он решил, что слишком много беспокоится, а раньше из его подозрений ничего не выходило, и то, что он так сильно беспокоился, не помогало делу.

Но так как он был на Ранке-штрассе и недалеко от киоска на Будапештер-штрассе, он еще раз обернулся и снова заметил пару, на этот раз разговаривавшую с высоким мужчиной и, казалось, указывавшую в его сторону. Джек был убежден, что высокий мужчина был одним из тех, кто, как он думал, преследовал его ранее в ноябре. Он не подошел к киоску, а направился в Зоологический сад.

Он купил сырную булочку у продавца на входе, затем сел на скамейку и не торопясь съел ее. За это время мимо дважды прошла одна и та же пара, а также толстяк и высокий мужчина.

Он поехал на трамвае в Министерство пропаганды на ежедневный брифинг - события на советском фронте, видимо, не заслуживали комментариев, - и вернулся к себе на квартиру. Он не думал, что за ним следили, и ничего в квартире не было потревожено, хотя это было трудно сказать.

Но на следующий день - вторник - было то же самое, и ему снова пришлось отказаться от визита в киоск Райнхарда. На этот раз за ним следили из министерства пропаганды, и в ту ночь он был уверен, что за его квартирой следят с улицы. Он составил зашифрованное сообщение, в котором сообщал Лондону, что у него проблемы, и вложил его в тот же конверт, что и фильм Кимуры и его отчет о том, что дипломат сказал ему в пятницу вечером.

Он уехал с Сэхсише-штрассе незадолго до десяти утра в среду и вместо того, чтобы направиться на север, направился в противоположном направлении. Проходя мимо соседнего многоквартирного дома, он пожелал старушке, подметающей тротуар, доброго утра.

- Будьте осторожны, - сказала она хриплым шепотом, - я слышала, что они спрашивали о вас.

Прежде чем он успел спросить ее, кто она, она повернулась спиной, сгорбившись над метлой. Он направился на Берлинерштрассе и остановился в своем любимом кафе, впервые за несколько дней. Хозяин был далеко не таким веселым, как обычно: просто коротко кивнул ему, когда тот вошел, и послал официантку вместо себя.

Джек Миллер не слишком удивился: в последние месяцы он заметил, насколько непостоянными стали берлинцы. Город, казалось, все больше жил на нервах, и одним из последствий этого было то, что люди могли быть непредсказуемыми: сегодня дружелюбными, а завтра довольно далекими. В одиннадцать часов он решил, что пора идти дальше, и проскользнул в заднюю часть кафе, чтобы сходить в туалет. В узком коридоре он заметил закрывающуюся дверь в кафе и крупную фигуру, следующую за ним.

Это был владелец.

- Наверх, быстро.

Он поспешил вверх по узкой лестнице в крохотную комнатку на верхнем этаже, большую часть которой занимал неопрятный письменный стол. Хозяин поманил Джека и закрыл дверь.

- Гестапо спрашивает о вас. Они пришли месяц назад и хотели знать, обсуждали ли вы когда-нибудь политику, и я сказал "нет", но я подумал, что лучше не говорить вам что-либо, я думал, что это просто рутина, понимаете - вы ведь иностранец. Но в понедельник они вернулись и хотели узнать больше: были ли вы когда-нибудь здесь с кем-то еще, оставляли ли вы когда-нибудь здесь что-нибудь для кого-то, чтобы забрать, разговаривали ли вы когда-нибудь с другими клиентами... Я не хочу вмешиваться. ни в чем, но ты мне всегда нравился, и я просто хотел тебя предупредить. Тебе лучше уйти сейчас. Могу я попросить вас об услуге?

Джек сказал конечно.

- Пожалуйста, не возвращайся.

После этого он двигался быстро. Он вышел из кафе и направился на юг, в Шмаргендорф, чтобы сесть на метро и трижды пересесть на другой поезд. Час спустя он, наконец, вышел на Виттенберг-плац, и хотя он был настолько уверен, что потерял того, кто следовал за ним, он все же выбрал более длинный маршрут на Будапештер-штрассе. Райнхард уже закрывался, когда подошел к киоску и бросил на него тревожный взгляд, словно спрашивая, есть ли проблема.

Джек использовал код, чтобы показать, что у него проблемы.

- Спички, пожалуйста, у меня кончились спички.

Рейнхард никак не отреагировал, протягивая ему коробку. Тем временем Джек подложил конверт под журнал и постучал по нему, сказав Райнхарду: "Это срочно".

- Вы не должны выглядеть таким взволнованным; Я мог сказать, что что-то случилось. Я отнесу это курьеру, но если вы в такой большой опасности, мой совет - не торчать здесь. Вы должны убраться к черту из этого проклятого города.


Он спрятал свой рюкзак в подвале под многоквартирным домом на Дюссельдорфер-штрассе, где жил человек из Люфтваффе Шольц. Он не общался с ним с июня, когда заметил красный ковер поверх коробки с банками с краской и понял, что это предупреждающий знак, чтобы он держался подальше.

Но он нашел идеальное укрытие в той части подвала, которая находилась далеко от клетки для хранения Шольца - туннель, соединяющий две части подвала, темное место, где стена была покрыта толстым слоем сажи и лежала на земле. металлическая решетка, казалось, вела в зловонную и шумную канализацию всего в нескольких футах ниже. Это было не то место, где люди хотели бы совать нос, и Джек нашел незакрепленный блок у подножия стены и выдолбил достаточно места, чтобы спрятать рюкзак и сумку со сменной одеждой, завернутые в брезент.

Он поспешил туда с Будапештерштрассе: к счастью, в подвале никого не было, и он пошел в свое убежище, присев на некоторое время напротив него, чтобы убедиться, что за ним не следят.

Он подождал несколько минут, прежде чем подползти к стене и отодрать блок, который он ослабил, и действительно, за ним был брезент, а в нем его рюкзак и сменная одежда. Он быстро снял свой светло-коричневый плащ, фетровую шляпу и элегантные туфли и завернул их в брезент, прежде чем засунуть его в пустоту и поставить на место блок.

Он надел тяжелую черную рабочую куртку, грязную матерчатую шапку и рабочие сапоги. Они соответствовали его новым документам, удостоверяющим личность, которые предоставил Бэзил: Ханс Кляйн, рабочий из Бранденбурга, освобожденный от военной службы из-за плохого слуха.

Это поможет вам пройти через большинство проверок, Джек... но если они вас ищут, это не выдержит очень тщательной проверки: они редко это делают.

Он посмотрел на часы. Было уже четыре часа, и скоро должен был начаться комендантский час. Он обдумывал идею остаться в подвале на ночь, но решил, что не может рисковать тем, что Шольц заметит его, если будет воздушный налет.

Потом он вспомнил, как Арно упомянул, что прятался на еврейском кладбище на Шенхаузер-аллее, когда был в бегах. Он не мог придумать, куда бы лучше пойти, и это будет только на одну ночь.

В четверг он свяжется с Софией.

А пока он направился в Пренцлауэр-Берг, бремя измученного рабочего физического труда было для него естественным.


## Глава 36


Германия


декабрь 1941 г.

Удивительно, что две ночи на кладбище могли сделать с внешностью и с грудью.

Джек Миллер вышел из подвала на Дюссельдорферштрассе сразу после четырех часов дня в среду. В конце Парижской улицы он доехал на трамвае до Тиргартенштрассе, откуда прошел еще пару кварталов, а затем сел на метро.

Через полчаса он вышел на Хорст-Вессель-плац и пошел по Пренцлауэр-штрассе. Это было около пяти тридцати, и по счастливой случайности эта часть его пути совпала с тем, что люди возвращались с работы домой. Он, конечно, был не единственным рабочим, бредущим измученным и грязным после дневных усилий. Он свернул налево на Тресков-штрассе, которая вывела его на северо-восточную оконечность еврейского кладбища, в сторону от главного входа на Шенхаузер-аллее.

Не останавливаясь, он свернул в небольшой переулок, за которым были низкие перила перед высоким рядом деревьев. Он оглянулся: никого не было видно, он перелез через перила и поспешил на кладбище. Если его остановят, решил он, он скажет, что ему срочно нужно в туалет.

Евреи вряд ли могут возражать!

Но его никто не остановил. Это было больше похоже на лес, чем на обычное кладбище, с отдельными могилами, расположенными между деревьями, небольшими рядами, стиснутыми вместе, где позволяло пространство. Он направился к центру, нашел участок с густым подлеском и устроился в нем. Он оставался там до следующего утра. Он почти не спал из-за холода и звуков - реальных и воображаемых - вокруг него. В какой-то момент он был уверен, что увидел две фигуры, проходящие в нескольких футах перед ним, и около четырех утра он услышал что-то похожее на смех неподалеку.

Он ушел с кладбища сразу после шести утра в четверг. Он был грязный и сильно кашлял, но его инстинктом было не оставаться на кладбище днем. Он нашел кафе на Визенбергер-штрассе, которое смотрело свысока на свою удачу, но, очевидно, не так сильно, как он, потому что женщина за прилавком, казалось, была потрясена, увидев его состояние, и сказала, что ему придется сесть сзади, в сквозняки рядом с туалетами, что его вполне устраивало. Денег у него было с собой предостаточно, а значит, он мог остаться там на добрый час, а перед отъездом купил большую колбасу и немного хлеба. Он хорошо посмотрел на себя в зеркало и был впечатлен тем, как изменилась его внешность. Его лицо было грязным, перепачканным грязью, а так как накануне он не брился, щетина делала его старше. Он не только не был похож на Джека Миллера, но и не ощущался им. Он был, напомнил он себе, Гансом Кляйном.

Он вышел из кафе и направился на юг, прибыв на Сэксишештрассе около половины одиннадцатого, движимый желанием проверить, не следят ли за его квартирой. Это был очевидный риск, но за квартал он мог видеть машины гестапо, припаркованные перед его зданием, и снующих офицеров в штатском и полицейских в форме. Он продвинулся достаточно далеко вперед, чтобы заметить движение в переулке у входа в свою квартиру.

Он решил не задерживаться, подтвердив, что сделал правильный звонок накануне, что он действовал по знакам опасности. Ему нужно было убедиться. Он направился на север, к Потсдамер-штрассе, на которую осторожно вошел с востока, с облегчением увидев, что за пределами многоквартирного дома Софии не наблюдается никаких признаков активности. Он прошел мимо него по противоположной стороне дороги, взглянул на маленькое окошко и увидел, что шторы задернуты - сигнал Софии, что все в порядке. Но это не был верный сигнал - если бы ее вдруг арестовали, она бы не успела открыть шторы. И это был четверг, всегда была возможность, что Карл-Генрих сможет приехать домой на выходные.

На обратном пути к кладбищу он понял, насколько сильным стал его кашель. Это было одно из тех состояний, которые можно решить с помощью горячей ванны, горячего напитка с виски и хорошего сна, а ничего из этого вряд ли можно было найти на кладбище.

Он нашел еще один участок подлеска в центре кладбища; этот был выдолблен, и кто-то явно был там раньше. Когда стемнело, в нескольких футах от него появился человек, кивая Джеку. Всю ночь они молчали: молчаливые товарищи, молчаливые заговорщики, каждый из которых намеренно не знал о затруднительном положении другого. Мужчина предложил Джеку свою фляжку со шнапсом, и единственный раз, когда он оживился, это когда Джек протянул ему кусок колбасы.

Должно быть, он проспал пару часов, потому что, когда он проснулся, было семь тридцать и он был один. Он отряхнулся и направился обратно в Шарлоттенбург. Шторы все еще были задернуты, и снаружи все казалось тихим. "Мерседеса" не было на улице, где его обычно припарковывали, когда Карл-Генрих был дома, и он мог видеть горничную в гостиной, вытирающую окна.

Он уже собирался найти телефонную будку, когда увидел, как София выходит из здания. Он перешел дорогу и подошел к ней.

- Я в беде, София, мне нужна твоя помощь.

- Я не узнал тебя!

'Это идея. Ты в безопасности? Нет проблем?

- За вами следят?

- Нет, но они преследуют меня.

Она остановилась и позволила себе минуту или две подумать. - Ты ужасно выглядишь... дай подумать... Мне придется немного подождать: я скажу горничной, что она может взять выходной до конца дня и ей не нужно будет возвращаться до вечера воскресенья. К счастью, Карла-Генриха нет дома в эти выходные. Здесь...'

Она открыла свою сумочку и, играя, дала ему несколько монет, в то же время сунув ему в руку свои ключи от машины. "Спрячьтесь в машине. На заднем сиденье коврик. Оставайтесь на полу и накройте себя им. Я приду за тобой около четырех.


В то пятничное утро мир Тадаши Кимуры рухнул.

В среду вечером он подозревал, что за ним следят от посольства до Брюкен-аллее. Вернувшись в свою квартиру, он поднял трубку, чтобы позвонить американцу, но раздались странные щелчки, которых он раньше не слышал, поэтому он положил трубку.

На следующее утро он был уверен, что за ним следят на работу. Когда он приехал, ему сказали, что он нужен в консульском отделе на день или два. Он не совсем понимал, почему его туда отправили - что-то связанное с проблемой с выдачей паспортов, хотя и не мог понять, в чем была проблема и с чем ему нужно было разобраться. Он провел день, сидя напротив клерка, недавно прибывшего из Токио, человека по имени Кузуми Кобаяши. Они почти не разговаривали, но всякий раз, когда он поднимал глаза, Кобаяши смотрел на него.

То же самое было и в четверг вечером: подозрение на слежку, а когда он пришел домой, он подозревал, что кто-то был в его квартире. Он всегда тщательно следил за тем, где хранит вещи, и был уверен, что перьевая ручка на его столе была перемещена, как и книги на прикроватной тумбочке.

В ту ночь он спал беспокойно, вставая, чтобы проверить дорогу снаружи, а затем написать длинное письмо жене, первое письмо за месяц. Он объяснил, что его жизнь была сложной, и что бы ни случилось, она не должна думать о нем плохо.

Но в пятницу утром он был уверен, что за ним никто не наблюдает, и когда он прибыл на Граф Шпрее Штрассе, он столкнулся в приемной с Кузуми Кобаяши, который сказал ему, что он больше не нужен в консульском отделе. Он должен был пойти в офис посла. Только когда он вошел туда, он понял, что Кобаяши находится позади него, и прежде чем он успел среагировать, его провели в боковую комнату, где были задернуты шторы, а глава службы безопасности посольства сидел впереди рядом с Посол Осима. Тадаши сказали встать на другом конце стола, и он заметил, что по обе стороны от него появились два офицера службы безопасности. Кузуми Кобаяши был теперь рядом с послом, и он заговорил первым.

...под подозрением... доступ к конфиденциальным, сверхсекретным материалам... передается британцам... возможно, и американцам... вы знаете этого человека...?

В этот момент Кобаяши показал ему фотографию американца Джека. Кимура был слишком потрясен, чтобы отреагировать: он знал, что должен немедленно отрицать все, что знал, но был так парализован страхом, что не мог даже покачать головой. В какой-то момент он почувствовал, что его качает, и охранник схватил его за локоть.

Когда он пытался говорить, он изо всех сил пытался подобрать слова: он осознавал, что стоит там с открытым ртом.

- Ну что ж, Кимура, что скажешь?

Еще несколько мгновений ничего. Затем как будто кто-то другой взял под контроль его тело. Он почувствовал, как у него подогнулись колени, и услышал собственные всхлипы, сначала такие громкие, что невозможно было говорить, но потом он услышал себя: "Мне очень жаль... Я извиняюсь за свою неосмотрительность, за все. То, что я сделал, было неправильно, я хотел предотвратить войну. Я...'

В этот момент ему удалось остановить себя, хотя, конечно, к тому времени было уже слишком поздно. Он совершенно не понимал, что на него нашло. После этого события развивались быстро: подошел посол и сказал ему, что он позор, а затем его вывели из комнаты и спустили в маленькую комнатку в подвале, где его привязали к стулу и выключили свет до того, как дверь была заперта.

Когда через несколько часов дверь открылась, Кузуми Кобаяши сказал ему, что у него есть выбор. "Если вы дадите полное признание сейчас, вас вернут в Японию, чтобы предстать перед судом. Если вы не будете сотрудничать, вы будете переданы в гестапо. Не хотите ли вы немного подумать об этом?

Через несколько минут он говорил им то, что, как он надеялся, они поверят в полное признание. На самом деле это было очень частичное признание - он решил не упоминать Арно. Из их вопросов стало ясно, что они не знают, где Джек Миллер, поэтому он сосредоточился на нем, не говоря уже о женщине или докторе Фогте, человеке, который спрятал Арно. Кобаяши также спросил его о клубах, которые он посещал: есть ли среди них места, куда ходят только мужчины?

Тадаси Кимура признался, что бывал в этих клубах - из любопытства, настаивал он, он никогда не чувствовал себя в них комфортно, но, к сожалению, он не был уверен, что произошло, но он вполне мог напиться, и одно привело к другому. и тогда он встретил американца и... после этого американец начал его шантажировать, и вскоре было слишком поздно, и он попал в ловушку, и ему было так стыдно и...

Кобаяши спросил его, где они встречаются, и он ответил, что в его квартире или у американца - он дал ему адрес.

Они продержали его в подвале еще несколько дней. Кимура потерял счет дням, но чувствовал, что хорошо справляется с вопросами. Каждый день Кобаяши возвращался с новыми вопросами - обычно это были вариации тех, что он задавал раньше, - и Кимура излагал свою историю просто и не поддавался искушению развить ее. Пока он не упомянул Арно. Он почти не сомневался в судьбе, ожидавшей его в Токио, но чувствовал, что справится с ней, не в последнюю очередь потому, что заслужил ее.

Что угодно было бы предпочтительнее, чем закончить свои дни на Принц-Альбрехт-штрассе.


Джек Миллер мало что помнил после того, как София привела его к себе домой в тот пятничный день. Он вспомнил, как она говорила, что Карл-Генрих редко бывает дома в эти дни, а служанка вернется в понедельник утром, у него высокая температура и ужасный кашель, и, возможно, ему следует отдохнуть и принять какое-нибудь очень сильное лекарство, которым клялся ее муж.

Следующим его воспоминанием было то, как он проснулся в темной комнате, не зная, где он и день сейчас или ночь. Он был весь в поту и чувствовал себя так, как будто его накачали наркотиками. Это был не совсем неприятный опыт.

Должно быть, он снова заснул, потому что, когда он в следующий раз проснулся, комнату пронзили тонкие лучи яркого света. Он сел, и как только он начал кашлять, дверь открылась, и вошла Софья. Было почти десять часов утра, она сказала: "Суббота". Она сказала, что он спал с пяти часов предыдущего дня: лекарство Карла-Генриха явно подействовало - оно содержало морфин и кокаин, и Джек сказал, что они должны разлить его по бутылкам.

Он принял горячую ванну, а когда сел есть, то рассказал Софии всю историю - его подозрение в понедельник, что за ним следят, превратилось в уверенность в среду; как он умудрился их потерять, оставив сообщение в киоске, а затем переодевшись и забрав свой рюкзак на Дюссельдорферштрассе, прежде чем провести две ночи на кладбище. Он рассказал ей, как присматривал за ее квартирой в четверг и вернулся только на следующий день, потому что она казалась безопасной, а теперь...

Он пожал плечами и тут же совершенно неожиданно почувствовал, как слезы навернулись на глаза и покатились по щекам, и вскоре он уже неудержимо рыдал. Он почувствовал, как София погладила его предплечье, а затем коснулась его плеча, говоря ему, чтобы он не волновался, это было вполне естественно, и лекарство сделало его менее заторможенным, а он находился под таким давлением...

А потом она замолчала. Когда он поднял голову и виновато улыбнулся, она тоже улыбнулась милой улыбкой, полной нежности, большим пальцем вытерла слезы у него под глазами и нежно провела рукой по его лицу, и он решил, что это либо его воображение, либо лекарства, но, казалось, в ее прикосновении была близость. Когда он перестал плакать, они так и остались сидеть вместе за столом, придвинув стулья ближе друг к другу, и он взял ее за руку, и так они долго сидели, ничего не говоря, пока не услышали, как часы в гостиной пробили двенадцать.

- Мне нужно уехать из Берлина, София.

- Моя горничная вернется около восьми тридцати утра в понедельник: к тому времени вам придется уйти. Куда вы можете пойти?

- У меня в рюкзаке швейцарские документы и деньги. Если я смогу пересечь границу, я буду в порядке. Но...'

В течение следующего часа они корпели над большой картой. Швейцарская граница находилась не менее чем в пятистах милях от Берлина, а это означало, что дорога туда и обратно займет у нее не менее трех дней. Они сошлись во мнении, что путешествие на поезде будет лучшим способом, хотя и опасным.

В шесть тридцать утра в понедельник София выгнала "Мерседес" из подвального гаража и направилась в сторону центра города. В конце дороги она сказала Джеку Миллеру, что это безопасно, и он встал с пола и сел на заднее сиденье. Он был одет в шикарное черное пальто, костюм и туфли, принадлежавшие Карлу-Генриху. В его маленьком чемодане был рюкзак и одежда, принадлежавшая Гансу Кляйну: они согласились, что это будет более подходящей одеждой, если он доберется до границы.

Короткое путешествие прошло в тишине: слишком много нужно было сказать, и оба знали, что сейчас неподходящее время, хотя казалось маловероятным, что когда-нибудь будет подходящее время, и оба это тоже ясно чувствовали.

Когда машина остановилась на Виктория-штрассе, она сказала ему, где находится Потсдамский вокзал, и он сказал, что знает, и сказал ей, чтобы она была осторожна, и они скоро увидятся, и она закусила губу и сказала, что это ее надежда, и ему лучше торопиться. Через несколько мгновений он переходил дорогу, и к тому времени, как он добрался до другой стороны, "Мерседес" превратился в темное пятно.

Поезд в Нюрнберг отправлялся в семь, и его документы проверили только один раз в пути. Это был самый быстрый поезд дня на этом маршруте, и он прибыл в Нюрнберг ровно в полдень. Он решил не покупать сквозной билет на случай, если гестапо найдет его след в Берлине.

Следующий этап пути был более трудным: его дважды спрашивали, зачем он едет в Штутгарт, а во второй раз настойчиво требовали, на какой завод его посылают работать. Полицейский выглядел равнодушным, когда ответил, что ему всего лишь сказали явиться в городскую биржу труда.

Они прибыли в Штутгарт незадолго до пяти вечера в понедельник. Касса собиралась закрыться, но он как раз успел купить билет на следующий день.

Он нашел небольшую гостиницу на Кёнигштрассе, которой управляли мать и дочь, которые, казалось, были так благодарны гостю, что, когда он появился, взволнованный всеми формами, которые ему нужно было заполнить, они сказали, чтобы не волноваться, просто заполните имя, адрес. и номер удостоверения личности, и они сделают все остальное, и он сказал, что очень благодарен, и дал им щедрые чаевые, и они спросили, не хочет ли он, чтобы еду принесли в его номер, что, по его словам, звучит замечательно.

Уходя утром, он спросил, как пройти к бюро по трудоустройству, и некоторое время тщательно записывал их. Мать и дочь отмахнулись от него, и только когда он завернул за угол, он повернул в другую сторону, к вокзалу. Его первой остановкой была касса, а затем киоск по продаже кондитерских изделий.

Путешествие из Штутгарта по линии Гау заняло большую часть дня и становилось все более напряженным с каждой милей на юг. При других обстоятельствах это было бы приятное путешествие: поезд не был так переполнен, как он привык, и пейзажи были впечатляющими. Но он провел все путешествие, выискивая дыры в своем прикрытии, что было не так уж сложно.

Самым большим недостатком, с его точки зрения, - помимо отсутствия документов - было то, как рабочий разнорабочий проехал из Берлина в Штутгарт в такой нарядной одежде: один железнодорожный полицейский упомянул об этом и настаивал, что теперь он менеджер, а не больше работник ручного труда. И вот он направляется к швейцарской границе, самой охраняемой в стране. Что там делал Ганс Кляйн?

Первый чек был сделан между Херренбергом и Бондорфом и был достаточно простым, но в Зульц-на-Неккаре железнодорожный полицейский спросил, есть ли у него документы, позволяющие ему проехать так далеко, и он сказал, что, конечно, нет, это была поездка, которую он совершал регулярно, и это было в первый раз, когда его попросили о них.

Следующая проверка произошла после того, как поезд покинул Ротвайль. Полицейский в штатском, вероятно, не из гестапо, но он был в настроении обсудить свою карьеру.

'Документы, пожалуйста.'

Он посмотрел на Джека, потом на бумаги, потом снова и кивнул. - И куда вы едете?

"Энген".

'Цель визита.'

- Собеседование при приеме на работу, сэр. Я работаю в специализированных областях, связанных с обороной.

- И у вас нет ни письма, ни разрешения на это?

Джек Миллер извинился и сказал, что, конечно, знал, но, как дурак, оставил его в своем отеле в Штутгарте, и будь он проклят, если сможет вспомнить его название, хотя оно было в районе Кёнигштрассе, если это могло помочь, и полицейский сказал, что это не было, было бы больше пользы, если бы отель не был в районе Кёнигштрассе.

- Вы не говорите так, как будто вы из этих мест?

- Я из Бранденбурга.

- Я вижу, но у вас нет акцента.

Джек сказал, что это, вероятно, потому, что он долгое время жил в Нидерландах, а затем во второй раз за это путешествие ему в рот попала одна из крепких мятных конфет, которые он купил в киоске в Штутгарте, и это быстро возымело желаемый эффект. . Мятные конфеты всегда вызывали у него кашель, обычно довольно сильный: этот трюк он использовал еще со школьных времен. На этот раз кашель был таким сильным, что из глаз брызнули слезы. Полицейский выглядел смущенным и отступил от него, явно торопясь идти дальше.

- Меня не устраивает, что у тебя нет документов о том, что ты в Энгене. Где ты там остановился?

- Видимо, меня встречают на вокзале.

"Я свяжусь с нашим офисом в Энгене и позабочусь, чтобы они также встретили вас, когда вы приедете. Тогда они смогут все проверить.

Джек сказал, что все понял и очень сожалеет о возможных неудобствах.


Во время своего обучения в Англии его научили тому, как железнодорожников учат внимательно проверять билеты, чтобы заметить, что кто-то рано уходит с рейса. Вот почему прошлой ночью он купил билет из Штутгарта в Энген, и если бы все прошло хорошо, он бы сел на ветку в Зинген, прямо на швейцарской границе. Но в то утро он купил еще один билет, на этот раз до Тутлингена, на случай, если ему придется сойти с поезда раньше. Он был осторожен, когда они подошли к станции: насколько он мог судить, милиционеры были дальше в поезде, поэтому он направился в тыл, снял шинель, вынул куртку и фуражку рабочего и надел их. Он подождал, пока поезд не начал отходить от Тутлингена, прежде чем спрыгнуть.

На станции было тихо, когда он уходил. Он наполовину ожидал, что крик позовет его обратно, но в городе тоже было тихо, и он поспешил вперед, стремясь уйти как можно дальше от станции. Он нашел небольшой парк и сел на скамейку, чтобы подвести итоги. Он находился примерно в двадцати пяти милях от швейцарской границы, уже темнело, и в любой момент полиция в Энгене могла понять, что Ганс Кляйн не прибыл в их участок. Ему нужно было продолжать движение.

Под прикрытием деревьев в парке он переоделся в остальную часть своего рабочего костюма и спрятал чемодан с нарядной одеждой в подлеске. Он чувствовал себя более комфортно, работая разнорабочим, и ботинки, безусловно, больше соответствовали его планам. Швейцарская граница проходила на юго-западе, и он направился в этом направлении с неясным планом идти до темноты, а затем спрятаться до рассвета. Он шел уже десять минут, когда наткнулся на припаркованный на обочине грузовик "Даймлер". Он был весь в грязи, как и водитель, который сидел в открытой кабине и наслаждался сигаретой. - крикнул он, когда Джек прошел мимо.

- Куда ты идешь в это время дня? Прогуляться?

Джек сказал, что он был в этом районе в поисках работы, но его подвел фермер, и он надеялся найти место, где его возьмут.

- Не доверяй никому из здешних фермеров. Подвезти?

'Куда ты направляешься?'

- Вернемся к моему складу в Тенгене. Вас там могут подвезти, но вам будет трудно найти работу: они очень беспокоятся о том, кто может там работать.

'Почему это?'

- Тенген прямо на границе со Швейцарией, не так ли?


## Глава 37


Англия, Германия и Швейцария


Декабрь 1941 г. и январь 1942 г.

- Не похоже на него, когда он так грубо режется, правда, Барни?

Барни Аллен посмотрел через стол на Пьера Деверо и позволил себе несколько мгновений, прежде чем ответить. Он вспомнил первоначальное описание Пирса Томом Гилби: непослушный. Иногда это было очень заметно, как сейчас.

"Я думаю, что в данных обстоятельствах Джека можно извинить за такое эмоциональное поведение. Я уверен, что хотел бы.

- Но он сейчас в Швейцарии, не так ли? Ему бы расслабиться - подышать воздухом или чем там там заниматься. Каковы шансы, что он останется в наших книгах?

- Гораздо лучше, чем было: Бэзилу пришлось чертовски потрудиться, чтобы его успокоить, и теперь, к счастью, за ним присматривает Ноэль Мур. Джеку он очень нравится, может быть, он предпочитает англичан со средним образованием нам, школьникам, кто знает? Не могу сказать, что виню его.

- А эта клиника?

- Они называют это санаторием: видимо, туда ходят богатые швейцарские женщины, когда им становится не по себе. Бог знает, что они там затевают, и это стоило чертова целое состояние, но Ноэль говорит, что Джек был близок к нервному срыву, но после месяца в этом месте он в отличной форме.

- И он счастлив продолжать работать на нас?

- Возможно: он счастлив пока остаться в Берне, говорит, что теперь ему не за чем возвращаться в Соединенные Штаты. Бэзил говорит, что мы не можем отправить его обратно в Германию - во всяком случае, ненадолго, но у него сложилось впечатление, что Джек может быть довольно мил с Софией - продолжает спрашивать о ней, настаивая на том, что мы должны ее вывезти.

"Пока нет, я думаю, это правильный ответ, не так ли, Барни? Вы говорите, что в Берлине она в безопасности?

- Пока ее никто не подозревает. Пока это так, мы будем безумны, если вытащим ее. Она нужна нам там. Разве город не переполнен британскими агентами, не так ли?

- В общем, Барни, твоя волчья стая имела оглушительный успех, не так ли? Все разведывательные данные, которые мы получили об этом истребителе, а затем Кимура, передавший все сверхсекретные японские планы, которые Уинстон и Рузвельт смогли использовать в своих интересах, и вступление Соединенных Штатов в войну - и посол, убеждающий немцев объявить войну Соединенные Штаты - это был мастерский ход".

Он позволил себе широкую улыбку. - Молодец. В общем, я думаю, мы можем гордиться собой.

- Конечно, но за определенную цену, Пирс. Бедняга Вернер, а теперь и Кимура.

Пирс подошел, сел рядом с Барни и положил руку ему на плечо в утешении. - Знаю, знаю, - но тогда, если учесть пользу для этой страны... тем не менее, неприятную - но тогда, боюсь, это неотъемлемая часть этого дела. Приятеля Кимуры мы привели сюда...

"Арно".

- Он уже знает?

'Еще нет. Я собираюсь пойти позже на неделе, чтобы сказать ему лично.


- Вильгельм, но ты будешь звать меня Вилли.

Грузовик вильнул, когда Вилли наклонился, чтобы пожать ему руку, а затем безостановочно произнес комментарий. Видишь вон ту ферму? Он ублюдок, никогда не платит нам... Я живу на другом конце Тенгена, в бедном районе! Моя жена хочет, чтобы мы переехали, но я говорю ей, если бы она не была такой ленивой, может быть, мы могли бы позволить себе... Не хочешь купить сто сигарет? У меня сзади коробка... Про японцев слышали?

Джек сказал, что не слышал, и Вилли с некоторым смущением повернулся на своем сиденье, чтобы более или менее смотреть ему в лицо, когда он рассказал ему, как это было первым сообщением в новостях прошлой ночью и сегодня утром: сотни японских самолетов атаковали главные Американская военно-морская база на острове в Тихом океане и уничтожила весь их флот! 'Ты можешь в это поверить? Похоже, американцы проиграли войну еще до того, как вступили в нее!

Джек почувствовал тошноту и холодную дрожь пробежал по нему, когда он подумал о своем брате Томе. Вилли случайно не знал названия этого острова?

- Они назвали имя, но будь я проклят, если я его помню. Честно говоря, я не особо обращаю внимание на войну: я просто стараюсь жить своей жизнью.

Джек не хотел казаться слишком заинтересованным, а Вилли казался человеком, склонным к преувеличениям, но он не мог игнорировать тот факт, что менее двух недель назад Тадаши сказал, что целью может быть военно-морская база в Перл-Харборе. хотя маловероятно. Атака, которую описывал Вилли, звучала так, будто это мог быть Перл-Харбор. Джек вцепился в сиденье и почувствовал то же чувство страха, что и в квартире Тадаши в Берлине - в конце концов, сотни самолетов... уничтожили целый флот... это звучало нелепо.

Они прошли знак: Швейцария 5.

Швейцария была так близко.

Вилли замолчал, но продолжал поглядывать на него. Проехав милю, он вдруг свернул с дороги и поехал по раскисшей тропе и остановился только тогда, когда они оказались на поляне. Он повернулся к Джеку, глядя на него обвиняющим взглядом.

- Вы еврей?

- Простите?

- Ты чертов еврей, не так ли?

'Конечно, нет!'

"Понятно, что вы здесь, чтобы пересечь границу - вся эта чепуха про поиски работы... и одетая так, как вы: никто так не одевается, как вы. Я даже не уверен, что вы немец: я мог бы выдать вас и получить хорошее вознаграждение. Вилли высоко скрестил руки на груди и откинулся назад, довольный собой. Там!

Джек ничего не сказал. Тишина вокруг них была мучительной, и все было абсолютно неподвижно, если не считать качания верхушек высоких деревьев и дыхания Вилли.

- Я обещаю вам, что я не еврей. Я просто пришел искать работу..."

Вилли посмотрел на него полуприкрытыми глазами, прежде чем рассмеяться. 'Какая ерунда! Люди не ездят сюда на работу без документов. Но не волнуйтесь, найти меня было вашим счастливым днем. Я могу переправить вас через границу сегодня вечером, если вам интересно?

Джек пожал плечами. Это может быть ловушкой. Он чувствовал, как дрожит все его тело.

- Но я должен учитывать риск, на который иду. Если это не стоит моего времени, то почему я должен беспокоиться?

Джек снова пожал плечами и спросил Вилли, что он имеет в виду.

- Я имею в виду, если ты хочешь попасть в Швейцарию сегодня вечером, я возьму тебя с собой, но мне нужны деньги. Сколько у тебя есть?'

"Тысяча рейхсмарок".

"Не будь смешным. Цена две тысячи пятьсот.

Джек сказал, что у него этого нет, но он может сделать полторы тысячи, а Вилли сказал, что этого все равно недостаточно.

- Я могу дать вам полторы тысячи...

- Я же говорил тебе, что это не...

- И швейцарские франки.

Глаза Вилли расширились. 'Сколько?'

"Пятьсот рейхсмарок".

Глаза Вилли сузились, когда он, казалось, сообразил, сколько получит. Он кивнул и сказал достаточно честно, но только потому, что он ему нравился, и он не был похож на еврея, даже если он заключил выгодную сделку. Он медленно пересчитывал деньги, пока Джек передавал их.

- Садись сзади. Я подъеду ближе к границе и спрячу грузовик в деревьях, а потом провожу вас до границы. Я покажу вам маршрут, а дальше вы сами. Обещаю, вы не найдете его без моей помощи.

Джек не был уверен, что доверяет Вилли, но он был измотан и не видел альтернативы. Но слово немец сдержал. Пятнадцать минут спустя они с Вилли гуляли в лесу.

- Вон там граница. Вы можете пройти по нему за пять минут отсюда, но вы никогда не доберетесь до него. Мы подождем здесь час, пока еще не стемнеет, а потом пойдем более длинным путем: будет час ходьбы, а потом ты будешь один.

Было девять часов, когда они подошли к опушке леса. Впереди черные поля прерывались небольшими лесками. - Ползите через это поле к тому лесу, длинному и узкому справа от вас. Граница проходит посередине, и они редко патрулируют ее внутри. Посередине металлический забор с колючей проволокой наверху. Поднимитесь и вы в Швейцарии. Ближайшая деревня - Барген, но они нередко отправляют людей обратно, поэтому мой совет - отправиться в Шаффхаузен, южнее. Удачи!'

Когда Джек обернулся, тень Вилли уже спешила обратно сквозь деревья, и Джек помедлил, прежде чем двинуться в поле, а затем пробежал метров сто или около того, прежде чем вспомнил, что должен был ползти. Двадцать минут спустя он перелез через забор в Швейцарию и продолжал двигаться, направляясь на юг, прежде чем нашел поляну, на которой можно было спрятаться до утра.

Около десяти он вошел в центр Шаффхаузена и зашел в первое попавшееся кафе. В задней части была телефонная будка, и он набрал номер Берна, который запомнил.

'Привет?'

- Это я - я в Швейцарии.

Наступила пауза, за которой последовал кашель. - Господи, это действительно ты, Джек?

Джек сказал, что очень на это надеялся. На него накатила волна истощения, и по какой-то необъяснимой причине он почувствовал, как его глаза наполняются слезами.

"Слава небесам за это! Я очень волновался после твоего последнего сообщения, когда ты сказал, что они следят за тобой: волновался, что мы тебя потеряли. С тобой все впорядке?'

Джек сказал, что да, хотя чувствовал себя измотанным.

"Конечно, конечно... ну, grüezi , как мы говорим в Швейцарии: ты знаешь, где ты?" В голосе Бэзила Ремингтон-Барбера прозвучало явное облегчение.

- Место под названием Шаффхаузен.

Короткая пауза. - Я так понимаю, вы целы?

Джек сказал, что был.

- Что ж, это облегчение. Слава богу, с тобой все в порядке: Лондон будет в восторге. Я дам им знать немедленно. Я пришлю кого-нибудь из Цюриха, чтобы забрать вас.

Джек назвал ему название и адрес кафе, и Бэзил сказал, что кто-то должен быть там через два часа.

- Что-то случилось с японцами - и с американским флотом?

- Плохое шоу на самом деле, Джек. Место под названием Перл-Харбор. Я расскажу тебе обо всем, когда мы встретимся.


Джек Миллер был доставлен в Цюрих в среду и прибыл на конспиративную квартиру на южной окраине Берна поздно вечером в четверг, 11 декабря. Бэзил Ремингтон-Барбер договорился с врачом осмотреть его, так что был ранний вечер, когда он и Ноэль Мур сели с ним. Ссора началась почти сразу.

Меня использовали, как и Тадаши, и Софию, и бог знает кого еще... очевидно, что британцы использовали разведданные, которые мы передали, чтобы втянуть Соединенные Штаты в войну и... сколько было убито?

- Говорят, больше двух тысяч, Джек, но ты действительно не должен...

- А что, Василий, не надо расстраиваться? Вы знаете, кто мог быть одним из этих жертв? И я бы способствовал его смерти!

- Вы очень торопитесь, Джек, и, осмелюсь сказать, эмоциональны. Мы просто не знаем всех фактов и, во всяком случае, бегство вот так из Германии и то огромное давление, под которым вы оказались, - вы явно нездоровы, кто бы не был в таких обстоятельствах. Но Барни настаивает, чтобы я начал надлежащий разбор, пока события еще свежи в вашей памяти, мы...

Джек Миллер говорил - кричал, - что, пока он так или иначе не узнает, он вообще не будет сотрудничать: ни с докладом, ни с планами на будущее, ни с чем-либо по существу. Он не станет их рассматривать, пока ему так или иначе не скажут, и он также хотел знать, какие планы были на Софию. Если бы этого не произошло, он собирался покинуть Швейцарию и вернуться в Штаты, а может, кто знает, написать мемуары?

Бэзил сказал ему успокоиться, и Ноэль очень спокойно объяснил, как трудно выбраться из Швейцарии - почти так же трудно, как попасть в страну. - Было бы полегче, пока ты был гражданином нейтральной страны, а сейчас, конечно...

"Соединенные Штаты по-прежнему остаются нейтральной страной с точки зрения Европы. Это только Япония...

- Боюсь, это уже не так, Джек.

Ноэль Мур посмотрел на Бэзила, который поднял брови, а затем посмотрел в землю, явно надеясь, что Ноэль продолжит.

'Бэзил?'

- Да, ну... мы понимаем, что сегодня утром Гитлер решил объявить войну Соединенным Штатам. Сегодня днем фон Риббентроп вызвал американского поверенного в делах в Берлине, чтобы сообщить ему, что, поскольку Соединенные Штаты нарушили свой нейтралитет в отношении Германии, Германия теперь считает себя находящейся в состоянии войны с Соединенными Штатами".

"Германия объявила нам войну - вы уверены?"

- Боюсь, что да.

"Гитлер сошел с ума?"

- Вполне возможно: убей меня, я не могу понять, почему он так подыгрывал Рузвельту, а вы?

Джек Миллер сказал "нет", но потом вспомнил, как ему велели поручить Кимуре заставить посла Осиму убедить немцев присоединиться к любой войне против Соединенных Штатов. Казалось, ему это удалось, но он не чувствовал восторга.

- Как насчет того, чтобы хорошенько выспаться, а утром мы можем начать отчет и поговорить о будущем и...

'Нет. Пока я не узнаю, я не буду сотрудничать.


Когда на следующее утро Бен Финдли прибыл на работу в американскую дипломатическую миссию в Берне, он был удивлен, увидев пожилого английского дипломата, с которым он познакомился всего несколько недель назад, тихо сидящим в коридоре возле своего кабинета.

Сначала он считал Бэзила Ремингтона-Барбера эксцентричным, возможно, даже немного странным, но потом стало ясно, что он руководил операцией британской разведки в Швейцарии и был важным контактным лицом. Хотя его прикрытие было военным атташе, Финдли на самом деле работал офицером разведки. Он терпеливо слушал, как англичанин объяснял ситуацию.

- Быстро получить эту информацию будет нелегко, Бэзил. Как вы понимаете, в Вашингтоне полный хаос и... и теперь Германия объявила нам войну, мы...

- Но в том-то и дело, Бен, не так ли? Тот факт, что Германия объявила войну Соединенным Штатам, означает, что мы теперь союзники: в одной команде. Мы боролись в значительной степени сами по себе в течение двух лет, и вы будете полагаться на наши советы и опираться на наш опыт, но это ведет к двум путям. Информация, которая мне нужна, является приоритетной: без нее важная разведывательная операция будет приостановлена.

- И вы говорите, что он американский гражданин?

'Да.'

- Я сделаю все, что в моих силах: у меня есть хороший контакт в военно-морском ведомстве, я телеграфирую ему сегодня.

- Сегодня утром, пожалуйста, Бен.

- Там еще полночь.

'Тем не менее. Буду признателен за ответ к завтрашнему дню.

- Они все еще подсчитывают потери, Бэзил, но мне говорят, что более двух тысяч убитых и восставших, более тысячи раненых и...

- Завтра, пожалуйста, Бен.


Бэзилу Ремингтону-Барберу пришлось отдать Бену Финдли должное: он не только получил информацию, но как только он это сделал, он позвонил Бэзилу домой поздно вечером в пятницу и предложил сообщить новости своему земляку лично. Он считал своим долгом сделать это.

Бэзил отвез американского дипломата на конспиративную квартиру в девять часов субботнего утра. Ноэль Мур присоединился к ним в гостиной, сидя рядом с Джеком Миллером на диване. Позади них красивый сад спускался к небольшому ручью, и утреннее солнце отражалось в деревьях, заливая комнату приятным светом. На горизонте возвышалась гора Гуртен, снег на ее вершине сиял, как маяк.

Бэзил представил их, а Бен Финдли наклонился, пожал руку Джека и сказал, что он из Орегона, а Джек ответил: "Пенсильвания", а затем Бэзил заговорил так тихо, что Джеку пришлось наклониться вперед, чтобы понять, о чем он говорит.

- Мистер Финдли был ужасно любезен и сумел получить информацию, которую вы запрашивали, Джек, и... гм... боюсь, Джек, что...

А затем молодой Бен Финдли вступил во владение, заговорив твердым голосом, глядя Джеку Миллеру прямо в глаза. "Мне очень жаль сообщать вам, что ваш брат, лейтенант Том Миллер из ВМС Соединенных Штатов, был убит около восьми утра по гавайскому времени в воскресенье во время нападения японцев на Перл-Харбор". Он сделал паузу. Выражение лица Джека не изменилось, хотя он оставался заметно неподвижным. - Ваш брат был на авианосце "Аризона" , когда его атаковала японская авиация. Впоследствии корабль затонул со значительными человеческими жертвами. Мне жаль, что ваш брат был одним из более чем одиннадцати сотен человек на борту, которые погибли.

Джек моргнул, кивнул, а затем опустил голову и некоторое время молчал. Подняв голову, он сказал, что очень благодарен мистеру Финдли за то, как он сообщил такие ужасные новости. Как только он услышал о Перл-Харборе, у него возникло ужасное чувство, что Том был среди жертв, и незнание, ожидание...

Бэзил сказал, что вполне понимает, и Джек рявкнул, что не уверен, а потом Бен Финдли ушел, а Джек Миллер сказал им, что он предпочел бы провести остаток дня один. Бэзил сказал, что речь идет об отчете и обсуждении других вопросов, но Ноэль Мур сказал: "Ради всего святого, Бэзил", и Джек уже был на полпути к выходу из комнаты и, выходя из нее, захлопнул дверь.


Это было на следующей неделе, прежде чем Барни Аллен добрался до Лидса. Он знал, что должен был пойти туда раньше, но медлил, потому что знал, что это будет очень трудно.

Он позвонил бывшему профессору Арно в Шарите, который теперь был выдающимся академиком Медицинской школы Университета Лидса и человеком, который помог Арно получить место. Он объяснил ситуацию, и профессор сказал, что организует встречу в своем кабинете.

Барни сел на утренний поезд из Кингс-Кросс и поздно утром прибыл в медицинскую школу. Это был долгий путь по пропахшим формальдегидом коридорам, затем вверх по каменной лестнице и через распашные двери в обшитый дубовыми панелями коридор, пахнущий полировкой, в кабинет профессора. Там был Арно Маркус, и он удивился, когда вошел Барни Аллен.

Барни уже сказал профессору, что часть беседы должна быть очень конфиденциальной, и он сказал, что, конечно, понимает, поэтому после краткого разговора о том, как хорошо себя чувствует Арно, он выскользнул из комнаты.

- Это о Тадаши, не так ли?

- Боюсь, это плохие новости, Арно. Мы не знаем точно, что произошло, но мы знаем, что он попал под подозрение где-то в начале декабря. Американский журналист, с которым вы познакомились, Джек, попал под подозрение примерно в то же время, но ему удалось выбраться из Берлина. Нам стало известно - и это будет не очень приятно, Арно, - что Тадаши был арестован в японском посольстве и впоследствии доставлен в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе и...

'Нет!'

- Насколько мы понимаем, его там казнили. Мне ужасно жаль...

Арно поднял руку, чтобы англичанин остановился.

"Когда я уезжал из Берлина в феврале, у меня было внутреннее чувство, что я больше никогда не увижу Тадаши, и я думаю, что с тех пор я оплакивал его. Вы знаете, он был очень сложным человеком; Я думаю, он чувствовал, что делает что-то неправильное, и был очень противоречив: его чувства к мужчинам, его шпионаж в пользу британцев - вся его жизнь была битвой эмоций... Однажды он сказал мне, что никогда не вернется в Японию. Его мечтой было приехать в Англию, и мы говорили об этом много раз, но, возможно, в глубине души он знал, что этого никогда не произойдет".

Он подошел к окну, а Барни открыл дверь и велел профессору вернуться. Профессор обнял Арно за плечо, тихо заговорил с ним по-немецки и сказал, как ему жаль, и что Арно должен остаться с ним и его жене на несколько дней, и Арно ответил, что это было весьма предусмотрительно, но с ним все будет в порядке, и, в любом случае, сегодня днем у него была лекция по кардиологии, которую он не хотел пропускать.


Доклад Джека Миллера был настолько неудовлетворительным, что Бэзил Ремингтон-Барбер не чувствовал, что они могут даже приступить к обсуждению планов на будущее. Американец производил впечатление того, что совершал движения и в основном не реагировал. Чуть менее враждебно относился к Ноэлю Муру, но и тогда говорил в основном односложно.

Единственный раз, когда он был более выразительным, это когда он жаловался - громко и подробно - на то, как его использовали англичане и, казалось, американцы, и он, вероятно, косвенно способствовал смерти своего брата. Затем он остался в своей комнате и почти не ел, а через несколько дней они были настолько обеспокоены, что вызвали врача. Хотя Ремингтон-Барбер доверял доктору - он использовал его для лечения сбежавшего экипажа британских ВВС - был предел того, что он мог ему рассказать, хотя доктор знал, что Джек тайно действовал в Германии, и когда он спросил, как долго и ему сказали, что перед войной он сказал, что в таком случае он ничуть не удивлен, что он так себя ведет.

"Я удивлен, что он так долго функционировал: должно быть, он все это закупорил". Доктор предложил провести курс лечения в санатории, который он мог порекомендовать. Они будут очень осторожны, заверил он их, но, возможно, если его не оставить там одного, на всякий случай...

Лечение в санатории продлилось месяц и увенчалось успехом. Джек Миллер спал большую часть первой недели, и к концу третьей недели ему стало намного лучше. Он особенно сблизился с Ноэлем Муром, с которым чувствовал себя в состоянии обсудить свои чувства, а Ноэль оказался хорошим слушателем.

Когда в январе они вернулись в Берн, Бэзил взял Джека на долгую прогулку по берегу Волензее, большого озера к западу от города.

"Вы свободный человек, Джек: если вы хотите вернуться в Соединенные Штаты, я сделаю все, что в моих силах, чтобы доставить вас в Португалию, и вы сможете сесть на лодку из Лиссабона, хотя прохождение через Францию не обойдется без риски.

'Или?'

- Или ты можешь остаться здесь и продолжать работать на нас: считай себя волком, который побродил по горам и нашел новую берлогу. Я знаю, что ты затаил немало обиды, Джек, но, как я уже говорил тебе раньше, у всех нас есть второстепенные роли в этой ужасной войне: мы должны признать, что о том, что мы делаем, можно судить только по его роли в великий план вещей.

Американец издал невнятный звук, как будто его еще не убедили.

- И еще одно: что вы будете делать, если вернетесь в Соединенные Штаты? Вернуться к прежней жизни - пойти в армию? Это было бы ужасной тратой: вы прекрасный агент - умный, находчивый, смелый. Если ты останешься здесь и будешь работать с нами - с Ноэлем и мной, - тогда ты будешь наиболее эффективен против нацистов, и, конечно же, это будет лучший способ отомстить за смерть твоего брата.

Джек ничего не сказал, и когда Бэзил взглянул на него, выражение лица американца показало, что он не уверен, что смотрит на вещи так же.

- И Вернер... и Тадаши: ты тоже будешь мстить за них.

Он заметил, что Джек кивнул в явном согласии, хотя Бэзил прекрасно понимал, что еще не совсем его покорил. Был еще один вопрос, который необходимо было решить. Они продолжали идти, тропа стала довольно грязной. Бэзил ждал, пока Джек поднимет эту тему.

- А София? Когда Джек задал вопрос, он был слишком обыденным, несколько грубой попыткой звучать как небрежное запоздалое размышление.

Бэзил предвидел этот вопрос: он надеялся, что Джек задаст его, потому что знал, если и когда он это сделает, это будет означать, что он более или менее согласен. Он подождал, прежде чем ответить: он хотел, чтобы его ответ выглядел спонтанным.

- У меня в Берлине есть человек - курьер, который забрал ваши вещи из киоска и привез сюда, в Берн. Он наблюдает за Софией - конечно, издалека. Он уверяет меня, что она в безопасности.

- Как долго в безопасности, Бэзил? Она не может остаться там навсегда, не так ли?

"Она должна остаться там на какое-то время, но если и когда нам понадобится, я обещаю, что мы сдвинем небо и землю, чтобы вытащить ее - и если вы здесь, тем больше шансов, что мы сможем это осуществить, а?

Они подошли к скамейке и сели, несмотря на то, что дождь усилился, а с поверхности хлестал слабый ветер. Джек молчал, и Бэзил не хотел его толкать. Когда он оглянулся, Джек смотрел в сторону гор Джура, едва видневшихся вдалеке, и хмурился, словно пытаясь что-то разобрать. Когда он наконец заговорил, в его голосе звучали эмоции, а также стальная решимость.

"Пока София в Германии, я остаюсь в Швейцарии".


Примечание автора

"Агент в Берлине" - вымысел, поэтому любые сходства между персонажами книги и реальными людьми непреднамеренны и должны рассматриваться как чистое совпадение.

Неизбежно есть несколько исключений из этого, которые будут очевидны в большинстве случаев, хотя я также представил некоторых менее известных реальных людей либо как персонажей в книге, либо ссылаясь на них. Примеры этого включают Ганса фон Чаммера и Остена, так называемого рейхсспортфюрера, а также Хироши Осима, посла Японии в Берлине.

В главе 7 есть ссылка на немецкую еврейскую спортсменку по имени Гретель Бергманн. Несмотря на то, что она была рекордсменкой Германии по прыжкам в высоту среди женщин, она не была выбрана в сборную Германии на Олимпийских играх 1936 года в Берлине. Бергманн бежала в США, где прожила до 103 лет.

Все остальные упоминания об Олимпийских играх 1936 года в Берлине основаны на реальных событиях, людях и местах на Играх, включая матч Италия-США. Было интересно совместить мою страсть к футболу с интересом ко Второй мировой войне. Детали о различных немецких клубах, их территориях и системе Gauliga фактически верны, хотя я был гибок в выборе времени для одного или двух матчей.

Матч между Швейцарией и Германией в Берне 20 апреля 1941 года действительно состоялся, как и шокирующий результат победы швейцарцев со счетом 2: 1. Предполагается, что после этой игры Геббельс сказал, что больше не будет международных спортивных соревнований, на которых нельзя было бы гарантировать результат в пользу Германии.

Еще один очень важный настоящий персонаж, о котором говорится в книге, - Фрэнк Фоули. Фоли был выдающимся человеком. На протяжении 1930-х годов - вплоть до начала войны - он был начальником резидентуры МИ-6 в Берлине. Как я говорю в книге, министерство иностранных дел и британское посольство в Берлине считали шпионаж неприятным делом и делали все возможное, чтобы дистанцироваться от него. Фрэнк Фоули и его сотрудники базировались на Тиргартенштрассе, далеко от британского посольства на Вильгельмштрассе, и им было отказано в дипломатическом статусе, а это означало, что у него не было бы защиты, если бы его поймали немцы. Тем не менее, несмотря на это, он был очень эффективным британским агентом и спас около десяти тысяч немецких евреев, выдав им выездные визы.

Хотя Эрнст Шольц - вымышленный персонаж, Фоули действительно завербовал старшего офицера Люфтваффе в качестве агента в 1938 году, но британское посольство приказало ему высадить его.

Военное преступление, совершенное в Кельце в главе 20 (о нем также упоминается в моем романе " Принц шпионов "), является вымышленным, хотя и типичным для зверств, совершенных нацистами в Польше и других странах. Кацманн и Виттек, имена которых упоминаются в этой главе, основаны на реальных людях. В Кельце в 1946 году сорок два еврея, переживших Холокост и вернувшихся в город, были убиты во время погрома, устроенного местными жителями.

Сюжет " Агента в Берлине" основан на двух реальных событиях Второй мировой войны: разработке истребителя "Фокке-Вульф 109" и событиях, приведших к нападению японцев на Перл-Харбор в декабре 1941 года.

С FW109 я старался не вдаваться в технические подробности, но надеюсь, что основные принципы и сроки проектирования самолета, локации и бомбардировки британских ВВС верны. Конструктор самолета Курт Танк - еще один реально существовавший человек. В течение 1941 года британские ВВС совершили ряд налетов на авиационные заводы, особенно в Бремене.

То же самое и с событиями, приведшими к Перл-Харбору (и включая его). Неизбежно, когда кто-то углубляется в очень секретные миры дипломатии и шпионажа, даже известные факты могут быть противоречивыми. До сих пор ведутся споры о том, насколько британцы и даже президент Рузвельт были осведомлены о планах Японии до нападения на Перл-Харбор. Конечно, существует школа мысли, которая утверждает, что Рузвельт искал способ вступить в войну, несмотря на оппозицию в США, и благодаря перехватам "Пурпур" был хорошо осведомлен о планах Японии. Точно так же Черчилль не сомневался, что вступление США в войну отвечает интересам Соединенного Королевства.

Королевские ВВС провели серию бомбардировок Гамбурга в мае 1940 года, и все они совпали с визитом Джека Миллера в город ранее в том же месяце.

В главе 16 есть ссылка на Selbstschutz . Эта организация пронацистских этнических немцев в Польше существовала. В той же главе есть упоминания о двух польских городах: город Лодзь действительно был переименован в Литцманштадт после того, как нацисты оккупировали Польшу, а Вроцлав на западе Польши немцы называли Бреслау.

Также в главе 16 София и Барни встречаются у Вертхейма на Лейпцигской площади. В то время это был самый большой универмаг в Европе, хотя в 1939 году он был отобран у его еврейских владельцев и позже переименован. Магазин был разрушен бомбардировкой союзников в 1943 году.

Есть пара упоминаний о еврейском кладбище на Шёнхаузер-аллее в Пренцлауэр-Берг. Там было и есть такое кладбище, которое как-то продолжало функционировать во время войны, а также было местом, где прятались люди.

Когда Тед Моррис и Генри Адамс встречаются за обедом в Нью-Йорке в главе 22, Адамс ссылается на речь Гитлера, произнесенную ранее в том же году. В речи Гитлера в рейхстаге содержалась такая угроза: "Если международным еврейским финансистам в Европе и за ее пределами удастся снова ввергнуть народы в мировую войну, то результатом будет не большевизация земли и, следовательно, победа еврейства. , но уничтожение еврейской расы в Европе!"

Валюты и их относительная стоимость сложно передать в романе. В целом, я пришел к выводу, что 1 фунт стерлингов в 1938 году был эквивалентен (чуть меньше) 69 фунтов стерлингов в 2021 году, а 1 доллар сегодня стоит 18,55 доллара. Я также работаю исходя из того, что 1 фунт стерлингов (во время войны) стоит около 12 рейхсмарок.

Я хотел бы выразить искреннюю благодарность и признательность многим людям, которые помогли опубликовать эту книгу. В первую очередь мой агент Гордон Уайз и его коллеги из Curtis Brown. Гордон оказывал огромную поддержку на протяжении ряда лет и продолжает оказывать огромную помощь. Мои издатели, Канело, не могли бы быть более впечатляющими тем, как они обработали первый из романов Волчьей стаи, а до этого серию Принца и переиздание романов Мастера шпионажа. Как всегда, Майкл Бхаскар и Кит Невил, да и вся команда "Канело", были исключительно профессиональны, поддерживали и ободряли на протяжении всего процесса написания и публикации. Я также благодарен Джо Гледхилл за ее умелое редактирование и всем, кто помогал мне с некоторыми аспектами книги и отвечал на, казалось бы, странные вопросы, когда я писал ее.

И, наконец, моей семье - особенно моей жене Соне, моим дочерям, их партнерам и моим внукам - за их поддержку, понимание и любовь.

Алекс Герлис

Лондон

июль 2021 г.


об авторе

Алекс Герлис родился в Линкольншире и почти тридцать лет работал журналистом BBC. Его первый роман " Лучшие из наших шпионов" (2012) стал бестселлером Amazon и в настоящее время разрабатывается для телевизионной сериализации крупной продюсерской компанией. Другими книгами из серии шпионских романов о Второй мировой войне "Мастера шпионов" являются: " Швейцарский шпион" (2015 г.), "Венские шпионы" (2017 г.) и "Берлинские шпионы" (2018 г.). "Принц шпионов" - первый роман из серии "Принц", написанный по заказу "Канело", - был опубликован в марте 2020 года, за ним последовали " Море шпионов" , "Кольцо шпионов" и "Конец шпионов ". Алекс Герлис живет в Лондоне, женат, имеет двух дочерей и представлен Гордоном Уайзом в Литературном агентстве Кертиса Брауна.

www.alexgerlis.com

Фейсбук: @alexgerlisauthor

Твиттер: @alex_gerlis

www.canelo.co/authors/alex-gerlis/


Также Алекс Герлис

Мастера шпионажа

Лучшие из наших шпионов

Швейцарский шпион

Венские шпионы

Берлинские шпионы

Триллеры Ричарда Принса

Принц шпионов

Море шпионов

Кольцо шпионов

Конец шпионов

Шпионы волчьей стаи

Агент в Берлине


Впервые опубликовано в Великобритании в 2021 году компанией Канело.

Canelo Digital Publishing Limited

Unit 9, 5th Floor

Cargo Works, 1-2 Hatfields

London, SE1 9PG

United Kingdom

Copyright No Алекс Герлис, 2021

Моральное право Алекса Герлиса быть идентифицированным как создатель этого произведения было заявлено в соответствии с Законом об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года.

Все права защищены. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена или передана в любой форме и любыми средствами, электронными или механическими, включая фотокопирование, запись или любую систему хранения и поиска информации, без письменного разрешения издателя.

Запись каталога CIP для этой книги доступна в Британской библиотеке.

ISBN электронной книги 9781800321564

ISBN печати 9781800325579

Эта книга - художественное произведение. Имена, персонажи, предприятия, организации, места и события являются либо плодом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, событиями или местами действия совершенно случайно.

Ищите другие замечательные книги на www.canelo.co


Оглавление

Берлинские шпионы

Алекс Герлис

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


## Глава 27


## Глава 28


## Глава 29


## Глава 30


## Глава 31


Берлинские шпионы


Алекс Герлис

Другие книги Алекса Герлиса

Романы

Лучшие из наших шпионов

Швейцарский шпион

Венские шпионы

Разжечь синглы

Чудо Нормандии

Автор

Алекс Герлис был журналистом BBC почти 30 лет. Его первый роман " Лучшие из наших шпионов" (2012 г.) был основан на шпионской операции, стоявшей за "Днем Д" - в 1994 г. он помог подготовить репортаж BBC из Нормандии о 50-летии этого события. Его второй и третий романы "Швейцарский шпион" (2015 г.) и "Венские шпионы" (2017 г.) также являются шпионскими триллерами, основанными на реальных событиях Второй мировой войны. Три романа были проданы тиражом более 140 000 копий и заняли видное место в чартах бестселлеров Amazon, получив более 1500 обзоров Amazon, из которых более 90% - это обзоры с пятью или четырьмя звездами. Он также является автором книги "Чудо Нормандии" (2014), опубликованной как научно-популярный сингл Kindle. Родившийся в Линкольншире, Алекс Герлис живет в Лондоне, женат, имеет двух дочерей и представлен Гордоном Уайзом в литературном агентстве Кертиса Брауна.

Facebook.com/alexgerlisавтор

Твиттер: @alex_gerlis

www.alexgerlis.com

Содержание

Пролог

## Глава 1 :  Кент: июнь 1976 г., Магдебург: сентябрь 1944 г.


## Глава 2 :  Москва, 1949 г.


## Глава 3 :  Франкфурт и Бонн, Западная Германия, 1969 г.


## Глава 4 :  Западный Берлин, январь 1970 г.


## Глава 5 :  Париж, март 1970 г.


## Глава 6 :  Западная Германия, апрель и май 1972 г.


## Глава 7 :  Восточный Берлин, февраль 1976 г.


## Глава 8 :  Англия и Западная Германия, март 1976 г.


## Глава 9: Восточный Берлин, март 1976 г.


## Глава 10 : Англия, апрель 1976 г.


## Глава 11 : Свидетельство Бернхарда Краузе


## Глава 12 : Англия, апрель 1976 г.


## Глава 13 : Вена, Австрия и Будапешт, Венгрия, май 1976 г.


## Глава 14 : Лондон и Западный Берлин, май 1976 г.


## Глава 15 : Лондон, июль 1976 г.


## Глава 16 : Письмо Лотара Мейера


## Глава 17 : Вена, Австрия, август 1976 г.


## Глава 18 : Дюссельдорф, Западная Германия, август 1976 г.


## Глава 19 : Вена, Австрия и Западный Берлин, август 1976 г.


## Глава 20 : Свидетельство Георга Штерна


## Глава 21 : Кельн, Западная Германия и Восточный Берлин, август 1976 г.


## Глава 22 : Англия, сентябрь 1976 года: понедельник.


## Глава 23 : Восточный Берлин: понедельник


## Глава 24 : Восточный Берлин: вторник


## Глава 25 : Западная Германия и Восточный Берлин: вторник


## Глава 26 : Кельн: вторник


## Глава 27 : Западная Германия: среда


## Глава 28 : Западная Германия: среда


## Глава 29 : Восточный Берлин: среда


## Глава 30 : Англия: четверг


## Глава 31 : Лондон и Западный Берлин, октябрь 1976 г.


Примечание автора

Главные герои

(Если у персонажей есть псевдонимы или они меняют свои имена по ходу истории, эти имена показаны в скобках)

Новобранцы

Арнольд Бауэр (Тони Нортон)

Матиас Хан

Конрад Хартманн (Мартин Пейдж)

Лотар Мейер (Кристофер Вейл)

Карстен Мёллер

Вильгельм Рихтер (Хайнц Флейшхауэр/Вернер Поль)

Кристиан Шефер (Том Хартли)

Отто Шредер (Бернхард Краузе)

Хорст Уэббер (Георг Стерн)

Аксель Вернер

Немцы (Вторая мировая война)

Оберштурмфюрер Фельд - лейтенант СС в Магдебурге

Оберштурмбаннфюрер Франк - подполковник СС, Фрайбург

Оберштурмфюрер Кох - лейтенант СС в Магдебурге

Штурмбаннфюрер Крюгер - майор СС, концлагерь Штуттгоф

Оберштурмбаннфюрер Петерс - подполковник СС, концлагерь Штуттгоф

Бригадефюрер Райнхер - генерал-майор СС в Магдебурге

Оберштурмфюрер Райсс - лейтенант СС в Магдебурге

Штурмбаннфюрер Роттген - майор СС, 17-я танково-гренадерская дивизия СС.

Эрих Шефер - офицер разведки, Магдебург

Манфред и Хайке Вебер - пара в Берлине

Арно и Ева Штерн - родители Георга

Британский

Эдгар - офицер британской разведки в отставке.

Энди - офицер МИ-6, Сент-Олбанс.

Капитан Кентербери -- (Деннис Филд/Брэмли Артур Сефтон Беван)

Ронни Кастл - офицер МИ-6.

Клайв Коули - агент МИ-6, Бонн (Юлий)

Кен и Линда Фрост - сочувствующие нацистам, Лондон (1945 г.)

Чарльз Кемп - начальник резидентуры МИ-6, Бонн.

Хью Ласситер - офицер МИ-6

Эдвард Лоу - офицер МИ-6

Мартин Пэджет - суперинтендант специального отделения (полиции)

Кристофер Портер - офицер МИ-6 в отставке.

Ричард - офицер МИ-6.

Уокер - клерк регистратуры МИ-6.

Уильямс - сотрудник службы безопасности посольства Великобритании в Восточном Берлине.

Мартин Винтер - дипломат, посольство Великобритании в Восточном Берлине

Русские

Виктор Леонидович Красоткин - ветеран КГБ, базировался в Восточном Берлине.

Ирма - КГБ Восточный Берлин, партнер Виктора

Петр Васильевич Козлов - начальник резидентуры КГБ, Восточный Берлин.

Евгений Ефимович Миронов - начальник резидентуры КГБ, Вена

Андрей Волков - КГБ Париж

Самуэль - убийца КГБ, Западная Германия.

Райнхард Шефер - офицер КГБ, Восточный Берлин

Немцы (после Второй мировой войны)

Андреас - бездомный, Кёльн

Дитер Браун - член Фракции Красной Армии, Рим

Д-р Манфред Бергер - врач Uni-Klinik, Франкфурт

Эльке - офицер BfV

Сабина Фалькенберг - (Уте фон Морсбах) член Фракции Красной Армии

Франц - офицер BfV

Фредерик - контакт Фракции Красной Армии, Западный Берлин.

Фрида - офицер BfV

Ганс - член Фракции Красной Армии, Западный Берлин.

Макс Лазеровиц - друг Виктора, Восточный Берлин.

Отец Карл Леманн - католический капеллан Uni-Klinik, Франкфурт.

Питер - бывший агент Виктора, сейчас во Франкфурте.

Конрад - офицер BfV

Саксонец - старший сотрудник BfV.

Алоис Шмидт - юрист, Франкфурт

Члены Фракции Красной Армии (Baader Meinhoff)

Андреас Баадер (ум. Октябрь 1977 г.)

Гудрун Энсслин (ум. октябрь 1977 г.)

Ульрике Майнхоф (ум. май 1976 г.)

Хольгер Майнс (ум. ноябрь 1974 г.)

Герхард Мюллер (судьба неизвестна)

Ян-Карл Распе (ум. октябрь 1977 г.)

Пролог

Кент

июнь 1976 г.

- Доброе утро, мистер Хартманн. Последовала пауза, во время которой звонивший резко откашлялся. - Вы сегодня покончите с собой, мистер Хартманн?

Еще одна пауза, на этот раз более длинная и затянувшаяся со всей угрозой, которую она предполагала. Слова срикошетили по комнате со скоростью пули. У человека, слушавшего на другом конце провода, не было ни времени, ни дыхания, чтобы ответить. Он начал было говорить: "Прошу прощения", но вырвался лишь тихий вздох.

Звонивший повторил сообщение, на этот раз еще медленнее. - Вы сегодня покончите с собой, мистер Хартманн?

Это был мужской голос, говорящий четко, словно читая сообщение, чтобы убедиться в его точности. Если бы на него надавили, слушатель сказал бы, что говорящий скорее молод, чем стар, образован и принадлежит к тому, что англичане называют "высшим классом". Он отметил идеальное произношение своей фамилии, несмотря на явный английский акцент. Два четких слога: Hart-mann.

Линия оборвалась, затем последовал гудок на несколько секунд, а затем непрерывный электронный шум, который, должно быть, длился добрую минуту. В это время слушатель поймал себя на том, что недоверчиво смотрит на телефон и качается. Во рту стало очень сухо, в горле болезненно пересохло. Он положил трубку обратно на телефон, который, в свою очередь, стоял на аккуратной полочке на стене рядом с календарем с фотографиями коттеджей в разные времена года. Ему пришлось упереться в стену еще минуту, прежде чем медленно перебраться через кухню к столу, словно балансируя на льду.

Все это время на заднем плане работало Радио Три, заключительные такты увертюры Моцарта предвещали веселый день впереди. Мужчина сидел очень неподвижно за столом, наблюдая за тем, как солнечные лучи проникают через узкое окно, расположенное высоко в кухонной стене, улавливая бесчисленные крошечные пылинки, прежде чем осветить стол для завтрака, аккуратно накрытый накануне вечером. Несколько лучей раннего утреннего солнца пробивались сквозь задернутую штору на двери, плотно запертую от вторжений из сада. Он посмотрел на свой завтрак, тщательно разложенный на клетчатой скатерти. Чайник, покрытый одним из многочисленных пледов, которые связала его жена; три ломтика тоста на полке с фарфоровой посудой, которую они купили в Корнуолле, молоко в старом треснутом кувшине в память об обреченном королевском браке; и большой пакет хлопьев с ухмыляющимся ему тигром.

Ему нужно было подумать, и он перегнулся через стол, чтобы выключить радио, чтобы помочь себе сосредоточиться. Он заметил, что его руки дрожат. Его дыхание было тяжелым, а холодный пот струился с головы по спине.

Подумай хорошенько... наверное ужасная ошибка... может мое воображение... может новые таблетки от давления.

Ему было трудно достать очки для чтения из футляра, и когда он наконец достал их, его трясущиеся руки уронили их на стол. Они зацепились за край молочного кувшина "Королевская свадьба", в результате чего одна из маленьких подушечек на носу оторвалась. Он все равно их надел.

Запиши это.

Так всегда говорила его жена. Если вам нужно вспомнить важный разговор, запишите его как можно скорее . Легче жаловаться потом, - говорила она, хотя давно уже привыкла к тому, что жаловаться было не в его характере, и он знал, что уж точно не в его интересах привлекать к себе внимание. Теперь он знал, что не может рисковать и записывать то, что сказал этот человек.

- Доброе утро, мистер Хартманн. Вы убьете себя сегодня, мистер Хартманн?

Он был уверен, что именно это сказал звонивший, а затем сказал снова.

- Вы сегодня покончите с собой, мистер Хартманн?

Он повторял слова про себя, изо всех сил стараясь запомнить их, потому что, несмотря на то, насколько они были глубоки, он боялся, что скоро забудет их. Такова была его жизнь: важные вещи, которые ему нужно было помнить, слишком легко забывались, в то время как воспоминания, единственной целью которых было преследовать его, сидели у него на плече, постоянно шепча ему на ухо. Он был проклят.

Ему было за пятьдесят, хотя он знал, что выглядит значительно старше. Он определенно чувствовал себя старше. Он жил один с тех пор, как его жена умерла семь лет назад, и ему некому было довериться, не на что было пойти после увольнения два года назад. Целыми днями, а то и неделями он не вел настоящих разговоров, и это его устраивало: так было безопаснее. Однако в последнее время он начал беспокоиться о влиянии этой изоляции на него. Возможно, это игра ума. Эта мысль не успокоила его.

Звонить в полицию, конечно, не вариант. Поэтому он сидел и размышлял, хотя никаких ясных идей в голову ему не приходило.

Я думал, что мне это сошло с рук!

Шумные кухонные часы показывали, что было без четверти одиннадцатого. Его распорядок был полностью нарушен, но он не мог двигаться. Его чай был каменно холодным, и теперь на его поверхности образовалась неприятная пленка. Тост остался нетронутым на облупившейся фарфоровой полке, а хлопья - в коробке, все еще охраняемой тигром.

Хотя он и не помнил этого, он выкурил четыре сигареты, и пятая горела в его дрожащей руке. Обычно он не прикасался к своей первой, пока не сел пить кофе после утренней прогулки. Даже когда он выкуривал пачку в день, он не выкуривал пять до десяти часов.

Однажды он прочитал в "Дейли мейл" , что все слова и звуки, когда-либо произносимые в мире, не исчезают, а остаются безмолвно повисшими в воздухе.

Слова, сказанные по телефону, определенно остались в комнате, цепляясь за карнизы и глядя на него сверху вниз, как средневековые горгульи. Они были там, когда он крепко закрывал глаза и даже когда закрывал уши. Он снова включил радио, но музыка не заглушала слова, а только делала их громче.

- Ты убьешь себя сегодня? Несомненно, это было то, что дважды сказал голос. Если бы это было все, что сказал звонивший... что ж, он мог бы с этим справиться, даже попытаться отмахнуться от этого как от шалости.

Но: "Мистер Хартманн..."

Никто не называл его мистером Хартманном более тридцати лет.

***

Он вошел в переднюю комнату, словно в трансе. Комната предназначалась для особых случаев, хотя их было очень мало. Он не мог вспомнить, когда сидел там в последний раз, но он приходил каждый вечер, чтобы задернуть шторы перед тем, как стемнело, и каждое утро после завтрака ритуал менялся на противоположный. По утрам в четверг он вытирал пыль и пылесосил комнату, а это означало, что это было единственное время недели, когда он не мог не смотреть на фотографии, аккуратно расставленные на буфете и на каминной полке. Это была самая мучительная минута его недели, каждый из них осуждающе смотрел на него, напоминая ему о грехах, о которых он уже хорошо знал.

Тебе не нужно напоминать мне. А ты и половины не знаешь!

Это была его защита.

По крайней мере, в комнате больше не было его фотографий, которые его жена хранила с момента их первой встречи. Он уничтожил их в тот же день, когда она умерла. Он выглядел так молодо, когда ему было далеко за двадцать. Фотографии преследовали его с того момента, как они были сделаны, его дискомфорт был слишком очевиден в его неохотной позе, медленно приближающейся к теням. Теперь этого молодого "я" больше не существовало.

По крайней мере, три часа назад "...мистер Хартманн..."

Я думал, что мне это сошло с рук!

Последние тридцать лет он жил в состоянии постоянного страха. Он ожидал, что каждый стук в дверь или приближающаяся полицейская машина будут означать, что его наконец-то разоблачили. В большинстве недель было два или три случая, когда он был напуган до смерти. Что он слышал в пьесе Шекспира по радио месяц назад?

"Трусы умирают много раз перед смертью".

Он поднялся наверх и в ванной включил маленький транзисторный приемник, который заиграл что-то из Шуберта. Ему показалось, что он узнал этот кусок, и если бы он не был в таком состоянии, то смог бы назвать его. Закончив бриться, он открыл аптечку и посмотрел на две полки, забитые лекарствами жены. В течение семи лет он собирался свести все это к врачу. Это лекарство могло решить сейчас все: он ляжет на кровать, в которой в последний раз спал в ночь перед смертью жены, послушает кассету Баха и запьет бутылку сильнейшего обезболивающего большим стаканом виски с водой. . Не то чтобы он не думал об этом раньше, много раз.

Но он начал собираться. Теперь он сомневался в телефонном звонке. Если кто-то пытался его так напугать, почему они не перезвонили за прошедшие три часа? Может быть, может быть... все-таки это была ошибка, галлюцинация... таблетки от давления?

В одиннадцать часов, сильно опоздав, он вышел из дома, чтобы отправиться в свой ежедневный поход по магазинам. Выйдя из газетного киоска, он поймал свое отражение в большом окне. Впервые за много лет он увидел, что на него смотрит не Мартин Пейдж, а Конрад Хартманн. Он огляделся, на случай, если кто-нибудь еще это заметил, но небольшая вереница магазинов была пуста, если не считать старика, бредущего вперед, склонив голову от старости и усилий.

Было уже двенадцать, когда он вернулся домой, и хотя обычно он не ел свой ланч до часу, он чувствовал головокружение, пропустив завтрак, и не знал, что делать. Придерживайтесь моего распорядка дня , решил он, хотя и позволил себе печенье для пищеварения.

Он осторожно закрыл крышкой коробку из-под печенья - сувенир с тихого отдыха в Шотландии более десяти лет назад. Затем он надел легкий анорак, который носил в саду, и снял тапочки, чтобы заменить их садовыми ботинками, которые он держал у задней двери.

Он так тщательно выбирал этот дом много лет назад. Это было в конце ряда, так что соседи только с одной стороны. Дороги к фасаду и сбоку от дома не были ни слишком оживленными, ни слишком тихими. Сад со стенами, достаточно высокими, чтобы обеспечить дополнительное уединение, и ворота в задней стене, ведущие в переулок. Его жена не задавалась вопросом, почему эти вещи так важны; ее больше беспокоило то, что было внутри.

Когда они въехали, сад зарос, и за несколько месяцев он преобразил его. Затем, когда потребность в качелях внезапно отпала, он поспешно убрал их и превратил небольшую лужайку в огород, который вскоре занял большую часть сада. Однажды коллега по работе его жены и ее мужа посетили его, и когда жена показывала им сад, он услышал замечание мужа: "Это все овощи! Как те сады, которые есть у людей на континенте.

Очевидно, выращивать весь сад под овощи было не по-английски, поэтому за считанные дни морковь сменилась красными розами, ревень - белыми розами, а картофельная грядка под кухонным окном стала домом для большого куста желтой розы. Он не любил розы, он думал, что они всего лишь на одну ступень выше сорняков и, конечно, не стоят всех хлопот, но они служили своей цели: он решил, что они не могут быть более английскими. Никогда больше его сад не будет вызывать подозрений.

В конце был большой сарай. Он открыл дверь сарая без окон вместе с двумя мощными висячими замками. Он осторожно закрыл за собой дверь и включил свет. Внутри сарая было аккуратно, но между садовыми инструментами и десятками ящиков разных размеров было мало места. Он начал вынимать коробки из штабеля в задней части сарая, наполовину спрятавшись за большим шезлонгом и старым зонтиком. Внизу штабеля стоял деревянный сундук: когда он открывал его, его сердце билось чаще.

Каждые два или три месяца, на протяжении более тридцати лет, он проделывал эту рутину. Каждый раз он открывал коробку, наполовину ожидая, что то, что он искал в ней, пропало. Коробка была полна ненужных вещей: старые столовые приборы, сувениры из давно забытых дешевых отпусков, пожелтевшие журналы, книги, ставшие нечитаемыми из-за плесени. Их единственной целью было спрятать на дне плотно завернутый пластиковый пакет. Это было там. Так было всегда.

Он помедлил, замер на месте, чтобы уловить какой-нибудь шум в саду, прежде чем развернуть пакет и положить его содержимое на крышку уже закрытого сундука. Он поднес ствол к свету и проверил механизм. Он вынул пули из гильзы и, как всегда, отполировал их, тщательно осматривая на предмет ржавчины. Он сохранил пистолет в хорошем состоянии. Ничто не указывало на то, что он не сработает, но он понятия не имел, будет ли он стрелять правильно или что-то случилось с пулями.

Двадцать лет назад, в момент безумия, он выстрелил из пистолета. Работа привела его в Корнуолл, и он решил остановиться на Бодмин-Мур, где, по его расчетам, было достаточно пустынно, чтобы проверить револьвер. Он припарковался на обочине тихой дороги, а затем шел целый час, за это время не встретив ни души. Он нашел небольшое озеро, защищенное кольцом невысоких холмов, поставил банку на ближайшую скалу и выстрелил в нее. Ружье работало отлично, но эхо выстрела и стук банки отдавались эхом, казалось, целую вечность, и когда шум начал стихать, он был уверен, что слышит собачий лай. Собака приходит с хозяином, и если собака услышала выстрел, то и хозяин тоже.

Он торопливо убрал пистолет, подобрал баллончик и даже нашел гильзу от пули. Ожидая, что в любую минуту холмы заполнятся мундирами, он поспешил обратно к машине. Он решил никогда больше не испытывать ружье и никогда не выносить его из сарая без крайней необходимости.

Теперь, решил он, это совершенно необходимо.

***

Ночью к нему пришла дочь.

Она была случайным посетителем в течение нескольких месяцев после смерти его жены. Сначала она приезжала два раза в неделю, но в последние пять лет или около того приезжала не чаще трех-четырех раз в год. Сначала ее визиты приносили некое кратковременное утешение, но потом это сменилось беспокойством и беспокойством в течение нескольких дней.

Этот визит был таким же, как и раньше: она стояла в дверях его спальни, освещенная тусклым светом, который он всегда держал наверху лестничной площадки. Он понятия не имел, как долго она стояла там, ее маленькая рука сжимала дверную ручку, пряди ее длинных светлых волос отражались в свете. Она, конечно, не шумела, но он, как всегда, резко проснулся и приподнялся на кровати, ожидая, не подойдет ли она к нему, чего она никогда не делала. Он подождал некоторое время, а затем начал говорить. Он колебался, потому что иногда она уходила, как только он начинал говорить. Но в других случаях она оставалась, ее маленькая голова двигалась очень медленно, позволяя ему сказать свое слово.

Мне так жаль ... Я понятия не имел. Если бы я знал, я бы вызвал врача... твоя мать умоляла меня сделать это, но я просто думал, что это высокая температура, и к утру ты будешь в порядке. Я не хотел поднимать шум. Вы знаете, как я отношусь к людям, приходящим в дом...

И если она еще оставалась после этого, что было редкостью, то он рассказывал ей, как его жена - ее мать - так и не простила его, хотя ни разу не сказала об этом ни слова. И что его жена умерла от разбитого сердца всего через пять лет после дочери.

Но это меня наказывали за все, что я сделал. Это было так жестоко, тебе было всего семь лет!

В ту ночь он колебался дольше обычного, прежде чем что-то сказать. Он знал, что она не уйдет, пока он что-нибудь не скажет или пока не начнет светать. Она была способна стоять там часами. У него всегда была одна и та же мысль: может быть, она простит его, подбежит к кровати и обнимет его за плечи, как раньше, ее теплая щека крепко прижалась к его, его ухо стало влажным, пока она что-то ему шептала. Так что в ту ночь он чувствовал себя в состоянии сказать ей.

Кажется, они нашли меня после всех этих лет. Это помогает? Это заставляет вас чувствовать себя лучше?

Но это не так. Она оставалась еще минуту, ее тело слегка покачивалось. В какой-то момент свет поймал ее глаза, но они, казалось, смотрели не на него. Они выглядели намного темнее, чем он помнил. А потом она исчезла.

Он был встревожен, когда проснулся на следующее утро. Не только от ее визита, но и от воспоминаний о телефонном звонке. Если и позвонят снова, то в одно и то же время , решил он с неуверенной логикой. Он выкурил три сигареты в ожидании звонка, но 07:14 наступило и прошло, а звонка не было. Он смог выпить чай и позавтракать, и хотя в его мире все еще было далеко не так хорошо, он был определенно лучше, чем в предыдущий день.

Он смог возобновить свою рутину. Он посещал магазины в обычное время, возвращаясь домой, как обычно, в девять тридцать, дважды запирая входную дверь и прикрепляя цепочку. Теперь он мог бы выпить чашку кофе и почитать Daily Mail , и жизнь вернулась бы в нормальное русло.

Чайник только начал свистеть, когда зазвонил телефон. Поначалу он был склонен не обращать на него внимания, позволить ему звенеть. Но потом он понял, что получить нормальный звонок, поговорить с кем-то, пытающимся продать ему что-то, или с кем-то из друзей его жены, которые время от времени звонили из чувства долга, чтобы узнать, как он себя чувствует, было бы катарсисом.

- Итак, мистер Хартманн, вам понравилась утренняя прогулка? Надеюсь, очередь в газетный киоск не слишком доставляет неудобства.

Тот же голос.

'Кто это?'

- Вы, видимо, вчера не успели покончить с собой? Сегодня, кажется, хороший день для этого, вы согласны, мистер Хартманн?

- Пожалуйста, скажи мне, кто ты. Меня зовут не Хартманн. Но он быстро осознал, что сейчас говорит с гудком.

***

Рядом с Магдебургом, Германия

сентябрь 1944 г.

Небольшая щель в светонепроницаемой шторе была достаточно широкой, чтобы в комнату проникал узкий луч лунного света. Конрад Хартманн часами смотрел в потолок и не мог решить, на что больше похожа форма, проецируемая лунным светом, на Францию или Польшу. Или, по крайней мере, то, что от них осталось.

Насколько он мог судить, двое других мальчиков в комнате уснули. Несмотря на свое истощение, он был совершенно не в состоянии сделать то же самое. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникали образы его семьи, и они исчезали только тогда, когда он снова открывал глаза.

И когда он открыл глаза, лучше не стало. Он не мог перестать думать о прошлой ночи. Он никогда не испытывал ничего подобного. Что должен был сказать учитель в его школе сразу после начала войны?

Животные. Нацисты ведут себя как животные.

Он, конечно, не слышал, как это сказал учитель, и никто из его друзей тоже, но все клялись, что знают кого-то, кто это слышал, видимо, бормоча в коридоре другому учителю.

Животные.

Как он мог такое сказать или хотя бы подумать? Конрад был возмущен и доволен тем, что правосудие восторжествовало, когда гестапо уволокло учителя, и его больше никто не видел и не слышал.

Животные . Это слово осталось с ним с тех пор. Так много хорошего делалось в этой стране, да и во всем мире. Как их можно сравнивать с животными? Это было так несправедливо!

Но все же единственной мыслью, которая пришла ему в голову прошлой ночью и осталась там, было то, что должен был сказать учитель. Нацисты ведут себя как животные.

Он снова попытался уснуть, осторожно закрыв глаза и перевернувшись на бок. Теперь он мог ясно видеть своего отца, идущего по узкой дорожке к входной двери, а обе собаки прыгали вокруг него. Он остановился у входа, обернулся и застенчиво помахал ему рукой. Затем его мать открыла дверь с сияющей улыбкой на лице, и там, позади нее, два его младших брата, как обычно, ссорились друг с другом. Все собрались в дверях: его родители, его братья и собаки. За домом он мог видеть возвышающийся Тюрингский лес, идеальный оттенок темно-зеленого, ярко выделяющийся на фоне глубокого синего неба. Далеко вдали первый намек на белоснежные горы.

За пределами комнаты он мог слышать редкие тяжелые шаги, медленно идущие, останавливающиеся за дверью и ожидающие там минуту или две, прежде чем двигаться дальше.

Он снова открыл глаза и перевернулся на спину, прислонив свою комковатую подушку к железной спинке кровати. Мальчик на соседней кровати уже проснулся и молча смотрел на него. Какое-то время они неловко смотрели друг на друга, прежде чем другой мальчик отвернулся. Конрад, должно быть, немного поспал, потому что, когда он проснулся, лунный свет сменился ярким лучом утреннего солнца.

Он плотно закрыл глаза, но образов его семьи больше не было. Он перевернулся на живот и зарылся головой в подушку, желая, чтобы образы вернулись, но он изо всех сил пытался даже вспомнить, как они выглядели.

Действуйте так, как будто вы умерли и родились заново. Только так ты справишься.

Вот что он сказал себе, лежа в постели. Единственный способ пережить то, что грядет, - это признать, что ваша предыдущая жизнь закончилась. Как быть убитым, а затем вернуться к жизни.

Забыть прошлое.

Но прошлое, казалось, забывало его.

И что офицеры сказали им перед тем, как их уволили несколько часов назад? - Помните, мальчики. Вы солдаты, и вам говорят делать то, что делают солдаты. Вас посылают в бой.

С одиннадцати или двенадцати лет он предполагал, что станет солдатом, и как только он вступил в Гитлерюгенд четыре года назад, он понял, что его могут убить, как только его пошлют воевать.

Он понял это. Он понимал, что солдат идет в бой, сражается с врагом и рискует быть раненым, убитым или попасть в плен. Но то, о чем они говорили накануне вечером, не было обычным сражением. Бои, как он понял, длились часы или дни, может быть, недели или даже месяцы, как Сталинград.

Но эта битва не собиралась быть такой.

Эта битва должна была длиться всю оставшуюся жизнь.

***

- Сигарета?

Это не звучало как щедрое предложение, скорее как предложение, сделанное из неохотного чувства долга.

Они покинули лагерь под Штеттином рано утром, когда было еще темно. Сейчас было темно, но темнота другого конца долгого дня. Это был всего второй или третий раз, когда офицер СС, сидевший рядом с ним, удосужился обратиться к нему напрямую. До тех пор его высказывания были обращены либо к водителю, либо к миру в целом, обычно он смотрел в окно, когда говорил. Водителю он пролаял инструкции: нужно ехать быстрее. Вам нужно замедлиться. Это лучший маршрут? Позаботьтесь о том, чтобы мы быстрее преодолели следующий контрольно-пропускной пункт. Этот автомобиль ничто по сравнению с Даймлером.

В целом мир так легко не отделался . Я не доверяю ни одной женщине, ни своей жене, ни даже своей любимой любовнице. Никогда не доверяй женщине, которая говорит, что любит тебя. Вермахт такой нелояльный... предатели. Фюрер может доверять только СС. Я не удивлюсь, если в Вермахте есть тайные евреи. Это объясняет Сталинград. И нехватка продовольствия: вы заметили нехватку продовольствия?

Он был убежден, что это была уловка, чтобы поймать его. Нехватка продовольствия не была рекомендуемой темой для разговора ни с кем, не говоря уже об офицере СС.

'Нет, сэр. В лагере нас кормят очень достойно. Я не видел проблем и в городах, сэр.

О, не так ли? Очень хороший. Очень послушный. Из тебя выйдет хороший член СС.

Его голос был смесью сарказма и скуки.

И так продолжалось. Британцы заслуживают всего, что получат. Русские не люди, никто из них. Через год в Европе не останется евреев - представляете? Итальянцы - полный бред. Что же касается Люфтваффе... ну, у них также могут быть женщины, управляющие самолетами. И пожалуйста, даже не упоминайте флот. Вы можете извинить французов из-за их женщин и их вина. И их некомпетентность.

Выпивка много говорила. Фляжка у офицера появилась вскоре после того, как они покинули лагерь, и он по крайней мере дважды наполнял ее из бутылки в своем рюкзаке. Но он протрезвел при первых признаках сумерек, а вместе с ними и неизбежности налетов союзной авиации. Они должны быть далеко от Берлина. У Королевских ВВС была привычка, как заверил водителя офицер, сбрасывать бомбы рано, и в результате пригороды и небольшие городки вокруг города получили много попаданий.

Они миновали Потсдам и где-то южнее Бранденбурга. Было трудно определить их точное местонахождение в полной темноте и при отсутствии дорожных знаков, но у водителя была открыта карта на свободном сиденье рядом с ним, и он информировал офицера. Волна за волной пролетали бомбардировщики "Ланкастер" с характерным хвостовым оперением. Водитель съехал с автобана и выехал на главную дорогу, но офицеру это не понравилось.

- Мы все еще слишком уязвимы, - настаивал он. Теперь в его голосе звучала нервозность. Так что они скатились на узкую дорогу, не более чем одноколейную. Водителя убили фары и их скорость, но офицер все равно был недоволен.

Подтянись сюда .

Так что теперь они стояли под кронами деревьев, машина накренилась под крутым углом на обочине, а вокруг темнота и тишина, если не считать отдаленного шороха падающих бомб, зенитного огня на востоке и постоянного гула самолеты выше. Пахло свежевспаханными полями, а безмолвный ветерок колыхал живую изгородь вокруг них.

- Сигарета?

Он не был уверен, какой правильный ответ. "Да" могло показаться слишком знакомым. "Нет" могло показаться грубым. Он поднял руку, как бы говоря "нет, спасибо", но офицер настаивал. Он вытащил сигарету из металлического портсигара и протянул ему, а затем взял зажигалку с большим пламенем, которое освещало салон автомобиля. Тяжелый пот на лбу офицера блестел в мерцании пламени.

Сигарета была вкусной, табак намного лучшего качества, чем он привык. Он медленно вдохнул, позволяя дыму сначала поплыть вокруг его рта, чтобы он мог как следует ощутить его вкус. Оно было настолько сильным, что вскоре у него закружилась голова, и горло сжалось.

Офицер открыл окно, уставившись на очередную черную волну ланкастеров, что-то бормоча себе под нос. Он начал говорить быстро и теперь казался немного более расслабленным по отношению к Конраду, даже слегка дружелюбным. Возможно, он нервничал. Некоторые люди вели себя так, когда нервничали, он заметил: чрезмерно дружелюбно.

- Вы были в воздушном налете?

'Нет, сэр. Я был рядом с одним, но на самом деле не в одном.

'Хм! Все в Германии были на грани авианалета.

Он посмотрел на офицера; неуверенный в том, был ли этот намек на неосмотрительность частью того, что происходило. Он понятия не имел, куда его везут и зачем. Он не считал, что попал в беду, иначе к нему относились бы по-другому, но для того, чтобы у младшего новобранца СС была машина, шофер и офицер для сопровождения, что-то должно было случиться. Он заметил, что рука офицера дрожит, когда он высунул сигарету из окна, стряхивая пепел.

- Сколько тебе лет, мальчик?

- Мне семнадцать, сэр. Восемнадцать за три месяца.

Офицер медленно кивнул, как будто догадался об этом. Так молод.

- А скажи мне, мальчик, у тебя когда-нибудь была женщина?

Как он собирался ответить?

'Конечно, сэр!' Как только он сказал это, он понял, что его ответ был слишком быстрым, чтобы звучать убедительно.

- Лучшее, что у меня когда-либо было, было в Магдебурге, недалеко отсюда, я полагаю. Ей было семнадцать - пять раз за одну ночь: замечательно. Может быть, она все еще там. Возможно, мне следует поискать ее. Сейчас она, наверное, может терпеть только четыре раза за ночь!

Офицер от души рассмеялся его шутке, и Конрад присоединился к нему, благодарный за возможность снять напряжение. Он беспокоился, что офицер может расспросить его о его собственном опыте. Ему бы что-нибудь придумать. И он был заинтригован: пять раз за одну ночь. Это действительно было возможно? Конечно, одного раза за ночь было бы достаточно, может быть, двух - но раз пять... но стал бы лгать офицер СС?

Когда он снова поерзал на своем сиденье, он поймал взгляд водителя в зеркале заднего вида, в котором не было признаков жизни, но он смотрел прямо на него, не моргая. А потом легкий кивок, как бы предупреждая его.

Будь осторожен.

Теперь было так тихо, что он мог слышать, как офицер затягивается сигаретой. Прошло добрых десять минут с тех пор, как последний самолет пролетел над головой, так что офицер счел возможным покинуть машину. Он вышел на середину дороги, глядя в ночное небо, изучая его несколько минут. Он подошел к обочине дороги, справился с нуждой, опершись на одно из колес, и забрался обратно в машину.

- Теперь безопасно, - сказал он водителю. - Как долго, по-вашему?

- Час, если повезет, сэр.

Офицер повторил слова водителя, имитируя его грубый берлинский акцент, говоря тихо, но достаточно громко, чтобы все слышали, даже когда двигатель "мерседеса" ожил.

'Удачливый? Разве ты не слышал, что удача теперь тоже ограничена?

## Глава 1


Москва

1949 г.

Когда лифт поднял его на один из верхних этажей здания МВД в Москве, Виктор Леонидович Красоткин забеспокоился. Не так, как он был бы, если бы они спустились в один из пресловутых подвалов под Житной улицей, но тем не менее. От лифта сопровождающие повели его по хорошо освещенному коридору с портретами трудящихся-героев на стенах и медными табличками с номерами на дверях. Сопровождающий постучал в одну из дверей и открыл ее, не дожидаясь ответа.

За столом сидели трое мужчин, двоих из которых он узнал. Пономаренко был его последним начальником, худощавым, обеспокоенным человеком с заплаканным глазом, который он постоянно промокал грязным носовым платком. Там же был и Климентов, начальник Пономаренко. У Виктора было время для Климентова: он воевал в Красной Армии во время войны, в отличие от многих других, которые просидели ее за партами в Москве и бежали из города при первых звуках далекой немецкой артиллерии в 1941 году. третий мужчина, которого он не узнал; моложе двух других, симпатичный, смуглый, в хорошо скроенном костюме, а не в фабричном. Виктор с облегчением увидел, что сопровождающие не последовали за ним в комнату. Пока что дела обстояли не так плохо, как могли бы быть.

Первым заговорил Климентов, длинная бессвязная дань уважения, произнесенная мягким, не враждебным тоном с характерным южным акцентом. Отличные заслуги... непревзойденное мастерство... личные жертвы... бесконечная благодарность партии и государства... Сам товарищ Сталин... Виктор все это слышал и раньше: одни слова, обычно произносимые перед выговором, но, по крайней мере, он, вероятно, вышел бы из здания живым. Допрашивать нацистов... задача неприятная... мы признаем это... из года в год... тем не менее...

- Тем не менее, - повторил Климентов уже не тихим, а уже отчетливо недружелюбным голосом, - что вы, черт возьми, замышляете с Красоткиным?

***

Виктор познакомился с Карстеном Меллером двумя месяцами ранее, в середине сентября, в немецком лагере для военнопленных под Ростовом. Это был один из самых больших лагерей, полупустой, и он много раз допрашивал заключенных. Недавно там был один из его команды и сообщил, что заключенный настаивал на разговоре с "кто-то очень важным".

Он прибыл в лагерь холодным утром, ветер из Сибири пытался унести его обратно в Москву. Комендант лагеря казался тучным человеком, сидящим за столом, заваленным папками, из-за которых торчали крышки от пары бутылок.

- Ему двадцать три года, и он из Мюнхена, - сказал комендант с астматическим голосом. Он остановился, чтобы зажечь сигарету, не удосужившись предложить ее Виктору. "Он был младшим офицером в подразделении СС, защищавшем Лейпциг, когда город был взят американцами в апреле 45-го". Комендант напряженно читал записи в деле, отгоняя сигаретный дым. "Мы захватили Лейпциг у американцев в июле, когда Меллер попал в наши пленники. Через месяц его перевели в Советский Союз".

Комендант закрыл дело. И это все.

- Я проделал весь этот путь, чтобы ты сказал мне это?

Комендант выглядел растерянным. - Он сказал, что хочет поговорить с кем-то важным. Видимо, я недостаточно важен. Наглый молодой нацист..."

- Прежде чем я пойду к нему, что еще вы можете мне сказать?

- Немного: он молодой, один из самых молодых заключенных СС, которых мы здесь оставили. Ему было всего восемнадцать, когда его схватили. По общему мнению, сначала он был довольно жестким нацистом, но в последний год или около того стал намного спокойнее. Он все больше разочаровывался и впадал в депрессию, поскольку других заключенных отправили обратно в Германию. Я не знаю, о чем он хочет поговорить с тобой, но мое чутье подсказывает мне, что это важно. Иначе я бы не привел тебя сюда.

***

Комендант отвел Виктора в комнату для допросов, где заключенного приковали наручниками к стулу, а по бокам от него стояли охранники. Напротив него стояли два пустых стула. Комендант опустился в один из них.

Виктор приказал охранникам снять наручники и покинуть комнату. - Ты тоже, - сказал он коменданту. - Я уверен, у вас есть чем заняться. Все эти файлы на вашем столе, вы, должно быть, так заняты... Комендант заколебался, явно не желая уходить, особенно после того, как он сделал такое усилие, чтобы сесть.

Оставшись с Мёллером наедине, Виктор прошелся по комнате. Хотя он не был уверен, в этих комнатах нередко прослушивались прослушивания, и даже мысль об этом тормозила его. Русский взял свой стул и поставил его рядом со стулом немца, хотя и лицом в противоположную сторону. Двое мужчин сидели плечом к плечу.

Карстен Мёллер выглядел моложе двадцати трех лет, его светлые волосы, без сомнения, обесцвечивались часами, проведенными на улице. Его голубые глаза остановились на Викторе, сначала следуя за ним по комнате, а затем внимательно изучая его, когда он сел.

- Мне сказали, вы хотели поговорить с кем-то важным. Я тот человек. Виктор говорил по-немецки, и по реакции молодого человека он понял, что ему интересно, является ли Виктор носителем языка.

'И кто ты такой? Мне нужно знать ваше имя и то, чем вы занимаетесь.

Виктор скрестил руки на груди. - Сынок, боюсь, ты не в том положении, чтобы командовать. Я такой же важный человек, с которым ты можешь поговорить. Я приехал аж из Москвы, так что лучше расскажи мне все.

"Если - когда - меня отправят обратно в Германию, может ли это быть под другим именем?"

'Это зависит от ...'

"Я не знаю, какова на самом деле ситуация в Федеративной Республике, но из того, что нам здесь рассказали, кажется, что теперь там правят бывшие нацисты. Может быть, на Востоке было бы безопаснее...

Виктор фыркнул. - Там не намного лучше, я вам скажу! Ты слишком далеко заглядываешь, Мёллер. Твоя история...'

Виктор достал кожаный блокнот из кармана пиджака и заточил карандаш ножом. Следующие два часа Карстен Мёллер рассказывал ему свою историю. Виктор не раз останавливал его, чтобы он мог подточить карандаш.

Мёллер рассказал, как он вступил в СС в возрасте 17 лет и вскоре после этого был доставлен в отдаленный дом в сельской местности недалеко от Магдебурга вместе с дюжиной или около того новобранцами СС того же возраста. Единственное, что их объединяло, - это свободное владение английским языком, что имело решающее значение для их миссии. Он описал, как после обучения их прикрепляли к подразделениям с конечной целью попасть в плен к британцам или американцам и доставить в Великобританию в качестве пленных. Он подробно рассказал об их обучении, и жестокость некоторых вещей, которые они должны были делать, шокировала Виктора.

Рассказ Мёллера закончился рассказом о том, как он попал в плен. Остатки его части подобрали американцы, и он думал, что все идет по плану, но потом Лейпциг отдали в советскую зону, и он оказался пленником не тех союзников. Затем его рассказ резко оборвался, и молодой немец сломался, неудержимо рыдая в течение нескольких минут. Виктор ничего не сказал. Ему было более чем знакомо это чувство: облегчение после того, как кто-то избавился от бремени истории, которая так долго преследовала его.

Виктор откинулся на спинку стула и закрыл глаза от резкого света камеры. С 1945 года он допрашивал тысячи нацистских заключенных, одних по несколько минут, других по несколько дней. То, что они хотели сказать, имело тенденцию сливаться в один бесконечный поток заявленной невиновности и жалости к себе. Но иногда небольшая строчка или факт из рассказа задевали за живое или вызывали воспоминание о чем-то, что он уже слышал раньше. Когда рыдания Мёллера стихли, Виктор понял, что история молодых англоговорящих офицеров СС, умышленно желающих попасть в плен, была похожа на то, что он слышал раньше - несколько лет назад, в тюрьме в Гданьске, в комнате, мало чем отличающейся от этой. . Об этом ему рассказал другой нацистский офицер, на этот раз за несколько дней до казни. Виктор дружески похлопал Мёллера по колену. "Вы правы, что поделились своей историей. Если вам от этого станет легче, вас могут репатриировать на Восток, если вы выразите предпочтение, чтобы вас отправили туда. Не многие, заметьте. Скажи мне, однако: можешь ли ты вспомнить имена кого-нибудь из других новобранцев, собравшихся в Магдебурге?

Карстен Мёллер взял платок, предложенный ему Виктором, и успокоился. "Во всяком случае, я не помню их всех, - сказал он. "Был Арнольд и Лотар. Я помню имена двоих, с которыми делил комнату: Конрад Хартманн и Матиас Хан. Но лучше всего я помню Вильгельма Рихтера".

Виктор ничего не сказал, пока писал в блокнот. - Не могли бы вы повторить фамилию, пожалуйста?

"Вильгельм Рихтер".

- И ты сказал, что помнишь его лучше всех... почему?

Карстен Мёллер некоторое время молчал. "С тех пор, как я вступил в СС пять лет назад, я столкнулся со многими злыми людьми. Но Рихтер - самый злой человек, которого я когда-либо знал.

***

'Извините?' Атмосфера в помещении Главного управления МВД на Житной улице вдруг изменилась. Виктор знал, как вести себя со своим начальством, когда оно отвернулось от него. Он убедился, что голос его звучал уверенно и обиженно, и адресовал свои замечания только что говорившему с ним Климентову.

- Ты меня слышал, Красоткин, я сказал: ты что, блять, задумал?

"Вы должны быть более конкретными, чем это".

Пономаренко и двое других неловко заерзали на своих местах, когда Климентов стукнул кулаком по столу. - Не наглей, Красоткин: ты и вполовину не так незаменим, как тебе хотелось бы думать.

"Я допрашивал нацистов последние четыре года изо дня в день. Сомневаюсь, что за это время у меня было больше десяти выходных. Никогда еще , - его голос стал громче, - ни моя компетентность, ни моя лояльность не подвергались сомнению, товарищ.

- Никто не сомневается в вашей лояльности... - Слова Пономаренко оборвались, когда Климентов положил руку ему на плечо.

"Я не сомневаюсь в вашей лояльности; Я сомневаюсь в твоем... решении. Этот заключенный, о котором вы спрашивали...

'Который из? Их тысячи!

"Вильгельм Рихтер". Это сказал мужчина в конце стола, которого Виктор раньше не встречал. Он говорил с авторитетом, который предполагал, что он старше даже Климентова.

Виктор сделал хороший вид, притворившись, что изо всех сил пытается вспомнить это конкретное имя.

- Давай, Красоткин, - сказал мужчина. - Вы спрашивали о Рихтере последние пару месяцев, проверяли записи и расспрашивали по лагерям.

- Его, да... его имя всплыло на допросе. Возможно, он совершил военное преступление. Я проверял историю. Это моя работа.'

- Что ж, - сказал тот же человек, - можешь забыть о нем. Его имя всплывало раньше, и он был расследован. Не теряйте времени.

- В любом случае Рихтер мертв. Его держали в лагере под Пермью, где он и умер от тифа". Климентов начал вставать, говоря это. - Просто не высовывайся, занимайся своей работой и забудь о Рихтере, понятно?

'Я понимаю. Один вопрос: когда умер Рихтер?

Климентов уставился на Виктора негодованием в глазах. Он повернулся к Пономаренко, тот пожал плечами. Без понятия. Симпатичный мужчина в костюме, сшитом не на фабрике, тихо ответил.

"1947 год".

Всего на мгновение Виктор осознал, что его реакция выдала его шок, когда он схватился за край стула и начал потеть.

## Глава 2


Франкфурт и Бонн, Западная Германия

1969 г.

Священник с трудом нашел нужную палату. Университетская больница - "Уни-клиника", как ее все называли, - была настолько огромной, что даже персонал, проработавший там много лет, с трудом ориентировался в ней.

Доктор был молод, почти так же молод, как священник. Им потребовалось некоторое время, чтобы найти свободную комнату. "Это очень необычная ситуация, отец... извините, я должен был запомнить ваше имя..."

"Леманн. Карл Леманн. Отец Леманн.

Доктор Манфред Бергер. Позвольте мне объяснить ситуацию, отец Леманн. Бернхард Краузе... - доктор открыл перед ним папку и вынул из кармана рубашки очки. - Бернхарду Краузе сорок два года, и он работает клерком в юридической фирме здесь, во Франкфурте. Неизвестно, что у него были какие-либо проблемы со здоровьем в прошлом, кроме больной ноги: согласно рентгеновскому снимку, его лодыжка была сломана много лет назад, но почти наверняка в то время ее не вправили должным образом. Как следствие, к моменту заживления перелома нога была деформирована. Мы спросили его об этом, но он не стал это обсуждать. Он находится здесь на стационарном лечении уже три недели. Он был госпитализирован с прогрессирующим раком костей, который дал обширные метастазы. Очевидно, он какое-то время держал свои симптомы при себе, прежде чем, наконец, пошел к своему врачу, что было совсем недавно. Должно быть, он сильно пострадал. Конечно, его состояние неизлечимо: я бы удивился, если бы он продержался еще месяц. Он должен быть очень крутым и решительным человеком, раз выжил так долго.

- У герра Краузе не было посетителей с тех пор, как он здесь, и он говорит, что у него нет семьи. Он совсем один. Все, что мы можем сделать, это обеспечить ему максимальное удобство, и, к сожалению, он испытывает сильную боль, но он не позволяет нам дать ему должное обезболивающее. Он абсолютно настаивает, чтобы мы не давали ему морфин или что-то еще. Я не знаю почему. Может, из-за своего состояния он не доверяет нам. Серьезное и болезненное физическое заболевание иногда вызывает психотические симптомы, такие как паранойя. Может быть, вы попытаетесь его уговорить?

- Я могу попробовать, но если ты не смог...

"Он необычный пациент. Очень закрытый, и хотя ведет себя корректно, явно никому не доверяет. Даже с вами - вы в курсе ситуации?

- Я так понимаю, что есть что-то в том, что он не хочет видеть никого из других капелланов?

- О, он встречался со многими другими капелланами, но ни один из них не был достаточно хорош для него, не знаю почему. Он видел лютеранского капеллана, парочку евангелистов и даже вашего старшего католического священника, отца Рота. Но он ни с кем из них не разговаривал. Он сказал, что все они слишком старые, и попросил меня найти кого-нибудь моложе тридцати. Он был весьма настойчив, и, поскольку он так расстраивался из-за этого, я чувствовал, что должен сделать все, что в моих силах".

- Как вы думаете, почему он так настойчив?

"Кто знает, но со мной было то же самое: он не хотел, чтобы его лечил кто-то из старых врачей. Один из моих коллег сказал, что сталкивался с этим раньше, особенно у пациентов этого возраста, которым около сорока. Он, без сомнения, участвовал в войне. Может быть, дело в том, что он, может быть, людей старше сорока лет ассоциирует с войной и потому не доверяет им. Это также может быть причиной того, что он так неохотно принимает морфин. Некоторые мужчины в этом возрасте боятся, что это сделает их расторможенными, и они попадут в беду на смертном одре. Поэтому они не будут принимать единственное лекарство, которое может помочь. Как следствие, они умирают мучительной смертью. Может быть, они думают, что заслуживают этого".

***

Все в комнате казалось другим вариантом серого: пол блестящий темно-серый, стены светло-серые в крапинку, жалюзи грязно-серые и одеяла на кровати голубовато-серые. Серее всех был человек, лежавший на кровати под голубовато-серыми одеялами. Из-под густой копны непослушных серебристо-седых волос виднелось лицо мужчины, выглядевшего значительно старше своих сорока двух лет, его бледность была явно болезненной, кожа на черепе была болезненно туго натянута.

Священник на цыпочках подошел к стулу у окна. Больной, казалось, крепко спал, его тело не шевелилось. Он опирался на несколько больших подушек.

- Вы капеллан? Голос мужчины был хриплым. Его голова склонилась в сторону священника, и он смотрел на него серо-голубыми глазами, единственной частью его тела, которая казалась скорее живой, чем мертвой. - Вам нужно будет подойти поближе. Даже мой слух теперь пострадал. Белая рука медленно помахала ему. - Подойди еще ближе. На этот раз длинная белая рука поманила его наклониться. - Назови мне свое имя и возраст.

- Меня зовут отец Леманн. Я католический капеллан в Юни-Клинике. Мне двадцать восемь лет.'

- Так в каком году ты родился?

1941 год. Здесь, во Франкфурте.

Мужчина на кровати наморщил лоб, пытаясь понять, правильно ли указал священник возраст. - Я нерелигиозный человек, отец. Не могу вспомнить, когда в последний раз заходил в церковь. Я даже не верю в Бога.

- Я вполне понимаю, для многих людей такое время...

- Я умираю, - прервал его мужчина. "Они стараются, чтобы мне было комфортно. Я сплю, думаю, смотрю в окно и снова засыпаю. Я в приемной.

Священник проследил за взглядом старика из окна, и какое-то мгновение они оба смотрели, как длинная черная баржа медленно плывет на север по коричневым водам Майна.

- Вы знаете, что здесь происходит?

Отец Леманн покачал головой, не зная, где находится "здесь". Краузе имел в виду у себя в голове? Краузе поднял трясущуюся руку и указал прямо перед собой. В то же время длинный язык, совершенно серого цвета, высунулся изо рта, чтобы облизать губы, кончик его изгибался, чтобы на некоторое время покоиться на его верхней губе. Трясущаяся рука все еще указывала на стену.

- Я скажу вам, что здесь происходит, отец. Каждый раз, когда я засыпаю, стены немного смыкаются. Не очень сильно, всего на несколько сантиметров каждый раз, но я знаю, что это происходит. В конце концов, они полностью сомкнутся со мной, и я исчезну".

За окном донесся протяжный приглушенный гудок баржи. В коридоре с громким скрипом прогрохотала тележка. Священник провел пальцем под тугим воротником. Температура в комнате стала теперь почти невыносимой, и у него начало кружиться голова: было начало августа, а отопление было включено.

Краузе откинулся на подушку, его рука вернулась к боку. Наступило долгое молчание, во время которого больной снова закрыл глаза. Отец Леманн оглядел комнату и понял, что имел в виду Краузе. За то короткое время, что он находился в комнате, она действительно стала меньше. - Тебе больно?

- Некоторые, но ничего, о чем они не могли бы позаботиться. Знаешь, они хотят дать мне морфин. Я не удивлюсь, если они попросят вас уговорить меня взять его.

"Если это поможет, вы должны..."

- Но мне это не нужно! Впервые его голос возвысился над громким шепотом. "Я засыпал и никогда не просыпался. Вернее, если бы я и проснулся, то не понял бы этого. Так что не возьму. А теперь я хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали. Я хочу рассказать тебе настоящую причину, по которой я попросил тебя пойти со мной. В шкафу есть несколько моих вещей, отец. Не могли бы вы пойти и принести портфель?

В гардеробе было несколько предметов одежды, которые больше никогда не наденешь, а за парой начищенных до блеска черных туфель скрывался потертый кожаный портфель, который отец Леманн отнес к кровати. С некоторым трудом пациент принял более вертикальное положение и вынул из футляра большой сверток, завернутый в белый пластиковый пакет и плотно заклеенный полосками блестящей коричневой ленты. К передней части свертка был прикреплен белый конверт с адресом. Измученный усилием, он снова опустился на подушки, прижимая сверток к груди. Ему потребовалась минута или две, чтобы восстановить дыхание.

- Вы отнесете это по адресу, указанному на конверте, понимаете, отец? Более подробные инструкции вы найдете внутри конверта. Вы даете мне слово как человек Божий?

Хоть ты и не веришь в него . Священник взял посылку и посмотрел адрес: нужна особая дорога, может быть, поездом. - Конечно, герр Краузе. Возможно ...'

- Но ты должен подождать, пока я не умру. Это не будет долго. Что сказал доктор Бергер?

Священник пожал плечами, не желая отвечать.

'Несколько недель? Так он обычно говорит. Возьмите посылку, держите ее в безопасном месте и оставайтесь на связи с доктором Бергером. Когда вы узнаете, что я умер, вы доставите посылку.

- Я сделаю то, что вы просите. Вы думали о своих похоронах?

Мужчина уставился на священника, его глаза сердито сверкнули, прежде чем он позволил им снова закрыться.

***

Это было во вторник в середине сентября, когда отцу Леманну сообщили, что герр Краузе скончался прошлой ночью. Священник подождал неделю, прежде чем отправиться в Бонн, где ему удалось договориться о проходе в главную приемную британского посольства на Фридрих-Эберт-Аллее. До сих пор ему помогало то, что он был священником, но, похоже, он не собирался идти дальше.

- Как я сказал, сэр: оставьте посылку у меня, и я позабочусь, чтобы она попала в нужный отдел. Боюсь, вы не можете подняться туда, тем более без предварительной записи.

- Ну, может быть, если бы я мог увидеть кого-нибудь из этого отдела?

Через полчаса священник сидел в маленькой приемной на первом этаже с молодым человеком в форме британской армии. Мужчина начал открывать сверток, который вручил ему священник.

'Пожалуйста. Мои инструкции заключаются в том, что содержимое должно быть открыто в охраняемой комнате. И они должны быть переданы сначала кому-то здесь, кто работает в разведке. Мне это дал умирающий, и это его строгое указание. Разве не слишком много просить, чтобы его желания были соблюдены?

Человек в форме выглядел отчасти обиженным, отчасти озадаченным. Он пообещал сделать все возможное.

## Глава 3


Западный Берлин

январь 1970 г.

После этого им придется относиться к ней серьезно. Над ней больше не будут смеяться, потому что она не слышала ни о Грамши, ни о каком-либо другом малоизвестном марксистском философе, ни о чем не читала Энгельса - на самом деле она пыталась его читать, но за ним было почти невозможно уследить. Они прекращали шутить о том, что у нее на стене плакат с изображением Че Гевары висит только потому, что он ей нравится, или говорили ей, что она просто играет в революционерку, потому что она такая красивая. Она не могла понять логику этого, тем более, что тот, кто говорил ей, обычно держал ее руками, когда делал это. Теперь она собиралась показать им, как серьезно им придется к ней относиться. Они должны начать относиться к ней с уважением.

Курьер вышел из банка на Потсдамерштрассе сразу после одиннадцати, как делал это каждое утро. Выходя из банка, он огляделся, как делал это каждое утро, но довольно небрежно - больше для проверки погоды, чем из соображений безопасности. Затем он направился на юг, быстро идя, несмотря на выраженную хромоту. Хромота заставила ее еще больше почувствовать, что она собирается сделать: она решила, что это будет боевое ранение, а значит, он будет нацистом.

Он пару раз перекладывал портфель из одной руки в другую, так что она знала, что он не был прикреплен к его запястью какой-то защитной цепочкой, как она предполагала, когда впервые начала планировать это. Они были бы так довольны ею, заметив такие важные детали. Он еще раз огляделся, сворачивая прямо на Польштрассе, и не заметил ее, несмотря на то, что теперь она была всего в нескольких ярдах позади него. Затем он вошел в кондитерскую, как она наблюдала за ним каждое утро в течение прошлой недели и что, как она полагала, ему не разрешалось делать. Это было первое утро, когда она действительно последовала за ним в магазин, и ей было приятно, что магазин был по-прежнему переполнен. Когда он подошел к стойке, она подошла к нему сзади.

- Хорошо, я возьму два пончика! После этого последовал уверенный смешок, и женщина в белой шляпе за прилавком вежливо улыбнулась. Звучало так, как будто он говорил одно и то же каждое утро. Она впервые услышала, как он говорит: на самом деле очень приятный голос, тихий, и уж точно не с берлинским акцентом. Теперь у нее был шанс. Когда он полез внутрь куртки за бумажником, то засунул портфель между ног на пол. Она знала, что у нее есть считанные секунды, и одним движением нагнулась, схватила портфель и вытолкнула из магазина, почти на корточках. Она была на улице, прежде чем услышала крики, и побежала изо всех сил. Пожилая пара была посреди тротуара, блокируя ее, и она пробежала прямо сквозь них, отправив обоих в полет.

Она продолжала бежать вокруг квартала, а затем на Гебенштрассе, где села на трамвай, а оказавшись на трамвае, сунула портфель в большую сумку для покупок, которую сложила в кармане пальто. Они были бы так впечатлены мерами предосторожности, которые она приняла. Она вышла из трамвая возле кладбища на Блюхерштрассе и прошла через Кройцберг, прежде чем войти в квартиру на Александриненштрассе.

***

Ни на одну минуту она не ожидала такой яростной реакции от товарищей. Вместо того, чтобы относиться к ней серьезно и относиться к ней с уважением, они на самом деле были полны ярости, особенно Андреас Баадер, который кричал на нее, его лицо было не более чем в дюйме от ее лица.

- Ты тупая гребаная сука! Вы подвергли всех нас риску из-за... этого! Его рука скользнула по столешнице, и содержимое портфеля курьера полетело на пол: несколько писем и несколько документов, но денег не было.

- У тебя не было разрешения на это, Уте, вообще никакого. Что вы наделали? Украл несколько бесполезных клочков бумаги, а затем пришел сюда, без сомнения, оставив по пути след улик. Ты знаешь, что я в бегах, и Гудрун тоже. Я удивлен, что половина фашистской полиции в Западном Берлине еще не выломала дверь. Они могут быть здесь в любую минуту: когда они придут, ты встанешь за дверь и сделаешь первый выстрел, понял?

Она сильно дрожала и рыдала. В квартире их было с десяток. Гудрун Энсслин тоже была там - она и Баадер были в бегах последние несколько месяцев, - но она была нехарактерно тихой. Остальные были обычной толпой, некоторых она знала только по имени, других она раньше не видела. На какое-то время воцарилась тишина, если не считать ее рыданий. Хотя никто этого не сказал, все думали одно и то же: она вернулась в квартиру уже больше часа, и если бы полиция собиралась приехать, они бы сделали это раньше.

"Извините, может быть, я ошибся, но мы все согласились, что должны сделать все, что в наших силах, чтобы распустить государство. На руководящих должностях так много бывших нацистов; Я думал, что это идеальный способ напасть на них. Я... - Ее голос оборвался, она не знала, что сказать. Ее защита своих действий звучала слабо, и она боялась, что группа вот-вот отвергнет ее. Это было бы катастрофой: она отвергла свою семью, чтобы быть здесь, и теперь ее друзья - ее товарищи - собирались отвергнуть ее.

- Иди с Гансом, - сказал Баадер. - Дай нам минутку поговорить.

Ганс был молодым парнем из Гамбурга, присоединившимся к группе после побега из тюрьмы для несовершеннолетних. Он, казалось, не слишком разбирался в политике, но всем нравился. Она несколько раз спала с Гансом и очень его любила. Было очевидно, что теперь его работа заключалась в том, чтобы следить за ней. Они сидели на кровати в комнате, где она иногда спала, оба курили. Ганс несколько раз сказал своим тихим голосом, что она не должна волноваться, и начал гладить ее по внутренней стороне бедра. Едва она подумала, что им пора спать, дверь распахнулась, и вошел Энсслин.

- Вон, - сказала она Гансу.

'Оставайся здесь.' Когда они остались одни, она заговорила более разумным тоном, чем ожидала Уте. - Не расстраивайся из-за Андреаса, - она указала зажженной сигаретой за спину, туда, где должен был быть Андреас. - Мы все нервничаем, Юте: нас могут арестовать в любую минуту. Послушайте, он не интеллектуальный мозг нашей группы, но он нужен нам, чтобы... - она сделала паузу, чтобы вдохнуть и подобрать нужные слова, - ...организовать нас и мотивировать. Иногда он слишком остро реагирует. То, что ты сегодня сделал, было глупо, но это показывает, что твое сердце в правильном месте. Маркс сказал, что история - это не что иное, как действия людей, преследующих свои цели, и, по крайней мере, вы что-то делаете и явно преданы делу. Андреас и я думаем, что можем вам доверять. Но нам нужно, чтобы вы нам тоже доверяли.

Она встала с кровати, на которой сидела рядом с Уте, и подошла к окну, прежде чем повернуться к ней лицом. - Ваша семья в Аугсбурге, да?

Уте кивнула и почувствовала, как ее захлестнула волна тошноты.

- Нам нужно, чтобы ты исчез на некоторое время. Мы получим новую личность для вас. Несколько наших товарищей делают это. Мы еще не знаем, в чем будет заключаться ваша миссия, но после сегодняшней чепухи просто не забывайте делать то, что вам говорят. Верь нам. Не придумывайте больше своих умных идей. Понимать?'

Она кивнула. - А когда это будет?

"Я не уверен, но, судя по тому, как идут дела, я не думаю, что это будет слишком долго".

## Глава 4


Париж, Франция

март 1970 г.

- Мне никогда не нравились французы. Он подозрительно уставился в свою кофейную чашку, наклонив ее, а затем осторожно выплеснув ее содержимое, словно проверяя наличие признаков отравления. - Никогда их не любил, а доверял им еще меньше - лицемеры. Любой, с кем вы говорите, кто был здесь во время войны, скажет, что это была замечательная служба, даже легче, чем быть в Рейхе - до первых признаков так называемого освобождения, а затем внезапно все французы заявили, что они были в Сопротивлении, этот сброд..."

Двое мужчин в парижском баре, на пересечении улиц Рю д'Отвиль и Рю ла Файет в 10-м округе , внушительная церковь Святого Винсента-де-Поля в обрамлении забрызганного дождем окна, где они сидели. Человек, которому никогда не нравились французы, был моложе из них двоих, ему было около сорока.

Другой мужчина был заметно невысокого роста, даже когда сидел, и казался на несколько лет старше своего спутника. "Может быть, вам следует говорить потише", - сказал он молодому человеку. - Что, черт возьми, с тобой? Достаточно плохо, что мы говорим по-немецки в Париже. Это было не так давно..."

- Я мог бы вести приличную беседу по-французски, Шефер. Это ты говоришь только по-немецки.

- И по-русски: я свободно говорю по-русски, ты это знаешь.

- Ну, это точно не привлечет к нам внимания, не так ли? Разговор по-русски... ты лучше напомни мне свою легенду для прикрытия.

- Швейцарец, из Цюриха - я здесь на деловую встречу. Мы старые знакомые, столкнулись, решили выпить, вы знаете историю... у вас встревоженный вид.

Молодой человек повернулся, чтобы убедиться, что никто не находится в пределах слышимости. 'Волновался? Конечно, я чертовски волнуюсь, Шефер! Оказывается, Отто Шредер заметил меня во Франкфурте менее двух лет назад... Господи, Шефер, если бы это был ты, ты бы достаточно волновался...

- Держи свой чертов голос тише. Помните, что упоминается и я, правда, только в историческом смысле. Я же говорил вам, мы смогли подтвердить, что Шредер - или Краузе, как он себя называл - теперь мертв. Что касается того кровавого документа, который он написал, что ж, нам повезло. Британское посольство в Бонне интересуется только коммунистами, поэтому они отправили его в Лондон, и оно попало прямо к моему человеку в МИ-6, так я его и получил, и поэтому нам не о чем беспокоиться".

- Тебе легко говорить, но я не могу позволить себе быть такой уверенной.

Шефер схватил запястье другого человека. - Слушай, перестань быть иррациональным. Разве вы не понимаете - если бы кто-то собирался действовать по этому документу, они бы сделали это немедленно? Тот факт, что англичане получили его три-четыре месяца назад и до сих пор ничего не произошло, показывает, что никто не придал этому значения. Тебе не о чем беспокоиться.

- А этот проклятый еврей в Берлине, что насчет него, настоящий проказник, а Шефер? Вам удалось завербовать грёбаного еврея в СС - в Берлине, в 1944 году: какое-то достижение, которое...

Барменша смотрела в их сторону.

- Достаточно - и говори тише. Если мы что-нибудь с ним сделаем, это привлечет слишком много внимания, а этого у нас быть не может. Он не хочет, чтобы кто-нибудь знал о его прошлом, как и мы. Хочу заверить вас, что беспокоиться не о чем. Это было чистое бритье, но не более того. Нам нужно сконцентрироваться на работе, которую мы делаем сейчас. Что у тебя есть для меня?'

Шефер почувствовал, как что-то толкнуло его ноги под столом. - Там все есть, - сказал молодой человек. - Ничего, за что можно получить орден Ленина или что-то еще, что нынче дают, но все равно полезно иметь. Предварительные брифинги, а не что-то сверхсекретное - да, и еще один отчет о войне во Вьетнаме.

- Говоришь?

- Не очень... вывод войск и тому подобное. Они не думают, что выиграют войну. Или потерять, если уж на то пошло. Ничего такого, чего бы вы, вероятно, уже не знали.

'Источник?'

"Все посольства США".

- Все полезно, спасибо. Что-нибудь еще?'

"Очевидно, британцы очень рады новому агенту в польском посольстве в Бонне".

'ВОЗ?'

"Тадеуш Вуйцик - старший офицер польской разведки в Федеративной Республике, глава отделения MSW в посольстве".

"Вуйцик! Ебать. На посту чуть меньше года. Я должен немедленно сообщить в Москву. Хорошая работа. В чем дело? Ты выглядишь несчастным.

"Все, что я даю тебе, Шефер, идет на пользу Советам. Это не то, что я должен делать, не так ли? Что насчет нашей миссии? В последнее время я ничего об этом не слышу.

"Наберитесь терпения, вратарь, все дело в терпении. Я продолжаю говорить вам, что все, что вы мне даете, помогает установить, насколько вы важны и заслуживаете доверия, и, когда придет время, это сослужит нам хорошую службу. В любом случае, я собирался сказать вам кое-что важное, я...

- Не знаю, Шефер. Вот я, офицер службы безопасности Федеративной Республики - ваш человек в BfV - и вы просто не используете меня должным образом. Я знаю, вы говорите мне быть терпеливым по поводу нашей миссии и всего такого, но пока у меня есть расходы. Все, что я тебе даю, за все приходится платить.

- Сегодня утром на ваш счет в Цюрихе поступила обычная сумма.

- Это удобно.

- Можешь проверить, если хочешь.

'Я верю тебе. Вы не можете позволить себе не платить мне, Шефер. Ведь я так много даю тебе и так мало получаю взамен. - Он сделал паузу. - Что такого важного ты собирался мне сказать?

"Не надо сарказма. Вам лучше заказать нам еще кофе.

Шефер подождал, пока их обслужат, и придвинул стул ближе. - Вы когда-нибудь сталкивались с Военным отделением связи в BfV?

Он покачал головой. 'Никогда не слышал об этом. Вы уверены, что это так называется?

- Конечно, я уверен. Это настолько секретно, что большинство людей в BfV о нем не слышали. Он подчиняется совместно президенту BfV и начальнику штаба Федеральных сил обороны. Его работа, как следует из названия, заключается в обеспечении линии связи между BfV и вооруженными силами. Нам нужно, чтобы вы попали в этот отдел...

"...это настолько секретно, что я никогда о нем не слышал. Что мне делать? Пойти, постучать в дверь и спросить, когда я начну?

"Заткнись и хоть раз послушай, вратарь. У нас есть конкретная причина, по которой мы должны доставить вас туда. Всеми совершенно секретными материалами НАТО занимается Управление военной связи. У НАТО есть план под названием "Операция "Открытая река", который касается защиты Западной Европы. По сути, в нем изложены так называемые "пусковые точки" - то, что НАТО интерпретирует как враждебные действия государств Варшавского договора против членов НАТО в Европе. Как вы знаете, политика НАТО заключается в том, что если кто-то из членов подвергнется нападению, то НАТО ответит сама. Операция "Открытая река" подробно описывает эту политику: она определяет слабые места вдоль восточной границы НАТО и места, которые она считает особо важными с военной и стратегической точки зрения. Что касается Андропова, то необходимо, чтобы Советский Союз получил этот документ в свои руки".

- И BfV - единственный источник этого?

"Это непростая ситуация, Вильгельм. Operation Open River обновляется каждый квартал, и очень важно, чтобы у нас был доступ к текущим версиям. Конечно, в штаб-квартире НАТО в Брюсселе есть мастер-копии, но у нас есть основания полагать, что наша ячейка там могла быть скомпрометирована. Нам нужно просмотреть копии из более чем одного источника, чтобы увидеть, подтверждают ли они друг друга, что нас не кормят дезинформацией. Нам особенно нужен доступ к планам операции "Открытая река", которые были разосланы тем государствам НАТО, которые имеют сухопутные или морские границы с Варшавским договором, эти планы, как известно, особенно детализированы и специфичны для каждой страны. Что касается Греции, Турции, Норвегии и Италии, у нас есть очень хорошие источники: мы видим все версии операции "Открытая река". Но для Дании и Западной Германии это более проблематично. Если вы сможете попасть в Военный отдел связи, это даст нам доступ к другому, более надежному источнику информации об операции "Открытая река".

"И помогите Советскому Союзу... как я уже говорил, все дело в помощи этим гребаным коммунистам!"

"Вы должны это понять: если Советский Союз сможет прибрать к рукам планы операции "Открытая река", то шансы на войну в Европе между Востоком и Западом сильно возрастут. Советский Союз будет лучше представлять себе, где атаковать. И когда это произойдет, в Европе будет хаос, и мы будем готовы шагнуть в вакуум. Все такие люди, как ты, которые в конце войны работали под прикрытием, соберутся вместе... все будет так, как было задумано Вратарь, люди поймут, что фюрер все время был прав, появится новый рейх, мы ... "

Человек, которого называли Вратарем, больше не выглядел таким злым. Он кивал, пока Шефер говорил, и к тому времени, когда он закончил, даже казался взволнованным. - Но если это военное бюро связи такое секретное, как мне туда попасть?

"Вы не торопитесь. Это должна быть долгосрочная цель. Напомните мне: как долго вы работаете в оперативном отделе?

"Четыре года... скорее пять. Почему ты спрашиваешь?'

"Это достаточно долго: должен запросить перевод. Разве здесь нет чего-то, что называется ротационной командой?

- Да... люди на нем перемещаются по разным отделам, туда, где они нужны. Обычно ты проводишь по шесть месяцев или около того в каждом отделе.

- Если ты попадешь в ротационную группу, то рано или поздно тебя переведут в Управление военной связи. Тот факт, что вы не подали заявку, будет иметь решающее значение. Это может занять два-три года, может быть, даже больше, но Москва готова играть в долгую".

- А тем временем?

- А пока ты просто держи голову опущенной. Не рискуйте, не привлекайте к себе внимание".

- Значит, никакого шпионажа?

"Не волнуйтесь, у нас есть еще один проект, чтобы занять вас. Фракция Красной Армии..."

- ...вы имеете в виду ту банду студентов, играющих в грабителей банков и притворяющихся анархистами и маоистами?

- Вероятно, у BfV есть к ним интерес?

- У BfV есть к ним интерес? Это мягко сказано, Шефер: они становятся одержимы ими. Работа BfV заключается в том, чтобы заинтересовать такие группы".

"Москва тоже начинает проявлять немалый интерес. Нам нужно узнать о них больше.

"Если вам интересно мое мнение, я думаю, что люди излишне взволнованы кучей детей из среднего класса из Свободного университета, которые курят марихуану и делают вид, что понимают Маркса. Они всего лишь дети, и через год они, вероятно, все будут учиться на бухгалтеров".

"По мнению Москвы..." Шефер еще ближе придвинул свой стул и понизил голос, "Фракция Красной Армии может дестабилизировать Федеративную Республику, что следует поощрять. Организация не лишена недостатков. У него есть определенные буржуазные тенденции и недостаток дисциплины, и его влияния имеют тенденцию быть революционными и анархистскими, а не марксистско-ленинскими. Но тем не менее она обладает безупречными антиимпериалистическими инстинктами. Москва хочет знать о них больше".

"Я не уверен, какое это имеет отношение ко мне - я сказал вам, что я думаю о них. Мне не приходилось сталкиваться с ними на работе. Наступила пауза, во время которой он пожал плечами и снова посмотрел незаинтересованно, барабаня пальцами по столу.

"Москва хочет, чтобы я кого-нибудь подсадил на них - тебя".

- Подожди, подожди... ты ведешь дела в ГДР, а я работаю на тебя. А как насчет резидентуры КГБ в Бонне, ведь Федеративная Республика, конечно же, находится под их ответственностью? Я достаточно занят, так как это Шефер, мне иногда кажется, что ты забываешь об этом. Я работаю полный рабочий день в BfV, тогда есть моя работа для вас, и теперь вы хотите, чтобы я взял на себя это...

"Это будет частью вашей работы для меня, вратарь".

***

Через несколько минут они вышли из бара. Одно из правил Шефера заключалось в том, что агенты всегда должны какое-то время оставаться вместе после встречи. Он был убежден, что слишком быстрое расставание вызвало подозрения, даже если совместное проживание облегчало жизнь тем, кто следовал за ними.

Итак, двое мужчин медленно пошли по узкой улице Отвиль, затем повернули налево на улицу Эшикье, а затем по улице Мец и свернули на бульвар Страсбург. К тому времени они знали, что за ними никто не следит, поэтому продолжили путь к станции метро Страсбург - Сен-Дени, прежде чем расстаться у входа.

Молодой человек спустился по ступенькам в метро, и Шефер подождал, пока он исчезнет из виду, прежде чем перейти дорогу и направиться на юг по Севастопольскому бульвару. Ему нужно как можно скорее доставить в Москву информацию о Тадеуше Вуйчике.

Несмотря на эту хорошую информацию, он чувствовал себя неловко. Он прокрутил в уме то, что сказал Голкипер. Все, что я даю тебе, Шефер, идет на пользу Советам. Это не то, что я должен делать, не так ли? Что насчет нашей миссии? В последнее время я ничего об этом не слышу.

Это был не первый раз, когда он делал подобное замечание. Последние несколько лет почти каждый раз, когда он видел его, он говорил что-то в этом роде. Но это было, безусловно, самым явным. При всей своей жадности, нетерпении, порывистости и явной злобности он все же был прекрасным источником и ловким и находчивым агентом. Он никогда не совершал ошибки, недооценивая его, но теперь ему нужно быть еще более осторожным.

Несмотря на это, он считал, что встреча удалась. Ему потребовалось время, чтобы попасть в Управление военной связи, но Москва была готова проявить терпение. Он мог только надеяться, что Голкипер тоже проявит терпение.

## Глава 5


Женева, Швейцария и Ахен, Западная Германия

апрель 1970 г.

Они были одни на открытой носовой части прогулочного катера La Suisse , который медленно боролся с ветром и дождем на озере Леман. Женева уже давно исчезла за их спинами, а несколько других пассажиров благоразумно находились под палубой.

- Значит, вам удалось попасть в ротационную команду?

- Да, это было не так уж сложно. Это не самая популярная часть BfV".

- Но вы только начали, Вильгельм. Помните, речь идет о долгой игре, будьте терпеливы. А теперь, ты хочешь услышать, в чем твоя другая миссия, или ты просто собираешься быть трудным?

- Ограбить банк... швырнуть несколько камней в редакцию газеты?

"Несколько недель назад молодой человек, назвавшийся Дитером Брауном, вошел в офис информационного агентства ТАСС в Риме и попросил поговорить с кем-нибудь по щекотливому политическому вопросу. Там с ним встретился резидент КГБ, и Браун сказал ему, что его разыскивает полиция в Западном Берлине, и признал, что работает на Фракцию Красной Армии. Он был немного повсюду, но, насколько резидент мог собрать, Брауну нужны были в основном деньги - финансирование их организации. Резидент думал, что он был довольно наивен, полагая, что Советский Союз будет легким прикосновением. Житель взял все его данные и сказал, чтобы он вернулся через несколько дней. Он думал, что Браун был еще одним прохожим, которому нельзя было доверять, и хотел бросить его, но Москва сочла, что он может стать входом во Фракцию Красной Армии, и придумала идею.

"Браун, по-видимому, довольно доверчив; он склонен верить в то, во что хочет верить. Таким образом, резидент, казалось, доверился Брауну. Он сказал ему, что Советский Союз не должен финансировать Фракцию Красной Армии - это слишком рискованно, - но что в любом случае в Федеративной Республике есть много людей, которые тайно симпатизируют его группе и могут быть хороший источник средств, если Фракция Красной Армии обратится к ним. Браун очень хотел узнать имена, и резидент, похоже, очень не хотел, чтобы он их называл, но в конце концов проговорился об одном богатом бизнесмене, который симпатизирует Фракции Красной Армии и мог бы быть очень щедрым по отношению к ним, если к нему подойти правильно. путь. '

"Не говорите мне, Шефер, этот бизнесмен..."

- ...ты, Вильгельм.

"Вы хотите, чтобы я был бизнесменом..."

'Просто послушай.' Шефер откинулся назад и провел пальцами по волосам. - Есть женщина по имени Уте фон Морсбах. Ее семья жила недалеко от Бранденбурга, но бежала на запад, когда в 45-м пришла Красная Армия. Они поселились в Аугсбурге, и Уте родилась там в 1948 году, так что сейчас ей двадцать два года. Ее отец - богатый промышленник: мы не знаем, означает ли "фон" подлинное благородство или это его притворство. Насколько нам удалось выяснить, она не ладит со своими родителями. Они богаты, правы и религиозны, и ни один из них не нравится Фракции Красной Армии..."

"...возможно, это и толкнуло ее на это".

'Действительно. Мы знаем, что она поехала в Западный Берлин в 67-м и поступила в Свободный университет, так что она была там во время протестов против шаха и всех беспорядков 68-го и всего, когда она связалась с людьми, которые сейчас составляют Красную Армию. Фракция. Мы не знаем, участвовала ли она когда-либо в их действиях, но она близка к некоторым из тех, кто находится наверху, и очень хорошо осведомлена о том, что они замышляют. Она определенно важнее Дитера Брауна в Риме.

"Насколько нам известно, она исчезла в начале этого года. Мы полагаем, что она является одной из небольшой группы членов, которых призвали изменить свою личность, вести себя сдержанно и избегать любых публичных связей с Фракцией Красной Армии, пока они не понадобятся. Резидент КГБ рассказал ТАСС Дитеру Брауну, что состоятельный бизнесмен каждый месяц проводит несколько дней в Аахене - и угадайте, что сейчас произошло? Они попались на удочку: Уте фон Морсбах снова появилась в Аахене под именем Сабина Фалькенберг. Ее явно послали туда, чтобы найти бизнесмена. Аахен хорош для вас, не так ли?

Его спутник пожал плечами, как будто ему было все равно, было это или нет.

- Я имею в виду, как далеко от Кельна - час?

- Более или менее, но разве это не близко к Бонну?

Шефер поднял воротник, защищаясь от брызг с озера, и достал из портфеля папку. 'Слушай внимательно. Вы отправитесь в Аахен и свяжетесь с Сабиной Фалькенберг. Здесь ваша новая личность. Вы будете Вернером Полом, богатым бизнесменом, имеющим доступ к большому количеству наличных денег. Москва открыла для вас очень щедрый счет в главном отделении Коммерцбанка во Франкфурте с особыми условиями в Аахене. Москва также открыла счет в банке Leu в Цюрихе: туда будут направлять деньги. У вас будет доступ к обоим счетам, и вы сможете использовать их для финансирования Фракции Красной Армии. Вы всегда должны держать в секрете свой бизнес и откуда берутся деньги. Ваши политические симпатии будут сильно оставлены..."

Вильгельм громко рассмеялся. - И вы не думаете, что Сабина Фалькенберг могла заметить здесь некий парадокс - богатый бизнесмен с жесткой левой политикой? Да ладно, Шефер, что сейчас с Москвой? Это жалкое прикрытие.

- Но это не очевидно, не так ли? Это позволит вам сослаться на тот факт, что большая часть вашего богатства унаследована, и вы обижаетесь на свою семью за это. Это должно понравиться Сабине. Но больше всего на свете ее будут интересовать деньги. Мы сняли вам квартиру на Иезуитенштрассе, рядом с Кляйнмарширштрассе, недалеко от собора - это очень шикарный район. Записи показывают, что Вернер Поль снимал квартиру уже два года, так что, если она заглянет в нее, у нее не должно возникнуть подозрений. Ваша история заключается в том, что вы работаете по всему миру, но Аахен - это то место, куда вы время от времени ездите в поисках тишины и покоя - что логично, ведь это курортный город. Познакомьтесь с ней, но не будьте открытыми, будьте скрытными и уклончивыми - максимально загадочными. Ты будешь рядом всего два-три дня в месяц...

"...что едва ли хватит времени, чтобы..."

"... этого будет достаточно. В папке есть фотография, взгляните на нее.

Вильгельм открыл конверт и вытащил фотографию Сабины Фалькенберг, прикрыв ее от ветра. Он одобрительно кивнул и улыбнулся. Он выглядел заинтересованным впервые с тех пор, как они начали говорить.

- Двадцать два, говоришь? Эта миссия теперь начинает привлекать меня!"

- Ты будешь вести себя с ней хорошо, вратарь, на этот раз без насилия. Можно иметь... отношения... с женщиной без необходимости быть грубым. Вы доставили достаточно проблем в этом отношении...

"Ха! Так ты теперь эксперт по отношениям, Шефер? Вы сказали, что резидент в Риме сказал этому Дитеру Брауну, что я мог бы быть очень щедрым, если бы ко мне "подошли правильно". Что он понимал под этим?

- Я думаю, ты, наверное, знаешь, что это значит. Сабина Фалькенберг моложе тебя на двадцать лет. Она очень привлекательная молодая женщина. Она поймет, что у вас есть определенные вкусы... желания...

Вильгельм кивнул, гораздо более заинтересованный, чем в начале их встречи. - А скажи мне, Шефер, как мне познакомиться с Сабиной Фалькенберг?

"Поезжайте в Аахен на следующих выходных. Дитеру Брауну сообщили ваше имя и адрес, и ему сказали, что к тому времени вы будете в Аахене.

- И что мне тогда делать?

- И тогда она найдет тебя.

***

В пятницу упомянутого уик-энда он прибыл в квартиру в Аахене незадолго до семи вечера. Он принял душ и переоделся в одежду, которую, по его мнению, должен был носить состоятельный бизнесмен, такой как Вернер Поль: элегантная, но сдержанная темная куртка и кремовые брюки, сшитая на заказ белая рубашка, итальянские туфли и часы Cartier, которые он настоял на покупке у Шефера. когда они были в Женеве.

А затем вышел из квартиры, повернув налево на выходе из Иезуитенштрассе и направившись на север к собору, который он медленно обогнул, останавливаясь, чтобы закурить сигарету и насладиться теплым вечером.

Если бы это был я, я бы просто посмотрел в первую ночь. Следовать, но не приближаться. Следи, куда я иду и что живу, где говорят, и ни с кем не встречайся...

Но он не мог рассчитывать на то, что анархистка чуть за двадцать с таким же уровнем уличного мастерства, как опытный агент вроде него. Так он продолжил: через площадь между собором и ратушей, затем на Ретельштрассе и во французский ресторан, который нашел на прошлой неделе. Дорого, но не запредельно; стильный, а не показной, и не настолько тихий, чтобы любой, кто следует за ним, был бы замечен. И, самое главное, метрдотель, которому он очень щедро дал чаевые во время своего предыдущего визита - достаточно щедр, чтобы он помнил его и поднимал над ним шум. Господин Поль...

Он ел в одиночестве, только закуску и основное блюдо, после чего неторопливо прогуливался более или менее по направлению к своей квартире. На Крамерштрассе он остановился у бара под названием "Магнускеллер", в котором был за неделю до этого, и это было идеальное место, где "Сабина" могла столкнуться с ним. У него была смешанная клиентура - несколько студентов, несколько туристов и немало профессионалов в возрасте от тридцати до сорока лет. Там тоже было не слишком людно, и было много маленьких ниш.

Он провел час в баре, передвигаясь, разговаривая с парой незнакомцев, как в барах. Любой наблюдающий мог бы предположить, что он завсегдатай, встречающийся там с друзьями. Он узнал имена всех сотрудников бара и щедро дал им чаевые.

К одиннадцати часам он вернулся в квартиру. Если она следила за ним, то хорошо, потому что он не заметил, чтобы кто-то явно следил за ним, и ни одна из многих молодых блондинок, которых он видел, не была похожа на ее фотографию.

На следующее утро он вернулся в "Магнускеллер" выпить кофе с круассаном и устроился в нише с экземпляром утренней " Аахенер фольксцайтунг" . Не прошло и десяти минут, как мимо его столика прошла молодая женщина, а затем снова и снова поглядывала на него каждый раз, когда проходила мимо. В третий раз ему удалось как следует рассмотреть. Он был уверен, что это Сабина Фалькенберг, хотя волосы были светлее, чем на ее фото, она была выше, чем он ожидал, и, хотя на картинке она была хорошенькой, в жизни она была прекрасна.

Но Сабина Фалькенберг тогда не присоединилась к нему, как он ожидал. Он так облегчил ей задачу: бар, ниша... поэтому он заказал еще кофе, чтобы показать, что никуда не торопится. Через десять минут он вышел из "Магнускеллера" и прошел немного в небольшой парк, где нашел свободную скамейку и сел со своей газетой.

- Простите, вы не знаете, где Театральная площадь?

Она стояла перед ним в темных очках, и он не мог не заметить, насколько короткой была ее юбка и какими длинными были ноги.

"Театральная площадь? Это примерно в пяти минутах ходьбы отсюда, в том направлении. Он указал на юг, едва отрываясь от Aachener Volkszeitung .

'Спасибо. Вы из Ахена?

Он уставился на нее, моргая на солнце и умудряясь казаться слегка раздраженным тем, что его побеспокоили. - Простите?

- Вы из Ахена?

'Нет.'

Она колебалась, выглядя неловко и немного нервно. Он боялся, что отпугнет ее, что было бы трудно объяснить Шеферу, поэтому улыбнулся и сложил газету, похлопывая ею по пустому месту рядом с собой на скамейке. - Извините, я должен показаться грубым. Проходи, дорогой, садись. Кстати, меня зовут Вернер.

Она села, выглядя теперь с облегчением. 'Спасибо. Я Сабина.

- А откуда ты, Сабина?

Она на мгновение замялась, словно пытаясь вспомнить сценарий. "Западный Берлин. Я из Западного Берлина.

'Действительно? Ваш акцент кажется мне более южным.

"Ну, да... Я провел время на юге, но совсем недавно в Западном Берлине. А ты?'

- Ну, я отовсюду! Везде и нигде. Но у меня здесь есть квартира. Сюда я прихожу, когда хочу убежать от всего, к сожалению, не так часто, как хотелось бы. А что ты делаешь здесь, в Аахене, Сабина, ты в гостях?

- Нет, я здесь учусь.

- И вы не знаете, где находится Театральная площадь?

"Я живу рядом с университетом. Я не часто бываю в центре".

- Студент, да? Вы, наверное, не можете позволить себе приехать в центр, а? Каждый студент, которого я встречаю, говорит мне, какой он бедный!"

***

Так оно и началось. Это было так легко, что он находил это приятным, чему, несомненно, способствовала привлекательная Сабина Фалькенберг и растущее волнение от того, что ждало впереди. Ему приходилось много работать, чтобы сдерживать свой энтузиазм. В конце концов, он был богатым бизнесменом, который встретил в парке студента вдвое моложе его - он не хотел показаться слишком нетерпеливым. Они пробыли в парке полчаса, болтая об истории Аахена, в которой он смог высказать некоторые познания и за которую она была должным образом благодарна, о его поездках по всему миру, Западном Берлине, фильмах... обо всем, что не -спорный. Он допустил одно политическое замечание: Вилли Брандт может быть социал-демократом, но как канцлер он больше похож на христианского демократа! А затем ободряющее похлопывание по колену и извиняющаяся улыбка в знак того, что ему не следовало говорить о политике.

Тот встал, и Сабина последовала за ним.

- Мне пора идти, а вам, очевидно, нужно на Театральную площадь. Было приятно познакомиться с вами, Сабина. Я не думаю... - он колебался, застенчиво глядя в землю, сложив руки за спиной, - я не думаю, что ты присоединишься ко мне за ужином сегодня вечером?

***

Она присоединилась к нему во французском ресторане на Ретельштрассе, где он обедал прошлой ночью. Метрдотель был, конечно, очень внимателен, и Сабина, несомненно, была бы такой же, как Вернер Поль, постоянным и уважаемым покровителем. Она позволила ему говорить. Его семья зарабатывала деньги - он не сказал, как, но сумел создать впечатление, что предпочитает об этом не говорить. Его работа заключалась в том, чтобы инвестировать эти деньги в интересные и прибыльные проекты по всему миру. Он чувствовал себя виноватым из-за того, сколько у него было богатства и как оно было приобретено - опять же, никаких подробностей - поэтому он искал проекты, которые, помимо высокой прибыли, имели для них некоторую социальную ценность. Нет, сказал он в ответ на ее вопрос, он редко видел свою семью в эти дни: его отец умер, его мать была в очень дорогом доме престарелых в Швейцарии, а две его сестры и их семьи, ну... в этот момент он оглянулся на случай, если кто-нибудь окажется в пределах слышимости - их политика сильно отличалась от его политики.

'Что ты имеешь в виду?' Сабина звучала слишком нетерпеливо.

Герр Поль не ответил, пережевывая кусок бифштекса - он заказал его saignant . Он подождал еще немного, отпил из своего бокала бургундского и ответил почти тихим голосом. - Позвольте мне сказать, что они далеко справа от меня. Но потом... - пауза, пока он снова жевал, - большинство людей такие. Последняя фраза была сказана даже без полуулыбки. Это было задумано как констатация факта, доверив ей его доверие.

Он быстро сказал, что был брак, как будто чтобы избавиться от этого, но это было далеко: "не одним, а несколькими способами". Ей придется это проработать. - Но пожалуйста, я такой скучный. С чего бы симпатичной молодой студентке интересоваться жизнью мужчины средних лет! Расскажи мне о себе.'

Сабина почти ничего ему не рассказала. Она жила на Маастрихтерштрассе, к северо-западу от центра города, недалеко от университета.

'Что ты изучаешь?'

"Философия. На самом деле, магистр философии.

- Почему ты выглядишь смущенным?

"Потому что моя семья говорит, что философия бесполезна".

Он заверил ее, что это не бесполезно, важно, чтобы молодые люди выработали интеллектуальный и вопрошающий подход к жизни. Он сказал, что хотел бы, чтобы в молодые годы он посвятил себя изучению философии, политики или подобного предмета, а не поддавался давлению семьи, чтобы заработать деньги. "Но вы должны понимать, это было сразу после войны... все было по-другому".

А потом он говорил о философах, которыми восхищался, и, конечно же, о величайшем из них - и снова обернулся, чтобы убедиться, что никто не слушает, - о Карле Марксе. Но он не стал уточнять, это будет в другой раз, как он сказал. Он сказал, что уже поздно, и ему нужно быть в Брюсселе рано утром, чтобы вылететь в Нью-Йорк. Он пробудет там неделю, а затем еще одну в Цюрихе, но он рассчитывал вернуться в Аахен где-то в мае. - Может, тогда продолжим наш разговор?

Она согласилась, а также согласилась на его предложение заказать такси, чтобы отвезти ее обратно туда, где она жила на Маастрихтерштрассе. - Это так мило с твоей стороны. Я приму ваше предложение только в том случае, если вы будете сопровождать меня. Тогда мы можем выпить кофе.

***

Маленькая квартирка на последнем этаже большого дома мало походила на студенческую квартиру, слишком уж она была опрятна: ни плаката с Че Геварой над кроватью, ни книг на полу, ни пустых бутылок на захламленном столе, немытых тарелок и сковородок. течет из грязной раковины.

Она подошла, чтобы сесть рядом с ним на диван, пока они пили кофе, сжимая чашку двумя руками, пытаясь скрыть свою дрожь. Он мог сказать, какие мысли ее занимали, какие инструкции ей давало руководство Фракции Красной Армии. Нам говорят, что этот Поль будет очень великодушен к нам, если к нему правильно подойти... очевидно, у него есть определенные вкусы, желания... ваша обязанность - делать то, о чем мы просим...

Она положила руку ему на бедро, задержала на мгновение, а затем скользнула вверх, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Через некоторое время он вырвался из объятий и нежно погладил ее по щеке. - Ты уверен насчет этой Сабины? Я, честно говоря, ни на что не рассчитываю, я..." Но она знала, что должна была сделать, и встала, ведя его за руку в спальню. Как только они начались, после некоторой неловкости она оказалась страстной любовницей, а он вел себя прилично, обуздывая свои естественные инстинкты - вкусы или желания, о которых ей говорили. Но после того, как они кончили, она вышла из комнаты, а когда вернулась, все еще голая, курила что-то похожее на большую бесформенную сигарету с необычным, почти сладким ароматом. Она предложила ему это.

- Это косяк, - сказала она, смеясь над тем, что он явно новичок. Сначала он боялся чувствовать себя таким раскованным, опасаясь, что может сказать что-то, о чем пожалеет.

Но после того, как она показала ему, как правильно его курить, он обнаружил, что ему на самом деле все равно, и когда они доели косяк - большую часть курил он - он схватил ее за запястья, и она захихикала. Она перестала хихикать, когда он заставил ее лечь и залез на нее, крепко сжимая одной рукой ее челюсть. Она пару раз взвизгнула и выглядела испуганной, а когда он закончил, она натянула простыни на себя и лежала очень тихо, ее глаза были полны слез.

Когда его голова прояснилась, он пошел и приготовил ей кофе, а затем сказал, что ему жаль, если он был немного груб, он, должно быть, увлекся. Если бы она хотела, чтобы он ушел, он сделал бы это немедленно и больше не связывался бы с ней. "Я действительно не знаю, что на меня нашло. Может быть, это потому, что ты такая красивая.

Но она села, вытерла глаза и сказала, что нет, просто она к этому не привыкла, но все в порядке, и он ей очень нравился, и она хотела бы увидеть его снова.

## Глава 6


Ахен и Менхенгладбах, Западная Германия

с апреля по май 1972 г.

- Иногда проходит целых два месяца, Вернер, и я ничего от тебя не слышу - даже открытки!

- Я все время говорю тебе, Сабина, я хожу в скучные места по скучным делам. Что вы хотите, чтобы я сделал, послал вам открытку офисного здания?

Они оба рассмеялись, и она доела свой косяк. В эти дни он ограничился лишь случайной затяжкой, ему нужно было сохранить ясную голову. Но для Сабины все было иначе: как только они кончали с сексом, она закуривала уже свернутый косяк и хранившийся у кровати.

Был субботний день в середине апреля, и они лежали в постели в квартире Сабины на Маастрихтерштрассе. Она растирала запястья, успокаивая красные следы от привязанной веревки.

'Я сделал тебе больно?'

- Только не так туго в следующий раз, Вернер, но я всегда тебе это говорю. И ты обещал, что больше не будешь меня бить...

- Я же говорил тебе, меня уносит. Оно не предназначено для того, чтобы причинить тебе боль, оно... предназначено для нежности.

Она отвернулась от него, к окну. - И ты до сих пор не говоришь мне, куда ты идешь...

- У меня есть дела по всему миру, ты же знаешь.

'Капитализм.'

- Это капитализм, Сабина, держит вас и ваших товарищей в деньгах.

- Кстати, о том, что Вернер...

- Я собираюсь сделать еще один перевод на следующей неделе, я же говорил вам. Тогда я буду в Цюрихе.

'Сколько?' Она наклонилась к нему, ее голова покоилась на его плечах, ее пальцы рисовали замысловатый узор на его груди.

"Наверное, 400 000 немецких марок".

Она ничего не сказала, но убрала палец с его груди.

- Ты же знаешь, Сабина, это большие деньги, почти полмиллиона швейцарских франков.

"Конечно, я благодарен, но вы знаете, сколько денег нам нужно для финансирования дела. Я сказал тебе то, что сказал Андреас.

- Я понимаю, но вы уже должны знать меня достаточно хорошо, чтобы знать, как страстно я тоже верю в это дело. Вот почему я дал вам так много за последние два года. Ты хоть знаешь, сколько это стоит?

"Понятия не имею, деньги и близко не приходят ко мне. Гудрун, кажется, отвечает за это. Она контролирует счета, хотя теперь их начали делить.

'Что ты имеешь в виду?'

"Они беспокоятся о потере контроля над счетами в случае ареста людей. Поэтому, когда приходят деньги - ваши деньги и все остальные средства, которые мы получаем, - Гудрун переводит их на другие счета. Майнхофф контролирует учетную запись, хотя Гудрун этого не хочет, а Ян-Карл Распе присматривает за другой. В Гамбурге есть еще один, но я не уверен, кто его контролирует, и, возможно, другие, о которых я ничего не знаю.

- Не Баадер?

'Вы серьезно? Если бы у Андреаса был доступ к счету хотя бы на несколько тысяч немецких марок, он бы сошел с ума, как ребенок в кондитерской. Он считает, что нам следует сосредоточиться на ограблении банков.

"Ха! И попасться? Вы говорите, что Энслин и Майнхофф не ладят. Почему это?'

Так сказала ему Сабина, счастливая избавить себя от напряженности внутри Фракции Красной Армии, которую пресса теперь называла Группой Баадера-Майнхоффа. Это также была возможность поделиться сплетнями - Вернер умел задавать ей вопросы, которые не казались любопытными. Он смог вытянуть из нее жизненно важную информацию, но в то же время казался незаинтересованным, как будто он на самом деле делал ей одолжение, позволяя ей говорить.

Она рассказала ему о разных отношениях внутри группы, о том, кто с кем спит, кто имеет наибольшее влияние и обо всех новичках. Именно через нее Москва узнала, что группа из них, в том числе Баадер, Майнхофф и Энсслин, отправилась в палестинский тренировочный лагерь в Иордании. Москве не нравилась НФОП - она была слишком революционна для них, слишком не желала принимать какую-либо форму контроля - и они были рады, когда Вильгельм смог сообщить Сабине, что поездка прошла плохо. Баадер поссорился с ними, жалуясь, что не понимает, почему их нужно обучать боевым действиям в пустыне, и говоря, что НФОП не нравится их отношение и их небрежное отношение к ношению одежды.

А затем Вильгельм мягко подтолкнул ее к тому, чтобы сообщить ему, какие действия были запланированы - неизбежные ограбления банков, а также увеличивающееся количество взрывов и нападений на отдельных лиц: американских военнослужащих, полицейских... несколькими месяцами ранее Шефер сказал ему, что это то, чего хочет Москва. чтобы увидеть больше. Он должен был сделать все возможное, чтобы поощрять его, предлагать цели . Будьте тонкими, но также дайте понять, что это условие денег, которые вы даете.

- Но есть проблема, Вернер. Она приподнялась на локтях, ее лицо было очень близко к нему, носы соприкасались, запах марихуаны все еще был сильным в ее дыхании.

'Что это такое?'

"Они говорят, что я мало делаю".

'Кто говорит?'

- Остальные, но в основном Андреас. Он говорит, что я веду комфортную жизнь здесь, в Аахене, не пачкая рук. Вот как он выразился.

- Но если бы не ты, они бы не получили моих денег.

"Это не то, как они это видят. Они думают, что мне нужно принять участие в акции. Они говорили об этом несколько месяцев, но теперь настаивают. На днях Баадер сказал мне, что начинает подозревать, что я могу быть правительственным шпионом.

'Это вздор ...'

- Конечно, но временами он неразумен и имеет такую власть над другими. Майнхофф может быть самым умным из них, настоящим мозгом организации, но Андреас может управлять ею с помощью своих эмоций. Мне приказано заложить бомбу.

Теперь она откинулась на подушки, простыня плотно натянула ее на плечи. Она выглядела испуганной, произнося слово "бомба". - Ты можешь представить, Вернер, что я подложу бомбу? Я даже не могу правильно управлять плитой".

- Вы уже знаете цель?

"Ха! Вдобавок ко всему, они хотят, чтобы я предложил цель. Иногда мне жаль, что я никогда не связывался с ними. Может, нам стоит просто исчезнуть, Вернер, ты и я? Я мог бы изменить свое имя, я сделал это раньше. Я устал от этого. Мы могли бы уйти и жить где-нибудь подальше от всего этого..."

- Подожди, Сабина... подожди. Ты не можешь сдаться сейчас. Если они говорят, что вы должны произвести взрыв, вы не сможете убежать. Ты должен делать то, что они говорят. Может быть, когда ты его исполнишь... тогда ты сможешь...

- Но где, Вернер? Что я должен предложить? Супермаркет? Дом престарелых для нацистов? И еще кое-что, Вернер.

'Что это такое?'

- Я думаю, это может быть связано с тобой...

'Продолжать ...'

"Они сказали мне, что у них проблемы с производством бомб: они слишком любительские. Они хотят начать крупную кампанию бомбардировок и спросили меня, не может ли кто-нибудь из моих контактов получить профессиональное оборудование для изготовления бомб, особенно детонаторы и таймеры. Есть ли в этом смысл, Вернер?

- Могло бы... это самые сложные части бомбы. Достать взрывчатку и гильзу не так уж сложно, но особенно трудно достать хорошие детонаторы.

- А вы не могли бы помочь?

'Мне?'

''Кого еще спросить? Может быть, они думают, что раз у тебя так много денег, ты сможешь раздобыть это оборудование, я не знаю...

- Дай мне посмотреть, что я могу сделать, Сабина.

***

Следующей ночью он передал сообщение Шеферу через курьерскую службу в Кельне. Он сказал, что ему нужно срочно встретиться. Он собирался быть в Западном Берлине по работе на этой неделе, может быть, они смогут встретиться, пока он будет там?

Он был занят встречами в Западном Берлине до раннего вечера и не мог рисковать уйти рано, а это означало, что Шефер должен был зайти во второй половине дня и ждать его. Он не сможет вернуться до следующего утра, поэтому, когда они встретились, он был в плохом настроении.

Они находились на верхнем этаже публичного дома на Курфюрстенштрассе, в самом сердце квартала красных фонарей Западного Берлина. Если за ним следили - что было вполне возможно, BfV любил время от времени следить за своими сотрудниками, особенно когда они были вдали от базы - посещение квартала красных фонарей, по крайней мере, давало правдоподобное оправдание.

Он сел на трамвай до Потсдамской штрассе, вышел на остановку раньше, на перекрестке с

Лютцовштрассе, а оттуда пошел круговым маршрутом, включая Клюкштрассе, название которой всегда его забавляло. К тому времени, когда он вошел в бордель, он был уверен, что за ним не следили, но он знал, что Шефер все равно бы заставил его следить.

Несмотря на вечернее тепло, в комнате было отопление, а на Шефере было пальто. Он сидел, укутавшись в большое бархатное кресло тускло-красного цвета и в пятнах, как и стены, и занавески, и покрывало. Он жестом пригласил Вильгельма сесть на кровать. Потолок представлял собой одно большое пятнистое зеркало.

- Вы просили эту комнату, Шефер, или они все такие?

- Ты сказал, что это срочно, Вильгельм, давай.

Так что Вильгельм справился с этим, и по тому, как Шефер кивнул, а затем снял не только пальто, но и куртку, он понял, что его спутник согласен с тем, что это действительно срочно.

'Это очень хорошо. Говорите, детонаторы и таймеры?

Он кивнул, и Шефер выглядел довольным. "Мы ожидали, что они проведут надлежащую бомбардировку".

- Вы можете достать их?

- Это серьезный вопрос? Конечно, мы можем их заполучить. Это наименьшая из наших проблем. Мы могли бы заполнить ими Ан-22, но я сомневаюсь, что они легко пройдут таможню. Куда им идти?

- Насколько я понимаю, Баадер и Распе во Франкфурте. Сабине сказали поехать туда через две недели. Похоже, именно здесь они делают свои бомбы.

Шефер встал и прошелся по комнате, неодобрительно глядя в потолок. - Скажи ей, чтобы она передала им, что ты можешь достать то, что им нужно, но это займет пару недель. Спросите, куда они должны быть доставлены. Если и есть смысл, то где-то далеко от Франкфурта, но кто знает? И вы говорите, что они хотят, чтобы она предложила цель?

"Кажется, они хотят увидеть, насколько она предана делу".

'В этом есть смысл. На самом деле, я могу предложить отличную цель. Слушай внимательно.'

Через полчаса пришло время уходить. Шефер сказал, что останется там на ночь и вернется утром.

- Сегодня вечером в одиночестве, а?

- Да, Вильгельм, один. В отличие от тебя я умею себя контролировать. Вам лучше идти.

'Так рано? Я надеялся, что ты сможешь сделать мне скидку...

***

Они выехали из Аахена в час дня в последнюю субботу мая. Если все пойдет по плану, к вечеру они вернутся в город.

Он обсудил план с Шефером, который казался необычайно встревоженным. - Конечно, тебе придется пойти с ней. Что будет, если ее поймают? Это слишком рискованно. Я не понимаю, почему они хотят, чтобы она делала это сама, это кажется плохой идеей".

- Я сказал вам, почему: они наблюдали за этим местом, и, по-видимому, симпатичные молодые немецкие женщины все время въезжали и выезжали из него, и их никогда не останавливали. Они думают, что если она сделает это сама, то это будет легко. Должен сказать, для меня это имеет смысл".

- Нет, нет, нет... если ее поймают, она провалит всю операцию и разоблачит вас.

"Все, что она знает обо мне, это то, что меня зовут Вернер Поль, и у меня есть квартира на Иезуитенштрассе в Аахене, где я останавливаюсь не более чем на несколько дней в месяц. Больше она обо мне ничего не знает. Вернер Поль исчезнет, как только ее поймают. Не о чем беспокоиться. Будет намного хуже, если я пойду с ней и меня тоже поймают. Я бы не стал объяснять, что делает агент BfV, закладывая бомбу в...

- Вы будете сопровождать ее, - сказал Шефер. Обсуждение было окончено.

Сабина отправилась во Франкфурт во второй понедельник мая на брифинг. Она познакомилась с Андреасом Баадером и Яном-Карлом Распе в квартире на Инхайденер-штрассе, в районе Борнхайм города. Квартира была теперь, во всех смыслах, заводом по производству бомб. Пока Баадер расхаживал по комнате, взволнованный и сердитый, Распе спокойно объяснила ей свою миссию.

"Мы очень довольны вашим отношением, Сабина, и предложение, которое вы сделали, было превосходным. Это будет ваша цель. Мы также в восторге от детонаторов".

Сабина согласно кивнула. Баадер подошел к ней с зажженной сигаретой в губах. Вид сигареты на заводе по производству бомб встревожил ее.

- Мне - нам - нужно точно знать, откуда вы их взяли.

- Разве они недостаточно хороши?

- Конечно, они достаточно хороши. Они именно то, что нам нужно - они военного класса, черт возьми! В том-то и дело: как вашему мужчине удается раздобыть материал такого качества? И капля Сабина - посреди страны, но мы никогда не видели, как он приходил, мы никогда не видели, как он уходил.

- Ты знаешь о нем столько же, сколько и я, Андреас. У него хорошие деньги, не так ли?

Распе подошел и положил руку на плечо Баадера. "Оставь это, Андреас. Мы не должны жаловаться.

- Но он такой... я не знаю, какое слово, Ульрике бы подошло. Он как привидение - внезапно появляется в Аахене и тут же исчезает. Мне просто нужно убедиться, что он не опасен.

- Да, - сказала Сабина. - Но, к счастью, он опасен не для нас.

'Теперь слушайте. На этой неделе мы начинаем новую бомбардировочную кампанию. Планируется, что этот этап продлится до конца месяца. Тогда посмотрим. У нас скоро начнется Олимпиада в Мюнхене, нам нужно подумать об этом. Для вашей миссии вы отправитесь в Мёнхенгладбах на поезде. Когда вы выйдете из вокзала, поверните налево, и на Goebenstrasse вы увидите ряд из трех телефонных киосков. Вы должны позвонить по этому номеру.

Он протянул ей клочок бумаги, на который она взглянула, сложила и сунула в карман.

- Это не тебе хранить, это тебе запомнить. Когда кто-то ответит на звонок, вы должны спросить, на месте ли Манфред. Если они ответят, что Манфред ушел, вы должны прервать миссию. Вернитесь на вокзал и сядьте на первый поезд из Менхенгладбаха, даже если он идет не в направлении Ахена. Вы следите за этим?

Она кивнула, ее глаза были полузакрыты в сосредоточении.

"Однако, если они ответят: "Это говорит Манфред", вы должны сказать: "Это Карин, я хотел спросить, могу ли я зайти сегодня днем?" Если ответ на это "да", тогда вы продолжите миссию. Затем человек скажет вам, куда идти, чтобы забрать машину. У вас есть все это?

- Думаю, да, Ян-Карл .

- Не волнуйся, у нас есть два часа. К тому времени, когда вы уйдете, вы будете хорошо подготовлены. Теперь нам нужно проинструктировать вас и показать, как установить таймер. Кстати, тебе это понадобится. Он достал из ящика стола пакет и протянул ей.

- Открой, Сабина. Это револьвер Weihrauch, довольно простой в использовании и хорошего размера. Подержите немного, привыкните к этому. Не волнуйся; он еще не загружен.

***

Вернер прибыл в Аахен в пятницу. За предыдущие две недели Фракция Красной Армии произвела шесть бомбардировок: Франкфурта, Аугсбурга, Мюнхена, Карлсруэ, Гамбурга, Гейдельберга. Горстка людей была убита, десятки ранены, и был нанесен большой материальный ущерб. Следующим был Менхенгладбах.

Когда Сабина рассказала ему, каковы ее инструкции, он покачал головой. - Это ошибочный план, Сабина.

'Почему? Я думал, ты сказал, что это хорошая цель?

- Это отличная цель, Сабина, поэтому я и предложил ее. Они заслуживают всего, что получат. Но посылать вас одного смешно, а ехать на поезде слишком рискованно - вокзалы - это первое место, куда после этого отправится полиция. А затем побег... Я нахожу замечательным, что они вообще предложили такой план, если, конечно, они не хотят, чтобы вас поймали.

"Конечно, они не Вернер".

- Просто скажи мне еще раз.

"Как только я припаркую машину и поставлю таймер, я должен идти к автобусной остановке. Говорят, что в это время после полудня каждые полчаса ходит автобус до центра города . Если я припаркую машину в четверть пятого и сразу поставлю таймер, то взрыв произойдет в четверть пятого: судя по всему, район в это время будет очень занят. В четыре тридцать ходит автобус до центра города. Я буду в поезде до того, как взорвется бомба.

Он рассмеялся, вскинув руки от нелепости всего этого. - А если автобус опоздает, или его отменят, или таймер не сработает? Я никогда не слышал ничего настолько сумасшедшего... слушай, Сабина, у меня есть идея получше. Я отвезу тебя в Менхенгладбах. Я высажу вас у бокового входа на станцию. Скорее всего, они будут следить за телефонными киосками, поэтому они указали, что вам следует пользоваться одним из них на Гобенштрассе. Вы войдете на станцию, дождетесь прибытия поезда, а затем уйдете с другими пассажирами. Сделайте вызов, идите туда, где вам скажут забрать машину, и езжайте к цели. Как только я высадю тебя на станции, я поеду в этом направлении. Передай мне эту карту. Слушай, я припаркуюсь здесь и подожду тебя. После того, как вы припарковались и установили таймер, идите сюда и выйдите через одни из пешеходных ворот, затем подойдите к машине. Мы вернемся сюда, в Аахен, чуть более чем через час. Никакой этой автобусной чепухи.

Они проехали по автобану 44 до Мюндта, а затем направились к центру Менхенгладбаха, оставаясь на Ландштрассе, проселочных дорогах. Это был длинный непрямой путь, так что было около половины третьего, когда он высадил ее в переулке рядом с вокзалом, и почти без четверти три, когда она вышла из него и набрала номер, который запомнила на одном из телефонные киоски на Гобенштрассе.

Как оказалось, Манфред непременно хотел бы сегодня днем увидеть Карин. "Сядьте на автобус с остановки напротив того места, где вы сейчас находитесь, и доезжайте до Бёкельбергштадион. Вы знаете, что это такое?

'Нет.'

- Это стадион "Боруссии Менхенгладбах", местной футбольной команды. Стадион находится в районе Эйкен, на севере города . Спичек нет, так что парковка будет почти пустой. Рядом с главным входом на стадион вы увидите темно-бордовый Opel Kadett, по обеим сторонам которого стоят фургоны Volkswagen - зеленый и белый. На приборной панели будет экземпляр журнала Stern за эту неделю. В передней колесной арке зеленого фургона VW со стороны водителя вы найдете ключи от Opel. У вас есть все это?

'Да.'

'Хороший. Сейчас без десяти три - в три отправляется автобус до Эйкена , он остановится у Бёкельбергштадион. К тому времени, когда вы доберетесь до машины, будет около трех двадцати. В бардачке есть документы, удостоверяющие личность. Маловероятно, что они вам понадобятся, но на случай, если вас остановят, убедитесь, что вы знаете дату рождения на них - да, и запомните регистрационный номер автомобиля. Это много, не так ли? Не волнуйся, ты будешь в порядке. У вас будет достаточно времени, чтобы привыкнуть к машине: постарайтесь добраться до цели примерно в десять минут пятого. Установите таймер на четыре пятнадцать, как вам сказали. Понимать?'

'Я надеюсь, что это так.'

- Ответ должен быть "да", Сабина. Повтори все, что я сказал, и тогда тебе лучше пойти на свой автобус. Не забывайте все время носить перчатки".

***

Было около половины пятого, когда он заметил Сабину, идущую по дороге к старому седану "Мерседес", который он взял напрокат в Кельне накануне - за довольно большие деньги и без вопросов. Она шла слишком быстро и слишком часто оглядывалась назад, но улица была пуста, и никто бы ее не заметил. - Все идет по плану? Он подождал, пока заведет машину, и выехал, прежде чем спросить ее. Она не отреагировала, разве что нахмурилась, как бы показывая, что не уверена. Они оба молчали, направляясь на юго-запад из Менхенгладбаха и двигаясь по небольшим дорогам недалеко от голландской границы. Они прибыли в Аахен сразу после шести. Всю дорогу у них было включено автомобильное радио, но не было никаких новостей о какой-либо бомбе, только бесконечные разговоры об Олимпиаде в Мюнхене. Они были в его квартире, когда новость пришла в шесть тридцать.

Поступают сообщения о взрыве на базе британской армии в Райндалене в Менхенгладбахе... Предполагается, что взрыв мог быть вызван заминированным автомобилем... Грузовик британской армии, припаркованный рядом с автомобилем, принял на себя всю силу взрыва.... Небольшой ущерб близлежащим зданиям... По предварительным данным, серьезных жертв нет... Ни одна группировка не взяла на себя ответственность за взрыв бомбы. Фракция Красной Армии недавно атаковала американские военные базы, а Временная ИРА ранее атаковала британские базы в Германии.

- Они будут в ярости на меня, Вернер. Они скажут, что я потерпел неудачу, они, вероятно, подумают, что я сделал это намеренно! Говорю вам, когда я припарковал машину, там не было грузовика. Я сделал то, что они сказали мне, я припарковал его на открытом пространстве".

- Тебе нужно звать их Сабина. Идите на Кляйнмарширштрассе, там есть несколько телефонных киосков. Если вы им не позвоните, это будет выглядеть подозрительно.

Когда она вернулась, она была намного спокойнее; в ее шаге была даже пружина.

"Они вовсе не несчастны; вообще-то они довольны, что нам удалось заминировать машину на британской базе и она взорвалась. Говорят, с грузовиком ничего не поделаешь, просто не повезло. Они говорят, что важно, чтобы мы показали, что можем достичь такой ключевой цели. Сегодня вечером они сделают заявление, взяв на себя ответственность. Очевидно, они прикрепили к блоку двигателя небольшую табличку с рядом цифр, которая должна была выдержать взрыв. Они приведут эти цифры, чтобы доказать, что это сделала фракция Красной Армии. Они просто ждали, чтобы услышать, что я благополучно вернулся.

- Молодец, Сабина, молодец. Я думаю, теперь нам нужно отпраздновать".

## Глава 7


Восточный Берлин

февраль 1976 г.

Мартин Винтер поначалу не слишком волновался. Он подозревал, что совершил ошибку, но, по крайней мере, не попал ни в одну из ловушек, о которых Уильямс - парень из службы безопасности посольства - предупреждал его столь красноречиво.

"Избегайте "Гранд" и "Метрополя" на Фридрихштрассе и "Палас" на Карл-Либкнехт-штрассе, - сказал ему Уильямс, прежде чем перегнуться через захламленный стол, понизив голос и добавив с понимающим подмигиванием и легкой улыбкой: особенно дворец.

- И почему это... сэр? Уинтер колебался, прежде чем добавить сэра, все еще не уверенный, входит ли он в иерархию посольства по отношению к Уильямсу.

Уильямс расстегнул воротник, откинулся на спинку стула и сцепил руки за головой, обнажая темные пятна пота под мышками. Он был явно доволен тем, что молодой человек задал вопрос. - Во всех трех случаях Штази любит следить за иностранцами. В этих отелях очень сложные системы наблюдения. Но Дворец там, где... - он сделал паузу и снова наклонился к Винтеру, еще раз понизив голос. У него был похотливый вид, и Винтер уловил полный запах алкоголя. - Вы слышали термин "медовая ловушка"?

- Боюсь, что нет, сэр.

Уильямс еще больше ослабил воротник. На его лбу выступили капельки пота. - Медовая ловушка, Винтер, - это когда противная сторона заманивает тебя в постель привлекательную юную леди. Были даже случаи, когда они использовали привлекательных молодых мужчин, вы не поверите. Идея состоит в том, чтобы скомпрометировать вас и получить от вас информацию или что-то подобное: шантаж. Они записывают все событие, если это правильное слово. Мне сказали, что фильмы самые откровенные. То, что вытворяют некоторые из этих женщин... ну, в это трудно поверить.

***

Это было за пять месяцев до этого, в Лондоне, примерно за неделю до его назначения в британское посольство в Германской Демократической Республике. Столько встреч, столько брифингов. Теперь Мартина Уинтера вызвали на, как ему сказали, очень важную встречу с Эдвардом Лоу. "Не шути, - предупредили его.

- Шутки о чем?

- Насчет его имени... Лоу. И что бы ты ни делал, не спрашивай, на кого он работает.

Он подъехал к зданию в Холборне, на медных табличках в дверях которого были указаны названия различных малоизвестных правительственных учреждений. К тому времени, как он нашел нужную комнату, ему показалось, что он прошел в другую часть Лондона - по одному коридору, по другому, наверх в лифте, а затем по странному туннелеобразному мосту, который, казалось, вообще перенесли его в другое здание. Затем снова коридоры, еще один лифт, а затем ряд дверей, у последней из которых стоял на страже человек в темном блестящем костюме. Он очень вежливо сказал Мартину Винтеру, что ему нужно обыскать его, после чего Мартину было приказано оставить свой портфель охраннику. Мартина провели в почти пустую комнату, где стоял только длинный деревянный стол с двумя стульями по бокам от него. Флуоресцентный свет на низком потолке делал маленькую комнату невыносимо яркой.

Прошло добрых пять минут, прежде чем дверь открылась и в комнату ворвался человек, которого он принял за Эдварда Лоу. блокнот на столе вместе с чашкой кофе и парой ручек. Только тогда он взглянул на Мартина Винтера, сначала вопросительно, а потом с легким намеком на презрение. У него были светлые волосы, доходившие до ушей и лба, и вполне возможно, что он был моложе Мартина.

"Мартин Майкл Уинтер. ММ Зима. Он говорил с акцентом, в котором Мартин узнал акцент государственной школы и Оксбриджа. Винтер кивнул. Эдвард Лоу продолжал изучать файл, облизывая указательный палец, чтобы перелистывать страницы. Винтер был удивлен тем, насколько толстым оказался файл.

- Урожденный Эксетер... единственный ребенок... родители оба учителя, родители всегда чертовы учителя, а?... Начальная школа... Бирмингемский университет... годы?

'Извините?'

- С каких лет вы учились в Бирмингемском университете? Да ладно, мы еще даже не по сложным вопросам!"

"С 1967 по 1970 год".

- А вы изучали немецкий, я вижу...

Мартин Винтер кивнул. Ему стало интересно, не впервые ли Эдвард Ло просматривает свое дело.

- Что меня смущает, Уинтер, - сказал Ло, резко закрывая папку, - так это то, что за все время, что вы были в университете, вы, по-видимому, не проявляли никакого интереса к политике, насколько мы можем судить. И это охватывает 1968 год, помните: Париж, беспорядки на Гросвенор-сквер - вся эта чепуха. Политикой тогда интересовались все, кто учился в университете, даже чертовы химики. Но явно не Мартин Винтер. Эдвард Лоу явно не в первый раз просматривал файл. Ло поднял брови, давая понять, что он только что задал вопрос и ждет ответа.

Зима пожала плечами. - Просто меня это не очень интересовало.

- Итак, мне нужно знать: что вас интересовало? Девочки... или мальчики, может быть? Тогда это вошло в моду, не так ли?

"Не так много, кроме учебы. Крикет, я полагаю. Я был в третьем одиннадцатом, немного разностороннем - и я был членом университетского хора, но никогда не выходил за пределы хора". Мартин Винтер нервно рассмеялся. Ло даже не улыбнулся.

- И я полагаю, вы никогда не прикасались к наркотикам, а? Я полагаю, трезвенник?

"Мне никогда не предлагали наркотики, и я не трезвенник. Я даже был пьян несколько раз. Я ожидаю, что вы найдете даты в этом файле. Я не уверен в уместности всего этого..."

- Дело в том, Уинтер, что мне платят за подозрительность, понимаешь? Итак, если бы вы пошли и вступили в Коммунистическую партию Великобритании или в одну из ее разновидностей, это вызвало бы у меня определенные подозрения. Если бы ты выкурил несколько забавных сигарет и сошел с ума - это тоже вызвало бы у меня определенные подозрения. Если бы вы удерживали арендную плату в течение нескольких недель, потому что вы не одобряли то, что замышляло правительство Южной Африки, или из-за того, во что была одета королева в Аскоте, - тоже достаточно подозрительно. Но что касается того, что вы не проявляете никакого интереса к политике и ведете такую добродетельную жизнь... Что ж, это вызывает у меня большие подозрения.

Мартин Винтер ничего не сказал. " Он попытается спровоцировать вас", - предупредили его. ' Не обращайте на это внимания: просто играйте прямо, не пугайтесь. И помните, никаких вопросов. '

- Итак, в 1970 году вы закончили учебу с отличием 2:1 и поступили в Департамент торговли и промышленности. С 1972 года вы работали в экспортном отделе, а теперь собираетесь начать двухгодичную службу в нашем посольстве в Восточной Германии, которая, как это ни парадоксально, называет себя Германской Демократической Республикой.

Эдвард Лоу встал, чтобы снять пиджак. Когда он сел, то тоже вынул из одного из карманов золотую пачку сигарет и возился с золотой зажигалкой. Он подтолкнул пакет к Мартину Винтеру, который покачал головой.

"Несмотря на некоторые вопросы, которые я задавал вам, цель нашей небольшой беседы сегодня не в том, чтобы выяснить, можно ли доверять отправке вас в Восточную Германию. Если бы вы не прошли допуск к секретным материалам, у вас бы не было привязанности. Ло похлопал по папке перед собой. - Я просто хочу понять, что тебя волнует - а что нет. И самое главное, я должен предупредить вас о некоторых опасностях, с которыми вы, вероятно, столкнетесь в Восточной Германии.

Эдвард Лоу сделал паузу, пока докуривал сигарету, бросая остатки в кофейную чашку. Единственными звуками в комнате были шипение сигареты в кофе и прерывистый гул флуоресцентного света.

"Эта идея министерства иностранных дел о привязанности - выхватывать таких парней, как вы, из самых невинных уголков Уайтхолла и отправлять их в посольства по всему миру... Я не знаю... Я полагаю, я вижу ее привлекательность. Но почему они не могут отправить вас в менее беспокойные места? Новая Зеландия, например, Канада, Швейцария. Но Восточная Германия, черт возьми, о чем они думали?

"Я думаю, это потому, что наше посольство открылось только в 1973 году, и они чувствуют, что возможности для экспорта созрели, и..."

Ло поднял руку, чтобы остановить Винтера. "Это был риторический вопрос, Винтер. Я знаю, почему вас туда послали: это неосвоенный рынок с точки зрения экспорта, и вы неплохо говорите по-немецки. Я прочитал файл. Ты здесь, потому что я должен предупредить тебя. Он состоит из двух частей. Надеюсь, вы внимательно слушаете. Часть первая: не поддавайтесь искушению думать, что только потому, что вы находитесь в Восточной Германии, вы де-факто шпион. Мы видим это все время - младший дипломат отправляется в спорную часть мира, и следующее, что мы знаем, - это то, что они записывают цифры, которые видят на боках военных транспортных средств, делают копии железнодорожных расписаний и воображают, что они преследуют.

Какой-то парень улыбается им в очереди, и они думают, что собираются нанять агента для своей дипломатической службы. Я виню эти кровавые фильмы о Джеймсе Бонде. Жизнь не такая. Я полагаю, вы думаете, что ничто не может быть дальше от ваших намерений, но, уверяю вас, все меняется, когда вы там и вам немного скучно. Так что сопротивляйтесь искушению. Тебя не посылают туда шпионить - ты не шпион. Если уж на то пошло, ты даже не чертов дипломат. Просто делайте свою работу, играйте с собой, когда почувствуете приближение этого желания - хотя, вероятно, не в посольстве, - и возьмите много хороших книг. Понятно?'

Винтер кивнул, понимая, что краснеет.

"Часть вторая: и это более серьезная часть. Несмотря на то, что я сказал о том, что вы едва ли дипломат, вы, тем не менее, будете интересны восточным немцам. Вы вполне можете стать для них мишенью. Уильямс проинформирует вас, как только вы прибудете туда, но просто имейте это в виду. Тебе очень легко сидеть здесь сегодня и уверять меня, что у тебя нет абсолютно никакого намерения быть непослушным мальчиком, что ты всегда будешь держать штаны застегнутыми и что ты будешь сопротивляться искушению так, что монах выглядит чрезмерно добродетельным. Однако...'

Ло сделал паузу, чтобы еще раз затянуться сигаретой, и откинулся на спинку стула, проводя руками по своим светлым волосам.

- Достаточно легко иметь благие намерения, совсем другое - придерживаться их. Тебя интересуют девушки, не так ли, Уинтер?

Мартин Винтер кивнул, понимая, что снова краснеет.

'Великолепный. Теперь мы все фантазировали о нашей идеальной женщине, не так ли? Ну, представьте себе, что такой образец приближается к вам, когда ваша защита не работает? Очень трудно устоять, Винтер. Происходит постоянно. Просто знайте это. Если вы заметите, что самая красивая девушка, о которой вы когда-либо мечтали, направляется в вашу сторону, уходите. Легче сказать, чем сделать, я знаю. Но помните, восточные немцы умны. По нашему мнению, Штази более продвинута, чем любая другая восточноевропейская служба безопасности, за исключением разве что чешской СБ".

***

Это произошло не так, как предсказывал Ло, и не так, как предупреждал его Уильямс. Она не была самой красивой девушкой, о которой он когда-либо мечтал, и он не видел, чтобы она направлялась в его сторону, по крайней мере, так, как ему было известно. И рядом с гостиницами "Гранд", "Метрополь" или "Палас" они не проходили.

Это был третий случай, когда он столкнулся с ней, хотя каждое из первых двух встреч казалось настолько спонтанным, что не вызывало никаких подозрений. Первый раз это было в кафе на Унтервассерштрассе, у канала Шпрее. Вряд ли это было богемно в западноберлинском смысле этого слова, но оно казалось менее утилитарным, чем большинство других мест на востоке города, а кофе был почти вкусным. Он сидел на скамейке у окна с видом на канал, и она подошла, чтобы сесть рядом с ним.

Дальше последовал не разговор, а скорее обмен любезностями. Холодно настолько, что на канале может быть лед... Мы с тобой единственные, кто здесь не курит... Я сегодня так далеко прошел, что чувствую, что мои ноги откажутся сделать еще один шаг...

Они не обменялись именами, и она не заметила его акцента, как это обычно делают люди. Это было настолько безобидно, что он решил не сообщать об этом Уильямсу, как он должен был делать при всех встречах с гражданами ГДР.

Второй раз через две недели, на художественной выставке в Берлинском Доме. Это был заброшенный церковный зал, превращенный во временную галерею. Один из его коллег в посольстве сказал, что выставку стоит посетить, что свидетельствует о том, как мало было чем заняться в этой части города. Он мало что знал об искусстве, но если не обращать внимания на обязательные картины о борьбе пролетариата, то были интересные работы, некоторые из которых были 17 века . Он приближался к концу выставки, когда они столкнулись друг с другом.

Разве мы не встретились в кафе у канала? Какое счастливое совпадение!

Мартин Винтер согласился, что это действительно так, и представился.

- Так вы американец? Ваш немецкий превосходен.

"Спасибо, но я британец".

Последовавший разговор едва ли можно было назвать блестящим, а ее вопросы уж точно не пытливыми. Ее звали Клара, и она была юристом. У нее было двое детей, и она была разведена. В дни, когда бывший муж собирал детей после школы, она любила побродить по городу часок-другой.

Они разговаривали уже десять минут, и все же он не счел нужным сообщать об этой встрече, хотя и знал, что должен был это сделать. Он сделал запись об этом в своем рабочем дневнике, чтобы прикрыться.

Неделю спустя, во вторник вечером, он покинул британское посольство на Унтер-ден-Линден поздно, без четверти семь. Снаружи он остановился, чтобы застегнуть пальто от холода и дождя, сожалея, что не взял ни шляпы, ни зонтика, но решив не возвращаться в посольство за одним из них. Ему следовало направиться на юг, в маленькую квартирку, которая принадлежала ему недалеко от Лейпцигер-штрассе. Но ему нужно было купить еды, а поблизости было место, почти единственное в Восточном Берлине, которое закрывалось уже в семь, поэтому он свернул направо, а затем еще раз направо на Нойштадтскую Кирхштрассе и был рядом с Министерством иностранных дел, когда кто-то прошел мимо него. легонько хватая его за голову зонтиком. Человек остановился, повернулся и извинился, и он ответил, что это не проблема, не беспокойтесь.

- Боже мой, это ты - Мартин!

Некоторое время он колебался, пытаясь узнать ее в тусклом свете. - Ах, Клара! Как вы?'

'Куда ты идешь? Разве вы не говорили, что живете недалеко от Лейпцигерштрассе?

Он объяснил, что направляется в магазин на Клара-Цеткин-штрассе, и она сказала, что тоже идет туда и пойдет с ним. Только позже - гораздо позже, когда было уже слишком поздно - он подумал о том, что она сказала, и понял, что никогда не говорил ей, что живет недалеко от Лейпцигер-штрассе.

К тому времени, как они повернули налево на Клара-Цеткин-штрассе, дождь стал очень сильным, и она подошла к нему вплотную, держа зонт над ними обоими. Когда она это сделала, он уловил ее запах. Оно было крепким, и хотя он не был экспертом, оно не пахло дешевкой. Как и в ее акценте, в нем была утонченность.

Как раз перед магазином она поворачивала на Шадовштрассе, и она спросила его, не возражает ли он проводить ее до парадной двери ее дома. Оказавшись там, она провела его в подъезд и сказала ему - ласково, но довольно твердо, - чтобы он пришел к ней в квартиру.

Примерно через тридцать минут он лежал голый на спине на большой кровати, все еще пытаясь отдышаться. Однажды они уже занимались любовью, и теперь Клара стояла на коленях между его ног, делая то, о чем он только мечтал. Он, несмотря на очень значительные отвлекающие факторы, изо всех сил пытался разобраться в контрольном списке, чтобы понять, не совершил ли он какую-либо из ошибок, о которых предупреждали его Ло или Уильямс. Клара сказала ему, что она одинока, что обнадеживало, а также что он был привлекательным мужчиной, гораздо более привлекательным, чем восточные немцы. Конечно, ему придется сообщить об этом; он должен был сделать это, если он был связан с гражданином ГДР. Он, несомненно, зашел дальше, чем было позволено. Отчет будет читаться как один из тех порнографических романов, которые обычно ходят по гостиной шестого класса, и его, вероятно, уволят за это. Когда полчаса спустя он сообщил Кларе, что, возможно, ему следует уйти, он почувствовал облегчение, и она, казалось, была рада, что он это сделал. В конце концов, это не была одна из ловушек Уильямса: может быть, в порнографическом отчете и не было нужды.

Возможно, мы сможем встретиться снова. Они оба сказали это.

Клара сказала, что воспользуется ванной до того, как он уйдет. Мартин Уинтер лежал голый на кровати, простыни были собраны на полу, и чувствовал себя удовлетворенным во многих смыслах. Он всегда стеснялся девушек, не зная, как поступит, когда наконец наступит важный момент, о котором он так долго мечтал. Он был уверен, что его неопытность подведет его. Теперь ему, казалось, было не о чем беспокоиться - напротив, оказалось, что у него есть к этому природная склонность. Сама Клара примерно так и сказала, отметив, какой он искусный ( ты заставил меня почувствовать себя женщиной, Мартин! ). Его чувство радости от встречи перевешивало его сомнения относительно того, нарушил ли он какие-либо правила Уильямса или Лоуза.

Это было чувство, которое длилось меньше минуты.

***

Когда мужчина вошел в комнату, Мартин Винтер был слишком потрясен, чтобы отреагировать. Он остался голым на кровати, убежденный, что его вот-вот застрелят или арестуют. Мужчина хорошо выглядел на свои семьдесят, но двигался ловко для человека его возраста и комплекции. Он подошел к кровати и накинул простыню на Уинтер, прежде чем пододвинуть стул и наклонить его так, чтобы оказаться поближе к лицу Уинтерса. Его собственное лицо было сильно морщинистым, но не выдавало никаких эмоций. Он не выглядел ни счастливым, ни сердитым. Не было взгляда отвращения или шока. Вместо этого он внимательно изучал Мартина Винтера. Говорил он бегло по-немецки, но с акцентом, который Винтер признал русским.

- Тебе нравилась Клара? - спросил он, указывая головой на ванную.

Уинтер поймал себя на том, что кивает с большим энтузиазмом, чем, возможно, следовало делать в данных обстоятельствах.

- Я так и думал. Вы были нетерпеливы, не так ли? Он подмигнул британскому дипломату, но без улыбки. - Между прочим, у нас есть фотографии - если вам нужен сувенир! Мужчина громко рассмеялся, искренне позабавившись своей шуткой. Винтер поймал себя на том, что смотрит на множество золотых зубов. Пожилой мужчина какое-то время молчал, снял тяжелое пальто и вынул из кармана пиджака записную книжку в кожаном переплете. Из другого кармана он вытащил карандаш, а из третьего выкидной нож с длинным лезвием, которым точил карандаш.

- Вы не слишком долго были в Берлине, не так ли, Мартин Майкл Винтер? Он произносил три компонента своего имени так, как если бы они были одним словом, а свою фамилию так, как если бы она начиналась с буквы "В". Мартин Майкл Винтер. - И они предупреждали вас об этом, да? Они всегда так делают, и люди почти всегда попадаются на это - даже некоторые из наших людей!

- Послушайте, может быть...

- И что они сделают с тобой, а? Отправим вас обратно в Лондон, очевидно же. А вы потеряете работу в Министерстве торговли и промышленности или вас просто предупредят? Что бы ни случилось, это совсем не хорошо для тебя, это Мартин Майкл Винтер?

Русский помолчал, ожидая ответа от. Единственным звуком была открывающаяся дверь ванной, а затем, мгновение спустя, входная дверь квартиры открывалась и закрывалась.

- Клара, - сказал русский в качестве объяснения. - Ну, - потирал руки русский, и голос его звучал почти весело - даже оптимистично. "Теперь ты будешь чувствовать, что находишься в самом ужасном положении, что твоя карьера разрушена, твоя жизнь тоже. Но все не так плохо, как кажется, Мартин Майкл Винтер. Как это бывает, у вас есть выбор. Если вы сделаете, как я прошу, ничего из того, что произошло здесь сегодня вечером, никогда не будет раскрыто. Иначе... - Русский безнадежно развел руками. - Я хочу, чтобы ты был посланником. Вот и все: ничего, что могло бы вас скомпрометировать. Вы не будете подвергать себя какой-либо опасности, я не прошу секретов, информации или чего-то подобного. Я просто хочу, чтобы ты был посланником. Я предлагаю вам одеться, прежде чем мы поговорим как следует, может быть, вы тоже захотите помыться.

***

Маленькая гостиная была удобной, но с типично восточногерманской утилитарной атмосферой. Когда Зима вошла в комнату, русский сидел на блестящем диване и курил маленькую сигару. Он похлопал по пространству рядом с собой, показывая, что Винтер должен сесть. Когда он начал говорить, русский наклонился вперед, положив руки на колени. Винтер выдвинулся на ту же позицию.

- В вашей стране есть политик на пенсии, человек по имени Эдгар. Вы слышали о нем? Если это поможет, это фотография.

- Да, я слышал о нем. Довольно знатный в свое время, не так ли?

Русский улыбнулся. - Насколько я понимаю, он был членом вашего парламента и ушел в отставку в 1970 году. Вы такой цивилизованный человек, что позволяете людям вот так уходить на пенсию. Насколько мне известно, Эдгар сейчас живет в месте под названием Door Sat. Ты слышал об этом?'

- Дверной шаттл?

"Это регион в Англии; мне сказали, что на южном побережье.

- Думаю, ты имеешь в виду Дорсет. Это графство на юге Англии.

- Не то что в Сибири, вот куда уходят наши люди! Русский рассмеялся, обнажая золотые зубы. - Я так понимаю, вы должны вернуться в Англию на следующей неделе в свой ежегодный отпуск, верно?

Винтер кивнул, задаваясь вопросом, как, черт возьми, другой человек знал об этом.

- Вы должны пойти к Дор Сат. Я дам тебе адрес Эдгара. Будьте осторожны, пожалуйста. Не позволяйте никому знать, что вы собираетесь навестить его или даже собираетесь в этот район. Не предупреждайте его, что вы придете. Когда вы подойдете к нему, пожалуйста, убедитесь, что он сам по себе".

- А что мне ему сказать - откуда мне знать, что он не будет обращаться со мной, как с полным дураком?

Русский встал и подошел к окну, отодвинув шторы ровно настолько, чтобы видеть улицу внизу. Через минуту молчания он позволил тяжелой занавеске упасть на место, но остался стоять лицом к ней.

- Первое, что вы ему говорите, это то, что барон Отард пытается с ним связаться. Барон Отард. Очень важно, чтобы вы сказали это ясно и правильно. Барон Отард. Уверяю вас, как только он это услышит, вы полностью завладеете его вниманием. Сейчас я расскажу вам подробности сообщения. Вы должны запомнить его, ничего нельзя записать. Как только вы передадите ему сообщение и уйдете, ваша роль окончена; ты выполнишь свой долг. Вы можете возобновить свою карьеру.

- А если он спросит, кто передал мне сообщение... вы барон Отард?

Большой мужчина обернулся, выглядя раздраженным, прежде чем осторожно заговорить. - Уточните: вы должны сказать, что барон Отард пытается связаться с ним. Этого достаточно.'

## Глава 8


Дорсет, Англия и Ганновер, Западная Германия

март 1976 г.

Мартин Винтер вернулся в Англию, как и планировалось. Он должен был приехать в Лондон в первые дни своего отпуска, чтобы встретиться и встретиться с друзьями, а затем в пятницу отправиться в Эксетер, чтобы погостить у родителей неделю. Он сказал своим друзьям, что должен уехать в Эксетер в среду, тем самым создав пару дней, за которые ему не нужно будет отчитываться. Уловка, как он обнаружил, была весьма захватывающей. Возможно, Эдвард Лоу был прав, предупредив его о прелестях шпионажа.

В среду утром он нанял машину и поехал на юг. Русский дал ему адрес в маленьком городке Уэрхем. Незадолго до полудня он нашел дом Эдгара за рекой Фром, на южной окраине города, на маленьком переулке в стороне от главной дороги, ведущей в Стоборо. Мартин подошел к концу переулка, по одну сторону которого стояла дюжина больших коттеджей, спрятанных за высокими изгородями и длинными проездами. На другой стороне переулка были открытые поля.

Когда вы подойдете к нему, пожалуйста, убедитесь, что он сам по себе , велел русский, что было легче сказать, чем сделать. Если он слишком долго будет бродить по переулку, то привлечет к себе внимание. Он снова прошел до конца переулка, а затем, на обратном пути, позволил себе сделать несколько шагов вверх по гравийной дорожке, чтобы получше рассмотреть дом. На лужайке перед домом он увидел высокого мужчину, наблюдавшего за бегущей кругами маленькой собачкой. Мужчина посмотрел вверх.

'Я могу вам помочь?'

Винтер узнал Эдгара, когда тот шел к нему. Пожилой мужчина подозрительно смотрел на него, стоя прямо, сцепив руки за спиной.

- У меня есть для вас сообщение.

- О да, и от кого это? Эдгар смотрел за Винтер, проверяя, что он один.

- Вы Эдгар, не так ли? Другой мужчина ничего не сказал и только вопросительно поднял брови. - Просто сообщение для Эдгара: только для Эдгара. Уинтера беспокоил его голос, слишком высокий.

- Да, я Эдгар.

- Сообщение состоит в том, что с вами пытается связаться барон Отард.

В глазах Эдгара не было и следа шока. Несколько секунд он смотрел на Винтера, осматривая его с ног до головы.

- Я должен взять Гарри на прогулку. Пойдем со мной. Мы пойдем в поля. Нет нужды говорить, пока мы не приедем. Эдгар говорил в манере человека, привыкшего давать указания. Они шли по узкой травянистой тропинке на краю вспаханного поля, собака гоняла во все стороны, отгоняя птиц.

- Я должен спросить вас, кто вы, если позволите. Другая инструкция. Винтер предъявил удостоверение личности, из которого следовало, что он работал торговым атташе в посольстве Великобритании в Восточном Берлине.

'Иностранный офис?'

- Министерство торговли и промышленности, - сказал Уинтер. "На привязи".

- И вам передали сообщение о бароне Отарде в Берлине?

Винтер кивнул, не зная, позволил ли он Эдгару заставить себя говорить больше, чем следует.

"Восток или Запад?"

'Восток.'

Эдгар шел, сцепив руки за спиной, глядя на свои ботинки. - И все это было далеко от посольства, а? Никто больше об этом не знает? Эдгар остановился, чтобы снять перчатки и взять кусок дерева, чтобы бросить собаке. - Медовая ловушка, что ли?

Зима не ответила.

- Не стоило того, а? Никогда не слышал о таком.

Уинтер сопротивлялся искушению сказать, что это действительно так. "Человек, который передал мне сообщение..."

- ...опишите его, - перебил Эдгар.

- Очень крупный парень, но скорее хорошо сложенный, чем толстый, если вы понимаете, о чем я. Я бы сказал, что он немного старше вас. Он прекрасно говорил по-немецки, но я узнал в нем русский акцент, который очень часто можно услышать в Восточном Берлине. Он также сделал...

- Лучше передайте мне сообщение.

- Вы хотите делать заметки?

Эдгар посмотрел на него как на сумасшедшего, поэтому Уинтер тщательно объяснил, как Эдгар должен попасть в Восточный Берлин, куда он должен идти, когда доберется туда, и как узнать, что приближаться к адресу безопасно.

Они достигли конца пути; впереди был небольшой лес. Эдгар подошел к нему, а затем обернулся, чтобы обратиться к полю, а не к Винтеру. "В последний раз видели его в Вене, мая сорок пятого. И знаете, что меня удивляет? Не то чтобы он все еще жив - если кто и выжил, так это он. Нет, что меня действительно удивляет, так это то, что ему потребовалось тридцать лет, чтобы выйти на связь.

***

Скажите ему, чтобы он использовал западногерманскую идентичность, но НЕ западноберлинскую. Он поймет. Он должен попасть в Западную Германию через Нидерланды. Ему советуют остаться в Западном Берлине на пару дней, прежде чем он перейдет границу, чтобы убедиться, что он чист, но он все равно об этом узнает.

Что бы он ни делал, он не должен - я не могу не подчеркнуть это достаточно сильно - использовать ни контрольно-пропускной пункт Чарли, ни станцию Фридрихштрассе. Именно через них проходят иностранцы: у них самые шустрые пограничники. Пересечения Chausseestrasse и Invalidenstrasse предназначены только для жителей Западного Берлина, поэтому избегайте их.

Это важно. Я думаю, что самое безопасное место для въезда в Восточный Берлин - это пограничный переход на Хайнрих-Хайне-Штрассе, на юге города: контрольно-пропускной пункт "Дельта". Это для граждан Федеративной Республики. Он пройдет через Кройцберг, это в американском секторе. Если ему не понравится, когда он туда доберется - он поймет, что я имею в виду, - тогда он должен подождать день, а затем попытаться пересечь Борнхольмер-штрассе в Веддинге, во французском секторе.

У тебя есть все это? Это легкая часть. Вот что он должен сделать, когда попадет на Восток...

***

Не было никаких сомнений в том, что после визита Винтера в походке Эдгара появилась определенная бодрость. Его жена, безусловно, заметила это.

- А кто был тот юноша, с которым вы гуляли в поле?

- Просто какой-то парень на прогулке - сказал, что у него была собака, такая же, как у Гарри, когда он был моложе.

"Ну, для прогулки по полю он был одет не в ту обувь".

Эдгар ничего не сказал. Он должен был заметить туфли. Возможно, было бы лучше пройтись по переулку.

- И это не имеет никакого отношения к тому, что ты поедешь в Лондон на неделю?

Эдгар снова объяснил, так, что было ясно, что на этом все и кончится: есть какое-то утомительное дело, которое Служба требует от него просмотреть, старые файлы, обычное дело. Он отсутствовал несколько дней, может, неделю.

Когда его жена ушла в тот же день, Эдгар забрался на чердак и открыл небольшой сейф, спрятанный под коробкой со старыми книгами на карнизе. Внутри было полдюжины паспортов, каждый в своем конверте и завернутый в полиэтиленовый пакет. Раньше он использовал Карла Альбрехта; это была одна из его самых надежных личностей. Впервые он использовал его, чтобы попасть в Германию с отчаянной миссией в апреле 1941 года, и на протяжении многих лет старался поддерживать его в актуальном состоянии - последний раз он продлевал его в 1970 году. Он даже получил персональный аусвайс - удостоверение личности . соответствовать паспорту. Карл Альбрехт был бизнесменом из Ганновера, и это устраивало Эдгара. Он провел там год в университете, и его вполне устраивал изысканный ганноверский акцент.

На следующий день он сел на поезд до Лондона и, воспользовавшись британским паспортом на имя Пола Баркера и купив билет за наличные, сел на ночной паром из Харвича в Амстердам. Через несколько часов после того, как он пришвартовался, Пол Баркер сел на полуденный поезд из Центрального Амстердама и прибыл в Ганновер сразу после четырех часов дня. Он взял камеру хранения на вокзале, где оставил свой британский паспорт и все остальное, что могло идентифицировать его как британца. Он нашел небольшой отель недалеко от Бургштрассе, зарегистрировался как Карл Альбрехт и снял номер в задней части отеля, с видом на реку Лейне.

Как бы он ни хотел добраться до Берлина, он знал, что не должен торопиться. Ему нужно было провести некоторое время в Ганновере, чтобы акклиматизироваться в городе, уроженцем которого он должен был стать. В течение следующих двух дней он разговаривал с максимально возможным количеством людей, следя за тем, чтобы в его беглом немецком звучало правильное ганноверское звучание. Он тоже ходил по магазинам, покупал одежду, туалетные принадлежности и даже небольшой чемодан в местных магазинах, а свою английскую одежду сдавал в камеру хранения на вокзале. Он сделал еще одну покупку, сделанную почти спонтанно, проходя мимо специализированного магазина, которая натолкнула его на мысль. После этого он нашел оживленный бар в Остадте, где владелец, казалось, знал всех.

Я ищу подвозку до Западного Берлина; моя машина только что сломалась. Не знаете ли вы кого-нибудь, кто поедет туда в ближайшие пару дней? Я заплачу за бензин и еще немного сверху...

Хозяин бара сказал прийти на следующий день, и когда Эдгар это сделал, он протянул ему клочок бумаги. Ринг Хельмут - он каждые несколько недель ездит в Западный Берлин, там живет его мать. Если вы будете щедры с ним, он отвезет вас туда и обратно. Вы тоже можете быть великодушны ко мне.

Они выехали из Ганновера рано утром в старом VW Squareback Хельмута, и только когда они оказались на автобане 2, Хельмут произнес больше, чем странное слово. - Полагаю, вы ищете легкого пути?

Эдгар кивнул.

"Я совершаю это путешествие все время. Въезжаем в ГДР на перекрёстке Мариенборн. У нас удачное время, потому что к тому времени, когда мы туда доберемся, они будут заняты, и им нравится, когда все идет своим чередом. Нас, конечно, обыщут. Ты не несешь с собой ничего, что им не понравится, не так ли?

Эдгар ответил, что, конечно, нет.

"Я знаю многих восточногерманских охранников, большинство из них - сотрудники Штази. Они знают, что я всегда чист. Я оставляю им в багажнике несколько пачек французских сигарет, они их любят. Если они спросят, мы просто скажем, что мы друзья, а?

Им потребовался час, чтобы проехать через Мариенборн, что, по словам Гельмута, шло неплохо. Полдюжины пакетов Gitanes в багажнике помогли. От Мариенборна до Берлина по автобану оставалось еще три часа. Они были в Восточной Германии, но им не разрешалось останавливаться, как будто они ехали по туннелю. Они миновали Магдебург, к югу от Бранденбурга, и миновали Потсдам, а ранним днем добрались до Западного Берлина.

- Я полагаю, вас подбросят обратно - сколько времени вы здесь пробудете?

Эдгар спросил, хватит ли трех дней, и ему пришлось подсунуть Хельмуту еще немного денег, чтобы убедиться, что так и есть. VW Squareback высадил его у вокзала Курфюрстендамм, и они договорились встретиться на том же месте через три дня.

## Глава 9


Восточный Берлин

март 1976 г.

Эдгар зарегистрировался под именем Карла Альбрехта в отеле недалеко от Потсдамерштрассе в Западном Берлине. Он нашел телефонную будку в нескольких кварталах и позвонил по номеру в Западном Берлине, который дал ему Винтер.

Женский голос ответит. Она будет повторять этот номер.

Вы должны спросить, там ли Клаус.

Если она ответит, что Клауса нет, не пытайтесь перейти.

В противном случае она скажет вам, когда Клаус будет там. Скорее всего, она скажет "завтра", но будьте готовы к тому, что это будет через день или два. Вот когда вы пересекаетесь.

Виктор, такой дотошный: самый лучший агент, которого он когда-либо встречал, с любой стороны.

Женский голос сказал ему, что Клаус будет завтра, так что на следующее утро он встал первым делом и сел на трамвай в Кройцберг. Все остальные пассажиры оказались измученными турецкими рабочими. Он вышел из трамвая на Линденштрассе и шел пятнадцать минут, но не прямо к границе. Когда он убедился, что за ним не следят, он подошел к границе по Принценштрассе. Перед ним было огромное пространство перед контрольно-пропускным пунктом Генрих-Гейне-штрассе.

Дайте понять, что вы здесь только на день; дольше, и вам нужно будет подать заявление на получение визы заранее.

На прохождение ушло больше часа. Очередь медленно продвигалась, затем он столкнулся с первым чиновником, а затем со вторым, которые забрали его паспорт и вернули его через двадцать минут. Почему он хотел посетить Восточный Берлин?

Я становлюсь очень старым и редко покидаю Ганновер. Я бывал в Берлине перед войной. Я нахожусь на Западе в гостях у друзей и очень хотел бы снова увидеть части Митте... в последний раз.

Чиновник выглядел невпечатленным и сказал ему подождать. Третьим чиновником была женщина, которая задавала ряд вопросов и тщательно записывала ответы. Эдгар узнал технику: одни и те же вопросы, но заданные немного по-разному. Неопытный человек может быть пойман. В конце она выглядела разочарованной.

- Вы понимаете, что эта виза только на сегодня? Она проштамповала его паспорт. Эдгар кивнул. - Вы можете выйти только через этот переход. Убедитесь, что вы вернетесь сюда не позднее пяти.

После этого был проведен тщательный обыск, с особым интересом к биркам его одежды. Он был рад, что купил новые в Ганновере. А тут обмен валюты по обязательному штрафному курсу.

Он знал, что как только он пройдет через контрольно-пропускной пункт, за ним будут следить, поэтому выбор окольного пути или слишком много переулков вызовет только подозрения, как и другие стандартные методы уклонения, такие как уклонение назад. Именно здесь вещь, которую он купил в Ганновере, проявила себя. Он вспомнил, как, когда он преследовал цели, больше всего бесило, когда они двигались слишком медленно. Из-за этого было трудно сохранять дистанцию. Но цели нужен был хороший предлог, чтобы двигаться так медленно. К счастью, восточные немцы увидели бы, что Карлу Альбрехту 77 лет. В то утро Эдгар избегал бритья и держался менее прямо. Передвигаясь с помощью трости, купленной в Ганновере, он убедительно выглядел на свой возраст.

Он прошел до конца Хайнрих-Гейнештрассе, свернул налево на Нойе-Анненштрассе и в конце концов вышел на Брайтештрассе. Эдгару сразу показалось, что он попал не только в другой город, в другую страну, но и в другую эпоху и в другое время года. Контраст с Западом был разительным: небольшое количество автомобилей, присутствие такого количества людей в форме, отсутствие цвета и шума на улицах, явное отсутствие рекламы и обилие политических плакатов. Всепроникающий запах лигнита - дешевого бурого угля, который использовали на востоке, - был заметен, и он начал ощущать его на задней стенке горла. Довольно скоро он был далеко от надвигающейся стены. Он был не выше двенадцати футов в высоту, но все равно ощущался вездесущим, как будто отбрасывал серую бледность на город.

Он пересек Französische Strasse и на площади Маркса-Энгельса провел некоторое время, медленно двигаясь по огромной площади, постоянно в тени огромного Palast der Republik. В здании Фолькскамеры, восточногерманского парламента, также находились концертный зал и художественные галереи, где Эдгар провел полчаса, проявляя явный интерес к выставке современного болгарского искусства.

Вернувшись на площадь, он сел на скамейку и оценил свое положение. Пара, которая первоначально следовала за ним, оказалась сведена к одному: высокий мужчина со скучающим видом, который постоянно вытирал нос большим носовым платком. Он знал, что если он будет терпелив, то рано или поздно ему отрежут хвост.

Через час он уже шел по Унтер-ден-Линден к Парижской площади. Перед Бранденбургскими воротами он повернул назад и, убедившись, что за ним больше не следят, пошел обратно по Унтер-ден-Линден, повернув налево на Шадов-штрассе.

***

Виктор обнял его так крепко, что Эдгар на несколько неприятных мгновений задумался, не попал ли он в ловушку. Все произошло в соответствии с инструкциями Винтера: на двери многоквартирного дома на Шадов-штрассе был нацарапан маленький крестик, такой же знак повторился сразу за дверным проемом. В сыром холле он заметил в ячейке для квартиры номер "Новой Германии" за предыдущие дни , а когда поднялся на верхний этаж, последний знак, что все в порядке, был на месте: черный зонт с ярко-коричневой полосой. ручка подперта рядом с дверью.

Женщина средних лет впустила его в квартиру. Едва он вошел в маленькую гостиную, как русский обнял его.

- Эдгар, Эдгар, - сказал он, выпуская англичанина из объятий и беря его за плечи протянутыми руками, любуясь Эдгаром, как растущий ребенок. - Значит, мы оба прожили достаточно долго, чтобы достичь преклонного возраста. Каковы были шансы на это, когда мы в последний раз встречались, а? Ты не изменился, мой друг. Я так рада тебя видеть. Приходите, садитесь. Ирма, принеси нам выпить. Эдгар Надеюсь, мои инструкции вас не оскорбили. Я знала, что могу доверять тебе, но такая осторожность и принятие стольких мер предосторожности - вот что спасло мне жизнь!

Любой, кто наблюдал за этой сценой, предположил бы, что эти двое были старыми друзьями, а не противниками тридцатилетней давности. В последний раз они встречались в штаб-квартире НКВД в Вене в мае 1945 года, вскоре после освобождения города Красной Армией. Эдгар тайно проник в Вену, чтобы узнать, что случилось с одним из его агентов, которого он подозревал в работе на русских. Он был арестован НКВД, и Виктор мог сделать с ним что угодно. Но, к великому удивлению англичанина, Виктор не только отпустил его, но и помог ему в его миссии.

И когда Виктор объяснил почему, Эдгар сразу понял.  Однажды мне может понадобиться твоя помощь, Эдгар. Возможно, мне придется связаться с вами косвенно. Я хотел бы, чтобы вы дали мне слово, что если я это сделаю, вы сделаете все возможное, чтобы помочь мне.

Эдгар спросил, как он узнает, что это был искренний подход. Мастер русской разведки оглядел комнату и подобрал почти пустую грушевидную бутылку из-под коньяка "Барон Отард".

Если вы когда-нибудь получите сообщение о том, что с вами пытается связаться барон Отард, вы будете знать, что это подлинное сообщение, что это я. Вы понимаете?

***

Два старых шпиона сидели друг напротив друга: русский на блестящем диване, англичанин в кресле, похожем на пластмассу. Женщина, к которой Виктор обращался как к Ирме, внесла на подносе бутылку бренди.

"Три года назад мой врач спросил меня, сколько я пью", - сказал русский, наливая две очень большие порции. "Я сказал, может быть, две бутылки водки в неделю, и знаете что? Он сказал мне остановиться! Виктор сделал паузу, достаточно долгую, чтобы дать Эдгару осознать всю несправедливость происходящего. - Что я, конечно, и сделал, кто ослушается врача? Но он ничего не говорил о бренди, а?

Двое мужчин от души рассмеялись и выпили бренди. В этом была грубая грань, и Эдгар был обеспокоен тем, что они только начали.

- Значит, ты выжил, Виктор!

- Вы имеете в виду после того, что сказал мне мой доктор?

- Нет... - Эдгар замялся, подбирая нужные слова. - Я имею в виду после войны, Сталина, чистки... все такое, о чем так много слышали.

Виктор пожал плечами. - И ты тоже, Эдгар.

"Выживание, возможно, было большим достижением в вашем случае, я прав?"

Виктор снова пожал плечами. - Я слышал, вы стали политиком?

Эдгар кивнул. "Я некоторое время оставался на службе, но это было уже не то. У меня была возможность заняться политикой, и я был депутатом парламента до 1970 года. Тогда я решил уйти в отставку, мне было семьдесят. Но я продолжал работать в Службе на протяжении многих лет, помогая со странным делом, просматривая файлы и записи, люди приходили ко мне по поводу агентов, которыми я руководил, и тому подобное. Ты никогда не удаляешься из нашего мира, не так ли?

Русский ничего не сказал, внимательно изучая стакан с бренди, который держал в руке. Он достал из кармана пиджака жестяную банку маленьких сигар, извлек две, дал одну Эдгару и закурил обе. "Мой врач сказал мне тоже бросить курить. Я решил, что он имел в виду сигареты, а не сигары! Он сделал паузу.

"В нашей службе очень мало людей уходят на пенсию как таковые, за исключением небольшого числа тех, кто стал слишком стар или слишком болен. Остальные либо остаются навсегда, как я, либо их отсылают". Была еще одна пауза. Виктор указал зажженной сигарой на Эдгара. - Они проводят остаток своей жизни - чего обычно не так много - в каком-то убогом лагере где-нибудь на востоке.

"Когда закончилась война, мне было сорок пять лет. Вы не поверите, я был агентом Советского Союза с двадцати лет. С тридцати двух лет я тайно действовал в Европе: я делал это тринадцать лет. Попутно я женился, развелся и у меня родился ребенок, которого я не видел сорок лет. То, что я выжил так долго вдали от Советского Союза, было замечательно. Вы кое-что знаете о том, что я затеял с Эдгаром; ты должен признать, что я был хорош...

- Ты был необыкновенным, Виктор. Наш самый сильный противник..." Оба мужчины замолчали, размышляя о прошлом: о сожалениях, ностальгии и воспоминаниях, которые приходят, когда мы оглядываемся на дни своей молодости. Эдгару было трудно переоценить свое восхищение Виктором. Русский был таким большим и самобытным персонажем, и все же он мог бесшумно и безопасно передвигаться по оккупированной нацистами Европе. Он исчезал, когда было нужно, а когда появлялся вновь, без особых усилий брал на себя роль уроженца той страны, в которой находился. Он был отважным шпионом и опасным противником.

"Они не доверяли мне, идиоты, которые всю войну оставались в Москве или бежали, как только услышали немецкую артиллерию в 41-м. Меня отозвали в Москву в мае 1945 года - вскоре после нашей встречи в Вене. Когда я приехал, то обнаружил, что моего начальника Илью Бродского казнили. Бродский был блестящим шпионом, но товарищ Сталин никогда особо не любил своих евреев".

Повисла пауза, пока русский развязывал шнурки. "Бродский очень хорошо справлялся со своей работой, и последнее, что было нужно Сталину после окончания войны, - это хороший начальник разведки. Я тоже думал, что мне конец, скажу я вам. Я был на Западе так долго, что они были убеждены, что у меня развились буржуазные тенденции. Но поначалу это казалось неважным, потому что шла большая операция - какой-то безумный план Сталина вторгнуться во Францию и Италию после окончания войны. Из-за моего опыта во Франции и моих контактов там я работал над этим несколько недель и даже ездил во Францию, но это уже другая история. Через пару месяцев от этой операции вдруг отказались, и я действительно думал, что к тому времени мое везение закончилось. Но в мою пользу сыграли две вещи... Эдгар, тебе надо еще коньяка, что с тобой? Это болгарский.

Англичанин прикрыл стакан рукой, пока русский пытался его наполнить.

- Не говорите мне, у вас тоже есть один из этих врачей? Две вещи в мою пользу были моим послужным списком - как вы говорите, я был очень хорош: у меня были агенты по всей Европе, и разведданные, которые я посылал назад, были первоклассными. Я был верным и смелым, и они это знали. Но этих московских идиотов никогда нельзя было обвинить в сентиментальности - мой послужной список мало что значил, да и послужной список Бродского ему не помог. Нет, что действительно спасло меня, так это мой опыт пребывания в оккупированной нацистами Европе, в частности в Германии, и мое свободное владение немецким языком. К концу войны я не только говорил на нем как родной, но и понимал все нюансы языка. Был старый профессор парижского отделения наук По, я работал с ним в качестве агента в 30-е годы, и он сказал мне то, что я никогда не забуду: гораздо легче говорить на другом языке, чем понимать его. Он имел в виду, что нужно понимать его как абориген, улавливать небольшие интонации или тики, которые показывают вам, говорит ли кто-то правду или лжет. К 1945 году я мог делать это по-немецки. Эдгар, у меня к тебе вопрос. Как вы думаете, сколько немецких военнопленных содержал Советский Союз в 1945 году? Русский откинулся на спинку сиденья, сложив большие руки на груди, жестом, говорящим: "Давай, угадай..."

Эдгар на мгновение задумался и покачал головой. Без понятия . 'Миллион? Я помню, это было много.

Виктор улыбнулся. - Ближе к трем миллионам, и позвольте мне сказать вам, Эдгар, многие из них так и не вернулись в Германию: они либо замерзли, либо умерли от голода. Еще бренди, может быть, торт? Ирма!

Наступила пауза, пока Ирма подавала фруктовый пирог вместе с кофе. Эдгар заметил, что Виктор следит взглядом за каждым ее движением и ласково улыбается ей. Выходя из комнаты, она нежно провела рукой по голове Виктора, позволив ей ненадолго остановиться на его плече, пока он наклонялся и целовал ее.

- Вы не встречались с Ирмой в Вене, не так ли?

Эдгар покачал головой.

"Ирма работала у меня в Вене, и я влюбился в нее. Ее муж был офицером вермахта, и когда его неожиданно освободили американцы, мне пришлось срочно вывозить ее из Вены. Мне удалось устроить ее на работу в наше посольство. Это сработало хорошо, во многих отношениях. Она в безопасности в Восточном Берлине. Кстати, это ее квартира. Я доверяю ей больше, чем себе. Она знает все. Итак, где я был?

- Вы говорили о том, что в Советском Союзе так много немецких военнопленных.

'Да. Официальная версия заключалась в том, что все они были нацистами, но мы знали, что должны различать обычных призывников, членов нацистской партии и военных преступников. Их всех нужно было расспросить, нам нужно было найти способ их обработки, и, честно говоря, это была непосильная задача. Чтобы сделать это должным образом, нам требовались свободно говорящие по-немецки люди, которым можно было доверять - и я могу вам сказать, что Советский Союз не был так уж наводнен ими.

"Так что моя способность бегло говорить по-немецки спасла меня. Следующие десять лет я руководил отрядом, который ходил по лагерям и допрашивал военнопленных. Мы начали высылать заключенных в больших количествах примерно в 1950 году, но и после этого удержали многие десятки тысяч. Последние военнопленные не были репатриированы в Германию до 1956 года. Сталин умер в 53-м, так что к тому времени я был в безопасности, я пережил чистки.

В квартире стало уже довольно тепло, поэтому Виктор снял пиджак и ослабил галстук. Он наполнил свой бренди и вылил немного в чашку с кофе, по привычке - он объяснил Эдгару, что приобрел его в Испании. Последовала еще одна пауза, когда он закурил еще одну сигару и некоторое время смаковал ее, прежде чем обратиться к Эдгару из-за клубов серо-коричневого дыма. Русский нагнулся и скинул туфли, прежде чем развернуться и лечь поперек дивана, теперь под углом к Эдгару, пациенту к психиатру Эдгара. Некоторое время он молчал, докуривая сигару и бросая зажженный окурок в кофейную чашку.

"Естественно, ни один из допрошенных нами немцев не признал себя военным преступником. Но я стал очень хорошо понимать, кто говорит правду, а кто лжет. Я стал чем-то вроде эксперта по военным преступлениям. Нас с командой посылали по всему Советскому Союзу допрашивать пленных немцев. Нас иногда также отправляли в страны, которые попали под наш контроль. В июне 1946 года меня попросили отправиться в северную Польшу, в Гданьск".

- Немцы называли его Данцигом, не так ли?

- Действительно. Под Гданьском находился концлагерь Штутгоф. На протяжении большей части войны Штуттхоф был для поляков-неевреев, хотя к концу 1944 года в нем жили в основном заключенные-евреи. По словам поляков, во время войны через Штуттгоф прошло около 100 000 заключенных, из которых около 60 000 были убиты. Красная Армия освободила лагерь 9 мая . Эдгар, я выпью еще бренди. Я думаю, тебе понадобится немного сейчас.

Эдгар налил обоим мужчинам большие порции и снял свой пиджак.

"Меня вызвали в Гданьск, потому что поляки арестовали большое количество офицеров СС и другого лагерного персонала из Штутгофа и только что завершили первый из серии судебных процессов над военными преступниками. Один из офицеров СС, осужденный и приговоренный к смертной казни, рассказал польскому прокурору кое-что очень интересное, что, по его мнению, мне следует услышать. Я встретился с прокурором, и он устроил мне встречу с этим офицером, которого я допрашивал в главной тюрьме Гданьска. Его звали Вернер Крюгер, и он был штурмбаннфюрером, более или менее приравненным к армейскому майору.

- Ну, как я уже сказал тебе, Эдгар, я хорошо знал, кто говорит правду, а кто лжет. Я ожидаю, что вы тоже. Ну, с того момента, как я впервые встретил его, я был убежден, что Крюгер говорит правду. Он был признан виновным в своих преступлениях и должен был быть казнен в начале июля. Он знал, что совершил военные преступления, и не пытался уклониться от приговора, как многие из них, со всей этой чушью о том, что нужно только подчиняться приказам. Крюгер не был дураком, он не умолял о своей жизни или что-то в этом роде. Но он рассказал мне ужасную историю, поэтому мы сегодня здесь".

Виктор приподнялся на кушетке и теперь говорил более тихим, более властным голосом. Атмосфера в комнате, казалось, похолодела. Эдгар заметил Ирму, стоящую в дверях с опущенной головой.

"В конце января 1945 г. было эвакуировано около пяти тысяч, а возможно, и больше еврейских заключенных из Штуттгофа, в основном женщин. Их вели на северо-восток, в сторону Кенигсберга, который мы сейчас называем Калининградом. Крюгер был ответственным офицером. Марш был хаотичным: в пути погибло около двух тысяч пленных, а Красная Армия представляла постоянную угрозу. По словам Крюгера, они пришли в рыбацкую деревню на побережье Балтийского моря и обнаружили, что не могут двигаться дальше. Очевидно, сухопутный маршрут был заблокирован, и, кажется, возникла некоторая путаница и разногласия относительно того, что делать. Крюгер сказал мне, что у него в подчинении есть молодой офицер по имени Вильгельм Рихтер. Он был унтерштурмфюрером, младшим лейтенантом. Крюгер сказал, что этот Рихтер служил в СС в Штуттхофе всего несколько недель, но показал себя особенно злобным и жестоким. Он замучил и убил многих заключенных и был фанатичным нацистом, все еще убежденным, что они выиграют войну - во что на том этапе верили лишь немногие из них. Крюгер сказал, что он вошел в дом в деревне, чтобы отправить сообщение обратно в Штуттгоф, чтобы узнать, что им делать, когда он услышал стрельбу. Когда он вышел, то увидел, что его люди ведут заключенных в море и расстреливают их из пулемета - по приказу Рихтера.

Он описал, как нашел Рихтера и спросил его, что происходит, и как младший офицер назвал его любителем евреев и уговорил остановить нападение. К тому времени, как они закончили, выживших почти не осталось. Он описал, как молодой Рихтер шел по кромке моря, дико стреляя из пистолета и смеясь при этом".

- Значит, он обвинял другого офицера в военном преступлении, за которое был осужден?

- Да, но он не пытался оправдаться. Он знал, что виновен. Но послушай, Эдгар, я еще не закончил. Крюгер рассказал мне кое-что очень странное о Рихтере. Когда он прибыл в Штуттхоф за месяц до этого, Вильгельм Рихтер подчинялся непосредственно оберштурмбаннфюреру Петерсу - подполковнику и, очевидно, старше Крюгера.

Крюгер сказал, что для младшего офицера было очень необычно находиться так близко к такому старшему офицеру. Однако Крюгер и Петерс были друзьями: оба были родом из Бремена. Однажды ночью Петерс напился и доверился Крюгеру. Он сказал ему, что Рихтер выполняет сверхсекретную миссию, и он - Петерс - несет за него ответственность, и это заставляет его волноваться. По-видимому, инструкции Петерса заключались в том, чтобы обеспечить захват Рихтера британцами или американцами, потому что существовал план, согласно которому Рихтер должен был стать частью какого-то будущего нацистского движения. Рихтера должны были отправить в часть, сражавшуюся на западе, и Петерс пытался устроить это, но Рихтер сопротивлялся попыткам Петерса перевести его, потому что он "слишком развлекался" в Штуттгофе. Это были слова, которые он использовал.

"По словам Крюгера, после резни все они вернулись в Штуттгоф. Они оставались там до тех пор, пока Красная Армия не отошла на день или около того, а затем бежали. Петерс отчаянно пытался доставить Рихтера туда, где находились американцы или британцы, согласно его приказу, но они добрались только до Познани, когда их схватила Красная Армия. Все они были возвращены в Гданьск как военные преступники, но, ко всеобщему изумлению, Вильгельму Рихтеру, ответственному за резню на Балтике, удалось убедить немцев отправить его в Советский Союз в качестве военнопленного. Крюгер также сказал, что оберштурмбаннфюрер Петерс, по-видимому, покончил жизнь самоубийством незадолго до их захвата. По словам Крюгера, он был один в лачуге с Рихтером, когда раздался выстрел. Крюгер, естественно, сомневался, было ли это самоубийством".

- А причина, по которой он рассказал вам все это... месть?

- Думаю, да, но это такая же веская причина, как и любая другая. Крюгер считает, что Рихтер, возможно, убедил офицера Красной Армии в том, что он невиновен в каких-либо военных преступлениях из-за своего возраста, ему было всего восемнадцать или девятнадцать. Крюгер хотел, чтобы мы - Советы - знали правду, потому что Рихтер был нашим военнопленным. Кто знает, может быть, Крюгер почувствовал, что передача информации принесет ему душевное спокойствие? Я записал все, что он сказал, и решил проверить это. Крюгер был казнен в начале июля. Незадолго до моего отъезда из Гданьска польский прокурор сказал мне, что имя Рихтера постоянно фигурирует в его расследовании: не только от выживших, но и от других заключенных СС и капо. Он умолял меня попытаться найти его. Он был полон решимости предать его суду.

Русский некоторое время молчал, как будто дошел до конца своего рассказа. В руке у него была незажженная сигара.

'Вот и все?'

"Нет, нет... Когда я вернулся в Советский Союз, я навел некоторые справки. Но, как я уже говорил тебе, Эдгар, мы были ошеломлены. На этом этапе были миллионы заключенных. Я работал десять, двенадцать часов в день, часто семь дней в неделю. У меня не было времени искать Рихтера. Я забыл о нем. А потом, через три года - в 1949 году - меня вызвали в лагерь под Ростовом, где молодой офицер СС настаивал на разговоре с кем-то важным. Его звали Карстен Мёллер. Он беспокоился о репатриации в Западную Германию, потому что слышал, что она находится под контролем нацистов. Вместо этого он хотел, чтобы его отправили сюда, на Восток, что было очень необычной просьбой, скажу я вам. Он рассказал мне длинную историю о том, как он был частью группы молодых новобранцев СС, которые все прекрасно говорили по-английски и проходили обучение в отдаленном месте недалеко от Магдебурга с целью затем отдать себя в плен британцам или американцам. . История звонила в колокола, конечно. Это было более или менее то же самое, что Крюгер рассказал мне в Гданьске. После захвата мальчиков привезут в Англию, откуда они сбегут и возглавят возрожденное нацистское движение".

Виктор подтянулся и медленно подошел к окну. Он осторожно отдернул сетчатую занавеску, встав сбоку от нее, движение, знакомое Эдгару.

"Меллер рассказал мне, как несколькими месяцами ранее его отправили в специальный лагерь под Казанью, целью которого было обследование заключенных, чтобы выяснить, могут ли они работать на Советский Союз. Он пробыл там всего неделю или две: его признали негодным. Он сказал, что лагерь был разделен на две части. Был центр аттестации, где его держали, а потом тренировочный лагерь, прозванный "гостиницей", для тех, кого действительно завербовали. Однажды он мельком увидел группу, выходящую из отеля, и среди них заметил одного из других новобранцев из Магдебурга: Вильгельма Рихтера. Он описал его как самого злого человека, которого он когда-либо знал.

- Я бы на этом и остановился, но, конечно, упоминание о новобранцах и, в частности, о Рихтере укололо мою совесть. Я обещал польскому прокурору найти его, но так и не нашел. Поэтому после встречи с Мёллером я снова начал искать Рихтера. Я подумал, что в моем положении нетрудно будет узнать, что с ним случилось и где он находится. Но я был удивлен тем, насколько это было сложно. В итоге я нашел один файл о Вильгельме Рихтере, но чисто случайно - он хранился не в том разделе, и я случайно наткнулся, когда искал другой файл. Согласно досье Рихтера, он имел звание унтерштурмфюрера СС, был доставлен в Советский Союз в июне 1945 года в качестве военнопленного, и на момент ареста ему было восемнадцать лет, как утверждали Крюгер и Меллер. В последней записи в деле говорилось, что в 1948 году его отправили в лагерь под Казанью, где он проходил обследование для "реабилитации и обучения", как они выразились, что было эвфемизмом для работы на Советский Союз.

- Так вот, я знал коменданта этого лагеря и звонил ему. Он был моим другом, но его реакция на мой вопрос не была дружелюбной. Он сказал мне бросить это дело и забыть о нем. Следующее, что я узнал, меня вызвали в Москву, в штаб-квартиру МВД на Житной улице. Забудь, Эдгар, то, что ты слышал о Лубянке, в гораздо менее известных московских зданиях бывало и похуже. Они все еще делают. Как бы то ни было, на этой встрече меня недвусмысленно предостерегли от Вильгельма Рихтера. И я мог бы согласиться с этим, если бы они не допустили серьезной и очень показательной ошибки.

Русский закурил еще одну сигару. Эдгар заметил, что его руки дрожат. "Мне сказали - почти задним числом - что Рихтер мертв. Я спросил, когда он умер, и они сказали, что в 1947 году.

Виктор ткнул зажженной сигарой в сторону Эдгара, его лицо покраснело от гнева. - Эти чертовы идиоты даже не смогли правильно написать свою историю! У меня были наблюдения Меллера в начале 1949 года, и я видел файл, в котором говорилось, что Вильгельм Рихтер находился в лагере под Казанью в 1948 году, через год после того, как он должен был умереть. Так что, если только это не был его призрак...

- И с тех пор?

- Я еще не закончил, Эдгар. Я решил бросить это, по крайней мере, на время. Я не был дураком, это не стоило риска. Я собирался возобновить поиски Вильгельма Рихтера, когда почувствую себя в безопасности. Тот факт, что он пропал, и мое начальство наврало о нем - ну, это сделало его интересным, вы согласны?

"Через несколько месяцев после этой встречи в Министерстве внутренних дел - это был уже 1950 год, может быть, весна - я снова был в лагере под Ростовом, где содержался молодой Карстен Мёллер. Я был там, чтобы увидеть другого заключенного, но я спросил о Мёллере, и мне сказали, что его нашли мертвым в сортире в прошлом ноябре, вскоре после того, как я с ним познакомился. Его тело нашли свисающим со стропил".

- Самоубийство?

- Я так и предполагал, но комендант сказал, что если это так, то Мёллеру удалось сделать это со связанными за спиной руками. На самом деле, он задавался вопросом, был ли я как-то замешан.

"На протяжении многих лет я действительно задавался вопросом, что стало с Рихтером. Всякий раз, когда у меня была возможность, я просматривал файлы, но все его следы исчезли, что было очень необычно. Даже тот файл, который я первоначально обнаружил, показывающий, что он был в Казани в 1948 году, исчез, когда я вернулся, чтобы найти его. После того, как в 1956 году выслали последних немецких пленных, у меня было несколько кабинетных работ: анализ разведывательной информации, обучение новых агентов и тому подобное. Я скучал по полям, и мне было трудно выезжать за пределы Советского Союза. Но не все было так плохо. В Москве у меня была одна маленькая квартирка - без общей кухни и ванной - и пользование дачей, и Ирме разрешали ездить в Москву, так что я, безусловно, был одним из немногих привилегированных. Двадцать лет я не высовывался. Постепенно жизнь стала немного легче, и мне разрешили путешествовать более свободно, только, конечно, в пределах Восточного блока. Потом в 1974 году человек, которого я обучал в 60-х годах, Евгений Ефимович Миронов, стал у нас здесь, в Берлине, заместителем начальника резидентуры. Начальник станции - дурак по имени Козлов, а Евгений приехал, чтобы найти вещи в беспорядке. Он решил пересмотреть нашу разведывательную операцию в ГДР и подумал, что я буду хорошим человеком, чтобы помочь ему в этом.

"Последние пару лет я работаю здесь более или менее постоянно. Моя основная роль заключается в том, чтобы убедиться, что у нас есть хорошие системы, хотя я также проверяю наши операции и изучаю качество и количество информации, которую мы получаем. Это немного похоже на старые времена, за исключением того, что я на удалении от агентов на местах. Я скучаю по этому контакту, что, возможно, объясняет то, что произошло дальше. Хочешь еще бренди... нет?

Виктор налил себе стакан и некоторое время изучал его. "Я начал замечать, что мы получаем очень качественные разведданные из Западной Германии. Поистине выдающийся материал, большая часть которого взята из одного источника под кодовым названием "Вратарь". Я был заинтригован тем, кто такой "Вратарь", и, честно говоря, исследовать его было гораздо интереснее, чем придумывать новые системы, чтобы помочь Евгению. Это было похоже на то, как если бы я снова управлял агентом, как в старые добрые времена. Так что, скорее из любопытства, чем по какой-либо другой причине, я начал изучать "Вратарь" более подробно. На самом деле, я попросил Ирму изучить это для меня. Скажи ему, моя дорогая.

Ирма поправила юбку руками, прежде чем тихо заговорить, ее венский акцент все еще был заметен, несмотря на ее тридцатилетнее отсутствие в городе.

- В посольстве мне доверяют. Работаю там давно, и вопросов к моей лояльности ни разу не возникало. В конце концов, я был коммунистом в Вене во время войны - едва ли кто-нибудь из немцев, работающих там, имел такую репутацию. Впрочем, как и многие россияне.

"С конца 1960-х я работаю в отделе КГБ посольства. Я старший клерк, полагаю, можно сказать: я слежу за файлами и записями и шифрую документы. У меня самый высокий уровень допуска для человека моего класса. Когда Виктор спросил меня о "Вратаре", я попытался узнать больше, но стало ясно, что этот агент действительно был совершенно секретным источником, поэтому все файлы, относящиеся к нему, будут храниться у самого высокопоставленного немца в нашем отделе: Райнхарда Шефера. Очевидно, Шефер был обычным полицейским здесь, в Берлине, во время войны, но все это время был тайным коммунистом.

- Два месяца назад, - сказал Виктор, похлопывая Ирму по колену, - Шефер был в недельном отпуске. До тех пор Ирма не могла даже приблизиться к его папкам "Вратарь". Но пока он отсутствовал, его старший клерк заболел, и Ирме пришлось ее подменить. Это дало ей возможность найти нужную нам информацию".

Ирма подняла руку в жесте "стоп" и покачала головой. - Нет, нет, Виктор, я уже говорил вам об этом раньше: я не видел главного дела - Шефер никогда бы не позволил своему старшему клерку иметь к нему доступ. Вот что произошло: у меня было разрешение пойти в регистратуру в подвале посольства, чтобы поискать там некоторые файлы и записи Шефера. Они хранятся в больших надежных шкафах, и охранник должен присутствовать в комнате, когда они открыты. Я высматривал что-нибудь интересное и заметил старую картотеку, датированную 1971 годом, поэтому просмотрел ее. И действительно, там была карточка "Вратарь". Все на карточке было написано собственным почерком Шефера. В основном это был ряд цифр - ссылки на файлы и даты, начиная с 1958 года, насколько я помню. А рядом с последней ссылкой на файл были буквы BfV".

Виктор наклонился вперед и внимательно посмотрел на англичанина, говоря почти шепотом. - Ты знаешь, что такое BfV, Эдгар? Федеральное управление по защите конституции - это западногерманский аналог вашей МИ-5.

- Конечно, я знаю, что такое BfV, - сказал Эдгар.

"Похоже, Голкипер работает на BfV. Это, безусловно, соответствует типу информации, которую мы получаем от него.

- Зачем ты мне это рассказываешь, Виктор? Это один из ваших собственных агентов...

"Потому что есть еще Эдгар, просто послушай. Продолжай, Ирма.

- Ты знаешь Виктора, - улыбнулась она и похлопала его по руке. Этого откровения ему было мало. Он настоял, чтобы я вернулся за дополнительной информацией. У меня оставалось всего несколько дней до того, как Шефер вернулся к работе, но, к счастью, у меня была еще одна возможность заглянуть в его безопасные шкафы в канцелярии".

"Из того, что я знал о нем, - сказал Виктор, - Шефер хранил все файлы, касающиеся Голкипера, в своем собственном сейфе, доступ к которому имел только он. Ящик с картотекой в Реестре, возможно, был недосмотром, но он очень громоздкий, поэтому я думаю, что этот ящик был помещен туда - и почему другие тоже должны были быть там. Так что я сказал Ирме просмотреть все другие ящики для картотеки.

"Когда я вернулась в регистратуру, - сказала Ирма, - там было еще два клерка, которые брали вещи из шкафов, и только один охранник, так что было немного легче. Всего у Шефера было восемь ящиков для картотеки. Первый охватывал период с 1958 по 1962 год, а остальные охватывали либо несколько лет, либо только отдельные годы. Я просмотрел коробку с 1958 по 1962 год и, конечно же, там была карточка для вратаря, где все было написано почерком Шефера, как и раньше. Казалось, это просто ссылки на файлы, но на оборотной стороне карточки было написано карандашом: "Вильгельм Рихтер, Дрезден, ноябрь 1926 года".

Во время последовавшего за этим долгого молчания Эдгар закрыл глаза, чтобы переварить эту информацию. Он начал понимать, почему его вызвали в Восточный Берлин.

- Итак, вратарь - Вильгельм Рихтер. Вильгельм Рихтер - нацистский военный преступник. Мне не удалось поймать его в 1949 году. Его поиски чуть не стоили мне карьеры, а может быть, и жизни". Лицо Виктора теперь было красным, голос повышался. - А теперь все понятно: ублюдок - один из наших агентов, хотя я понятия не имею, когда он им стал. И если вам интересно, Эдгар, почему я так взволнован этим, то мне не больше нравится тот факт, что нацистский военный преступник работает на западное разведывательное агентство, чем вам. Этот ублюдок может быть одним из наших агентов, и хорошим агентом, но мне все равно. Насколько мне известно, он нацистский военный преступник, которого я пытаюсь привлечь к ответственности с 1945 года. Итак, вы знаете, что я хочу, чтобы вы сделали...?

- Вам нужна моя помощь, чтобы выяснить его настоящую личность и разоблачить его, а?

Виктор начал говорить, но остановился, задумавшись. - Все не так просто, Эдгар. Я не хочу, чтобы вы разоблачали его - во всяком случае, пока. Русский снова замолчал. Он казался взвинченным, когда наполнил свой собственный бокал с бренди и снова приподнялся, чтобы заглянуть за занавески, теперь его лицо раскраснелось, на лбу выступили капли пота. - Я мог убить тебя в Вене в сорок пятом, Эдгар. Вы знаете это, не так ли?

Эдгар кивнул. Это была тайная миссия, вызванная отчаянием. Если бы он исчез, никто бы не узнал, что с ним случилось. Виктор, несомненно, пощадил его.

- Значит, ты должен мне этого Эдгара. Во-первых, постарайтесь узнать, что сможете, о Рихтере и под каким именем он работает сейчас. Тогда... - Виктор помолчал. - Ирма, пожалуйста, пойди и приготовь Эдгару горячий напиток, прежде чем он уйдет? Он подождал, пока она выйдет из комнаты, а затем понизил голос и наклонился, чтобы схватить Эдгара за руку. - Но тогда никому не говори, пожалуйста, Эдгар: ты сначала скажи мне. Выясните личность Рихтера и на кого он действительно работает, а потом скажите мне. Ты можешь мне это обещать?

Эдгар почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Страх в голосе Виктора был очевиден. - Но я думал, вы хотели, чтобы его разоблачили? Если я сообщу нашим людям, что один из лучших людей в BfV - советский агент, они позаботятся о том, чтобы ему кинули книгу".

- Нет, Эдгар, нет! Есть причина быть осторожным, о чем я расскажу вам в свое время, но не сейчас. Не говори своим людям, пока не скажешь мне! Поверьте мне: вы скоро поймете, что я единственный человек, которому вы можете доверять. Я не могу никому доверять со своей стороны, Эдгар, и мне очень жаль говорить вам, но вы не можете доверять никому со своей стороны. Со временем вы поймете, почему я прошу вас о помощи. Со временем все это обретет смысл.

'Но...?'

- Я больше ничего вам не говорю. Как только вы узнали личность вратаря и сказали мне - и никому другому - дайте мне месяц. Если за это время ничего не произойдет, он весь твой. Обещай мне это?

## Глава 10


Англия

апрель 1976 г.

Эдгар ждал на вокзале Ватерлоо своего поезда в Дорсет, когда его внезапно осенило воспоминание семилетнего возраста.

Кристофер Портер был его непосредственным начальником на протяжении большей части войны и оставался на службе еще долгое время после нее, не в последнюю очередь потому, что ему больше некуда было идти. Портер никогда не был большим практиком как таковым в мире шпионажа. Он был в ней скорее менеджером: человеком, который безропотно ходил на все собрания, распоряжался бюджетом, находил средства и другие ресурсы для различных операций, прикрывал ошибки и поблажек Эдгара и читал и анализировал бесконечные подробности бесчисленных отчеты. Портер был хорош в отчетах, читал их, а также писал свои собственные. Все это означало, что Эдгар всегда воспринимал его как должное. К своему сожалению, он часто бывал с Портером менее чем вежливым - даже непослушным. Он понял, что он, должно быть, был трудным подчиненным, возможно, даже иногда высокомерным.

Как следствие, когда Эдгар ушел со службы, он решил быть как можно более любезным с Портером, человеком, который, казалось, не таил обиды и стремился регулярно встречаться за обедом. Эти обеды также были способом Эдгара поддерживать связь со Службой.

Они происходили каждые три или четыре месяца и имели чередующийся характер: один месяц в Палате общин, следующий раз в клубе Портера, Оксфорде и Кембридже на Пэлл-Мэлл. Двое мужчин встречались таким образом уже много лет, и чаще всего Портер приносил с собой папку, чтобы Эдгар мог ее просмотреть. Ты помнишь этого парня? Вы когда-нибудь сталкивались с этим нарядом? Это место звонит в колокол? Прочтите это и посмотрите, что вы думаете... Внимательно посмотрите на это и скажите мне, на правильном ли мы пути... Не помешает взглянуть на это свежим взглядом...

Но встреча в 1969 году - он, кажется, помнил, что это было в ноябре - была другой. Портер позвонил ему домой в воскресенье. - Я взял на себя смелость заказать столик в "Уилтонс" на Джермин-стрит, - сказал он. 'Во вторник. Надеюсь, ты тогда свободен. В той приватной зоне сзади столик забронирован на имя Мейсона.

За обедом разговор шел об их обоюдном предстоящем уходе на пенсию, прерываемый долгими периодами молчания. Эдгар заметил, что у Портера, похоже, не было обычного восторженного аппетита: он передвигал устрицы на тарелке, отмахивался от тележки для нарезки и выпил большую часть бутылки Кот-де-Бон. Он оплатил счет до того, как Эдгар успел даже взглянуть на десертное меню, не говоря уже о том, чтобы заказать кофе, и настоял, чтобы они пошли прогуляться. Они направились на юг по Дюк-стрит, в сторону Сент-Джеймс-парка. Моросил легкий дождь, и оба мужчины подняли воротники, защищаясь от холода.

- Я хочу, чтобы вы ознакомились с отчетом, - наконец сказал Портер.

- Обычно бывает, не так ли, Кристофер?

"Это немного другое, я не уверен..." Они остановились у большого окна арт-дилера, и оба мужчины смотрели на бронзовую скульптуру, которая, казалось, была женщиной с несколькими грудями, только одна из которых была даже примерно в анатомически правильном положении. - Это то, что называют современным искусством, Эдгар?

- Право, я не уверен: ты моложе меня, ты должен знать!

Оба мужчины рассмеялись. - Только через год или два, Эдгар. В любом случае, я всегда думал, что ты немного более "с этим", чем я, а?

Они продолжали идти. - Этот отчет, о котором вы хотели мне рассказать?

Прежде чем ответить, Портер огляделся. "Несколько недель назад, точнее, в конце сентября, в нашем посольстве в Бонне появился католический священник. У него была с собой посылка, и он настоял на том, чтобы лично передать ее кому-то, кто работал в разведке. На самом деле все немного сложно - этот парень все-таки был священником. Они уже были в парке Сент-Джеймс и направлялись к озеру. - Я имею в виду, вряд ли мы афишируем тот факт, что у нас в посольстве есть разведчики, не говоря уже о том, чтобы вызывать их, когда кто-то просит о встрече. Это не банк, не так ли? В конце концов они связались с одним из сотрудников военного атташе и уговорили священника передать ему посылку. Священник сказал ему, что посылку дал ему умирающий. Между прочим, должен упомянуть, что священник действительно был тем, за кого себя выдавал: католическим капелланом университетской больницы во Франкфурте. Посмотрим, достаточно ли она сухая, чтобы на ней можно было сидеть, а?

Они остановились у скамейки, и Портер провел по ней руками. - Все в порядке, садись, Эдгар, - это всего лишь немного воды. Вот здесь и произошло что-то вроде нарушения протокола. Военный атташе вскрыл посылку и обнаружил в ней довольно крупный документ. Конечно, он должен был передать его прямо в резидентуру МИ-6 в Бонне; они в конце концов в том же чертовом здании. Но большинство наших парней были вдали от Бонна, занимаясь какой-то операцией, которая пошла не так. Итак, по какой-то причине, вместо того, чтобы нести его по коридору, они сунули его в дипломатическую сумку, и он оказался у нас. О господи, это Милн из FCO, подождите, пока он не скончается.

Мимо медленно прошел коренастый мужчина в длинном черном пальто и котелке и кивнул Портеру, подозрительно глядя на него.

- Несчастный парень, Милн, - сказал Портер, как только собеседник вышел за пределы слышимости. "Ужасно хорошо себя чувствовал, когда присоединился к Министерству иностранных дел: свободно говорит по-арабски, первоклассный ум - вы знаете этот тип. Потом он изрядно опозорился в Тунисе, а теперь он навсегда заперт. Застрял в подвале МИД, писал бумаги, которые никто не читал. Итак, вот этот отчет. Он оказался у нас, и получателем стал молодой Ласситер за немецким столом. Он типичный представитель новой породы, Эдгар, вы бы его просто ненавидели. Неприятный тип. Талант, обнаруженный в Баллиоле еще до того, как он закончил второй курс, имеет о себе очень высокое мнение, которое, боюсь, разделяют некоторые дураки, которым он подчиняется. Носит лосьон после бритья и галстуки с цветами и, вы не поверите, коричневые туфли и темный костюм!

Эдгар присоединился к Портеру, недоверчиво покачав головой.

"Что касается Ласситера, так это то, что он ленив, и когда он услышал, что отчет был результатом прихода священника, он попросил меня взглянуть на него вместо этого, что обычно происходит в наши дни. '

Он остановился, когда мимо них вперевалку проплыла пара уток. - На самом деле справедливо, парень вроде меня, приближающийся к пенсии, воздерживался от более деликатных вещей. Без сомнения, они хотели бы, чтобы я ушел много лет назад. Итак, Эдгар, позвольте мне сделать паузу и рассказать вам, как я работаю в эти дни. Я больше не встаю до рассвета, чтобы отправиться в Лондон, работаю по десять-двенадцать часов и возвращаюсь домой после часа пик. Не так, как раньше. Теперь я отношусь ко всему намного проще. Я провожу пару долгих дней и остаюсь в своем клубе на ночь или две в течение недели, но обычно не прихожу по пятницам и не прихожу до обеда по понедельникам. И в эти дни я беру с собой работу домой. Ничего слишком чувствительного, но в любом случае они, кажется, держат подальше от меня более чувствительные вещи, так что я не причиняю особого вреда. Я могу сказать вам, я не единственный, кто делает это. У нас в офисе стоит один из этих новомодных копировальных аппаратов, и если отчет довольно длинный и не имеет классификации первого, второго или третьего уровня, я обычно копирую его, оставляю оригинал в Лондоне и беру копию домой, чтобы прочитать. в мои длинные выходные. Это прекрасно работает, и, как я уже сказал, есть некое молчаливое понимание того, что так происходит.

"Мне дали рассматриваемый документ во вторник или среду. Несмотря на то, что он не читал его, Ласситер присвоил ему четвертый уровень классификации, что, как вы знаете, означает "не очень секретно, но не прикрепляйте его к автобусной остановке и дайте нам что-нибудь обратно в течение недели". или около того, если это не слишком вас расстраивает. Я скопировал его, положил копию в ящик, где храню бумаги, которые беру домой, и запер оригинал. Я взял копию домой в те выходные, прочитал ее и оставил копию дома, когда вернулся в Лондон. Моя процедура, за неимением лучшего слова, заключается в том, чтобы сохранить копию на случай, если мне придется что-то с ней делать, а если нет, то через некоторое время сжечь ее. Итак, я вернул оригинал Лэсситеру в понедельник днем с примечанием, резюмирующим его содержание - на самом деле не больше нескольких строк - мой вывод заключался в том, что источник был слишком ненадежным и что информация не повлияла на текущие операции и планы... Вы знаете счет, Эдгар. Пометка "не к действию", что, как вы знаете, является служебным эвфемизмом, означающим "зарегистрируй и забудь".

Портер придвинулся ближе к Эдгару на сырой скамье. "На следующий день ко мне в офис врывается молодой Ласситер, Эдгар, - едва ли не стучась в дверь, - требуя знать, есть ли у меня копия. Что ж, я не дурак, Эдгар, я не собирался признаваться ему, что дома в ящике моего письменного стола есть копия. Так что я сказал нет, не будь смешным, как он посмел, и так далее, и так далее, и он сильно заволновался, отказываясь принять "нет" за ответ. Он потребовал заглянуть в мой картотечный шкаф, вы не поверите. Более сорока лет на службе, Эдгар, в три раза старше себя, и он думает, что может обращаться ко мне так, как будто я служащий! Я открыла картотечный шкаф и позволила ему копаться в нем. Он выбежал, когда ничего не нашел, и велел мне забыть об отчете. Я скажу вам, Эдгар, если бы Ласситер был более спокойным и менее оскорбительным во всем этом деле, я действительно забыл бы об этом чертовом отчете, но после того, как он вел себя, я решил, что он заслуживает немного большего интереса.

'И...?'

- В том-то и дело, Эдгар. Я не уверен, что есть "и". Я не мог понять, из-за чего Ласситер так разозлился. Судя по тому, как он вел себя, я предположил, что в отчете есть что-то, чего он не хотел, чтобы я видел, но хоть убей, я не мог этого заметить. Много нацистского фэнтези и несколько расплывчатых утверждений о том, что кто-то, кто может быть западногерманским шпионом, а может и не быть, был нацистом, что неудивительно, не правда ли, все они... и это действительно так".

- Значит, ты хочешь меня...

'... чтобы прочитать это. Да, Эдгар, пожалуйста, хотя бы для того, чтобы успокоить меня, заверите меня, что я не пойду напролом. Марджори говорит, что я слишком много забываю в последнее время, не смогла разгадать кроссворд в "Таймс" в прошлую среду. У тебя еще острый ум, ты от природы более...

- Коварный?

Оба мужчины рассмеялись.

- Ты всегда был более склонен к шпионажу, чем я, Эдгар. Я всего лишь бюрократ. Если бы ты остался в Службе, ты мог бы уже руководить ею.

Портер остановился, пока группа школьников молча прошла мимо них. Стая уток с шумом приземлилась на озеро и поплыла к мосту. Портер наклонился, расстегнул крышку своего портфеля и похлопал по большому конверту.

- Вот, Эдгар, отчет в этом конверте. Достаньте его, когда все станет ясно, и дайте мне знать, что вы думаете, скажите, не упустил ли я ослепляюще очевидное.

***

К тому времени, когда Эдгар закончил читать отчет в те выходные, он понял, что согласен с Портером. В свое время он столкнулся со многими нацистскими заговорами и утверждениями о бывших нацистах на руководящих должностях как в Западной, так и в Восточной Германии. Все это было трудно доказать, и даже если бы это было правдой, реакция истеблишмента была бы такой: "Ну и что?"

Но теперь, пока он ждал своего поезда, к нему вернулись мимолетные воспоминания об отчете, мелкие детали, которые, казалось, были связаны с тем, что сказал ему Виктор. Ему придется прочитать отчет еще раз. Но он вернул его Портеру семь лет назад.

***

Кристофер Портер жил недалеко от Кембриджа, в современном доме на кольцевой дороге недалеко от деревни Трампингтон. Дом находился в конце длинной дороги, его внутренние помещения были залиты светом из больших окон, который отражался от стен, обшитых бледными деревянными панелями. Жена Портера Марджори впустила Эдгара на запах выпечки, и два грязных белых терьера укусили его за лодыжки. Портер, похоже, превратился теперь в рассерженного и растерянного старика, который хотел поговорить только о своей пенсии. Эдгар терпеливо сидел в течение часа, слушая сложные расчеты Портера, которые, как он утверждал, свидетельствовали о том, что он не получает достаточно денег. Эдгар был уверен, что ошибается, но не решался сказать ему об этом.

- Ну, как я сказал... Напечатай все это и отправь им. Я уверен, что они должным образом его рассмотрят. Только тогда он почувствовал, что может перейти к важнейшему предмету: отчету.

"Есть ли у меня какие-либо отчеты из Службы? Конечно не Эдгар! Нам не разрешили вывести их из офиса. Ты должен знать что!'

- Кажется, я припоминаю, - терпеливо сказал Эдгар, нервно поглядывая на открытую дверь, - вы говорили мне, что иногда брали копии отчетов четвертого и пятого уровня. Очевидно, это стало обычной практикой.

Портер медленно кивнул, словно только сейчас вспомнил. Он выглядел сбитым с толку, и не в первый раз за это утро Эдгар начал задаваться вопросом, не находится ли Портер в чем-то на начальной стадии.

- Ну, может быть, да... но только случайные сообщения, очень низкого уровня.

'Конечно. И вы попросили меня взглянуть на письмо, которое пришло из посольства в Бонне в 1969 году... о нацистах.

Глаза Портера загорелись при упоминании нацистов. - Я смутно помню, но было так много кровавых докладов. Разве вы не согласились, что в нем ничего нет?

'Действительно. Мне просто интересно... Кристофер, - Эдгар все еще чувствовал себя неловко, обращаясь к своему бывшему начальнику по имени, - остался ли у вас отчет - вы просили вернуть его вам.

- Почему ты хочешь увидеть это сейчас?

Эдгар передвинулся вдоль дивана, чтобы оказаться ближе к креслу Портера. Он глубоко вздохнул и решил довериться своему старому коллеге. Он понизил голос и еще больше наклонился к Портеру.

- Строго между нами, Кристофер, на прошлой неделе я был в Берлине...

"Восток или Запад?"

- Оба, - сказал Эдгар. Брови Портера взлетели вверх, и он больше не выглядел смущенным. Теперь он заинтересовался, поэтому Эдгар рискнул довериться ему.

"Я получил сообщение о встрече со старым контактом из 1945 года". Он больше ничего не сказал, позволив словам дойти до сознания. Портеру потребовалось мгновение или два, чтобы осознать.

'Друг или враг?'

'Оба.'

Портер кивнул. - Виктор Красоткин, а? Чего он хотел - дезертировать?

Эдгар покачал головой. - Нет, но это длинная история. Он сказал мне кое-что, что, я думаю, подтверждает то, что было в этом отчете, и если это правда, что ж... мне нужно это проверить. Есть ли шанс, что он у вас все еще будет?

"Возможно, я не знаю... Моя память так ослабла в эти дни. Марджори! Марджори, дорогая, у нас еще остались те коробки, те...?

- Те самые, от которых ты должен был избавиться много лет назад? Да, вы прекрасно знаете, что мы делаем. Они все еще в сортире.

- Ну, Эдгару нужно их просмотреть, я думаю...

- Эдгар может взглянуть на них только при строгом условии, что он увезет с собой всю чертову кучу. Вы обещали рассортировать их годами!

***

Всего было девять больших пыльных коробок, которые Эдгар упаковал в машину и повез в Дорсет. Когда он вернулся домой, было уже поздно, поэтому он выгрузил коробки и запер их в своем кабинете на ночь. На следующее утро он прошел через них. Они содержали не более чем обыденные свидетельства долгой карьеры: письма от персонала, вырезки из старых газет, несущественная корреспонденция, журналы для государственных служащих и даже меню с нескольких рождественских вечеринок. Там была всего дюжина отчетов, датированных 1968 и 1969 годами, все они были завернуты в пластиковые пакеты и заклеены пожелтевшей лентой. Это были брифинги 4-го или 5-го уровня, отчеты с различных станций за границей, а не что-то, что можно было бы считать секретным. Вскоре он нашел отчет, который искал: около пятидесяти страниц, тщательно отпечатанных, бумага плотная и пожелтевшая, почти как пергамент, и страницы, скрепленные двумя обрывками потрепанной веревки, которые торчали из двух отверстий, грубо сделанных на краю листа. бумага.

Человек привычки, Эдгар задвинул засов на двери своего кабинета и задернул шторы, защищая от утреннего солнца. Он устроился в своем кожаном клубном кресле у камина и включил лампу для чтения. Первая страница была пустой. Писать начали со второй страницы.

Свидетельство Бернхарда Краузе .

## Глава 11


Свидетельство Бернхарда Краузе

Франкфурт

май 1969 г.

Меня зовут Бернхард Краузе. Мне сорок два года, и я живу во Франкфурте с 1945 года. Я прожил очень насыщенную жизнь, но всегда избегал писать или даже говорить об этом. Когда вы прочитаете мою историю, возможно, вы поймете, почему это такая история.

Где-то год назад я стал плохо себя чувствовать. Какое-то время я не обращался за медицинской помощью, но мое состояние ухудшилось, и теперь я лечусь в университетской больнице здесь, во Франкфурте . Скоро меня положат на стационар и сомневаюсь, что доживу до конца года. Соответственно, я наконец-то написал свою историю.

Меня не особо огорчает перспектива умереть; хотя, конечно, я надеюсь, что это не слишком болезненно и не огорчительно. В какой-то момент я решил, что не доживу до двадцати лет, так что дополнительные годы - это что-то вроде бонуса, хотя они, конечно, не ощущались таковыми.

Бернхард Краузе - не мое настоящее имя, хотя это единственное имя, которое я ношу с 1945 года. Имя, с которым я родился и которое носил до февраля 1945 года, было Отто Шредер. Я родился в Берлине, где мой отец был лектором в Университете Гумбольдта. В 1930 году мы переехали в Росток, потому что мой отец был назначен там профессором университета. Две мои сестры, Биргит и Хайке, родились в Ростоке, и у нас было счастливое детство. Мой отец понимал, что как профессор английского языка он может попасть под подозрение, поэтому в 1937 году он вступил в нацистскую партию. Вскоре он стал убежденным нацистом и превратился из спокойного, разумного и культурного человека, который перевел Чосера на немецкий язык, в того, кого я бы назвал фанатиком. Казалось, он верил всей пропаганде нацистской партии.

Каждый вечер за ужином мои родители старались превзойти друг друга, словно соревновались, кто скажет более ужасные вещи о евреях и коммунистах. Нам приходилось слушать выступления по радио, мои родители ходили на митинги, а мы с сестрами вступали во всевозможные нацистские детские организации. Я был послушным ребенком, и мне не приходило в голову спорить с родителями или разделять их точку зрения. Однако я мало что мог сделать, даже если бы захотел. В конце концов, я вряд ли мог донести властям на своих родителей, что они нацисты.

В 1939 году я вступил в Гитлерюгенд, а в начале 1944 года меня призвали в дивизию Гитлерюгенд СС, базирующуюся в лагере в Шверине. В апреле 1944 года меня перед отправкой на фронт перевели в дивизию Ваффен СС, которая базировалась намного южнее, недалеко от Фрайбурга.

Я помню, как пошел домой, чтобы рассказать родителям о моем переезде, и я думаю, что они боялись, что больше никогда меня не увидят - так плохо дела шли на войне. Накануне отъезда я слышал, как они спорили. Моя мать плакала и говорила, что потеряет сына, и это вина моего отца, и он говорил ей, чтобы она не была такой глупой, и это не его вина, это вина нацистов. Я никогда не забуду, что она сказала дальше: "Ну, как ты думаешь, что мы такое?" Наступило долгое молчание, и в конце концов мой отец сказал тихим голосом, словно умоляя ее: "Но что я мог сделать?"

На следующий день никто из нас не произнес ни слова. Все были очень храбры. Мы все вели себя так, как будто я собирался уехать на несколько приятных недель, и мы не поднимали суеты, прощаясь на вокзале. С того момента, как я оставил свою семью у билетного барьера, я ни разу не оглянулся: ни когда шел по длинной платформе, ни когда садился в поезд, ни из двери или окна поезда.

Я больше никогда не увижу свою семью.

***

Я хорошо выступил во Фрайбурге. Я сдал все экзамены и к маю уже ждал отправки на действительную службу, но в середине того же месяца мне приказали встретиться с тремя мужчинами из Берлина, приехавшими в наш лагерь. Один из этих людей был бригадефюрером. Было странно, что генерал СС встречается с простыми новобранцами. Меня долго расспрашивали: почему я нацист, что я понимаю под лояльностью и тому подобное. Один из мужчин хранил молчание на протяжении всего интервью. В тот же вечер меня и еще одного новобранца отвели в нашу хижину в офицерской части казармы и велели ни с кем в лагере не разговаривать. На следующее утро у нас был очень тщательный медицинский осмотр и довольно изнурительный фитнес-тест, а затем мы снова встретились с мужчинами из Берлина.

Бригадефюрер ушел. Это должна была быть моя первая встреча с Англичанином. Я очень хорошо помню наш первый разговор. Сейчас я имею в виду обширные записи, которые я сделал в 1947 году, всего через три года после того, как это произошло. Тогда моя память, очевидно, была лучше, но даже сейчас я очень четко помню, что произошло.

"Теперь, Шредер , я понимаю, что вы очень хорошо говорите по-английски. У вас есть возможность произвести на меня впечатление.

Я бы даже сказал, что мой английский на том этапе моей жизни был превосходным. Мой отец, конечно, был академиком, который преподавал английский язык, и когда я был маленьким, он говорил на нем дома и заставлял меня читать книги на английском языке. Он понял, что я разделяю его способности к языку, и сделал все возможное, чтобы подбодрить меня.

Я был сбит с толку, когда Англичанин заговорил, потому что для меня было очевидно, что он англичанин. К этому времени я был очень напуган. Сам мужчина был довольно странным. Ему было около сорока, очень бледный, с лысой головой, на которой несколько оставшихся прядей волос были примазаны каким-то жиром. У него были слезящиеся бледно-голубые глаза и большие усы, которые, казалось, росли горизонтально по щекам, сужаясь к очень тонкому кончику. Его голова была под странным углом, как будто опущенная тяжестью усов. Он говорил очень четко, облизывая при этом губы.

Англичанин спросил меня о моей семье, рассказал о моем опыте работы в Гитлерюгенд и о том, как я попал в СС. Когда допрос закончился, меня отправили обратно в офицерскую часть казармы и велели ждать. Вечером того же дня, около девяти часов, меня препроводили в кабинет оберштурмбаннфюрера Франка, коменданта лагеря. Люди из Берлина были там с ним. Оберштурмбаннфюрер Франк объяснил, что я и еще один новобранец, Хорст Вебер, были выбраны для особой миссии. Но мы еще какое-то время оставались в лагере под ежедневным присмотром оберштурмфюрера Коха, который, как нам сказали, тоже очень хорошо говорил по-английски. Мы должны были говорить с ним по-английски как можно больше. На этом нас уволили.

Хорст и я уже были хорошими друзьями. У нас был общий Берлин, и мы оба поддерживали "Герту Берлин". Его родители погибли во время авианалета в Берлине в прошлом году. Той ночью у нас состоялся наш первый разговор на английском языке, который казался нам чем-то незаконным. Я объяснил, что так хорошо говорю по-английски благодаря моему отцу. Хорст сказал, что хорошо разбирался в предмете в школе до войны.

Мы пробыли в лагере почти четыре месяца, гораздо дольше, чем рассчитывали. Каждый месяц англичанин приезжал в гости. Во время своего первого регулярного визита он сказал нам, что его зовут капитан Кентербери. Он приходил во второй половине дня и оставался до следующего дня. В то время мы говорили только по-английски. Его беспокоил наш акцент: он хотел убедиться, что мы говорим с хорошим английским акцентом.

Вы должны понимать, как сблизились мы с Хорстом за это время. Хотя мы знали, что лучше не строить догадок о нашей миссии, мы понимали, что это что-то очень важное и, вполне возможно, опасное. Я действительно восхищался Хорстом. Он был выше меня, быстрее соображал, очень харизматичен и очень эффектно выглядел. У него были пронзительные темные глаза, а его светлые волосы были довольно волнистыми, даже теми, что вы бы назвали курчавыми. Он был из тех людей, на кого люди обращали внимание, когда он входил в комнату, в то время как я, как правило, сливался с фоном, что, вероятно, сослужило мне хорошую службу.

Однажды сентябрьским утром в понедельник оберштурмбаннфюрер Кох разбудил нас рано, и мы упаковали свои вещи в красивый "Даймлер", которым управлял личный водитель оберштурмбаннфюрера Франка.

Мы направились на север, но путь был трудным. Многие дороги были закрыты из-за бомбардировок, и мы прибыли в Лейпциг поздно вечером. Там мы переночевали в казармах СС, а на следующее утро отправились в направлении Магдебурга, придерживаясь в основном небольших проселочных дорог. Ближе к вечеру мы свернули с узкой проселочной дороги на узкий переулок, который выходил в большой двор, затянутый камуфляжной сеткой. Там уже была припаркована пара других машин штаба СС.

***

Те первые несколько часов в загородном доме под Магдебургом были худшими в моей жизни. Это был первый раз, когда я испытал на себе настоящую жестокость и насилие и понял, что моя жизнь изменилась навсегда. Я понял, что больше никогда не увижу свою семью. Нас препроводили в мрачную столовую недалеко от главного вестибюля. В комнате преобладал длинный стол, один конец которого был заставлен едой. Там были хлеб, мясное ассорти, сыр, картофель и фрукты, а также кувшины с водой и большая миска с супом. Двое других эсэсовских юнкеров сидели на другом конце стола и уже ели.

В течение следующих нескольких часов к нам присоединились другие юнкеры , и, как и мы с Хорстом, все они были молоды, нервны и молчаливы. Между нами было несколько кивков, но ни улыбки, ни разговора. В пять тридцать к нам присоединился еще один юнкер . Он был того же возраста, что и все мы, но, похоже, совсем не нервничал. Он вошел в комнату с самоуверенным развязным видом, и сначала я подумал, что это один из офицеров, пришедших проведать нас. Он был невысокого роста, но хорошо сложен, с густыми темными волосами и заметно черными как смоль глазами. Он встал по стойке смирно в конце стола, рядом с едой, и, посмотрев на нас, щелкнул каблуками и отсалютовал гитлеровским салютом, без "зиг хайль". Вскоре после этого нас вызвали в комнату на другой стороне зала и построили в два ряда. Я был в первом ряду, рядом с Хорстом.

В комнату вошел бригадефюрер СС Райнхер, которого мы с Хорстом встретили в лагере во Фрайберге. Он сказал, что наша миссия означает, что мы никогда больше не увидим свои семьи. Он понимал, что к этому нельзя относиться легкомысленно, поэтому он собирался дать нам шанс отступить, и никаких обид не будет. Он давал нам минуту или две, чтобы подумать об этом.

Я был совершенно сбит с толку. В СС ты делал так, как тебе сказали. Это не была добровольная организация, в которой вы принимали участие и отказывались от деятельности по своему желанию. Я боялся, что это ловушка. Никто вокруг меня не пошевелился и не сказал ни слова. В комнате воцарилась гнетущая тишина, единственным звуком было тихое потрескивание огня позади нас. Затем раздался голос из ряда позади меня. Он сказал, что его зовут Аксель Вернер, и объяснил, хотя у него нет желания уходить, его отец был убит на Востоке, а мать во время авианалета в Гамбурге, и он был всем, что осталось у его младшей сестры в мире. . Это была трогательная история, если не незнакомая, но мне хотелось обернуться и крикнуть ему, чтобы он замолчал, не был таким дураком.

Но, к моему удивлению, голос бригадефюрера звучал вполне сочувственно. Он вполне понял, сказал он Вернеру. Никаких обид, теперь он может уйти.

Вернер вышел из комнаты в сопровождении оберштурмфюрера, который, должно быть, сопровождал его. Через несколько мгновений мы могли видеть их через переднее окно, когда они вышли во двор. Затем раздался выстрел, и мальчик рухнул на землю. Похоже, его ударили по задней части бедра. Это было ужасно, но то, что было дальше, было еще хуже. Нас позвали к окну. Когда он лежал на земле, над ним стоял оберштурмфюрер. Он перевернул его сапогом и, казалось, был готов прикончить, но когда он уже собирался это сделать, бригадефюрер повернулся к нашей группе и спросил, есть ли доброволец. Помню, я подумал, что в таких обстоятельствах я не смогу держать пистолет, не говоря уже о том, чтобы стрелять из него. Но один из нашей группы быстро вызвался. Это был последний мальчик, который вошел в столовую, тот, кто отдал честь. Его звали Вильгельм Рихтер, сказал он бригадефюреру. Он взял пистолет и быстрым шагом вышел из комнаты.

Я услышал звук шагов Рихтера во дворе, а затем услышал крик Вернера: "Нет, пожалуйста, нет". Наступила задержка, затем Рихтер выкрикнул: "Предатель", а затем еще одна долгая пауза, в течение которой Вернер все еще стонал, и, кажется, я слышал, как оберштурмфюрер что-то бормотал Рихтеру. Только тогда он выстрелил, и раздался взрыв звука: не только эхо пули по двору, но и птиц, и собак, и других животных, потревоженных страшным шумом. Температура в комнате упала на несколько градусов.

Рихтер вернулся в комнату вместе с невысоким мужчиной в толстых очках, которого бригадефюрер представил как герра Эриха Шефера. Герр Шефер был штатским и носил костюм, который казался ему великоватым, хотя, насколько я мог судить, это был материал очень хорошего качества, вроде тех, которые мой отец носил в особых случаях.

Инструктаж вели бригадефюрер Райнхер и герр Шефер. Я постараюсь обобщить его, насколько смогу. Я также проверил некоторые исторические факты, упомянутые в брифинге, чтобы убедиться в их точности.

На прошлой неделе, по их словам, небольшой отряд американских войск пересек бельгийскую границу в Германию. Это означало, что наступила последняя фаза войны. Они объяснили, что до тех пор политика верховного командования заключалась в сдерживании наступления союзников за счет отступления на более защищенные рубежи. План состоял в том, чтобы удерживать эти рубежи, а затем перегруппироваться, и, как только мы перевооружимся и доставим новое оружие, мы сможем контратаковать, и ход войны снова повернет в нашу сторону.

Но присутствие союзных войск на территории Германии изменило ситуацию. Мы должны были признать, что военное поражение больше не просто возможность, а вероятность. И поэтому были приняты меры по планированию последствий поражения. Делалось это, естественно, в строжайшей секретности. Нам было сказано, что идеалы Третьего рейха не были утрачены в результате военного поражения. При тщательном планировании поражение будет лишь временным.

Господин Шефер сказал, что это не такая фантастическая идея, как может показаться. Немецкая разведка считала, что, если союзники выиграют войну, они скоро поссорятся друг с другом из-за значительной напряженности между британцами и американцами, с одной стороны, и Советским Союзом, с другой. Они спорили о том, как следует разделить Европу - в их идеологиях существовала фундаментальная разница, которую невозможно было примирить. Германия предсказывала, что в послевоенной Европе наступит хаос.

Бригадефюрер Рейнхер сказал, что в это время он ожидал, что "западные союзники", как он их называл, осознают правду о том, что многие в Германии все время говорили: их настоящим врагом был Советский Союз. Из хаоса и напряжения возникнет Четвертый рейх.

"Пятнадцать лет - это большой срок. Это почти столько же, сколько вы были живы. Через пятнадцать лет вам всем будет по тридцать три. То есть еще молодой. Но мне сорок восемь, так что в далеком будущем мне будет шестьдесят три, и я один из самых молодых генералов СС. Нашему фюреру будет семьдесят. И это при условии, что этот процесс займет всего пятнадцать лет. Что, если это займет двадцать лет или больше? Старики не могут управлять Четвертым рейхом. Для этого потребуется новое поколение лидеров, и именно здесь вы придете на помощь".

В этот момент брифинг взял на себя герр Шефер. "Вы должны знать, что за вами стоит сложная организация. Хотя вы можете чувствовать себя одиноким, вы будете частью чего-то большого. Вам должно быть интересно, почему я говорю вам это. Ведь вы даже не офицеры. Вы не требуете объяснений, только приказы. И то, что мы говорим вам - говоря о поражении - это такие разговоры, из-за которых гестапо арестовывает людей. Но мы рассказываем вам, потому что от вас нельзя ожидать такой миссии, если вы не имеете ни малейшего представления о ее контексте.

Герр Шефер сообщил нам, что готовились несколько групп молодых людей, которые помогли бы руководить Четвертым рейхом. Он не сказал, сколько, но он сказал, что "когда придет время", на месте должны быть "многие тысячи" убежденных и проверенных нацистов, которые могли бы вернуть Германию к ее судьбе.

Он сказал, что наша группа была выбрана для очень конкретной миссии. "Помимо того, что вы молоды и служите в СС, вы все хорошо владеете английским языком. Миссия, которую вы возьмете на себя на службе Рейху, требует, чтобы вы попали в плен к британцам.

Я хорошо помню атмосферу в комнате, когда герр Шефер сказал это: недоверие, наряду со страхом, что это может быть еще одним испытанием, подобным тому, которое не прошел Вернер. Какой смысл может быть в миссии, требующей, чтобы мы были захвачены врагом?

Бригадефюрер Рейнхер вступил во владение. - Ты останешься здесь еще на несколько недель для первой фазы обучения. Многое из этого будет связано с капитаном Кентербери, с которым, как я знаю, вы уже встречались. Затем вы перейдете в другое место для заключительного этапа обучения. Через несколько месяцев каждый из вас будет прикомандирован к передовым частям Ваффен СС. Командир вашего отряда получит инструкции, что вместо того, чтобы сражаться насмерть, он должен сдать свой отряд союзникам при первой же возможности. Это гарантирует, что вы будете взяты в качестве военнопленного. Господин Шефер, пожалуйста.

Маленький человек снова начал говорить. Его голос был тихим, и он смотрел в пол, когда говорил. "Все солдаты Ваффен СС, захваченные англичанами, американцами и канадцами, доставлены в лагеря для военнопленных в Великобритании. Ситуация с Вермахтом сложнее. Насколько мы понимаем, по мере увеличения числа немецких военнопленных большинство пленных вермахта не будут отправлены обратно в Великобританию. Но мы можем быть уверены, что все заключенные СС отправятся в Британию. Что касается британцев, вы все нацисты и опасны. Мы довольно много знаем о лагерях для военнопленных в Британии. Их более сотни. Некоторые из них находятся в отдаленных сельских районах, другие в городах. С заключенными обращаются достаточно хорошо. Однако важным моментом является то, что безопасность не слишком строгая. Британцы считают маловероятным побег немецких пленных, потому что им некуда идти. Британское население в подавляющем большинстве настроено враждебно, хотя, как вы увидите, есть несколько исключений. И, конечно же, Британия - это остров. Это не значит, что вы можете попытаться добраться до границы, чтобы сбежать в сочувствующую страну и таким образом вернуться домой, как это могут сделать военнопленные союзников. Так что побег не только возможен, он вполне осуществим. Просто это случается не очень часто. Сбежавших заключенных очень быстро ловят. У них нет нужных документов и, естественно, они иностранные. Уверяю вас, англичане чуют иностранца издалека.

"Ты будешь другим. К тому времени, когда вы будете в состоянии сбежать, вы сможете выдать себя за англичан. У вас будут хорошие документы, удостоверяющие личность. И что еще более важно, вам будет куда отправиться в Британии.

Затем бригадефюрер сказал, что это был долгий день, и у нас еще много впереди. Брифинг продолжится завтра. - Помните, мальчики. Вы солдаты. Вам только говорят делать то, что делают солдаты. Вас посылают в бой.

В ту ночь я спал очень мало: сомневаюсь, что многие из юнкеров спали, кроме Рихтера, конечно. Он лежал в постели напротив меня, и я ни разу не заметил, чтобы он спал кем-то другим, кроме крепкого сна. Всякий раз, когда я бросал на него взгляд, он лежал совершенно неподвижно, словно по стойке смирно. Его темные волосы были по-прежнему безупречны, а лицо, казалось, расплылось в улыбке, как будто во сне он с некоторым удовлетворением прокручивал в памяти события дня.

***

На следующее утро за завтраком только Рихтер был в разговорчивом настроении. Его кровать была очень удобной, сказал он нам. Жалко было только, что рядом с ним не было красивой женщины, хотя, если бы это было так, он бы не выспался так много, заверил он нас. А потом он заговорил о Вернере: личинки уже давно бы начали его есть, сказал он нам, смеясь при этом. Никто не сказал ни слова, хотя я заметил, что несколько человек нервно улыбаются. Вернер заслуживал смерти. Он был предателем. Разве мы не все согласились? Мы все за столом закивали головами, кто-то с большим энтузиазмом, чем кто-то другой. Хорст был единственным, кто ответил Рихтеру.

'Конечно. Вы были очень храбры.

После завтрака нас позвали в главный зал, где к нам обратился бригадефюрер Райнхер. - Мы понимаем, что вам странно видеть английского офицера, столь активно вовлеченного в вашу миссию. Англичане, в конце концов, наши враги. Но я хотел воспользоваться этой возможностью, чтобы объяснить, насколько важна роль капитана Кентербери. Я требую, чтобы вы относились к нему так же серьезно, как к офицеру СС или герру Шеферу. Как вы узнаете завтра, без капитана Кентербери шансы на успех этой миссии были бы очень малы. На самом деле, это было бы почти невозможно. Его роль не ограничивается брифингами, которые он вам здесь дает. Когда вы будете в Британии, он возьмет на себя еще более важную цель. Вы также не должны видеть в нем врага. Он очень преданный сторонник нашего дела, и он не одинок среди офицеров союзников. Ряд пленных союзников поняли, что британцы сражаются не с тем врагом. Они понимают, что у Германии и Британии много общего, а настоящим врагом является Советский Союз. Несколько товарищей капитана Кентербери присоединились к СС, некоторые из них также работают в Берлине, некоторые в Министерстве иностранных дел, а некоторые в нашей англоязычной радиослужбе. Сам капитан Кентербери некоторое время работал в последнем. Он умный и находчивый человек.

На следующий день капитан Кентербери был один с нами в главной комнате и, как обычно, курил трубку. На стене позади него висела большая карта Британских островов. К нему были прикреплены десятки зеленых наклеек, разбросанных по всей карте. По его словам, они представляли собой лагеря для военнопленных. Как пленных эсэсовцев нас отвезут в один из семи лагерей, на которые он указал.

- Теперь ты уже знаешь, что твоя миссия - сбежать. Но что же делать тогда? Куда ты убежишь? Бирмингем. Оксфорд. Бристоль. Лондон. Он указывал на четыре синие наклейки на карте.

"Я думаю, бригадефюрер Райнхер намекнул на днях относительно того, что я собираюсь открыть вам сейчас. Вы оцените необходимость полной секретности. Хотя британское население настроено к нам в подавляющем большинстве враждебно, есть исключения - очень небольшое количество людей, возможно, не более нескольких сотен. Это преданные своему делу люди, которые, как и я, симпатизировали делу нацистов задолго до того, как Черчилль столь ошибочно втянул Великобританию в бессмысленную войну против Германии. Он должен был знать, что настоящие враги - это евреи и коммунисты, которые на самом деле одно и то же".

В тот же день герр Шефер присоединился к капитану Кентербери для следующего этапа нашего брифинга. Они объяснили, что мы присоединимся к нашим подразделениям Ваффен СС под своими настоящими именами, но нам дадут британские документы, удостоверяющие личность, а также немного денег и карты. Герр Шефер сказал, что эти документы будут искусно вшиты в нашу форму, так что найти их будет практически невозможно. Он объяснил, что причина использования наших настоящих имен заключалась в том, что британцы проверяли нашу личность - было важно, чтобы нас считали настоящими.

- После того, как ты сбежишь, ты пролежишь в своем убежище несколько недель. Когда все будет в порядке, мы переместим вас в другие убежища. В этих домах вы примете новую британскую идентичность, которая продлится до конца вашей жизни. Вы останетесь в этих домах, пока не кончится война, а потом вас вышлют. Мы определим места, где, по нашему мнению, вам следует жить. Затем вы должны будете установить свою новую жизнь. Вы найдете работу, заведете семьи и станете нормальными англичанами. Мы будем поддерживать с вами связь. Это будет очень осторожно, хотя вы должны понимать, что мы всегда будем знать, где вы находитесь и чем занимаетесь. Вы никогда больше не сможете общаться со своими семьями здесь, в Германии. Вы должны очень четко понимать это. Вы продолжите свою жизнь и будете ждать, пока мы свяжемся с вами. Как мы уже говорили, это может занять много лет. Вы будете терпеливы. Вы будете ждать, но будьте уверены, что мы свяжемся с вами.

После брифинга капитана Кентербери начала формироваться схема на следующие семь недель: утренние физические тренировки, упражнения по чтению карты, тренировки с оружием и серия брифингов либо с капитаном Кентербери, либо с герром Шефером.

По вечерам мы погружались в британскую культуру. Нам показывали британские фильмы, большинству из которых не меньше десяти лет, и давали читать британские журналы и газеты. Удивительно, но некоторые из них были не такими уж старыми, может быть, всего год или два, так что все они были о войне. Капитан Кентербери объяснил, что мы должны понимать, что евреи владеют прессой в Великобритании, и поэтому все, что мы читаем, является еврейской или коммунистической пропагандой. Тем не менее, было важно, чтобы мы это понимали: нам было полезно получить правильное представление о британской жизни и популярных темах, о которых говорили люди.

В последнюю неделю ноября наше пребывание в доме под Магдебургом внезапно подошло к концу. Мы были в деревне на упражнении по чтению карты, и когда мы вернулись домой, нас уже ждал бригадефюрер Райнхер. Мы выступили лучше, чем он ожидал: он предполагал, что по крайней мере двое или трое из нас не пройдут этот уровень подготовки, но с помощью герра Шефера, капитана Кентербери и оберштурмфюреров мы превзошли все ожидания. Мы хорошо служили СС, и он надеялся, что наша миссия увенчается успехом. Он сказал, что с такими молодыми людьми, как мы, идеалы Рейха будут жить.

Помню, что на этом этапе я чувствовал себя довольно эмоционально. После смерти Вернера в нашу первую ночь в доме казалось, что та же участь постигнет всех нас, если мы ошибемся. Это было ужасное бремя, которое мы несли с собой, и теперь я чувствовал, как оно снимается. В тот вечер мы хорошо поели, замечательная тушеная свинина и холодное пиво. После этого у нас был торт, который был таким замечательным на вкус, что я думаю, что они, должно быть, использовали яйца и настоящие сливки.

Думаю, здесь нужно кое-что добавить - имена новобранцев. Конечно, Аксель Вернер был мертв, а Вильгельма Рихтера я уже упоминал. Таким образом, помимо меня и Хорста, оставшимися шестью были: Конрад Хартманн, Кристиан Шефер, Арнольд Бауэр, Лотар Мейер, Матиас Хан и Карстен Мёллер.

На следующее утро мы в последний раз вышли из дома под Магдебургом.

***

Нас отвезли в Дортмунд, где мы остановились в большой казарме вермахта, все мы жили в одной большой комнате, но было тепло и кровати были удобными. Мы смогли расслабиться на пару часов, и было настоящее чувство товарищества: мы, как мы чувствовали, дошли до конца нашего совместного пути. Мы каким-то образом выжили - по крайней мере, мы так думали.

На следующий день нас отвезли в полицейский участок в Хёрде, на юге города. Когда мы прибыли, бригадефюрер Рейнхер проинструктировал нас. Он казался довольно нервным. - Вы уже показали, что очень хорошо подходите для этой миссии. У вас подходящее образование, вы все хорошо говорите по-английски, и вы подходящего возраста. Кроме того, обучение в Магдебурге показало, что вы обладаете нужными навыками. Однако эта миссия настолько важна, что мы также должны быть абсолютно уверены в том, что вы обладаете и другими существенными качествами, которые мы ищем: беспрекословное послушание, ледяной нрав, решительность и, наконец, способность браться даже за самую неприятную задачу в эффективным способом. Теперь мы проверим все эти качества".

Далее он рассказал нам, что этот полицейский участок был также штаб-квартирой гестапо в этом районе, и они собрали ряд врагов государства, людей, в которых они больше не нуждались.

Затем нас отвели в подвал, и до самой смерти я никогда не забуду то зрелище, которое нас встретило. Это была очень большая комната, ярко освещенная, и у дальней стены стояла группа из десяти человек, каждый из которых был обнажен и привязан к столбу с номером на шее. Когда мы вошли, в комнате должно было быть еще не менее пятнадцати человек. Полдюжины были в штатском, и я принял их за офицеров гестапо. Остальные были охранниками, за исключением двух мужчин с большой кинокамерой на слегка приподнятой платформе напротив заключенных.

Трудно было не смотреть на заключенных:; они были таким шокирующим зрелищем. Все они выглядели такими испуганными и жалкими. Должен быть откровенен и сказать, что я впервые увидел голую женщину в реальной жизни, хотя я знаю, что это звучит как самое неуместное наблюдение.

Бригадефюрер Райнхер подошел к маленькому столику сбоку от ряда заключенных. На столе стоял небольшой деревянный ящик. К нему присоединился высокий мужчина лет тридцати в светло-сером костюме. Он говорил, не представляясь. Он обратился непосредственно к десяти из нас.

- Все паразиты здесь - враги государства. Мы закончили допрашивать их, и у нас больше нет для них цели. При нормальных обстоятельствах мы бы уже избавились от них, но мы оказываем вам эту честь. Один из других гражданских лиц обратился к заключенным по-французски. Я не знаю французского, но я предполагаю, что он переводил.

Человек в костюме продолжил: "Некоторые из этих людей являются членами так называемого сопротивления, некоторые - евреями, некоторые - спекулянтами, другие ведут себя пораженчески".

Наступила пауза, пока офицер гестапо и Райнхер совещались друг с другом. Я заметил, что оператор на небольшой сцене снимал нас, а затем панорамировал ряд заключенных. Следующим заговорил бригадефюрер Райнхер, на этот раз непосредственно с нами.

"Теперь мы подошли к тому времени, когда мы можем дать этим преступникам то, что они заслуживают. Вы будете теми, кто выполняет эту задачу. В этом поле есть числа, соответствующие заключенным. Каждый из вас подойдет сюда, когда я назову ваше имя, выберет номер, а затем подойдет к заключенному и избавится от них. Помните, что я сказал вам наверху: нам нужны послушание, холодные нервы и способность эффективно и решительно выполнить такую задачу.

Невозможно точно описать, что я чувствовал в этот момент. Я предполагал, что испытанием будет наблюдение за казнью этих людей. Ожидать, что мы сами их убьём, было невообразимо. Я испытал смесь страха и неверия, но также и очень странное чувство ясного понимания того, что я должен был сделать. Я прекрасно понимал, что если я этого не сделаю, то меня непременно тоже убьют.

Бригадефюрер взял лист бумаги и назвал имя Арнольда Бауэра. Он быстро прошел к столу, отсалютовал "Хайль Гитлер" и достал из коробки лист бумаги. Семь: женщина, чье преступление состояло в том, что она сказала своим соседям, что война проиграна. Арнольду вручили небольшой нож, и он подошел к женщине, которая только сейчас полностью поняла, что с ней произойдет. Она начала плакать, звук, в котором было больше печали, чем страха. Не колеблясь, Бауэр схватил женщину за волосы, откинул ей голову и перерезал ей горло. Однако лезвие было явно слишком маленьким и тупым, чтобы выполнить работу чисто. Кровь хлынула повсюду, и теперь женщина кричала. Она звучала так, как будто тонула.

Бауэр обернулся, на его лице отразилась паника. Он снова повернулся к женщине и несколько раз яростно ударил ее по туловищу - может быть, дюжину раз - прежде чем ее тело безжизненно обмякло. Бауэр вернулся к группе, его лицо и униформа были забрызганы кровью, и мы все хлопнули его по спине. Заключенные теперь все кричали и плакали.

Я не предлагаю подробно описывать каждую казнь, если можно так сказать. Это слишком ужасно и было предметом моих кошмаров в течение последних двадцати пяти или около того лет. Остальные пятеро, пришедшие после Бауэра и до меня, убивали своих жертв с той же степенью жестокости, что и Бауэр. Все смерти были медленными и жестокими.

Вильгельм Рихтер предстал передо мной. Не вдаваясь в подробности, позвольте мне сказать вам, что он принялся за своего пленника - кажется, это был немецкий коммунист - с большим энтузиазмом, чем все мы. Он так долго пытал своего пленника, что бригадефюрер Райнхер в конце концов сказал ему поторопиться. Я выбрал номер шесть, торговец черным рынком. Я решил использовать нож, так как где-то на тренировках помнил, что даже тупой нож может быть смертельным при правильном использовании, и я был уверен, что запомнил этот метод. Мне пришлось смотреть прямо в лицо мужчине. Его глаза замерли, глядя вдаль. Я изо всех сил старался не смотреть на его обнаженное тело, вонзая нож ему в живот, а затем резко вытягивая его вверх. Я видела, как шевелились его губы, но потом они замерли, словно на полуслове. Его кожа быстро побледнела, когда жизнь вылилась из его тела.

Вам не нужно, чтобы я рассказывал вам, как эти моменты преследовали меня с тех пор, хотя в то время я все еще верил, что исполняю свой долг. Что усугубляет мои чувства, так это то, что я уверен, что знаю, что он говорил мне, когда умирал: "такой молодой". Это были его последние слова, я в этом уверен. Я уже сбился со счета, сколько раз я видел, как эти слова произносятся в мой адрес во сне, а иногда даже когда я бодрствую. Каждый раз, когда это происходит, я в таком же ужасе, как и в самый день. И становится все хуже. Я вижу, как эти губы движутся передо мной каждый день. Я уверен, что они будут последним, что я увижу, ускользая с этой земли. Я был молод - всего восемнадцать - но с этого момента почувствовал себя стариком. Я был проклят.

Жертвой Хорста была еврейка. Он подошел к ней сзади и очень быстро задушил ее, упершись коленом в столб, чтобы получить дополнительный рычаг. Казалось, она очень быстро потеряла сознание. Я бы сказал, что она умерла быстрее, чем любой из других заключенных. Хорст, опустив голову, вернулся и встал рядом со мной. Я мельком увидел его лицо и, обещаю вам, увидел, что его глаза были влажными, как будто он собирался заплакать. Он моргнул пару раз, а через мгновение поднял голову и к этому времени снова успокоился.

Я обеспокоен тем, что могу произвести на вас неправильное впечатление. Я пишу это много-много лет спустя после этого события и, возможно, кажусь немного отстраненным. В то время, хотя события в полицейском участке Хёрде казались мне шокирующими и тяжелыми, я чувствовал, что выполняю свой долг. Тогда жизнь была простой, нам давали приказы, и мы их выполняли. Надеюсь, вы поняли, что теперь я в полном ужасе от того, что мы сделали. Позвольте мне быть честным и ясным: мы совершили военные преступления. То, что нам приказали сделать это, как мы теперь знаем, не было оправданием. Это был такой умный ход: мы совершили военные преступления, а они сняли это на видео, дав им власть над нами.

***

Нас разбудили в шесть утра следующего дня. Бригадефюрер объяснил, что это будет наше последнее испытание. "Через сорок восемь часов вы можете быть со своими подразделениями", - сказал он нам.

Нашим последним испытанием было самостоятельно добраться из казармы в Дортмунде до полицейского участка в Эссене. Мы путешествовали индивидуально, выходя из казарм с пятнадцатиминутными интервалами, начиная с девяти утра. Мы должны прибыть в полицейский участок в Эссене к четырем часам следующего дня. Эссен находился примерно в тридцати километрах отсюда.

Я не предлагаю здесь вдаваться в подробности о путешествии. Это было не без опасностей, не в последнюю очередь из-за многочисленных воздушных налетов, с которыми я столкнулся. Достаточно сказать, что я добрался до полицейского участка на Ягер-штрассе в три тридцать. К четырем нас было восемь человек. Просто Хорст еще не приехал.

В течение следующего часа оберштурмфюреры то и дело входили и выходили из комнаты, все больше взволнованные. Нас спросили, видел ли кто-нибудь Хорста. Ни у кого не было. В шесть часов вошел бригадефюрер вместе с тремя оберштурмфюрерами и, как я понял, двумя офицерами гестапо. Если кто-то из нас видел Хорста и из понятного, но ошибочного чувства товарищества решил ничего не говорить, мы должны сказать это сейчас. Тем не менее, никто из нас его не видел.

Должно быть, они ушли в соседнюю комнату, потому что мы могли все слышать. Я думаю, что правильная фраза в том, что весь ад вырвался на свободу. Ярость бригадефюрера по поводу исчезновения Хорста была направлена против гестапо, которое, как оказалось, преследовало нас из Дортмунда в Эссен.

Той ночью нас отвели в казарму на юге Эссена. На следующее утро к нам присоединился бригадефюрер Рейнхер, который пожелал нам удачи и напомнил, что будущее Германии находится в наших руках и в руках таких же смелых молодых людей, как мы. Если наша миссия увенчается успехом, в чем он не сомневался, мы снова увидим капитана Кентербери в Британии.

Он закончил тем, что сказал, что через несколько минут нас всех разведут по разным частям казарм для встречи с командирами наших новых частей. Они сами были здесь весь день, чтобы получить информацию. Они поняли их приказ: защитить нас и сдаться союзникам при первой же возможности. Они были бы единственными людьми, которые знали что-либо о нашей миссии.

А потом с внезапностью, ставшей настоящим шоком, - вот и все. В коридоре за пределами комнаты у нас было несколько секунд, чтобы сказать друг другу "до свидания" и "удачи", но все это было очень торопливо. Нас восьмерых разнесло в разные стороны. В считанные мгновения меня торопили через плац в кабинет за Оружейной палатой, где я оказался в компании штурмбаннфюрера СС Роттгена. Он сказал мне, что теперь я штурман , или штурмовик, в 17-й танково-гренадерской дивизии СС, которая в настоящее время сражается во Франции, куда мы теперь отправимся.

Мне нет смысла рассказывать вам здесь о моей карьере танкового гренадера. Во-первых, штурмбаннфюрер Роттген явно получил довольно строгие инструкции относительно меня, поэтому, насколько это было возможно, я избегал фронтовых обязанностей. Он сказал мне, что намерен подождать, пока меня не схватят в безопасности, если это имеет смысл, и только тогда он отправит меня на передовую.

В начале января 1945 года меня перевели в небольшой передовой отряд, участвовавший в нападении на американские войска в районе французской деревни Римлинг в Мозеле. Однажды воскресным утром моя часть и еще несколько человек под командованием штурмбаннфюрера Роттгена двинулись в сторону Римлинга. Поначалу мы хорошо продвигались вперед, и незадолго до семи мы пересекли главную дорогу и собирались войти в лесной массив, когда они ударили нас со всех сторон.

Сначала это была артиллерия, затем атаки с воздуха и, наконец, нас атаковали сотни американских солдат. Я был в ужасе: это был мой первый опыт нападения или даже боя. Я не знал что делать. Несмотря на хаос, штурмбаннфюреру Роттгену удалось найти меня. Он крикнул мне в ухо: я должен свалиться в канаву и сдаться, когда придут американцы, а это может быть в любой момент. Он останется со мной, сказал он. Не успел он это сказать, как рядом с нами разорвался снаряд. Не только шум оглушал, но и свет был невыносим. Я был совершенно дезориентирован и задавался вопросом, не попал ли я. Когда я пришел в себя, я увидел рядом со мной на земле штурмбаннфюрера Роттгена, улыбающегося мне так, как будто ему было все равно. Остальная часть его тела была немного позади нас. Поняв, что я не пострадал, я перебежал дорогу, и последнее, что я помню, это столкновение с чем-то, а затем мир стал черным и очень тихим.

Я не знаю, сколько времени я был без сознания, но когда я пришел в себя, я был на носилках на открытом воздухе, в поле рядом с лесом. Я мог видеть несколько американских солдат поблизости и десятки немецких солдат, лежащих на земле. Моя лодыжка болела, но кроме этого и ужасной головной боли, я был в порядке. Я лежал, понимая, что меня все-таки схватили.

Американцы давали нам воду, лекарства и еду, и даже сигареты. Панцергренадер из моего подразделения сказал мне, что видел, как меня сбил американский джип. Около полудня нас отвезли в полевой госпиталь. Я, конечно, понимал, о чем все говорят друг другу, но решил не выдавать. Я слышал, как врач сказал санитару, что в палатке, в которую меня помещают, десять человек, о которых им не нужно беспокоиться. Они были либо такие же, как я, не сильно раненые и вот-вот должны быть переведены в лагерь для военнопленных, либо настолько тяжело ранены, что для них не было никакой надежды.

Двух других ходячих раненых увезли в лагерь для военнопленных в первой половине дня, но я притворился спящим и немного постонал, так что я услышал, как санитар сказал кому-то, что мне нужно остаться там на ночь. Из семи смертельно раненых мужчин в палатке трое умерли в течение часа после того, как их привезли. Когда наступила ночь, остались только я и четверо умирающих.

Двое из них были панцергренадерами СС, как и я, но двое других были из Вермахта. Один из них лежал на носилках рядом со мной. Из того, что я мог сказать, что было нелегко, он был того же возраста, роста и телосложения. Он лежал неподвижно и дышал медленно и тяжело, время от времени постанывая. Его голова была обмотана толстыми бинтами, кровь просочилась более чем в одном месте.

Тогда-то и начала развиваться идея: я бы сбежал. Я понял, что моя ситуация может быть не такой безнадежной. Единственный человек, знавший цель моей миссии, - штурмбаннфюрер Роттген - был мертв. Так что я открыл карман куртки солдата Вермахта рядом со мной. Я нашел его удостоверение личности, несколько писем, небольшую сумму денег и фотографию семьи из четырех человек, датированную 1938 годом, а также две или три фотографии полной девушки в очках с толстыми стеклами.

Это была моя возможность, и я знал, что мне нужно двигаться быстро. С некоторым трудом я снял свой мундир - помните, моя лодыжка была в плохом состоянии - и с еще большим трудом снял его. Затем я оделся в его униформу, которая была, пожалуй, больше на один размер. К счастью, его ботинки, хотя и не такого хорошего качества, как мои, были достаточно велики, чтобы вместить мою уже сильно распухшую лодыжку. Еще труднее было одеть его в мою эсэсовскую форму: он стал громче стонать и шевелить руками. К сожалению, мне пришлось быть с ним довольно грубым. Минут через десять замена была завершена, и я лег на носилки, чтобы просмотреть его бумаги и узнать свое новое имя. Я остановился, пока американец вошел, чтобы проверить нас, и притворился спящим, пока он перебирался с носилок на носилки.

Я увидел, что меня теперь зовут Матиас Бернхард Краузе. Я родился в Майнце в 1925 году, всего за два года до меня, если вы понимаете, о чем я. Мою пухленькую девушку звали Ульрике. Согласно пометке на обороте одной из ее фотографий, не проходило ни минуты, чтобы Ульрика не думала о своем Матиасе. Я был гефрайтером, или рядовым первого класса, в 62 -й фольксгренадерской дивизии, в которую вступил в 1943 году. В полумраке палатки я прочел письма, которые нашел в кармане Краузе. К несчастью для него, но к счастью для меня, его родители и старшая сестра погибли во время авианалета, разрушившего их дом в Майнце в январе 1944 года. В письме коллега отца уверял его, что они ничего не могли знать. Все дома на улице были разрушены. На семейной фотографии, которую я нашел, были запечатлены мать, отец, девочка и мальчик. Поэтому я счел возможным предположить, что у меня нет других братьев и сестер, которые могли бы захотеть меня искать. Если не считать Ульрике, я был совсем один в этом мире. Я обдумал свою ситуацию: мне удалось выдать себя за солдата Вермахта. Если бы мне и дальше везло, я мог бы сойти с рук.

Рядом со мной Матиас Бернхард Краузе стал дышать более шумно, и я узнал его последние минуты. Я наблюдал за ним, пока его жизнь ускользала.

Я опасался, что тот же санитар может зайти в палатку и увидеть, что на покойнике другая форма. Итак, с немалым трудом я встал и выковылял из палатки. Это была настоящая агония, так как я не мог не надавить на лодыжку. Идти по изрытому полю было кошмаром, пока я не нашел большую палатку, где содержались ходячие раненые и целые немецкие пленные, и не назвал им свое имя. Никто много не говорил, все избегали зрительного контакта, и мы просто сидели тихо. Моя лодыжка теперь так болела, что я думал, что потеряю сознание, но я знал, что мне нужно уйти от полевого госпиталя и танковых гренадеров как можно быстрее. Пришли какие-то французские солдаты, называя наши имена и военную информацию. Один из солдат пнул любого офицера СС, но никто ничего не сказал. Через час они вернулись и назвали список имен. Все, кого призвали и собрали перед палаткой, были из Вермахта. Пленные эсэсовцы остались на месте. Они трижды окликнули "Матиаса Краузе", прежде чем я понял, что это я. Помню, я подумал, что мне лучше привыкнуть к этому имени, и в грузовике, который вез нас всю ночь в наш лагерь для военнопленных, я повторял его снова и снова.

***

В конце концов, в октябре 1945 года меня освободили как военнопленного, и я уехал жить во Франкфурт-на-Майне. Как и в большинстве немецких городов, большая его часть была разрушена, а тысячи жителей убиты. Еще многие тысячи покинули город или переехали в другие его части. Я знаю, это звучит грубо, но вы поймете, когда я скажу, что это меня вполне устраивало. Мне было очень просто приехать туда и не выделяться чужаком. Франкфурт в 1945 году был городом незнакомцев.

К тому времени, когда я прибыл туда, я уже отказался от Матиаса, так что теперь я был Бернхардом Краузе.

Отто Шредер давно уже не существует.

Я должен отметить, что к тому времени, когда я обратился за медицинской помощью, я нанес необратимое повреждение лодыжке, что означало, что я буду инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Мне также пришлось столкнуться с перспективой никогда больше не увидеть свою семью, что было почти невыносимо. Сначала я предполагал, что смогу связаться с ними снова, после приличного перерыва. Но чем больше я размышлял над своей ситуацией, тем больше понимал, что это невозможно. Если я свяжусь с ними, это будет как Отто Шредер, но Отто Шредер был военным преступником, который хладнокровно убил заключенного в подвале штаб-квартиры гестапо в Дортмунде. Не менее двадцати человек были свидетелями этого непростительного акта, и он был снят на видео. Я не могла рисковать быть связанной с ним, даже если это означало, что я никогда больше не буду связываться с моей семьей. В любом случае им сообщили бы, что я умер от ран в январе 1945 года. Пришлось смириться с этим, но это было очень тяжело. Оглядываясь на это сейчас, я, должно быть, прошел через процесс скорби по своим родителям и сестрам, не имея возможности поделиться своим горем ни с кем. Вы должны помнить, что мне было всего восемнадцать. Это было поистине ужасное время.

Если я собирался выжить, мне нужно было вести себя сдержанно. Я решил провести свою жизнь в полумраке, среди обыденного и незаметного. Мое стремление поступить в университет должно остаться нереализованным. О женитьбе и создании семьи не могло быть и речи. Я бы никому не доверял.

Я нашел комнату в общежитии и работу носильщиком в гостинице возле вокзала. Но в те ранние годы у меня была политика двигаться дальше, не пускать корни. Моим правилом было никогда не оставаться на работе дольше года и каждые полгода менять место жительства. Так я переезжал из ночлежки в ночлежку, из одного района Франкфурта в другой, с мирской работы на мирскую работу.

Это была несчастная жизнь. Я не позволял себе друзей, только знакомых. Первые несколько лет я думал, что это всего лишь вопрос времени, когда меня похлопают по плечу и кто-нибудь скажет: "Отто Шредер". Я не мог лечь спать, не думая о том, что есть большая вероятность, что ночью дверь выломают, и меня арестуют.

Я бы не сказал, что был момент, когда я чувствовал себя в безопасности, но к 1956 году я осознавал, что война закончилась уже более десяти лет, и никто никогда не смотрел на меня с пониманием или не спрашивал меня. неловкий вопрос. Я нашел хорошую квартиру в районе Норденд, и она меня полностью устроила. В квартире я чувствовал себя в безопасности, стал лучше спать, иногда по четыре часа подряд, и смотрел на это место как на дом. Я прожил там год, потом два, потом три, а потом просто остался.

Самым большим моим сожалением было то, что у меня не было контакта с моей семьей. Хотя я решил, что не могу позволить себе связаться с ними, в первые дни моей жизни во Франкфурте много раз я находил одиночество слишком сильным. Временами я думал, что стоит рискнуть последствиями, повидавшись с ними или вступив с ними в контакт. Хотя бы просто дать им знать, что я жив, и посмотреть, как они, хотя я не знал, пережили ли они войну. Однако моя дилемма была решена для меня холодной войной. Росток, конечно, находился в советском секторе, а затем в ГДР, что означало, что контакт был бы крайне затруднен, если не невозможен.

В 1958 году я начал работать в средней юридической фирме под названием Schmidt Legal в главном юридическом районе Инненштадта посыльным и клерком. Это было хорошее место для работы. Старшим партнером был Алоис Шмидт, очень порядочный человек - тихий и вдумчивый, очень уважаемый клиентами и персоналом и, можно сказать, интеллигент. Умный и культурный человек: джентльмен. Впервые за много-много лет я почувствовал себя почти устроенным и даже довольным.

Но все изменилось после двух событий в 1968 году, в прошлом году. Первый был в феврале. Герр Шмидт представлял Франкфуртскую компанию, которая возбудила судебный иск против Deutsche Bahn, немецких железных дорог. Некоторые другие компании также были замешаны в аналогичных действиях против них, поэтому герр Шмидт организовал во Франкфурте конференцию вовлеченных юридических фирм, и я принялся за работу по упорядочению файлов и документов.

Поскольку было задействовано очень много людей, герр Шмидт устроил встречу в ближайшем отеле, что также означало, что они могли пообедать там. Я забрал все документы в гостиницу к встрече, а потом вернулся в офис. Около одиннадцати часов мне позвонил герр Шмидт. Ему был нужен конкретный файл, и только я мог знать, где он. Должен добавить, что часть моей работы заключалась в том, чтобы доставлять файлы и забирать их из хранилища, которое мы использовали на Гроссе Галлусштрассе. Я знала, как обойти это место, как свои пять пальцев.

Я взял файл и пошел прямо в комнату, где происходило совещание. Когда я вошел в комнату, он был там: прямо передо мной. Должно быть, мы увидели друг друга одновременно, потому что я понял, что смотрю на него, а он смотрит на меня. Он определенно узнал меня, и я определенно узнал его. Я не сомневался, что это был Хорст - Хорст Вебер.

Герр Шмидт, должно быть, почувствовал, что что-то не так, потому что я помню, как он спрашивал меня, все ли со мной в порядке. Затем мне пришлось пройти через комнату, чтобы передать файл герру Шмидту, а это означало, что я был еще ближе к Хорсту, и мы могли очень четко видеть друг друга - нас разделяло менее полуметра. К этому моменту его лицо совсем раскраснелось, как бывает, когда люди смущены или рассержены. Я знала, что прошло более двадцати лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, но для меня он изменился очень мало. Может быть, его лицо было немного полнее, но пронзительные темные глаза остались прежними, то, как он держал голову, было таким же. У него все еще была хорошая шевелюра, такая же, как я помнил, светлая и почти вьющаяся. Все в нем было таким же. Вы должны помнить, Хорст не был случайным знакомым. В течение девяти месяцев 1944 года мы были ближе, чем братья. Мы делили комнату, весь день проводили в компании друг друга. Я уже говорил вам, как я восхищался Хорстом, как я равнялся на него. С того дня, как он исчез в Эссене, я не думаю, что проходил день, когда бы я не думал о нем. Я часто задавался вопросом, что с ним случилось, был ли он убит во время авианалета или сбежал, и если сбежал, то куда?

На столе перед ним лежала карточка с его именем: Георг Штерн. К тому времени, когда я передал дело герру Шмидту и взял у него взамен какие-то бумаги, я увидел, что Хорст... или Штерн... открыл свой чемоданчик на столе перед ним и склонил голову. в нем, как будто он что-то искал.

Я как можно быстрее вышел из комнаты и вернулся в кабинет. Я был в ужасном состоянии - это был только вопрос времени, может быть, всего пару часов, прежде чем за мной придут, арестуют и предъявят обвинение в том, что я военный преступник. Они по-прежнему арестовывали и судили нацистских военных преступников, хотя, надо сказать, без особого энтузиазма. Суд будет показан по телевидению. На самом деле, я не пошел прямо в офис, а сначала пошел в бар, чего никогда не делал во время работы. Честно говоря, я почти никогда не пил: может быть, пиво раз или два в неделю и только тогда в своей квартире. Я понял, что если я напьюсь, то могу наговорить такие вещи, которые могут навлечь на меня неприятности. Но в этот день мне пришлось выпить пива, чтобы успокоить нервы.

Вернувшись в офис, я ожидал увидеть снаружи ожидающую меня полицию, но было тихо. Никто ничего не сказал, когда я вошел. Не было телефонных звонков, и хотя я продолжал смотреть в переднее и заднее окна офиса, не было никаких признаков полиции. Я проверил список участников встречи и увидел, что Георг Стерн был одним из двух юристов из берлинской юридической фирмы Rostt Legal.

Герр Шмидт вернулся в контору позже, около четырех часов дня. Мне пришлось пойти в его офис, чтобы разобраться с файлами вместе с ним, и он вел себя совершенно нормально по отношению ко мне. Уходя, я спросил его, как прошла встреча, и он сказал, что она прошла хорошо, хотя один из берлинских адвокатов неожиданно ушел в обеденное время. Что-то произошло в Берлине, и ему, по-видимому, нужно было срочно заняться этим.

Для меня было очевидно, что Хорст обратился в полицию. Я больше расстроился, чем испугался: неужели наша дружба для него ничего не значила? Они придут за мной той ночью. На самом деле я был очень спокоен, когда вернулся в свою квартиру. Я почти обрадовался, что годы ожидания подошли к концу.

В ту ночь я не спал, но стуков в дверь не было, а на улице никакой необычной активности. Когда на следующее утро я пришел в офис, не было ничего необычного, но через час я сидел в своем маленьком закутке за стойкой администратора, когда услышал, как Анке отвечает на звонок. Сначала она сказала что-то вроде "нет, не здесь". Я не уверен, что именно она сказала, потому что я не особо концентрировался. Но затем ее голос повысился, поскольку она стала весьма настойчивой. Я никогда не забуду, что она сказала дальше: "Послушайте, сэр, я постоянно говорю вам. У нас здесь не работает Отто Шредер!

Я обещаю вам, что если бы я не сел в этот момент, я бы упал в обморок. Какие у меня могли быть сомнения теперь, когда я видел накануне Хорста? Я пытался говорить нормально, когда спросил Анке о звонке. Звонок из другого города, сказала она, мужчина средних лет, настаивающий, что у нас работает Отто Шредер.

Но до сих пор за мной никто не пришел. На выходных я стал думать о делах более рационально. Георг Штерн, безусловно, мог сообщить властям о моем преступлении как о военном преступнике, и я был бы арестован. Но, сообщив обо мне, он оговорил бы себя. Он был так же виновен, как и я: я видел, как он задушил еврейку в полицейском участке в Дортмунде. Конечно, в тот день мы все делали ужасные вещи. Я понятия не имел о том, что случилось с ним после Эссена, но было ясно, что у него была новая личность.

Я пришел к выводу, что, скорее всего, он ничего не сделает. На самом деле, возможно, он так же боялся, что я сообщу о нем . Стало ясно, что ничего не будет. Но мне оставалось любопытно. Я проверил данные Георга Стерна в каталоге юридических фирм по всей Федеративной Республике. Он родился в Берлине 15 марта 1927 года, говорилось в нем, и стал партнером в Rostt Legal в 1956 году. Но то, что я прочитал дальше, меня просто потрясло. Георг Штерн какое-то время учился в еврейской школе в Берлине и пережил войну, хотя и не сказано, как именно. Теперь он занимал видное место в ряде еврейских благотворительных организаций в Берлине.

Я был совершенно сбит с толку. Было очевидно, что Хорст был настоящим Георгом Штерном: действительно, казалось, что он всегда был Георгом Штерном, но... еврейским мальчиком в СС? Ничего из этого не имело смысла. Я уверен, что понял бы, если бы Хорст был евреем. Не забывайте, нас учили их замечать, не так ли? И я знаю, что это немного деликатно, но помни, что мы жили в одной комнате много месяцев. Я много раз видел Хорста голым и могу заверить вас, что он не был обрезан. Я обдумывал идею поехать в Берлин, чтобы найти Георга Штерна. Я хотел знать правду и, возможно, больше всего на свете хотел провести некоторое время с последним другом, который у меня был.

Прежде чем я успел это сделать, произошло второе событие. Я рассказывал вам о том, что мой босс, Алоис Шмидт, был порядочным человеком с репутацией честного и рассудительного человека. По этой причине он иногда занимался делами клиентов на очень важных должностях за пределами Франкфурта. В частности, он вел ряд бракоразводных процессов, когда клиент из соображений деликатности не хотел, чтобы его интересы представлял адвокат, базирующийся рядом с их домом.

В апреле прошлого года, то есть через два месяца после моей встречи с Хорстом Вебером или Георгом Штерном, каким он, по-видимому, был теперь, герр Шмидт попросил меня остаться после закрытия офиса, потому что у него появился новый клиент "из другого города". как он выразился. Герр Шмидт сказал мне, что я должен сообщить ему, когда клиент прибудет, и я не должен спрашивать у клиента его имя.

Клиент прибыл около половины седьмого, торопился и был очень резок: он хотел, чтобы его как можно скорее отвели к господину Шмидту. Он почти не смотрел на меня, и я бы солгал, если бы сказал, что сразу узнал его, но что-то знакомое в нем определенно было. Трудно было разглядеть его черты. Несмотря на теплую весеннюю погоду, на нем было большое пальто с поднятым воротником и шапка, закрывавшая лицо, а также очки. Но что-то в нем меня беспокоило. Возможно, дело было в его осанке и поведении, я не знаю. Но я чувствовал себя неловко.

Мне позвонил герр Шмидт, и я сказал, что мне незачем оставаться, но, может быть, я могу принести кофе перед отъездом? Когда я вошел в его кабинет, клиент сидел за столом рядом с герром Шмидтом. Он снял пальто и шляпу, а очки сидели на макушке. У меня сразу не осталось никаких сомнений, что это не кто иной, как Вильгельм Рихтер, мой товарищ по СС и худший из всех нас. У него было такое же телосложение, такие же густые темные волосы и совершенно определенно знакомые угольно-черные глаза. Но в отличие от Хорста - Георга Штерна - Рихтер не поднял головы. Он был поглощен документом, а это означало, что у меня была хорошая возможность наблюдать за ним с разных сторон. Это определенно был Рихтер.

На следующий день я был в главной картотеке и пытался найти дело для Рихтера. Неудивительно, что там ничего не было под этим именем, но и вчера вечером я не смог найти ни одного файла для клиента. Я должен был предположить, что герр Шмидт держал файл в своем собственном сейфе, который он делал для особых клиентов. В течение следующих нескольких месяцев я пытался найти файл. Мне нужно было узнать новую личность Рихтера, но мне это не удалось. Дело, должно быть, было актуальным, потому что я не мог отследить дело в хранилище на Гроссе Галлусштрассе. По моему опыту, оно не будет перемещено туда, пока дело не будет завершено, после чего оно будет помещено в раздел архива.

Примерно в это же время я начал чувствовать себя плохо. Теперь я придерживаюсь мнения, что шок от моего прошлого, который, казалось, настиг меня, мог спровоцировать мою болезнь. Так что я ничего не сделал. Но потом, когда мое состояние ухудшилось и я понял, что моя участь неизбежна, я решил, что Вильгельма Рихтера надо разоблачить. Я чувствовал, что самым безопасным способом добиться этого было передать мою историю британцам: они должны быть в состоянии выяснить новую личность Рихтера.

Итак, вот оно. И у вас есть Георг Штерн в качестве свидетеля, если вам потребуются подтверждения. И, может быть, если сможешь, подумай обо мне время от времени.

## Глава 12


Англия

апрель 1976 г.

Эдгар потратил большую часть полутора часов, чтобы прочитать показания Бернхарда Краузе, время от времени делая паузы, чтобы сделать пометку. Он запер документ в сейфе и молча сидел во время обеда. Его жена узнала в нем знакомый взгляд: тот, когда он заметил свою добычу на расстоянии и сосредоточился исключительно на ней. Когда она поймала его взгляд, он приятно улыбнулся, но она знала, что он снова ушел в мир, в котором ему было наиболее комфортно, и всегда сожалел об уходе, насколько он когда-либо действительно уходил.

После ланча он еще раз прошелся по ящикам Портера и, убедившись, что в них больше нет ничего интересного, отнес их все в укромный уголок в глубине сада, который он использовал для разведения костров. Некоторое время он стоял близко к огню, глядя в него, а вокруг него кружились крошечные клочья посеревшей бумаги и кусочки пепла. Убедившись, что все хорошо загорелось, он вернулся в свой кабинет и достал документ из сейфа. Он перечитал показания еще раз, а затем перешел со своего кресла к столу, положив на него два больших листа чистой бумаги. Стол стоял у окна, выходившего в сад, в конце которого еще виднелись струйки дыма от костра.

Он подумал о том, что сказал ему Виктор в квартире в Восточном Берлине, и начал делать пометки на одном из листов.

Бывший офицер нацистской разведки (Шефер)... работает в советском посольстве в Восточном Берлине... руководит агентом в Западной Германии, кодовое имя "Вратарь"... "очень высококлассная разведка"... вероятно, работает на BfV (доказательство???)... ( возможно) настоящее имя "Вратаря": Вильгельм Рихтер (родился в Дрездене в 1926 г.)??... обвинения в военных преступлениях 45 января... Гданьск 46 июня, штурмбаннфюрер Крюгер... Сентябрь 1949, Карстен Мёллер (лагерь советских военнопленных)...

Затем он пролистал записи, сделанные по поводу истории Краузе, и перечитал последние несколько страниц свидетельских показаний. Он написал на другом листе бумаги.

Бернхард Краузе... молодые новобранцы СС, секретная миссия... Рихтер, возможно (вероятно?) жив, апрель 1968 года, Краузе видел его в своем кабинете. НЕ из Франкфурта, "за городом"... не может узнать свою новую личность... ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ/ИДЕНТИЧНОСТЬ? В БфВ??

Какая-то связь между Райнхардом Шефером (КГБ) и Эрихом Шефером (нацистом)??...

Настоящая личность вратаря - ???

Георг Штерн (Хорст Вебер) - юрист, Западный Берлин... Другие: Аксель Вернер (умер) Конрад Хартманн, Кристиан Шефер, Арнольд Бауэр, Лотар Мейер, Матиас Хан и Карстен Мёллер (умерли, см. выше).

Эдгар вполне мог видеть, как в 1969 году и он, и Портер отклонили показания Краузе, назвав их выдуманными и, даже если верить им, не имеющими очень большого значения. Но читать это сейчас было крайне неприятно: у Краузе не было причин сомневаться в том, что он встречался с Рихтером в 1968 году, но не было ни намека на его личность или связь с немецкой службой безопасности. Чтобы теория Виктора подтвердилась, им нужно было имя. Показания Краузе были дразнящими, но не продвинули их дальше.

Эдгар собрал папку с показаниями Краузе вместе с его заметками и вернул их в сейф. Он вспомнил прощальные слова Виктора, когда тот спросил, хочет ли Виктор, чтобы он вернулся в Восточный Берлин.

'Нет! Приходить сюда второй раз было бы слишком рискованно. Сейчас мне легче путешествовать, и пока это в другую страну Варшавского договора, я не буду вызывать подозрений. Вот что я тебе скажу, вот где мы встретимся...

***

"Эдгар... это Ронни, Ронни Кастл!"

Прошла неделя после возвращения Эдгара из Кембриджа и всего несколько дней до визита к Виктору. Телефон зазвонил, когда он вошел в парадную дверь после утренней прогулки с собакой. Ронни Кастл, ужасный зануда, поступил на службу за несколько месяцев до того, как ее покинул Эдгар. В откровенных беседах с теми, кому он мог доверять, Эдгар признавался, что вербовка таких людей, как Касл, была одной из причин его ухода. Ни тонкости, ни манер, ни ума; но он был выпускником того же Оксфордского колледжа, что и директор.

- Я случайно оказался в вашем районе, Эдгар, и хотел бы заглянуть?

- Ну, представляешь, а, Ронни? Эдгару это совсем не понравилось. Именно это он имел в виду под отсутствием утонченности Касла: было совершенно очевидно, что Касл не "просто случайно оказался в вашем районе". Точно так же телефон зазвонил, как только он вошел в дверь. Они бы следили за ним. Зная, как это происходит, Эдгар понял, что за ним, должно быть, наблюдали по крайней мере накануне, иначе Касл не поехал бы в Дорсет. Он должен был их заметить, а это было нехорошо. Должно быть, он теряет хватку.

- Не возражаете, если я загляну? Мог бы быть у вас через пять минут.

Никакой тонкости.

Когда Ронни Кастл прибыл, он был не один. Его компаньон был неуклюжим типом, лет тридцати, он, казалось, часто моргал, носил золотые часы и чемоданчик из дорогой кожи. Касл представил его как "Ласситера". Эдгар вспомнил, что Портер рассказывал ему о Ласситере семь лет назад, незадолго до выхода на пенсию.

Типичный представитель новой породы, Эдгар, вы бы его просто ненавидели. Неприятный тип. Талант, замеченный в Баллиоле еще до того, как он закончил второй курс... очень высокого мнения о себе... разделяемое некоторыми дураками, которым он подчиняется... носит лосьон после бритья и галстуки с цветами на них и, вы не поверите, коричневые туфли с темным подходить!'

Сегодня на Ласситере был коричневый костюм с черными туфлями, которые, по мнению Эдгара, были еще хуже, и рубашка в толстую синюю полоску с белым воротничком, который был как минимум на один размер меньше, что делало молодого человека совершенно неудобным. Еще до того, как они начали говорить, Ласситер вынул из чемоданчика большой блокнот. Эдгар уставился на него, и даже Касл заметил оплошность. - В этом нет необходимости, - прошептал он Ласситеру.

Эдгар отвел их в гостиную в задней части дома, откуда открывался вид на сад, в тени его деревьев. Даже в апреле без отопления в номере было несколько прохладно. Эдгар хотел, чтобы так и оставалось.

- Я буду с вами откровенен, Эдгар, - сказал Касл в манере человека, не привыкшего быть откровенным с кем бы то ни было, - нам нужно задать вам несколько вопросов.

"Есть проблемы, Ронни?"

- Боже мой, нет, Эдгар! Ничего подобного, чисто рутинно - счет вы знаете. Представьте, что вы делали это сами бесчисленное количество раз. Я скажу вам, что это... Касл наклонился вперед, чтобы взять свою чашку чая с низкого столика, стоявшего между ним и Эдгаром. Ласситер поступил так же. - Портер... бедный старый Портер, а?

'Что насчет него?'

- Не знаю, знаете ли вы, но Шеридан почти все выходные проводит в Кембридже. У его жены что-то ужасно важное в какой-то там физике. Он постоянно заглядывает к Портеру раз в месяц или около того, ходил к нему в прошлые выходные. Я говорю, Эдгар, это я или здесь немного прохладно?

- Должно быть, это ты, Ронни, но, полагаю, я могу разжечь огонь, если тебе действительно холодно.

Касл поднял руку в неохотном жесте "не беспокоить" и поплотнее закутался в куртку. - Шеридан сказал мне, что Портер сказал ему, что вы были у него несколько дней назад. Судя по всему, это был ваш первый визит за долгое время. Вы, наверное, заметили, что бедняга уже не тот...

- Немного неуклюжий Ронни, конечно. Случается со всеми нами, я полагаю...

- Мне сказали, что у Портера ранняя стадия слабоумия. Он уже не тот человек, которым был, но иногда он удивительно ясен. Он сказал Шеридану, что вы натолкнули его на определенный вопрос.

'Действительно?' Эдгар наклонился вперед, заинтригованный тем, что мог означать этот конкретный предмет. - И что это было?

- Судя по всему, вы спрашивали его о деле семилетней давности. Ласситер говорил уверенно, растягивая слова, сгорбившись на диване рядом с Каслом. Эдгар заметил, что его носки были бледно-желтыми с каким-то цветочным мотивом на них. Ласситер помолчал, ожидая, пока Эдгар поможет ему с ответом. Эдгар молчал, позволив себе нахмуриться. - Имя Краузе помогает?

- Боже мой, что? На самом деле... это было то, над чем Портер работал перед уходом на пенсию. Все это было связано со Второй мировой войной и нацистами, с моей сумкой. Он спросил мое мнение в то время, вот и все. Все честно, на случай, если ты волнуешься, Ласситер. У меня был полный допуск тогда, есть и сейчас, не то чтобы со мной часто советовались в эти дни. Я упомянул об этом Портеру, так как подумал, что он может что-то запомнить. Это был мимолетный комментарий, не более того - попытка заполнить тишину, если честно. Я просто спросил его, получилось ли что-нибудь из этого. В то время это было загадкой".

- Что вы знали об этом деле?

"Портер спрашивал меня об этом еще в 69-м, кажется, так оно и было. Пробежал мимо меня несколько имен, что-то в этом роде. К сожалению, я не смог помочь.

- Вы когда-нибудь видели файл?

'Конечно, нет.'

- Вы не знаете, была ли у Портера копия файла?

"Зачем ему это? Действительно, как...

- По словам Шеридана, - сказал Касл менее агрессивным тоном, - вы взяли с собой несколько коробок с бумагами.

"Ради Христа, Ронни, ты все путаешь. Я болтал с Портером обо всем на свете: его сад, мой сад, крикет, милый старый Гарольд Уилсон, Общий рынок и это кровавое дело, на которое ушло, наверное, пять минут нашего разговора, если не больше. Потом вошла Марджори и постонала из-за всех ящиков, хранящихся в сортире, и немного поругалась по этому поводу с Портером, так что я сказал, что заберу их".

- И что ты с ними сделал?

- Право, Ласситер, вы начинаете издавать такие звуки, как будто это допрос. Я принес сюда коробки и просмотрел их, проверив, нет ли там ничего важного, чего, конечно же, не было. Портер не из тех, кто сделал что-нибудь непослушное, не так ли? Коробки были полны хлама, всякой ерунды, которую он хранил годами. Ничего из этого не засекречено, пока вы не спросите, даже пятого уровня.

- И что со всем этим случилось?

- Я сжег его, Ласситер, на костре. Я могу показать вам пепел, если вам небезразлично, хотя большинство из них сейчас помогают моим розам. Вряд ли я оставлю здесь ящики для жалоб собственной жены, не так ли?

Ласситер неловко поерзал и посмотрел на Касла, словно ища помощи. Касл молчал. - Значит, вы... не... видели... файл?

- Какой файл, Ласситер?

- Дело Краузе?

'Нет. Ни разу, ни в 69-м, ни на той неделе. В любом случае файл будет в реестре, не так ли?

- По какой-то причине это не так, - сказал Касл. "Именно поэтому мы задавались вопросом, мог ли Портер взять копию..."

- Вы уже спрашивали об этом. Конечно, нет. В любом случае, это было бы против правил, - сказал Эдгар.

"Тогда правила нарушались, особенно некоторыми из старожилов. Люди стали брать домой копии вещей с более низким классом секретности. Конечно, теперь все это прекратилось, - сказал Касл.

- А почему вас так интересует это дело? Эдгар уже почувствовал победу.

"Мы не столько заинтересованы, сколько мы думали, что вы заинтересованы".

"Ну, нет, и мне жаль, что я не могу помочь". Эдгар встал. Его посетители подходили к концу.

- Еще одно, - сказал Ласситер, полустоя, полусидя. - Вы недавно были за границей?

- Зависит от того, что вы имеете в виду под словом "недавно". Мы были на Мадейре в январе, это был последний раз, когда мы были за границей".

'Вы уверены?'

- Конечно, я чертовски уверен, Ласситер. Хочешь, я покажу тебе свой паспорт? Эдгар повернулся к старшему. "Посмотри, что это за Замок, ты взял его с собой в рамках тренировочного курса?"

## Глава 13


Вена, Австрия и Будапешт, Венгрия

май 1976 г.

'На следующей неделе!'

- Да, дорогая, на следующей неделе.

- Вена, говоришь?

- Да, дорогая, я же говорил тебе... на нашу годовщину. Эдгар неловко заерзал на стуле, а его жена недоверчиво уставилась на него.

- Кроме нашей первой, я не могу припомнить, чтобы вы помнили хоть одну годовщину свадьбы, уж точно не до этого события. А теперь вдруг ты... и в любом случае наша годовщина не раньше, чем через месяц!

- Я знаю, но я подумал, что это будет приятный сюрприз. Мы остановимся в "Захер", и я заказал билеты в оперу.

'Чтобы увидеть, что?'

- Что-нибудь из Моцарта... Что-то вроде того. Я думал, ты любишь оперу?

"Я обожаю это, но что именно все это значит?"

Эдгар чувствовал себя ребенком, которого поймали на лжи. Он перегнулся через обеденный стол и положил свою руку на руку жены. Он редко смущался, за исключением таких случаев, как этот. - Вы жалуетесь, что мы никуда не ходим и ничего не делаем, а теперь я кое-что забронировал, и вы, кажется, недовольны.

Жена ничего не сказала, но внимательно его изучала. Эдгар мог сказать, что она подозрительна. - Конечно, я не несчастен, но... это как-то связано с работой?

- Я на пенсии, дорогая.

- Давай, - сказала она, выдергивая свою руку из его. - Это связано со Службой, не так ли? Я настаиваю, чтобы вы сказали мне правду, иначе я просто откажусь идти.

Эдгар положил столовые приборы на тарелку и сложил руки почти в молитве. Он доверял своей жене, хотя редко доверял ей. За сорок или около того лет, прошедших с тех пор, как он впервые начал работать в Службе, он лишь три или четыре раза рассказывал ей что-то о своих миссиях, да и то в кратчайших подробностях. Так что теперь он рассказал ей о своих планах. Она внимательно слушала. Он был удивлен, как спокойно она восприняла это.

***

Эдгару не только удавалось не спать на протяжении всей оперы, но он даже приложил вполне правдоподобные усилия, чтобы сделать вид, что ему это нравится. Затем он позволил целый день посвятить культуре: дворцу Хофбург утром и Художественно-историческому музею днем. В первый день своего пребывания в Вене они зашли в офис компании, организующей однодневные поездки, и оставили при себе паспорта. Они вернулись на следующее утро, как раз перед визитом в Хофбург. Все было в порядке. Им были выданы визы, и они оплатили билеты. На следующий день, третий в Вене, они прибыли на Wien Westbahnhof в половине седьмого утра. Экспресс Вена-Будапешт отправился вовремя, через полчаса. В девять тридцать он миновал венгерскую границу в Хедьешхаломе, и после короткой остановки в Дьере они прибыли в Будапешт Келети в назначенное время в двенадцать двадцать. Когда они подъехали к вокзалу, Эдгар вспомнил, что сказал ему Виктор, когда они встретились в марте в Берлине.

Венгрия сейчас самая расслабленная из наших стран Варшавского договора - может быть, им так и не удалось полностью избавиться от эффекта 56-го, может быть, это потому, что их экономика на удивление сильна, я не знаю... но западникам легче попасть туда и обратно, чем где-либо еще в Восточной Европе. За неделю до отъезда отправьте открытку на этот адрес в Париже. Поздравьте Отарда с днем рождения, когда вы будете в Будапеште. Я позабочусь о том, чтобы быть там в этот день.

На станции Келети, на пештской стороне города, их встретил туристический гид и посадил в автобус, который ехал около часа, останавливаясь у разных достопримечательностей, в то время как их гид говорил быстрым монотонным голосом - сначала по-немецки, затем по-английски, затем несколько слов по-французски. Она превозносила прогресс, достигнутый Венгрией после поражения фашизма, и делала пару обязательных упоминаний о братской помощи и дружбе Советского Союза, но в целом держалась безопасной территории городской застройки и ее архитектуры, которых было предостаточно. Османское это, византийское то... барокко... классическое... модерн и, конечно же, баухаус. Им не разрешалось фотографировать, кроме как в специально отведенных местах, где им разрешалось покинуть автобус на несколько минут под строгим контролем.

В половине второго карета остановилась на улице Дохань перед огромной синагогой - самой большой в Европе, как монотонно сообщила им гид. Им разрешили ненадолго зайти, чтобы сделать несколько фотографий, после чего их выпроводили и сообщили, что сейчас они идут на обед. Им сказали, что они не должны покидать ресторан. Карета отправится ровно в два тридцать и отправится в Буду, на другой берег Дуная.

Ресторан, который они посещают, находится в пяти минутах ходьбы от синагоги Дохань на улице Кароли. Он очень большой, двухэтажный и с большим внутренним двором, типичным для Пешта, мало чем отличающимся от Парижа. Как только вы окажетесь в ресторане, они не будут беспокоиться о вас, потому что вы не сможете уйти. Спросите столик на первом этаже. Дежурного менеджера зовут Бартос, он подойдет и представится вам. Он спросит, откуда ты. Скажите ему, что вы из Англии, и тогда он спросит, за какую футбольную команду вы болеете...

"Тоттенхэм Хотспур", - ответил Эдгар, как и сказал Виктор.

"Ах! Английская команда, которую я люблю, - это "Манчестер Юнайтед", - сказал Бартос, пододвигая стул, чтобы более интимно поговорить со своими новыми друзьями.

"Я был на "Олд Траффорд", - ответил Эдгар, проявляя интерес к футболу, о котором его жена не знала. "Скажи мне, Бартош, за какую венгерскую команду ты болеешь?"

- Гонвед, - ответил Бартос, выглядя слегка обиженным тем, что Эдгару нужно было задать этот вопрос. "Команда Пушкаша: вы слышали о Пушкаше?"

Они установили, что другой был тем, кем каждый ожидал его видеть. Обед был подан, но Эдгар подождал без четверти два, сорок пять минут, прежде чем им пришлось покинуть ресторан. Он подозвал Бартоса. Не будет ли он так любезен, чтобы проводить его в ванную?

Венгр провел Эдгара в заднюю часть ресторана и через дверь, ведущую на маленькую площадку. Он отпер другую дверь и запер ее, как только они вошли. Они поднялись на три этажа вверх по винтовой лестнице, и там, в комнате, выходящей на маленькую площадку, за столом с тарелкой дымящегося гуляша сидел Виктор.

Его рот был набит, когда он жестом вилки указал Эдгару сесть напротив него. Капли соуса упали на стол. Сквозь еду он что-то пробормотал Бартосу по-русски.

- Он вернется через полчаса, Эдгар. Этого времени должно хватить. Тебе нравится Будапешт? Говоря это, он сунул в рот еще одну большую порцию гуляша. Эдгар кивнул.

'Мне тоже это нравится. Это, по-моему, самый красивый город во всей Европе, - сказал Виктор, огромной салфеткой вытирая изо рта кусочки гуляша. - Не самый красивый, как Париж или Прага. Но это драматический город, а? Дунай, холмы, здания...

Виктор замолчал, сосредоточившись на опорожнении своей тарелки. Когда он это сделал, он вытер рот. - Так скажите мне, Эдгар, у вас есть имя для герра Рихтера? Говоря это, он все еще жевал, куски мяса летели в сторону англичанина.

"В 1969 году, - сказал Эдгар, - меня попросили прочитать документ, касающийся утверждений о военных преступлениях, совершенных в конце Второй мировой войны. В то время я не придавал этому значения, и вскоре о нем забыли. Однако после нашей встречи в Берлине я вспомнил об этом отчете и успел просмотреть его еще раз. В свете того, что вы сказали мне в Берлине, я теперь понимаю, что человек, написавший документ - это его показания - был одним из молодых нацистов, завербованных вместе с Вильгельмом Рихтером. Он говорит, что был свидетелем совершения Рихтером военных преступлений, и признает, что тоже. Это подтверждает то, что вам рассказали Карстен Мёллер и узник СС в Гданьске. В конце войны человеку, написавшему эти показания, удалось бежать и сменить личность".

Эдгар помолчал, ожидая реакции русского. Виктор выглядел бесстрастным и ничего не сказал, только взмахнул вилкой: продолжай .

"Он убежден, что видел Рихтера в 1968 году". Эдгар сделал паузу, давая Виктору возможность осмыслить то, что он только что рассказал. - Очевидно, Рихтер его не узнал.

Наконец Виктор проявил некоторый интерес и поднял вилку, показывая Эдгару, что ему следует остановиться. Он достал из кармана коричневый кожаный блокнот и заточил карандаш ножом.

- Какое имя использовал Рихтер?

- Он никогда этого не понимал, Виктор...

Русский сильно ударил ножом по столу. - Давай, Эдгар. Ты говоришь мне, что у тебя что-то есть, мы прилагаем все усилия - чтобы ты мне сказал... что? Что человек, которого вы не называете, думает, что видел Рихтера где-то, не говорите, где, в 1968 году, но не узнал его имени?

- Дай мне закончить, Виктор, наберись терпения. Этот человек работал в адвокатской конторе во Франкфурте. Его попросили остаться допоздна на одну ночь - это был апрель 1968 года - чтобы впустить нового клиента для своего босса. Судя по всему, он вел много щекотливых супружеских дел: клиенты из других городов любили консультироваться с ним, обычно потому, что занимали деликатное положение. Таким он видел Рихтера, он был одним из тех клиентов.

- Это было в 1968 году, говоришь? Виктор вытер указательным пальцем тарелку и слизнул с нее соус.

- Да, апрель. И есть еще кое-что, что я почерпнул из этого отчета...

- Продолжайте, - сказал Виктор, взглянув на часы. - Вам лучше поторопиться.

"Офицер немецкой разведки в вашем посольстве в Восточном Берлине, тот самый, что руководил вратарем..."

- Вы имеете в виду Райнхарда Шефера?

Эдгар кивнул. "Опишите его... его внешний вид".

Русский пожал плечами, словно не совсем понял суть вопроса. - Не знаю... невысокий, всегда носит костюмы, которые ему велики, и очки у него такие толстые, что трудно разглядеть глаза. Это помогает?

- Вы сказали, что во время войны он был офицером полиции в Берлине?

- Да, криминальная полиция - очевидно, детектив из Крипо. Кажется, Шефер был коммунистом в начале тридцатых годов: он держал карточку КПГ до 31 или 32 года. Скажи мне, почему ты спрашиваешь Эдгара - и тебе нужно двигаться дальше, ты скоро уедешь.

"Мой источник описывает одного из людей, стоящих за вербовкой себя, Рихтера и других. Его описание совпадает с описанием Шефера".

Виктор фыркнул, не впечатленный. - Вы имеете в виду короткие?

"Если бы это было просто физическое описание, Виктор, я бы тоже был настроен скептически. Но тогда его звали Эрих Шефер.

"Шефер - обычное имя".

- Я знаю, но ведь это больше, чем совпадение?

- Вы говорите, этот человек во Франкфурте?

- Был... он умер вскоре после того, как написал свои показания.

Виктор выглядел обеспокоенным. - Должен быть способ узнать личность Рихтера. Вы говорите, что это было в апреле 1968 года... у вас есть название юридической фирмы?

Эдгар кивнул.

- Ну, я так думаю. Я полагаю, вы взяли с собой копию документа?

Эдгар вынул из пакета с курткой конверт и на мгновение помедлил, прежде чем передать его русскому, как будто передумал. - Я долго думал, прежде чем подарить это тебе, Виктор. Мне не нужно говорить вам, на какой риск я иду, не так ли?

- И ты думаешь, я не рискую? Помни, мы в этом вместе, Эдгар.

- Просто пообещай мне, что будешь осторожен, когда будешь действовать в соответствии с тем, что прочитаешь, и не будешь делать ничего, что могло бы дать мне связь. Если мы сейчас узнаем имя Рихтера и имеет ли он какую-либо связь с BfV или какой-либо из служб безопасности Федеративной Республики, мы передадим это по обычным каналам, с ним скоро разберутся. Между тем, вы сообщаете своим людям, что вместо того, чтобы быть тайным коммунистом во время войны, Райнхард Шефер на самом деле может быть Эрихом Шефером и участвовать в каком-то сумасшедшем нацистском заговоре. Я уверен, что они смогут это проверить. Нам просто нужно правильно рассчитать время, убедиться, что они оба расследуются одновременно и...

- Нет, Эдгар, нет! Виктор сильно ударил вилкой по столу. - Я говорил тебе в Берлине: никому не верь. Я выживал годами, доверяя своей стороне не больше, чем другой стороне. И, как я пытался внушить вам в Берлине, у вас есть очень веская причина не доверять своей собственной стороне.

'Что ты имеешь в виду?'

- Я считаю, что у Шефера есть крот в МИ-6.

'ВОЗ?'

'Я не знаю. Возможно, мне следовало сказать тебе раньше, но я хотел, чтобы ты сосредоточился на Рихтере. Ясно, что одна из причин, по которой Шефера так хорошо ценят на Унтер-ден-Линден, заключается в том, что у него такая хорошая сеть агентов. Я знаю, что у него есть по крайней мере один человек в МИ-6, возможно, больше. У меня нет больше подробностей, только крошечные подсказки, которые я подобрал. Агента в МИ-6 зовут Вингер. Ирма думает, что у него есть еще один человек, связанный с "Вингером", но не работающий ни в одном из ваших агентств. Его называют "Защитник". Похоже, они часть одной сети, контролируемой Шефером. Скажи мне, Эдгар, кто-нибудь в Шестой знает о твоих запросах? Вы должны сказать мне. От этого может зависеть наша жизнь. И вот еще что..."

Виктор колебался, не зная, стоит ли в конце концов сказать англичанину еще кое-что. "Вам также нужно быть осторожными, если вы отправляетесь куда-либо недалеко от Бонна, что вам вполне может понадобиться. В последние пару лет ваше посольство там было источником очень качественных разведывательных данных.

"Как высокий класс?"

- Достаточно высоко, чтобы источником вполне могла быть МИ-6. Я не уверен, но там есть кто-то, у кого есть связи с Голкипером. Я не должен был говорить вам это, потому что это не связано напрямую с Шефером, источник управляется из нашей парижской резидентуры, и мы получаем информацию через них. Но мне нужно, чтобы ты был очень осторожен, вот почему я тебе говорю.

Эдгар ничего не сказал. Виктор мог сказать, что он волновался и не знал, что делать.

"Эдгар, друг мой... мы в одной лодке. Это может показаться изменой, рассказать что-то врагу. Я тоже чувствую то же самое, но на самом деле мы не враги, не так ли? Что касается меня, я понимаю, что мы имеем дело с нацистами, и это оправдывает что угодно. За эти годы я испытал так много идеологий. Вы, и американцы, и остальные в Западной Европе - вы верите в демократию и будете за нее бороться. В Советском Союзе и в других местах... ну, многие люди, с которыми я работал, были убежденными коммунистами. Они верят в марксизм-ленинизм и будут за него бороться. Но я никогда, никогда не сталкивался с таким слепым фанатизмом, как с нацистами. Вы тоже испытали это. Это то, против чего мы выступаем.

- Ко мне пришли двое мужчин, - сказал Эдгар через некоторое время. - Из МИ-6, несколько недель назад. Они знали, что я был у своего источника, и знали, что я спрашивал об отчете 1969 года, написанном человеком, знавшим Рихтера. Они хотели знать, кто, почему, что, когда... как обычно. У них не было ничего, кроме довольно бессвязных воспоминаний моего источника".

- Вы знали этих людей?

"Одну из них я сделал: он поступил на службу незадолго до того, как я ее оставил. Другой, о котором я знаю: смотрит за столом Германии, не уверен, какой именно. Они ушли с пустыми руками, и я сомневаюсь, что они подозревают меня.

- Прежде чем уйти, запишите имена двух мужчин, о которых вы мне только что рассказали. Виктор пододвинул блокнот к Эдгару.

- Если вас это утешит, в Вене за вами не следили, - сказал Виктор. - И здесь, насколько мы можем судить.

'Что нам теперь делать?'

- Дайте мне немного времени, возможно, пару недель. Мне нужно посмотреть, смогу ли я узнать больше об агентах Шефера. Нам нужно знать, кто такие "вингер" и "защитник".

- А Рихтер?

"У меня есть план... напишите название юридической фирмы во Франкфурте, это поможет". Эдгар уже был в дверях, когда Виктор окликнул его.

- На самом деле, Эдгар, ты можешь кое-что сделать тем временем. Если эти люди задают вам вопросы, есть вероятность, что происходит что-то еще. Скажите, некоторые из этих новобранцев СС действительно добрались до Англии? Маловероятно, я знаю, но я уверен, что у вас есть контакты, которым вы могли бы задать вопросы. Никогда не знаешь.'

***

Тренер вышел из ресторана на Кароли в два тридцать. Эдгар снова появился за его столиком за пять минут до этого, не сказав ни слова жене и притворившись перед всем миром так, как будто его задержали в ванной на минуту или две дольше, чем он планировал.

Карета пересекла Дунай по Цепному мосту и пару часов объехала Будайские холмы, прежде чем высадить пассажиров на станции Келети в четыре тридцать. Только после того, как они пересекли границу, Эдгар счел безопасным признать ситуацию с женой.

Это был очень удачный день. Спасибо за помощь.

Его жена улыбнулась и сказала ему, что это не проблема. На самом деле, сказала она, ей это даже понравилось. Это было очень увлекательно! Но потом выражение его глаз сказало ей замолчать. Она сказала достаточно.

## Глава 14


Лондон и Западный Берлин

май 1976 г.

Двое мужчин встретились в отеле "Принцесса Луиза" на Хай-Холборн, к югу от Блумсбери, где лондонский Вест-Энд приближается к Сити. Весь день шел сильный дождь: лужи воды поднимались к бордюру, тротуары были скользкими. Большинство клиентов пришли промокшими, что привело к неприятному духоте в заведении.

Ласситер и его пожилой компаньон сидели в задней части паба в тщательно выбранной нише, которая позволяла уединиться, а также был виден вход. На всякий случай, если кто-то пытался быть общительным, они расстелили портфели и пальто по обеим сторонам сидений. Мужчине, сидевшему рядом с Ласситером, было около семидесяти пяти, его почти нездорово бледное лицо было чисто выбрито, а слезящиеся глаза твердо смотрели на молодого человека рядом с ним. Если бы кто-нибудь внимательно посмотрел на них, то заметил бы, что оба мужчины выглядели особенно рассеянными и обеспокоенными. Если бы они сидели достаточно близко, они, возможно, заметили бы, как дрожат руки Ласситера, когда он подносил пинту ко рту, и они бы увидели и, возможно, даже почувствовали запах пота, собирающегося на лысине пожилого человека, оседающего на нескольких пряди растянутых волос. через него. Оба мужчины говорили так тихо, что каждому приходилось наклоняться ближе, чтобы услышать, что говорит другой.

- По телефону вы звучали испуганно, Ласситер. Это должно быть важно, вы знаете, я беспокоюсь о том, что люди могут подслушивать... и привезти меня в Лондон - такие встречи, вы знаете, что это только в случае крайней необходимости.

"Это настоящая чрезвычайная ситуация", - сказал Ласситер, позволив себе сделать глоток из своего напитка, тонкая пена пива образовала короткие усы. - Вы знаете о Крисе Портере, не так ли? Большой сыр в Шестой во время войны, ушел в отставку несколько лет назад... Начальник Эдгара.

Пожилой мужчина кивнул и наклонился ближе к Ласситеру.

- Портер теперь живет в Кембридже, кажется, его разум уже не тот. Пол Шеридан - раньше был резидентом в Найроби, а теперь курирует всю Африку - большую часть выходных проводит в Кембридже, там работает его жена, и примерно раз в месяц Шеридан заглядывает к Портеру. В прошлый раз, когда он это делал, Портер немного растерялся: кажется, Эдгар объявился без предупреждения где-то за неделю до этого и подталкивал его к делу Краузе. Эдгар забрал несколько бумаг Портера.

Пожилой мужчина наклонился еще ближе и схватил Ласситера за руку. - Ты должен был заняться этим делом семь лет назад: ты обещал мне!

- Я разобрался с этим, вот в чем дело. Я говорил тебе об этом в то время, не так ли? Портер прочитал отчет и передал его мне с пометкой "не принимать меры". Когда я на самом деле взялся за чтение кровавого отчета день или около того, я ужасно волновался, как вы можете себе представить, не в последнюю очередь из-за того, что у Портера была копия этой проклятой штуки. Но, похоже, он забыл об этом. Мы согласились, не так ли, это был счастливый побег..."

- А отчет, напомни?

- Что касается Службы, то ее не существует. В реестре точно ничего нет. Мне удалось удалить все его следы.

- А теперь, Эдгар... как, черт возьми, Эдгар вообще узнал об этом?

Ласситер глубоко вздохнул и поднес стакан с пивом к губам, пролив немного на стол. - Понятия не имею. Однако Шеридан упомянул об этом Каслу, а Касл рассказал мне, потому что сообщение пришло из Бонна. Мне удалось убедить Касла, что я не могу вспомнить это дело, но тем не менее мы должны выяснить, что известно Эдгару, на случай, если это будет иметь значение для текущих операций. Я заверил его, что со всем разберусь.

'И?'

- Боюсь, Касл слишком остро отреагировал. Он никогда особо не любил Эдгара. Они немного пересекались в начале карьеры Касла, и Касл всегда возмущался, что Эдгар так и не ушел. Он думал, что если мы столкнемся с Эдгаром, то он может втянуть Эдгара в какую-нибудь беду, и его застрелят раз и навсегда. Я согласилась с этим, потому что подумала... ну, знаете, это был бы способ узнать, что, черт возьми, Эдгар знает и чем занимается. Меня бы нисколько не удивило, если бы Портер консультировался с Эдгаром по поводу дела Краузе много лет назад. Но даже если и так, с какой стати он будет интересоваться этим сейчас, после стольких лет? Касл решил, что мы с ним просто появимся у Эдгара в Дорсете, что мы и сделали".

- Как отреагировал Эдгар?

"Как будто он понятия не имел, о чем мы говорим: скорее, он выставил Касла дураком, а заодно и меня". Признал, что Краузе ненадолго заговорил с Портером, но сказал, что это было больше мимоходом, чем что-либо еще - больше ради того, чтобы было о чем поговорить. Он признался, что унес несколько коробок с бумагами, но сказал, что это не имеет никакого отношения к Краузе, просто одолжение Портеру, все несущественные вещи... сказал нам, что сжег их на костре в своем саду.

- И ты ему поверил?

"Ну, он предложил показать нам прах..."

- Нет, дурак: ты веришь ему, почему он спросил Портера об отчете Краузе?

"Он был, конечно, очень правдоподобен. Но тогда зачем ему было упоминать Краузе, когда он встречался с Портером? Он сказал, что Портер упомянул Краузе еще в 1968 или 1969 году - он не мог вспомнить - чтобы посмотреть, звонит ли это имя в колокольчик. Он уверял, что не видел никаких документов. Не могу поверить, что он упомянул об этом после стольких лет просто для того, чтобы поддержать разговор, тем более, что он сказал нам, что в то время все это было настолько несущественным".

Пожилой мужчина достал сложенный носовой платок откуда-то из глубины куртки и нервно потер голову, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть платок. "После всех этих лет я действительно думал, что нам не о чем беспокоиться... но, похоже, мы можем это сделать. Вы должны будете сказать ему. Он будет чертовски в ярости. Если бы вы хорошо выполнили свою работу в 1969 году и прочитали отчет, прежде чем передать его Портеру, тогда никто, кроме вас, не увидел бы этот файл Краузе. А теперь... теперь он вернулся, чтобы укусить нас. Почему ты беспокоишь меня этим Ласситером? Ты должен быть главным, ты должен разобраться с этим.

- Я хотел твоего совета.

'Действительно? Не знал, что ты так мне доверяешь. Он уже знает?

'Нет. Мне было интересно, есть ли способ не сказать ему об этом. Знаешь... возможно, просто жду, что произойдет.

Старший мужчина покачал головой. 'Нет. Вы должны будете сказать ему. Вам лучше пойти туда и сказать ему лично, не так ли?

***

Они встретились через неделю в конспиративной квартире на Штауффенбергштрассе к югу от Тиргартена в Западном Берлине: Райнхарду Шеферу было менее рискованно ехать на запад, чем Ласситеру на восток.

- У меня есть два часа, максимум три. Так приветствовал его Райнхард Шефер. Ни приветствия, ни любезностей, ни даже улыбки. Было воскресенье, и немец проскользнул с пакетом бумаг, свидетельствующих о том, что он навещает сестру в Западном Берлине: пятичасовая виза. - Лучше расскажи мне, что случилось.

- Ты хорошо себя чувствуешь?

Немец пожал плечами. Он уже сел, когда вошел, но теперь снова встал и начал аккуратно складывать пальто, как будто собирался упаковать его в небольшой чемодан. - Был, пока не получил твое сообщение. Вы должны связываться со мной напрямую только в крайнем случае, в противном случае - через Лондон. Ты сам не очень хорошо выглядишь.

- Вы помните документ, который мы получили в 69-м, об Отто Шредере?

Шефер кивнул.

"Он стал Бернхардом Краузе и жил во Франкфурте, где и умер. Этот отчет был...

- Да, да - я помню... он думал, что встретил Рихтера в 68-м году, можете мне не напоминать.

- Ну, тогда ты помнишь, что тогда ничего из этого не вышло, мне удалось заставить отчет исчезнуть. Ласситер помолчал, не зная, как продолжить. Когда он снова начал говорить, то посмотрел в пол, а затем в потолок - куда угодно, только не на человека перед ним. "Единственная проблема, с которой мы столкнулись в 1969 году, о которой я мог или не мог упомянуть вам в то время, заключалась в том, что я очень глупо позволил опытному офицеру по имени Кристофер Портер прочитать отчет первым".

- Вы уж точно никогда не говорили мне об этом!

- В таком случае это была оплошность, за которую я прошу прощения. Мое единственное оправдание - я был перегружен работой. Это одно из последствий работы на две стороны. Это как работать на двух работах".

Шефер встал и сердито подошел к окну, а затем зашагал взад и вперед по комнате. - Это больше, чем оплошность, Ласситер, это халатность. Но это было что... шесть, семь лет назад? Почему ты чувствуешь себя так настойчиво, что должен признаться в этом сейчас?

Ласситер кашлял дольше, чем казалось необходимым, и колебался. "В то время я, очевидно, не знал, о чем этот отчет, поэтому я попросил Портера прочитать его первым. К счастью, Портер не придал этому значения и посоветовал забыть об этом. Только тогда я прочитал это: я отправил вам копию и удалил все следы оригинала из реестра, и все было хорошо в течение последних семи лет. Однако, короче говоря, похоже, что бывший коллега Портера по имени Эдгар недавно появился в доме Портера и спросил его о деле Краузе.

Шефер резко перестал ходить по комнате. 'Когда это было?'

'Несколько недель назад. Портер на пенсии и живет в Кембридже. Память его, кажется, ухудшается, но он сказал другому бывшему коллеге, что Эдгар появился и спросил его о Краузе и даже забрал с собой несколько коробок с бумагами. Ронни Кастл рассказал мне об этом и решил, что мы вдвоем должны пойти и увидеть Эдгара. Эдгар был довольно правдоподобен, должен сказать. Сказал нам, что имя Краузе всплыло как очень короткая часть более длинного разговора. Он сказал, что никогда не видел ни одной папки, а бумаги, которые он забрал, были просто ненужными вещами, которые он убрал в качестве одолжения и сжег в своем саду.

Шефер встал и некоторое время ходил по комнате, глубоко задумавшись. "Это не очень хорошая ситуация". Он вернулся на свое место, передвинул его прямо напротив Ласситера и смотрел на него, пока говорил. "На самом деле, это невыносимая ситуация. Вы всех нас разоблачили. Я даже был упомянут в этом отчете!

"Вряд ли моя вина, Рейнхард, если кто-то..."

"Ваша работа, Ласситер, - и всегда заключалась в том, чтобы ничего из этого не вышло наружу, чтобы никто не поставил под угрозу наши планы или нашу безопасность. Это не так много, но вы даже не можете справиться с этим. Мы должны предположить, что у этого Эдгара есть файл и он может связаться с властями. Напомни мне, кто еще жив?

- Ты имеешь в виду тех, за кого я несу ответственность? Только четверо из них. Конрад Хартманн живет в Кенте, где его зовут Мартин Пейдж. Лотар Мейер в Ноттингеме, его зовут Кристофер Вейл. Кристиан Шефер находится в месте под названием Хаддерсфилд, недалеко от Лидса. Его зовут Том Хартли. Арнольд Бауэр живет в Челтнеме, недалеко от меня, как оказалось: его зовут Тони Нортон. Все они ведут то, что вы бы назвали очень обычной жизнью.

"Плюс капитан Кентербери".

'Конечно'

- Вы знаете, что вам нужно сделать, не так ли, Ласситер?

Англичанин кивнул с пустым выражением лица. Немец наклонился ближе и заговорил угрожающим тоном. - Если этому Эдгару интересно то, что сказал Краузе, он, несомненно, проведет расследование. Если он это сделает, есть большая вероятность, что он приблизится к вашим четверым. И если это произойдет, мы все в беде, не так ли?

Ласситер медленно кивнул, страх теперь медленно заменял опустошенное выражение.

- Значит, ты должен убедиться, что они замолчали, прежде чем Эдгар до них доберется. Вы ведь понимаете, о чем я говорю, не так ли?

- А Кентербери?

"Особенно Кентербери".

## Глава 15


Лондон

июль 1976 г.

Это было хорошо, Виктор умолял его найти этих рекрутов, но Эдгар знал, что это была задача, которая на первый взгляд показалась бы простой иголкой в стоге сена. Даже если предположить, что кто-то из новобранцев СС добрался до Британии, выследить их спустя более тридцати лет казалось практически невозможным.

Но было одно, что давало Эдгару надежду. В своих показаниях Краузе упомянул, что новобранцам придется использовать свои настоящие имена, пока они не сбегут. Чем больше Эдгар думал об этом, тем больше он понимал, что, возможно, все-таки что-то осталось.

***

- Все, что я могу сказать, сэр, это то, что это в высшей степени ненормально, и если бы не тот факт, что нас осталось так мало со времен прежних дней, я бы не согласился с этим. Как бы то ни было, я действительно не уверен...

Эдгар находился в коридоре под Сенчури-Хаус, штаб-квартирой МИ-6. Он знал, что подвал тянется, как щупальца, под зданием, но у него никогда не было причин проникать в них так далеко. Ему удалось уговорить Уокера - одного из старых клерков МИ-6 - помочь ему в воскресенье и никому об этом не рассказывать.

- Видите ли, сэр, - я уверен, вы помните, - когда МИ-9 сворачивалась, когда бы она ни была, в 45-м, 46-м, она более или менее зачахла, так сказать, на корню, не так ли? Поберегите голову, пожалуйста, сэр, потолок здесь немного провисает. МИ-6 унаследовала его работу, не так ли? Естественно, все британские военнопленные к тому времени были благополучно учтены. Вокруг было еще несколько немцев, но их было немного. Значит, больше не было никакой роли для МИ-9? Вот почему все их файлы попали сюда. В то время я был младшим клерком в регистратуре, сэр, как вы знаете. О дорогой сэр, я же предупредил вас о потолке - пол здесь тоже немного неровный, будьте осторожны. А теперь просто позвольте мне открыть эту дверь, и тогда мы более или менее там.

Дверь, которую открыл Уокер, вела в комнату, похожую на клетку, с рядами полок, нагруженных файлами, огромными гроссбухами и коробками. Запах и пыль свидетельствовали о том, что здесь уже несколько месяцев, если не дольше, никого не было.

"В этой комнате, сэр, хранятся файлы и документы, касающиеся нацистских военнопленных, содержащихся в этой стране. Это то, чего вы добивались, не так ли?

Эдгар кивнул.

"Досье на нацистов, которых держали в плену на континенте и в других местах, но не привезли сюда, находятся в другой комнате. Вам они не понадобятся, не так ли?

"Все будет хорошо, Уокер. Я очень благодарен. Объясните, как они организованы?

"МИ-9 были очень дотошны, сэр. Они расположены по годам, когда заключенные были доставлены в эту страну, а затем по алфавиту в пределах этих лет, если вы понимаете, что я имею в виду. Там есть письменный стол и лампа на нем, которая может даже работать. Как насчет того, чтобы я оставил вас здесь ненадолго, а сам пошел выпить чашку чая, а?

***

Всего через час Эдгар бормотал молитвы благодарности тому идиоту из немецкой разведки, который думал, что им не нужно менять немецкие личности молодых новобранцев СС, которых собирались захватить союзники. Конечно, он мог видеть некоторую логику в их размышлениях: рекрутам было о чем подумать, не беспокоясь о том, чтобы принять и запомнить другую личность. Всегда существовала опасность, что во время допроса может быть раскрыта ложная личность, что, в свою очередь, может привести к тому, что весь их безумный план рухнет. Тем не менее, это нарушило множество правил разведки: использование настоящих имен означало, что рекрутов можно было отследить.

Поскольку Вернер, Шредер и Мёллер были мертвы, Рихтер, по-видимому, жил где-то в Западной Германии, а Вебер - в Берлине, Эдгар знал, что он ищет не более пяти из первоначальных десяти новобранцев.

В больших, обтянутых кожей и слегка заплесневелых журналах были указаны имена, звания и порядковые номера всех немецких военнопленных, которые были доставлены в Соединенное Королевство в 1945 году. В последующих столбцах аккуратным почерком на меди были указаны полки военнопленных, где они были схвачены, в каких лагерях содержались и когда были освобождены. Эдгару потребовалось менее получаса, чтобы обнаружить, что Арнольд Бауэр, Конрад Хартманн, Лотар Мейер и Кристиан Шефер были схвачены как члены СС и доставлены в лагеря для военнопленных в Соединенном Королевстве в 1945 году. Хан.

Но то, что обнаружил Эдгар, вызвало в нем дрожь страха. В слабом свете лампы на столе он прочитал по три слова в последней колонке рядом с каждым из имен.

Сбежал, не пойман.

Эдгар тщательно переписал детали рядом с каждым из четырех имен в свой блокнот. К тому времени, когда Уокер вернулся, стол был завален бухгалтерскими книгами, а рядом на полу лежала куча папок. Эдгар притворился раздраженным.

- Удачи, сэр?

"Бойся не Уокера. Это всегда было долгим шагом, но у меня не было достаточно приличной информации для начала. Тем не менее, ничего не рискнули, ничего не выиграли..."

***

- И это все честно, Эдгар? Вы мне это точно обещаете?

Эдгар кивнул. Он чувствовал себя неловко. Детектив-суперинтендант Пэджет настоял на том, чтобы они встретились в полицейском пабе в Виктории, а не в том месте, которое выбрал бы Эдгар. Ему не нравилось их недружелюбие и их масонские рукопожатия, и он не доверял полиции в целом, особому отделу в меньшей степени и детективу-суперинтенданту Пэджету в частности, но ему нужна была огромная услуга, и Пэджет был его единственным вариантом.

- Просто ты втянул меня в неприятности перед Эдгаром, делая тебе одолжения.

- Это не услуга, как вы выразились, Мартин.

- Так что же тогда?

Эдгар наклонился ближе к Пэджету над шатким влажным столом между ними. Струйка пролитого пива потянулась к нему, и он поймал ее рукавом. Он взял себя в руки, изо всех сил стараясь не показаться покровительственным. Возможно, называть Пэджета "Мартином" было плохой идеей.

- Ну, во всяком случае, это я делаю тебе одолжение. В ваши обязанности в Отделении входят крайне правые, не так ли?

Пэджет кивнул, начиная проявлять интерес. - Среди прочего, да.

- И это включает нацистов?

Глаза Пэджета расширились. Эдгар был уверен, что один или два человека, стоявшие рядом с ними, обернулись. "Да, не то чтобы я сталкивался с ними в течение многих лет, если не считать бедных нищих, которых делят на секции, потому что они думают, что они Адольф Гитлер".

- Если в этом Мартине что-то есть, то это дело будет вашим, и я могу вам обещать, что оно будет настоящим пером в вашей шляпе. Вы можете сказать, что это произошло от контакта: мне не нужны никакие кредиты".

- Не то чтобы я верил тебе, Эдгар, но продолжай.

"Я дам вам конверт: внутри него имена четырех немецких военнопленных, бежавших из плена в этой стране в 1945 году. re единственные немецкие военнопленные, которые бежали в этой стране и никогда не были пойманы. Я уверен, что ни один из них не использовал свое немецкое имя с того дня, как они сбежали, но кто знает... где-то в файле может существовать одно из этих имен. Стоит попробовать. Я знаю, что в наши дни ваши системы очень сложны.

- Я бы не возлагал слишком больших надежд, Эдгар.

- Я тоже, но если есть что-то, это раскроет очень большое дело, могу вам обещать. Если вы что-нибудь получите, свяжитесь со мной обычным способом.

Эдгар и Пэджет встали одновременно. Они были снаружи и уже начали расходиться, когда Пэджет поспешил за Эдгаром. - Ты собирался дать мне конверт, Эдгар?

- Он в кармане твоего пиджака, Пэджет!

***

Эдгар не возлагал больших надежд, но Пэджет был очень дотошным. Если он ничего не нашел, значит, этого не было. Тем не менее Эдгар был потрясен, когда всего через неделю в восемь часов вечера в его доме в Дорсете зазвонил телефон. "Нет, - ответил он с характерным раздражением, - мы совершенно точно не таксомоторная компания". Вскоре после этого он вывел собаку на прогулку и набрал номер Суррея из телефонной будки возле паба. Он позволил телефону прозвенеть три раза, прервал вызов, подождал одну минуту и позвонил снова.

- Это было быстро, - сказал Пэджет.

- Похоже, вы тоже были?

- Думаю, вы захотите встретиться как можно скорее.

***

Они встретились на следующее утро в парке Сент-Джеймс. Эдгар наблюдал с моста через озеро, как Пэджет вошел в парк через торговый центр, как ему было приказано, обойдя северо-восточный берег озера, а затем вдоль его южного края, пока Эдгар проверял, не преследуют ли полицейского. Удовлетворившись, Эдгар присоединился к Пэджету, который шел по тропинке, параллельной улице Бердкэйдж, в направлении Букингемского дворца.

- У тебя есть что-нибудь, Пэджет?

Они остановились у скамейки. Когда они сели, Пэджету потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться и зажечь сигарету, выкурив половину сигареты, прежде чем заговорить. Эдгар заметил, что Пэджет втиснул потрепанный портфель между своим телом и подлокотником скамьи.

"В прошлом месяце человек по имени Кристофер Вейл погиб в дорожно-транспортном происшествии в Ноттингеме. Несколько лет назад - в 1970 году, если быть точным, - г-н Вейл передал своему поверенному запечатанное письмо с очень строгими инструкциями, что оно должно храниться и открываться только в случае его смерти. Была сопроводительная записка о том, что, если мистер Вейл не умер естественной смертью, поверенный должен передать запечатанное письмо в полицию. Поскольку его клиент не умер естественной смертью, поверенный так и сделал в соответствии с его инструкциями. В письме содержались утверждения политического характера, поэтому оно было передано в местный спецотдел. По стандартной процедуре они отправили нам оригинал, а копию оставили себе. У меня есть письмо для тебя, Эдгар, - Пэджет постучал по портфелю рядом с собой. - Я даю вам оригинал на случай, если кто-нибудь из ваших ученых захочет проверить пишущую машинку или бумагу. Я сохранил копию. У меня, без сомнения, будут проблемы из-за этого, но эй, хо.

Эдгар терпеливо ждал, пока Пэджет продолжит.

- Давай, Пэджет, скажи мне, что в письме.

- Детали были введены в нашу систему, которая, как вы на днях признали, теперь довольно сложна. Итак, когда я начал изучать имена, которые вы мне дали, угадайте, что выдало?

- Вы сказали: Кристофер Вейл?

- Ну, в том-то и дело, Эдгар. Я не знал о Кристофере Вейле, не так ли? Оказывается, Кристофер Вейл утверждает, что его настоящее имя Лотар Мейер.

## Глава 16


Письмо Лотара Мейера

Для предъявления по месту требования

Ноттингем, январь 1970 г.

Это письмо написано в некоторой спешке, потому что в последнее время у меня были серьезные основания опасаться за свою жизнь. Если обстоятельства моей смерти означают, что вы сейчас читаете это письмо, я прошу вас не отмахиваться от того, что я должен сказать, как от истины, как бы маловероятно это ни казалось.

Эдгар с трудом прочитал эти два предложения. Они были нацарапаны, очевидно, в спешке, карандашом на одном листе бумаги, и ему пришлось поднести страницу к свету, чтобы их увидеть. Перевернув страницу, он с облегчением увидел, что остальная часть документа напечатана.

Хотя сейчас меня зовут Кристофер Вейл, на самом деле я родился как Лотар Мейер в ноябре 1926 года в Бремене на севере Германии. Мой отец был клерком в финансовой компании, а мать была домохозяйкой. У меня был брат Конрад, который был на три года старше меня. Я не хочу, чтобы это стало автобиографией, поэтому я не буду слишком много рассказывать о своем раннем детстве. Я бы сказал, что это было, пожалуй, среднее: я хорошо учился в школе, но не был исключительным. Моя семья не была политической, но мой отец вступил в нацистскую партию за год или два до начала войны. Я вступил в Гитлерюгенд где-то в 1940 году, как и большинство мальчиков моего возраста. Моя мать умерла в 1942 году. Я помню, что она болела несколько месяцев, но я не знал, что она так серьезно больна. Ее смерть стала для нее ужасным потрясением, но это было военное время, и смерть была гораздо больше частью повседневной жизни. Мой брат был в армии с 1940 года. Он не вернулся домой, когда умерла моя мать. Я думаю, что в последний раз я видел его, когда он был дома в отпуске в 1941 году.

Так что дома были только я и отец. Я бы сказал, что у нас были формальные, а не близкие отношения. К 1943 году большую часть времени вне школы я проводил в Гитлерюгенде. В конце 1943 года моего отца призвали в вермахт и отправили воевать на Восток. В то же время меня завербовали в СС. После тренировок в некоторых местных лагерях меня отправили в большой тренировочный лагерь СС в Клагенфурте в Австрии, или, по крайней мере, в Австрии.

Я хорошо себя чувствовал в лагере, меня высоко ценили, и мне сказали, что я кандидат в офицеры. На упражнениях я был очень уравновешенным и показывал здравый смысл. Ранней весной 1944 года я думал, что меня вот-вот переведут в передовую часть, но этого не произошло.

***

Эдгар хранил конверт, который Пейджет передал ему в парке, нераспечатанным, пока вечером не вернулся домой в Дорсет. После ужина с женой и торопливой прогулки с собакой он удалился в свой кабинет и достал из сейфа конверт. Основная часть документа была аккуратно напечатана на пятнадцати страницах с текстом на одной стороне страницы. Эдгар устроился в своем клубном кресле и начал читать.

История была почти идентична истории Бернхарда Краузе и Карстена Мёллера и подтверждала их. Мейер объяснил, как он всегда преуспевал в английском в школе и интенсивно изучал язык в Клагенфурте, прежде чем его перевели в дом в Магдебурге. Из Эссена он присоединился ко 2- й танковой дивизии СС, также известной как "Дас Райх". Он рассказал о том, как его подразделение сражалось в битве за Арденну, отчаянной и в конечном итоге провалившейся арьергардной операции нацистов. В канун Нового 1944 года они оказались в ловушке возле Динана в Бельгии, пытаясь пересечь реку Маас. На следующий день он и присматривавший за ним штурмбаннфюрер сдались американцам.

Мейер продолжал объяснять, как он попал в Англию, как и все заключенные СС. К концу февраля его перевели в лагерь для военнопленных в Чешире, но он сбежал и пробрался в одну из конспиративных квартир, о которых им рассказали. Тот, к которому он отправился, находился в Шепердс Буш, в Западном Лондоне. Мейеру тогда было бы восемнадцать.

***

Я с облегчением обнаружил, что нашел место назначения, хотя прекрасно осознавал, что мое путешествие достигло самой опасной точки. Я последовал протоколу и прошел мимо дома. Насколько я мог судить, все было в порядке: в окне верхнего этажа не было красной вазы, предупреждающей меня не приближаться к дому.

Я использовал большой латунный молоток, как было указано: два громких стука, двухсекундная пауза и еще два стука. Прошла добрая минута, прежде чем я услышал какой-либо звук внутри дома, кто-то двигался из задней комнаты, а затем в коридор, прежде чем открутить болты вверху и внизу входной двери. Как только засовы были отвинчены, я услышал женский голос из-за все еще закрытой двери. - Кто это?

Подруга вашей племянницы - она сказала, что я могу остаться на ночь, если понадобится. После паузы она ответила: а что это за племянница? Екатерина, я ответила . Еще одна пауза, прежде чем дверь приоткрылась, и меня впустили.

Мы стояли вместе в коридоре, который теперь был полуосвещен из-за задней кухни. Тогда она казалась мне пожилой, хотя сейчас я понимаю, что ей было за пятьдесят. Она была худенькой, с металлически-седыми волосами, доходившими до плеч, и одета в толстый коричневый кардиган, накинутый на черную юбку. Подавляющим первым впечатлением, которое у меня было о доме, был запах. Это трудно описать, но это была смесь газа, угольного пламени, жареной пищи и запаха тела. Как я узнал, гигиена не была приоритетом в доме.

Я последовал за ней в темную комнату в задней части, рядом с кухней и выходящей на небольшой сад. Высокий мужчина стоял в тени в задней части комнаты, и как только я вошел, он опустил затемняющую ткань, а затем задернул шторы. Женщина указала на кресло, и я сел. Она включила маленькую лампу, отбрасывавшую какой-то слабый свет на всю комнату, прежде чем молча пройти на кухню и вернуться с чашкой чая, хлебом и джемом, поставив их на маленький столик рядом с тем местом, где я сидел. . Она села на диван напротив меня.

Мужчина встал спиной к окну и обратился ко мне на ужасающем немецком языке: для меня было честью встретиться со мной; они надеялись и молились, чтобы кто-нибудь из нас появился; Я не должен сомневаться в их приверженности Рейху. Его глаза были почти закрыты, но когда он говорил, они медленно открывались, настолько, что к тому времени, когда он закончил, они были широко открыты, не мигая.

Жена оборвала его. Она назвала его Кеном и несколько резко напомнила, что по-немецки говорить нельзя. Это было слишком опасно. Женщина сжала одну из моих рук обеими руками, ее костлявые пальцы крепко сжимали меня. В ее глазах были слезы. Ее звали Линда, как она мне сказала, их фамилия была Фрост. Это была такая честь, они мечтали встретить кого-то вроде меня. Я понятия не имел, какова жизнь в этой стране: евреи контролировали все, и мы в конечном итоге стали частью советской империи. Такие люди, как я, давали им надежду. Они не сомневались, что Германия победит. Разве я не согласился?

Я не знал, что ответить. Теперь я предположил, что это не ловушка. Это был мой безопасный дом, и это были мои хозяева, но, несмотря на то, что я был хорошим членом СС, я знал, что война проиграна.

Хотя я был предан своей миссии, в глубине души я должен был осознавать ее тщетность или, по крайней мере, что ее шансы на успех были ограничены. И все же эти люди казались такими... странными. Я находился в тускло освещенной и вонючей гостиной в западной части Лондона, с явно английскими нацистами, которые были вполне убеждены в триумфе Германии и чье здравомыслие, казалось, подвергалось сомнению. Все это казалось совершенно неуместным. Сейчас, оглядываясь назад, это кажется почти комичным, но я помню, что в то время чувствовал себя крайне некомфортно.

Женщина объяснила, что я останусь в доме на "несколько недель". Ни при каких обстоятельствах я не должен был покидать его. Наверху было две спальни, а у меня была маленькая сзади. Я должен был оставаться там как можно дольше. Если мне нужно было спуститься днем, я не должен был входить в переднюю комнату или подходить к входной двери. Я никогда не должен был открывать входную дверь или звонить по телефону. В потолке лестничной площадки наверху был люк, ведущий на чердак. Они покажут мне, как туда попасть. Если кто-нибудь приходил в дом, я должен был уйти на чердак, пока его не впустили.

Она объяснила, что они живут одни и редко принимают гостей, и особенно избегают их, пока я нахожусь там. Линда сказала мне, что, как только это станет безопасно, они свяжутся со "своими людьми" (так она их всегда называла), чтобы сообщить им, где я нахожусь. Они, в свою очередь, подтолкнут меня, когда придет время.

К этому этапу я был измотан. Все, что я хотел сделать, это спать. Но было совершенно очевидно, что Линда и Кен были так взволнованы присутствием члена СС, что собирались в полной мере воспользоваться этим.

Линда была уверена, что я хочу знать о них все. Я был бы более чем счастлив подождать до следующего дня, но ей это было ни к чему. И она, и Кен вступили в Британский союз фашистов - партию Освальда Мосли - в декабре 1932 года, вскоре после его образования. Но вскоре они почувствовали, что это недостаточно жестко для них. Слишком мягко по отношению к евреям , сказала она. Они высказывали эти опасения на собраниях и начали чувствовать себя на периферии организации. Где-то в конце 1935 или 1936 года к ним подошел мужчина, вскоре после ухода с партийного собрания. Он полностью понял их точку зрения, сказал он им. Подобных взглядов придерживались многие, но они должны понимать, что партия должна заботиться о своем публичном имидже. Он сказал, что если бы они были готовы сделать то, о чем он собирался их попросить, то они могли бы помочь "делу" - так, по словам Линды, он описал это - самым эффективным образом. Линда сказала, что они договорились встретиться с этим человеком в пабе за Хеймаркетом на следующей неделе. И она, и Кен подозревали, что этот человек может быть связан с Германией. Мужчина объяснил, что хотел бы, чтобы они тихо ушли от фашистов и не занимались никакой политической деятельностью. Они должны были вести обычную жизнь. Время от времени он поддерживал с ними контакт и в подходящий момент подходил к ним и просил их о помощи. Они встречались с ним время от времени, может быть, раз в полгода или около того. Эти визиты продолжались даже тогда, когда началась война. Они всегда встречались в пабе в центре Лондона, но "конфиденциальные" части их разговоров происходили на улице.

По словам Линды, около четырех месяцев назад мужчина неожиданно появился в их доме. До этого он никогда не был там, и они понятия не имели, что он знает, где они живут. Он объяснил, что "его люди", как выразилась Линда, могут ожидать "посетителей", и он ищет надежных и преданных людей, которые могли бы присмотреть за ними, может быть, на несколько дней, а может быть, даже на несколько месяцев. Это было небезопасно, но сослужило бы делу большую службу.

Затем заговорил Кен. До сих пор он сидел молча, изредка кивал, но всегда смотрел на меня не отрывающимся взглядом, как будто не мог поверить в то, что видел. Он сказал, что они начали подозревать, что этот человек работает на немцев, но теперь они были уверены, и они также были уверены, что хотят сделать все возможное, чтобы помочь. "Давным-давно, - сказал он, - они поняли, что настоящими врагами Британии были евреи и коммунизм, а война против Германии была "ошибкой". Он был уверен, что британский народ вскоре пожалеет о том, что воевал "не на той стороне", как он выразился. Они сказали мужчине, что для них будет честью помочь, и он объяснил, что они должны делать, как обеспечить безопасность дома, все меры предосторожности, которые они должны принять, сигналы, которые они должны подать.

К тому времени, должно быть, стало очевидно, насколько я устал, и они проводили меня наверх. Моя спальня была маленькой и несколько суровой, но достаточно удобной. Там была односпальная кровать, шкаф, тумбочка и полка с несколькими книгами. Ванная находилась по соседству, комната, которая нуждалась в тщательной уборке и имела отчетливый запах сырости, который, должно быть, в значительной степени был связан с постоянно закрытым окном. Это четко отражало их стандарты гигиены: кусок мыла на раковине был грязным, а тот, что на краю испачканной ванны, был таким же плохим, с вросшими в него волосами.

Я быстро погрузился в рутину. Я спускался вниз в семь утра и завтракал с ними. Они оба работали канцелярскими работниками в соседней больнице Хаммерсмит, и когда они уходили на работу около половины седьмого, я возвращался в свою палату. Передняя комната всегда была заперта - за время моего пребывания в этом доме я ни разу в нее не заходил, - а их спальня, еще одна комната, в которую я ни разу не заходил, была заперта днем.

Я могла спуститься вниз, пока их не было, но только на кухню, и даже тогда мне нужно было вести себя как можно тише. Днем я не мог зайти в заднюю гостиную, потому что занавески не были задернуты, чтобы не вызывать подозрений. Так что я осталась в своей спальне, читала любую книгу, которую могла найти, и лежала на кровати, думая и мечтая.

Естественно, у меня было слишком много времени на раздумья. Я чувствовал себя в доме в достаточной безопасности: меня никто никогда не посещал, и, несмотря на то, что он находился в оживленной части Лондона, он чувствовал себя довольно изолированным. Но я начал по-настоящему беспокоиться о том, насколько в целом я в безопасности в Англии, и во время моего пребывания я никогда не расслаблялся.

Я почти не спал по ночам, прислушиваясь к каждому звуку. Днем я дремала, но никогда не чувствовала себя отдохнувшей. Когда Кен и Линда были в доме, атмосфера была напряженной. Они были такой странной и скрытной парой со своими странными привычками. Хотя они явно были в восторге от того, что в их доме остановился член СС, со мной они могли быть очень краткими. Им не нравилось, когда им задавали вопросы, и если я делал что-то, что они не одобряли, они начинали дуться на несколько дней.

Я должен упомянуть о событиях 20 апреля , через несколько недель после моего приезда. Это была пятница, и я должен был узнать, что это был единственный вечер недели, когда Морозы почти расслабились. По пути домой с работы мистер Фрост собирал рыбу с жареным картофелем, а мы сидели в задней комнате и ели их из газеты, запивая стаканом теплого имбирного пива. Я также должен добавить, что по пятницам, когда они ложились спать, сквозь стены можно было безошибочно узнать звуки их занятий сексом. Шум будет длиться либо очень короткое время, либо очень долго. Было слышно, как миссис Фрост издавала то ободряющие, то предостерегающие звуки. Они никогда не звучали так, как если бы они наслаждались собой.

В эту пятницу, после того как рыбу с жареным картофелем убрали (я помню, как мистер Фрост вытер засаленные руки о серые брюки, которые он всегда носил), они вернулись в заднюю комнату, проверили затемнение и шторы. закрыл дверь и налил три стакана хереса. Знал ли я, какой сегодня день, спросили они? Я не был, к их тревоге. Это был день рождения фюрера: какой солдат СС не знал бы об этом! Затем мистер Фрост произнес длинный тост за Гитлера на своем ужасающем немецком языке, который был настолько плох, что я не мог толком разобрать, что он говорил, кроме чего-то о вечном Рейхе. Затем он восторженно произнес "Зиг хайль" с нацистским приветствием. Его жена сделала то же самое, как и я. Затем мы произнесли тост за фюрера, выпив маленький стакан сладкого хереса, прежде чем обменяться рукопожатием. Когда эта странная церемония закончилась, я заметил, что у обоих на глазах были слезы.

В другие вечера мы ели еду, приготовленную миссис Фрост, как только она приходила с работы. Еда была предсказуемой и простой, и лучшее, что обычно можно было сказать о ней, это то, что она была горячей. Мы ели втроем, сидя в тишине за маленьким обеденным столом в задней комнате. После ужина мы сидели на мягких стульях в той же комнате и слушали радио, громадное приспособление с плохим приемом. Изюминкой вечера станут новости. В новостях любые упоминания о войне сопровождались репликами обоих. Плохие новости всегда отвергались как "еврейская ложь". Здесь я должен указать, что под "плохими новостями" я подразумеваю плохие новости с немецкой точки зрения, а их было много. В начале мая было сообщение об освобождении Дахау, сопровождавшееся большим качанием головой и комментариями "лжи". Новость о самоубийстве Гитлера была воспринята с недоверием, как и о взятии Берлина Красной Армией днем позже. На следующей неделе мы услышали о капитуляции Германии, и не только по радио - мы могли слышать людей, выходящих на улицу, и звуки стихийной уличной вечеринки. Миссис Фрост вышла из комнаты в слезах и сразу легла спать. Мистер Фрост неподвижно сидел на диване, его немигающие глаза смотрели в стену, его кулаки были крепко сжаты.

Я пробыл в доме в Шепердс-Буш четыре месяца, и к этому времени моя выносливость уже достигла предела: я не знал, сколько еще смогу продержаться, запершись в этом жалком вонючем доме. Всего через несколько дней после того, как мы узнали о бомбе в Хиросиме, в первую неделю августа, в дверь постучали, когда мистер Фрост убирал тарелки. Я быстро поднялся наверх и на чердак, откуда мог только разобрать звук открывающейся двери и много разговоров. Через пять минут в люк постучали. Пожалуйста, могу я спуститься?

В задней комнате мистер и миссис Фрост стояли вместе, лицом к высокому мужчине, стоявшему спиной к окну. Когда я вошел в комнату, он, прихрамывая, подошел ко мне и тепло пожал мне руку. - Я очень рад познакомиться с вами, Лотар.

Он привез с собой небольшой чемодан с одеждой и туалетными принадлежностями, а также новый комплект документов, удостоверяющих личность. Я должен был ознакомиться со своей новой личностью, а затем выйти из дома в девять часов через маленькую боковую калитку в саду. Вдоль дороги, ведущей к дому, я видел темно-зеленый фургон "Моррис-8" на противоположной стороне дороги. В фургоне был водитель, и если на приборной доске была свернута газета, я знал, что все в порядке. Я должен был пройти мимо фургона и, если никто не смотрит, забраться внутрь через заднюю дверь. На полу лежали одеяла, и я должен был лечь на них и укрыться. Путешествие могло занять до трех часов. Этот человек уезжал сейчас, но должен был встретиться со мной "через день или два" в следующем пункте моего назначения.

Пока я изучал свою новую личность, миссис Фрост принесла мне чашку чая и бутерброд с сыром, и мы втроем уселись в тишине в задней комнате, свет был выключен, но затемнение и шторы были открыты, чтобы мы могли наблюдать, как темнеет. Радио было включено, но теперь только для музыки: после взрыва бомбы в Хиросиме Морозы, казалось, сдались и перестали кричать на радио и обвинять Би-би-си во лжи. После капитуляции Германии они впали в состояние траура.

В девять часов мистер Фрост прошел на кухню и тихонько отпер дверь, ведущую в сад. Я смотрел, как он осторожно подошел к садовой калитке, отпер ее и толкнул дверь достаточно далеко, чтобы увидеть улицу сбоку от дома. Видимо довольный, он вернулся в дом. Все было ясно, сказал он мне. Фургон "Моррис-8" был припаркован там, где они сказали. Я должен уйти сейчас.

Я прошел на кухню, и Морозы последовали за мной. Повисла неловкая тишина, пока я думал, что делать дальше. Должен ли я благодарить их обильно или просто ускользнуть? Я обернулся, а они оба стояли прямо позади меня, как бы преграждая мне путь в дом. Я пожал руку мистеру Фросту, который торжественно пожал мне руку. Затем я пожал руку миссис Фрост. Честно говоря, она, казалось, с облегчением увидела, что я ухожу.

Я предположил, что изначально им было приятно заботиться обо мне из-за их симпатий к нацистам, но со временем я думаю, что чудовищность того, что они делали, что в конце концов влекло за собой смертную казнь, стала слишком большой нагрузкой. Четыре месяца были долгим сроком, возможно, дольше, чем они рассчитывали.

***

Эдгар отложил письмо и прошелся по кабинету, проверил, заперта ли дверь, прежде чем включить лампу для чтения и вернуться к документу Мейера. В нем подробно рассказывалось о том, что произошло дальше: как его новая личность просуществовала недолго, и последовала серия новых личностей, перемещающихся по стране, пока, наконец, не обосновавшийся в Ноттингеме как Кристофер Вейл. Он нашел работу инженером, но так и не женился. Он решил, что секреты, которые он хранит, станут несправедливым бременем для всех остальных.

Вскоре после переезда в Ноттингем, в 1956 году, на его раскопках появился капитан Кентербери. Англичанин объяснил, что после своего возвращения в Англию некоторое время находился в заключении, но теперь у него была новая личность. Его работа заключалась в том, чтобы поддерживать связь с Лотаром Мейером "и остальными". Кентербери звонил ему: сначала еженедельно, потом ежемесячно, и они встречались раз или два в год. Несколько лет велось какое-то нерешительное притворство, что их миссия все еще существует, с разговорами о том, как ситуация в Европе меняется в их пользу, как Четвертый рейх перегруппировывается в Южной Америке. Но у Мейера были сомнения, и к середине 1960-х годов стало ясно, что работа капитана Кентербери ограничивалась присмотром за ним, гарантией того, что он не попадет в неприятности и держит язык за зубами.

Однако за несколько недель до того, как Мейер написал свое письмо, подход капитана Кентербери был более угрожающим, он делал всевозможные угрозы о том, чтобы никому не сказать ни слова. Это, как он писал, было причиной того, что он все записал. Он волновался и чувствовал, что его жизнь в опасности. После этого письмо, казалось, внезапно обрывается, но, когда Эдгар поднял последний лист, свет что-то уловил на его обороте. Это был плотный карандашный почерк, похожий на тот, что был на первом листе, но настолько бледный, что ему пришлось взять его к своему столу и осветить страницу светом мощной настольной лампы.

март 1970 г.

Причина недавнего угрожающего тона Кентербери сегодня стала очевидной. Я пишу эти заметки поздно ночью, сразу после моего возвращения в Ноттингем, и я намереваюсь передать это письмо моему адвокату утром в срочном порядке. У меня даже нет времени напечатать это, так как мою пишущую машинку ремонтируют, и я не могу больше рисковать и ждать. Вчера - это была суббота - мне позвонил капитан Кентербери. Сегодня я должен был поехать в Бирмингем и встретиться с ним в отеле недалеко от вокзала, где он забронировал небольшой конференц-зал на первом этаже.

Когда я приехал, я был потрясен, обнаружив, что я был не один. Присутствовали также трое моих товарищей-новобранцев. Это был первый раз, когда мы виделись с конца 1944 года. Поскольку прошло так много времени, капитан Кентербери представил нас всех, и не только по нашим настоящим именам - немецким, под которыми мы знали друг друга, - но и по английским именам. которым мы сейчас воспользовались. Для меня это было удивительно, но не больше, чем многое, связанное с этой миссией. Вот имена остальных трех. Надеюсь, их английские имена правильные, мне пришлось их запомнить.

Конрад Хартманн (Мартин Пейдж)

Кристиан Шефер (Том Хартли)

Арнольд Бауэр (Тони Нортон)

Капитан объяснил, что мы четверо были единственными из нашей группы в Англии. Ни о ком другом он ничего не сказал. Недавно, по его словам, произошел сбой в системе безопасности. Он не стал вдаваться в подробности об этом, но сказал, что это было очень серьезно и могло разоблачить всех нас, но, как он заверил нас, "с этим разобрались".

Затем он сказал нам, что скоро в комнату войдет кто-то еще. Ни при каких обстоятельствах мы не должны были оборачиваться. Мы должны были ничего не говорить и продолжать смотреть вперед. Вскоре после этого капитан Кентербери вышел из комнаты. Когда он вернулся, он был не один. Он стоял впереди, в то время как другой человек оставался в конце комнаты, мы стояли к нему спиной. Когда он говорил, это было по-английски, с акцентом, который я бы назвал аристократическим. Он звучал довольно молодо, хотя мне было бы трудно дать лучшее описание, чем это.

Мужчина сказал, что хочет увидеть, как мы выглядим вживую, поэтому он наблюдал за нами, когда мы вошли в отель. Он хотел, чтобы мы не сомневались, что за нами все время следят, - повторил он, - и "не только для вашей безопасности". Вот как он выразился, очень угрожающим тоном. Если у кого-то из нас были мысли о побеге, отъезде или сдаче - что-нибудь в этом роде, - то мы должны помнить, что мы совершили военные преступления, и мы не должны сомневаться, что доказательства этих преступлений скоро появятся, если мы сделаем что-нибудь глупое. .

***

Как только Эдгар закончил читать письмо, он сел за свой стол, делая пометки и глядя в окно, размышляя, что делать дальше. Для человека, выполнявшего тайные миссии в нацистской Германии, страх был редким спутником в Дорсете. Но в ту ночь, когда он запер письмо и свои записи в сейфе и тихонько обошел дом, чтобы убедиться, что все окна и двери заперты, Эдгар почувствовал, как страх поднимается в его глазах и глубоко во всех его чувствах.

Ему нужно будет привлечь Пэджета: сколько он может ему рассказать и насколько он может ему доверять?

И ему срочно нужно было увидеть Виктора.

## Глава 17


Вена, Австрия

август 1976 г.

- Это действительно лучшее место для нашей встречи?

- Вам не нравятся лодки?

- Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, Виктор. Вена... это действительно безопасно?

Крупный русский пожал плечами и плотнее закутался в пальто. Несмотря на то, что было лето, он был одет больше по-зимнему, хотя, может быть, и не по-русски. Эдгар был одет более небрежно: пиджак и рубашка, но без галстука.

"Нигде не безопасно, Эдгар. Учитывая характер того, с чем мы имеем дело, любое место в ГДР или Федеративной Республике слишком, слишком рискованно. То же самое и с вашей страной - и с моей, слишком опасно для вас въезжать в страну Варшавского договора так скоро после вашего последнего визита в одну из них.

- Но для тебя не опасно оставлять одну?

"Ха! У вас есть точка там. Ситуация похожа на ту, когда мы в последний раз были вместе в Вене, а, Эдгар? Тридцать один год назад. Кто бы мог подумать, что мир будет почти таким же опасным?

- А в последний раз, когда вы были здесь, вы отправили меня в путешествие по Дунаю.

- На самом деле это было вверх по Дунаю, и в любом случае это разные обстоятельства. Русский махнул рукой, как бы отмахиваясь от этих обстоятельств.

Они были в увеселительном круизе, и Эдгар дал указание отправиться в первый рейс дня, в который будет меньше людей. Виктор очень подробно рассказал о лодке, времени и месте, а также о том, что делать на лодке. "Садись снаружи, сзади - подальше от других людей", - проинструктировал его Виктор. - Я присоединюсь к вам, как только берег, так сказать, будет свободен. Итак, Эдгар сел в лодку на Шведенплац, как и было приказано. Он сел на левый борт, который был у причала и давал ему хороший обзор высаживающихся. Он был одним из первых на борту, но не заметил Виктора.

Они направились вверх по Дунайскому каналу, проходя под Норд-Брюке, прежде чем влиться в саму реку Дунай, медленно продолжая движение вверх по течению под аккомпанемент записанного комментария на немецком, английском и французском языках, перемежаемого ускоренной версией "Голубого Дуная". Виктора по-прежнему не было видно. Примерно через час они подъехали к городу Клостернойбург, где половина пассажиров лодки сошла на берег, чтобы отправиться в автобусную экскурсию по Венскому лесу. К лодке присоединились всего три-четыре человека, и Виктора опять среди них не было.

Лодка развернулась и направилась вниз по течению, оставаясь на самой реке, миновав вход в канал. Когда он вышел из тени Floridsdorfer Brücke, Эдгар почувствовал, как его похлопали по плечу.

'Могу ли я к Вам присоединиться?'

И теперь Виктор, который, естественно, не объяснил, где он был и почему так долго, объяснял, почему он выбрал Вену для их встречи.

- Странно, знаешь ли, Эдгар. Русский придвинулся ближе к Эдгару, что позволило ему говорить тише, несмотря на шум двигателя. "Вся проблема прежде - в 45-м - заключалась в том, должен ли этот город оставаться нейтральным после войны. Таков был план, не так ли? Затем мы взяли под свой контроль, и в конце концов он стал частью запада. Что ж, теперь, похоже, он все-таки мнит себя нейтральным городом. Посмотрите вон там... - Виктор указал налево, где над огромной строительной площадкой возвышались подъемные краны. - Здесь строят штаб-квартиру Организации Объединенных Наций. Австрийцы очень хотят собрать международные организации и предоставить им дом в Вене. Это заставляет их чувствовать себя важными, и они надеются, что люди забудут, чем они занимались на войне. В последние годы нам было очень легко работать здесь. Вена становится центром европейского шпионажа. Мы расширяем нашу деятельность в посольстве, а Евгений здесь новый глава резидентуры КГБ. Помнишь, я говорил тебе о нем? Я обучал его в Москве, и он попросил меня помочь, когда его назначили заместителем начальника резидентуры в Берлине. Так что мне не составило большого труда найти предлог, чтобы спуститься - он ценит мою помощь.

Виктор откинулся назад, выглядя очень довольным своим объяснением. Впереди маячил Рейхсбрюкке: самый знаменитый мост Вены.

- Тот документ, который я дал тебе, Виктор, показания Краузе. Надеюсь, ты осторожен с ним?

Русский кивнул, выглядя слегка обиженным тем, что Эдгар даже подумал спросить.

- И что ты с ним делаешь?

"Не волнуйтесь, у меня есть планы, и, конечно же, я осторожен. Послушай, у нас есть примерно час, чтобы поговорить с Эдгаром. А теперь скажи мне - ты сказал, что у тебя есть важная информация?

Эдгар наклонился вперед, положив руки на бедра. Виктор присоединился к нему в той же позиции. "Мне удалось получить доступ к старым файлам МИ-9, в которых подробно описаны все военнопленные, удерживаемые британцами. Согласно этим файлам, четверо из пяти пропавших без вести эсэсовцев содержались в Соединенном Королевстве как военнопленные СС. Единственный, о ком я ничего не мог найти, это Матиас Хан. Против каждого из этих четырех имен была одна и та же фаза: "сбежал, не пойман".

Эдгар сделал паузу, пока комментарии лодки боролись с ветром, чтобы указать на что-то по правому борту. "Тот факт, что им удалось бежать, сам по себе не является чем-то необычным, потому что ряд немецких военнопленных действительно бежали из лагерей в Британии. Но практически все они были отбиты: оказалось невозможным получить нужную документацию, найти места, где можно спрятаться, и подобраться к портам. Так что для этих четверых то, что они избежали захвата, было очень важным - уникальным, насколько мне известно.

- А в файлах было что-нибудь еще о них?

"Ничего: я предполагал, что все они имели фальшивые британские имена и куда-то отправились после побега. Они бы исчезли и их невозможно было отследить. Но у меня было предчувствие, чувство, что, может быть, где-то в какой-то момент за последние тридцать один год могло как-то всплыть одно из этих имен. Это был долгий путь, но попытаться стоило. В британской полиции есть специальный отдел, который, помимо прочего, занимается политическими вопросами. Как вы понимаете, Виктор, у них тесные связи со спецслужбами, и у меня там очень хороший контакт, старший офицер, который занимается делами, связанными с крайне правыми группировками. Я дал ему список из четырех имен, чтобы посмотреть, сможет ли он найти что-нибудь по любому из них.

Лодка теперь поворачивала вокруг острова и двинулась вверх по течению, обратно в центр Вены. Эдгар сделал паузу во время этого маневра, позволив Виктору переварить информацию.

"Мой контакт сказал мне, что проверил все имена в их системе. В июне этого года в автокатастрофе в городе Ноттингем погиб человек. В 1970 году - шесть лет назад - этот человек дал своему адвокату письмо, которое должно было быть передано в полицию в случае его смерти не по естественным причинам.

"Адвокат действительно передал письмо, и, поскольку оно содержало утверждения политического характера и касалось нацистов, оно попало в файлы специального отдела в Лондоне. Вот как мой контакт нашел его.

- Какой он был?

- Лотар Мейер, Виктор. Письмо существенно подтверждает то, что мы уже знаем. Мейер подробно рассказал о своей вербовке, о Магдебурге и о том, что произошло после этого. Он рассказал, как его схватили и привезли в эту страну, как он сбежал, нашел убежище в Лондоне, как его переселили после войны, где он в конце концов поселился. Капитан Кентербери поддерживал с ним связь на протяжении многих лет, но что касается их миссии - ну, как мы всегда знали, из этого ничего не вышло. Виктор, это очень длинный рассказ. У меня есть его копия для вас. Я могу понять, как занятой полицейский, читающий это, отнесется к нему как к чудаку. В конце письма Мейер объясняет, как его вызвали на встречу с капитаном Кентербери в Бирмингеме в марте 1970 года. Там Кентербери объявил, что недавно произошло нарушение безопасности, но оно было устранено".

Виктор кивнул, как будто начал понимать что-то сложное. - Это было вскоре после того, как появился отчет Краузе. Я полагаю, кто-то узнал об этом? Это очень интересно, Эдгар...

- Но не так интересно, как то, что я собираюсь раскрыть. Лотар Мейер был не один, когда встретил Кентербери в Бирмингеме. Присутствовали еще трое: Арнольд Бауэр, Конрад Хартманн и Кристиан Шефер".

Виктор удивленно посмотрел на Эдгара. - Все четверо - они, должно быть, сошли с ума!

"Не только Виктор, но и Мейер, чье английское имя было Кристофер Вейл, записал английские имена остальных..."

Русский недоверчиво покачал головой. - Но это... необычно. Это единственное слово, которое я могу придумать. Что за необычайное нарушение безопасности, о чем они могли подумать?

'Есть больше. Прежде чем собрание закончилось, Кентербери привел в комнату еще одного человека. Этот человек стоял сзади, и Кентербери приказал новобранцам не смотреть на него. Этот человек был очень опасен. Он сказал им, что за всеми ними наблюдают, и если у них возникнут мысли о побеге или что-то в этом роде, доказательства совершенных ими военных преступлений будут обнародованы".

- Мы не знаем, кто этот человек?

'Нет. Вейл - Мейер - сказал, что он англичанин, хорошо говорит и говорит по-молодому.

- А остальные трое - вам удалось их выследить?

Теперь уже была видна набережная Шведенплац. Лодка замедлила ход и протрубила в гудок. Эдгар говорил быстро, как будто хотел закончить до того, как он пришвартуется. - Я прочитал полицейский отчет о происшествии с Кристофером Вейлом. Это было то, что мы называем ударом и бегством. Свидетели описывают, как сбившая его машина, казалось, ускорилась, когда Вейл перешел дорогу, и умчалась после столкновения. Автомобиль так и не был отслежен. Кристиан Шефер, известный как Том Хартли, был художником и декоратором в городе Хаддерсфилд на севере Англии. Через неделю после смерти Мейера его нашли мертвым на стройке, где он работал: он упал с лестницы. Это было не очень высоко, но его шея была сломана. Согласно отчету полиции, он бы умер мгновенно. Арнольд Бауэр - Тони Нортон - пропал из своего дома в Челтнеме примерно в то же время, когда умер Шефер. Его тело было найдено на обочине автомагистрали М5, недалеко от того места, где он жил, через неделю после его исчезновения. Согласно отчету полиции, он скончался от множественных травм".

Эдгар на мгновение остановился. Двигатели лодки включили шумную реверсивную тягу, когда она приближалась к пристани.

- А четвертый?

- Конрад Хартманн, также известный как Мартин Пейдж, жил один в Кенте. Его жена умерла несколько лет назад, а их дочь умерла совсем маленькой. Конрад Хартманн был найден мертвым в своем доме на следующий день после того, как Мейер был сбит. Соседи позвонили в полицию и сообщили, что ночью слышали выстрел. Хартмана нашли мертвым на своей кровати с револьвером в руке. Это рассматривается как случай самоубийства".

- Там была записка или что-нибудь еще?

- Насколько я знаю, нет.

- Все это звучит очень профессионально: по учебнику, я бы сказал. Никто ничего не подозревает ни об одном из них?

- Насколько я могу судить из полицейских отчетов, нет. Самоубийство всегда неудовлетворительно, а факт наезда и побега все еще подлежит расследованию. Но с точки зрения полиции ни одна из этих смертей не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Конечно, если смотреть вместе и с установленной связью между всеми четырьмя мужчинами - да, абсолютно, очень даже подозрительно. Но как единичные случаи - нет.

- А ваш связной в полиции, он ведь теперь в курсе? Что ты собираешься с ним делать?

Люди начали выстраиваться в очередь, чтобы покинуть лодку, и один из членов экипажа протиснулся перед ними, чтобы привязать веревку к ее швартовке. Эдгар наклонился ближе к Виктору.

"Лотар Мейер напечатал свой отчет в январе 1970 года и явно ждал, чтобы отправить его своему адвокату. После встречи в Бирмингеме в марте того же года он написал карандашом на обороте последнего листа письма. Специальное отделение зарегистрировало письмо как "Кристофер Вейл/Лотар Мейер/нацисты". Я подозреваю, что мой контакт не читал этого, или у него не было времени или желания придавать большое значение всему письму. Он увидел имя Лотар Меир, которое искал, и связался со мной. Он, вероятно, просмотрел весь документ, но, зная его, я подозреваю, что он отбросил бы все, что он читал, как слова чудака. Когда мы встретились, он, конечно, не казался ужасно взволнованным из-за всего этого дела. Не поймите меня неправильно, Виктор, он был рад, что нашел его, но у него есть заботы поважнее. Он рад, что сделал мне одолжение, потому что теперь я ему должен. Вы знаете, как оно есть.'

Лодка пришвартовалась на Шведенплац, и двое мужчин вместе сошли на берег и некоторое время молча шли по 1- му округу.

'Что же нам теперь делать?'

Виктор сначала не ответил, глубоко задумавшись и как будто не услышав Эдгара. Когда он начал говорить, то некоторое время держал Эдгара за локоть. "В отличие от многих наших коллег, мы видели нацистов своими глазами, не так ли? Мы оба действовали в тылу врага во время войны, не так ли? И это был такой же враг. Сколько людей, которые еще живы, могут сказать это? Холодная война между нами... не обошлась без напряженности и опасностей, но по сравнению с тем, что мы знаем и что видели, она была другой. Я думал, мы больше никогда не столкнемся с таким злом.

Виктор сделал такое ударение на слове "зло", что чуть не выкрикнул его, заставив пару, проходившую мимо, обернуться.

"И моя работа в Советском Союзе, все эти годы допроса нацистов, ну, тогда я чувствовал, что сталкиваюсь со злом. Но с течением времени я пришел к выводу, что через несколько лет не останется ни одного нациста, особенно тех, кто все еще предан своему делу. И вот мы здесь. Нам нужно разоблачить оставшихся, Эдгар. Нам нужно подумать, что делать.

Они вошли в собор Святого Стефана и медленно обошли церковь, в конце концов устроившись на незанятой скамье рядом с кафедрой.

- Вы религиозны, Эдгар?

Англичанин энергично покачал головой, потрясенный тем, что русский мог заподозрить его в этом. Виктор указал на богато украшенную кафедру.

"Незадолго до того, как меня вызвали обратно в Москву в мае 45-го, я несколько раз бывал здесь с Ирмой. Я знаю, что это не совсем то место, где следует видеть высокопоставленного офицера НКВД, но это было место, где мы могли уйти от напряжения в городе. И хотя Ирма хорошая коммунистка, тем не менее ее интересуют религиозные сооружения".

Виктор остановился, скрестил руки на груди и посмотрел на кафедру. - Видишь этих животных, вырезанных на кафедре - вокруг перил, очевидно, ползающих по ним? Это ящерицы и жабы. Они должны символизировать зло, взбирающееся на кафедру, чтобы напасть на проповедника. А там, наверху, видишь? Это собака, отбивающаяся от них, защищающая проповедника. Собака олицетворяет добро".

Виктор продолжал смотреть на кафедру. - Была ли жизнь в средневековой Англии такой же простой, как на этой кафедре, Эдгар? Это точно было в России. Человек стоял в церкви и говорил людям, что хорошо, а что плохо: они не подвергали сомнению то, что им говорили, и соответственно жили своей жизнью. Я часто думаю, какой была бы жизнь, если бы мы жили так и сегодня".

## Глава 18


Дюссельдорф , Западная Германия

август 1976 г.

Ее допрашивали двое мужчин, и поначалу ей было трудно различить их, особенно в ярко освещенной комнате без окон, когда она так мало спала, а ее нервы были натянуты до предела. На вид обоим было за сорок, хотя, возможно, и моложе. Оба были высокими и худыми, носили очки, и у обоих были светлые волосы, подстриженные строго по-военному. Они также не играли в игру "плохой полицейский, хороший полицейский", чего ей сказали ожидать.

Но через некоторое время она обнаружила, что может заметить разницу. Тот, кто называл себя Францем, казалось, простудился и говорил так тихо, что временами ей приходилось перегибаться через стол, чтобы расслышать, о чем он говорит. У другого, Конрада, был намек на баварский акцент, и он казался скучающим, как будто у него были более важные люди для допроса. Но всякий раз, когда она запрокидывала голову, запускала пальцы в свои длинные светлые волосы и улыбалась, глядя прямо на них, Конрад был тем, кто отвечал, глядя на нее с головы до ног, иногда даже улыбаясь в ответ - хотя и не очень приятно.

Они находились в подвале полицейского участка в Дюссельдорфе, куда ее доставили после ареста тремя днями ранее. Франц и Конрад появились на следующий день после ее ареста, и, насколько она могла понять, они не были полицейскими. Она предположила, что они были службой безопасности, BfV, и ей не нужно было говорить, что это было зловеще.

- Сабина, за последние два месяца вас видели входящей в квартиру на Ратингер-штрассе в районе Альтштадт не менее восемнадцати раз, то есть почти раз в три дня. Из этой квартиры в прошлый четверг было замечено, как двое мужчин и одна женщина уезжали в шесть тридцать утра на мотоциклах. Два часа спустя промышленник Генрих Альбрехт был застрелен, когда он вышел из машины после прибытия в свой офис в Вуппертале. Боевики скрылись на мотоциклах. Номерной знак по крайней мере на одном из этих мотоциклов соответствует номерному знаку на одном из мотоциклов, уехавших с Ратингер-штрассе двумя часами ранее.

Тишина: тишина довольно долгое время. Франц и Конрад, казалось, любили тишину.

- Я уже говорил вам: в прошлый четверг я не был рядом ни с Альтштадтом, ни с Вупперталем, если уж на то пошло. Ты же знаешь, у меня есть алиби. У меня была назначена встреча в университетской больнице на Муренштрассе в восемь сорок пять утра, через несколько минут после того, как Альбрехта застрелили. Вы не можете добраться из Вупперталя в Дюссельдорф за пятнадцать минут.

- Вы можете ухмыляться, но я могу сказать вам, что это не шутка для вас. Скажи мне, Сабина, что ты думаешь о расстреле Генриха Альбрехта?

- У меня нет мнения.

'Действительно?' Это говорил Франц, и ей пришлось наклониться, чтобы услышать его. "Видный и уважаемый промышленник, семьянин, приверженец своей поместной церкви..."

- И нацист.

"Он служил солдатом на войне. Был призыв, Сабина.

"Он помогал управлять гетто в Люблине и, по слухам, был причастен к близлежащему нацистскому лагерю смерти в Майданеке. Может быть, один из немногих, кто выжил, хотел отомстить..."

'Откуда ты это знаешь?'

- Простите?

- Я сказал, откуда ты это знаешь - о Люблине? Похоже, вы много знаете о герре Альбрехте.

- Я читал об этом в газетах. После того, как его расстреляли, о нем много говорили. Но если мое алиби подтвердится, почему вы меня держите?

- Что ты делал в квартире?

"Это было место, куда приходит и уходит множество людей. Альтштадт таков, вы должны посетить его как-нибудь. Очень по-богемному, я уверен, ты прекрасно вписываешься. Там был парень, с которым я встречался, это было очень неформально".

- Что значит "видеть"?

"Мы спали вместе. Хочешь, я объясню это?

'Его имя?'

"Христианин".

- Христианин что?

- Не знаю, я никогда не спрашивал.

- Вы имеете в виду, - сказал Франц с искренним недоумением, - вы спали с этим человеком и никогда не спрашивали его фамилию?

"Мне не нужно было. Фамилии меня не заводят.

- Сколько лет Кристиану?

"Девятнадцать, может, двадцать..."

- А вам сколько лет?

'Двадцать шесть. Почему ты выглядишь таким потрясенным?

- Пожалуй, сейчас мы закончим играть в игры. Мы принимаем ваше алиби: мы знаем, что вы действительно находились в университетской больнице в то время, когда вы сказали это утром в прошлый четверг. Но это не значит, что дела несерьезны. Например, мы знаем, что ваше имя на самом деле не Сабина Фалькенберг. Это ложное имя, которое вы использовали как минимум в течение последних шести лет, что является серьезным уголовным преступлением. Мы знаем, что ваше настоящее имя Уте фон Морсбах и что вы из Аугсбурга, где до сих пор живет ваша семья, но не то чтобы вы имели с ними много общего.

Франц вступил во владение, его голос стал немного громче. - Я вижу, ты больше не улыбаешься. Мы знаем, что Уте фон Морсбах была студенткой Свободного университета в Западном Берлине с 1967 года и была активна в первые дни Фракции Красной Армии, по крайней мере, в качестве сторонника. Где-то в 1970 году Уте фон Морсбах исчезла, но наши источники указывают, что вы продолжали активно участвовать во Фракции Красной Армии. Вполне вероятно, что после ареста Баадера и остальных членов этой банды в 1972 году вы стали менее активны, кто знает. Но как только мы заметили вас в качестве такого частого гостя в квартире на Ратингерштрассе, мы занялись вашим расследованием. Мы обнаружили, что Сабина Фалькенберг жила в Аахене с 1970 года, но год назад переехала в Дюссельдорф. Нам даже удалось получить ваши отпечатки пальцев, что, конечно же, показало нам, что Сабина Фалькенберг и Уте фон Морсбах - одно и то же лицо.

- Итак, - сказал Конрад, вставая и начав ходить по комнате, как юрист, обращающийся к суду, - Уте фон Морсбах была членом Фракции Красной Армии. Сабина Фалькенберг - Уте фон Морсбах. Сабина Фалькенберг была очень частым гостем в квартире, где базировалась банда, убившая Генриха Альбрехта. Поэтому у нас есть все основания обвинить вас в участии в заговоре с целью убийства герра Альбрехта.

- И с использованием фальшивого имени, - добавил Франц.

"Оба очень серьезных преступления". И Франц, и Конрад теперь стояли и собирали свои бумаги.

- Мы оставим вас подумать о вашем положении, - сказал Конрад. - Но если тебя признают виновным в этих преступлениях, я удивлюсь, если ты отсидишь меньше десяти лет в тюрьме.

С порога Франц обернулся, чтобы обратиться к ней, говоря так, как будто что-то только что пришло ему в голову. "Конечно, если бы вы сотрудничали, мы бы просто обвинили вас в нарушении ложного удостоверения личности. Я уверен, что если бы вы признали себя виновным в этом, государственный обвинитель рекомендовал бы условный срок. Подумай об этом, а?

***

Они дали ей выходные, чтобы подумать об этом. Где-то в субботу бравада Сабины сильно пошатнулась. На самом деле, к субботнему вечеру - она предположила, что это был вечер, она не могла быть уверена - она перестала думать о себе как о Сабине Фалькенберг и снова начала думать о себе как об Уте фон Морсбах. Она даже обнаружила, что скучает по своей семье, и когда она подумала о них, она начала плакать. Она плакала весь следующий день и просила поговорить с мужчинами, которые ее допрашивали, но полиция просто сказала ей, что они вернутся "после выходных", и она подумала о Франце и Конраде со своими семьями. и это заставляло ее скучать по ней еще больше.

Едва Франц и Конрад сели в понедельник утром, как Уте - как она теперь настаивала, чтобы ее называли - начала говорить. Уте не переставала говорить до конца утра, разве что выслушивала случайные вопросы.

Она сказала им, что действительно была связана с Фракцией Красной Армии. Но она хотела прояснить одну вещь: кроме одного инцидента в 1972 году, в котором, к счастью, никто не погиб, она не принимала участия ни в каких "акциях", как она их описала.

Они давили на нее по поводу "инцидента". Могут ли они заверить ее, спросила она, что ей не будут предъявлены обвинения в связи с этим, если она им расскажет?

Почти наверняка, ответил Конрад.

Итак, она рассказала им: бомбардировка базы британской армии в Рейндалене в Мёнхенгладбахе в мае 1972 года. Она позаботилась о том, чтобы никто не погиб. Но у нее был сообщник, и она хотела рассказать им все о сообщнике. Она думала, что они будут очень заинтересованы в этом сообщнике.

Она рассказала им, как Фракция Красной Армии узнала о Вернере Поле - нет, она не знала как. Ей просто сказали то, что ей нужно было знать.

Они узнали, что он был очень богатым бизнесменом, который мог симпатизировать Фракции Красной Армии. О нем было известно очень мало, кроме того, что у него была квартира в Аахене, и он проводил там несколько дней каждый месяц. Ей было приказано как можно скорее переехать в Аахен и подружиться с ним, что и произошло в апреле 1970 года. Его квартира находилась на Иезуитенштрассе, недалеко от собора, и когда она проверила ее, то обнаружила, что он арендовал ее за пару лет, так что она поверила, что он был тем, за кого себя выдавал.

Вернер Поль действительно оказался очень богатым человеком и очень благосклонно относился к Фракции Красной Армии. Он определенно хорошо читал Маркса и Ленина, часто их цитировал. Однако она нашла некоторые из его политических взглядов странными.

Что она имела в виду?

Ну, он, кажется, не очень любил евреев, но, как она полагала, он был из старшего поколения.

Сколько лет?

Сорока, ответила она. Она так и не узнала точно, сколько ему лет, как не узнала многого о нем. Так или иначе, Вернер Поль передал Фракции Красной Армии сотни тысяч немецких марок, хотя ни одна из них не прошла через нее. Он также внес предложения о целях для Фракции Красной Армии и призвал ее передать эти идеи. И он раздобыл для них детонаторы. Но за все это приходится платить, сказала она, ненадолго замолчав и всхлипывая. Он был жестоким человеком. Какими бы широкими ни были ее взгляды на секс и насколько она понимала, что то, что она делала, помогало революционной борьбе против фашизма, и поэтому было оправдано, иногда его жестокость казалась ей слишком большой.

О какой жестокости хотели узнать Франц и Конрад?

Сексуальная жестокость: он был садистом. Он получал удовольствие от причинения ей боли. На самом деле, если он не мог причинить ей боль, он, похоже, не мог возбудиться или удовлетворить себя.

Пожалуйста, будь конкретнее, сказал Конрад.

Уте, как они теперь ее называли, не хотелось вдаваться в подробности, но Конрад настаивал. Он бил ее, иногда очень сильно, как она им рассказывала, на самом деле, обычно очень сильно. И он связал ее, очень крепко. Иногда он обнимал ее за шею, пока они занимались сексом, а иногда она теряла сознание. Ему нравилось капать на ее тело горячим воском, а к концу их отношений он принес странный инструмент, похожий на очень длинную вилку, и царапал ею ее тело, и это было мучительно.

Фракция Красной Армии хотела узнать больше о Вернере Поле: куда он ходил, когда не был в Аахене, было ли его настоящее имя Вернер Поль, откуда у него деньги... но он был неуловим. Ей так и не удалось получить от него какую-либо информацию, и Фракции Красной Армии так и не удалось проследить за ним из Аахена, куда бы он ни пошел, хотя они пытались несколько раз. В конце концов, они решили не торопиться, пока он приходил с деньгами. Они сказали ей быть очень осмотрительной в том, что она рассказала Вернеру об организации, но, оглядываясь назад, она, вероятно, сказала ему больше, чем должна была.

Затем он исчез. Июнь 1972 года. В мае произошла серия взрывов, в том числе тот, который она устроила в Менхенгладбахе - кстати, он возил ее туда и обратно. Если подумать, он даже предлагал в качестве цели базу британской армии. Затем, в первые две недели июня, Баадер, Распе, Майнс, Энсслин, Майнхофф и Мюллер были арестованы, и она думает, что это напугало его. Это, конечно, пугало ее. После этого она его больше не видела: он исчез, а она осталась в Аахене. Фракция Красной Армии была в смятении, и ее контакты с ними были весьма ограничены, но она получила инструкции оставаться там на случай, если он выйдет на связь.

Он никогда этого не делал. Она получила степень магистра и время от времени контактировала со своей семьей, чего было достаточно, чтобы они держали ее в средствах и верили, что она хочет побыть одна, чтобы найти себя, что было очень модно в то время.

В 1975 году она решила переехать в Дюссельдорф. Некоторые товарищи из Фракции Красной Армии были в Альтштадте, и она связалась с ними. Она была не очень активной, скорее посыльной, чем кем-либо еще. По правде говоря, она сомневалась во всем этом деле и сомневалась, что империализм вот-вот будет свергнут, но она продолжала участвовать, потому что думала, что тоже может... а потом в Штаммхейме шел суд, и Ульрика Майнхоф так... назвал самоубийство в мае и...

Ее подтолкнули к квартире на Ратингерштрассе: знала ли она, что они задумали? Нет, сказала она. Она знала, что они что-то замышляют, но не знала что. В квартиру она ходила в основном из-за Кристиана: он был прекрасным любовником, лучшим из всех, что у нее когда-либо были, таким нежным, он умел... Кристиан был причастен к расстрелу Генриха Альбрехта? Франц задал этот вопрос. Конрад выглядел раздраженным тем, что Франц прервал ее.

Да, Кристиан, вероятно, был замешан, призналась она. Но его очень легко повести.

И др?

Трудно сказать, столько народу входило и выходило из квартиры, но женщиной, скорее всего, была Ульрике - фамилию она не знала, но явно не путать с Майнхоф. А что касается человека, то это, должно быть, был Хорст. Хорст всегда играл с оружием и мотоциклами.

- Какой тип оружия?

'Пистолеты-пулеметы. У Хорста было два Heckler & Koch: MP5".

- Фамилия Хорста?

- Не знаю.

- Господи Иисусе, Уте, ты знаешь, сколько на свете гребаных Хорстов?..

"Тысячи, я думаю, я..."

- Это был риторический вопрос. То же самое касается христиан и Ульрикес.

Потом успокоились. Конрад вышел из комнаты, чтобы посмотреть, что они могут узнать о Вернере Поле. Позже тем же утром Конрад снова ушел, а когда вернулся, сказал, что в Федеративной Республике есть несколько Вернеров Полов, но, насколько они могут судить, ни один из них не соответствует ее Вернеру. Таких богатств точно не было. Они продолжали проверять, но наиболее вероятным объяснением было то, что "Вернер Поль" было вымышленным именем. Его невозможно было отследить.

Было еще одно долгое молчание Франца и Конрада, прерванное Уте. - Возможно, мне следовало кое-что сказать вам раньше о Вернере...

'Что?' - ответили они, по-видимому, хором.

- Я видел его недавно. Я был в Кёльне, собирал посылку для Хорста. Я сел на автобус обратно на станцию и на остановке на оживленной дороге увидел, как он переходит дорогу. Мне было очень хорошо видно: я ни в чем не сомневаюсь, что это был Вернер.

- Вы случайно не знаете название дороги?

- На самом деле знаю: это была Внутренняя Каналштрассе. Я слышал, как водитель автобуса назвал остановку. Было около шести вечера; похоже, он ушел с работы. Он был в костюме и с небольшим портфелем".

Оба мужчины бросили обеспокоенные взгляды друг на друга.

- Внутренняя Каналштрассе, говоришь?

Она кивнула.

- Уте, когда это было?

- Может быть, месяц назад - в июле уж точно.

## Глава 19


Вена, Австрия и Западный Берлин

август 1976 г.

Перед расставанием в Вене Виктор сказал Эдгару, что у него есть идея. - Думаю, я знаю способ узнать, кто на самом деле Рихтер. Дай мне несколько дней, но сначала мне нужно кое с кем связаться. Возможно, тебе придется поехать в Западную Германию, чтобы проследить за Эдгаром.

Виктор оставался в соборе Святого Стефана по крайней мере пятнадцать минут после ухода Эдгара. Когда он уехал, он направился на юго-восток, пересек кольцо Шуберта в 3-й округ, а затем прошел небольшое расстояние до Райснерштрассе. Когда он прибыл в советское посольство, он сразу же прошел на этаж службы безопасности. Евгений не выглядел счастливым человеком.

- Виктор, Виктор, Виктор... ты старик. Вы прожили свою жизнь. Я вдвое моложе вас, у меня жена, трое детей и карьера. Из-за тебя я могу потерять все это!

Виктор уставился на молодого человека, не понимая, насколько он серьезен. Евгений некоторое время выдерживал пристальный взгляд, а затем подмигнул, на его лице появилась полуулыбка, которая ясно давала понять, что он только наполовину шутит. "Послушайте, конечно, я вам доверяю, и я знаю, что благодаря всему, что вы сделали для меня в Берлине, я стал здесь начальником резидентуры так рано в своей карьере. Но Виктор, мне достаточно сложно привезти тебя в Вену и дать тебе возможность управлять городом, а теперь ты хочешь отправиться отсюда в Западный Берлин? Евгений произносил "Западный Берлин" так, как будто это было место, охваченное чумой, куда отваживались отваживаться только самые смелые или самые безрассудные.

- Это имеет смысл, Евгений.

- Значит, я теперь турагент?

"Я приехал сюда из ГДР через Будапешт под дипломатическим прикрытием, Евгений, за что ему большое спасибо. Но я не могу въехать в Федеративную Республику под дипломатическим прикрытием, не так ли? Мне придется вернуться в ГДР, а затем снова проскользнуть туда и обратно, а это рискованно. Если бы я мог добраться отсюда прямо до Западного Берлина и обратно, было бы намного легче".

- И вы хотите, чтобы я все это для вас организовал...

- Просто найди мне приличное прикрытие, Евгений, остальное я сделаю сам. Австрийские документы будут идеальными. Мне нужно всего два дня в Западном Берлине.

'И ты не собираешься сказать мне, что все это значит??'

"Я же говорил вам, Евгений: у меня есть источник многолетней давности... это может стать для нас большим ходом разведки. Если получится, то все ваше. Во-первых, я должен увидеться с кем-то в Западном Берлине.

***

Но прежде чем Виктор поехал к кому-то в Западный Берлин, ему нужно было еще кого-то увидеть. Человек, которого он не видел с 1945 года.

Петер работал на Виктора в 1930-х годах: молодой немецкий коммунист, который помогал ему обучать и управлять агентами Коминтерна в Германии и Швейцарии. Он был смелым и умным, но в 1939 году решил вернуться во Франкфурт. Его родители были пожилыми, и Виктор согласился, что он должен вернуться домой. Питер, как он понял, выгорел, вымотался - и в любом случае было бы полезно иметь кого-нибудь в городе. Питер действовал под вымышленными именами, работая на Виктора, так что никто во Франкфурте не был осведомлен о его политике.

В следующий раз Виктор услышал о Питере, когда закончилась война: Виктор предоставил ему документы, подтверждающие, что он помогал союзникам, и, насколько он знал, Петр был ему в долгу. Теперь, тридцать лет спустя, он заговорил об этом.

Виктор позвонил Питеру из своего гостиничного номера. Человек, ответивший на звонок, несомненно, был его старым коллегой. Голос постарел, без сомнения, из-за многих лет курения, но это был его узнаваемый голос.

" Сынок ! Добрый день: после стольких лет мы снова поговорим!

Тишина на другом конце. Виктор прекрасно знал, что Питер все еще здесь, и знал, что ему понадобится минута или две, чтобы прийти в себя. Понятно, что он был бы шокирован. Сынок - ласковое русское слово, которым Виктор называл своих младших агентов. Это означало "сын".

'Где ты?'

- Так ты меня приветствуешь?

- Прошло более тридцати лет, Виктор. Я перестал работать на вас почти сорок лет назад. Что, черт возьми, все это значит?

- Мне нужно увидеть тебя, сынок .

- У меня есть выбор?

- Ты знаешь ответ на этот вопрос, мой друг. В любом случае, после стольких лет ты наверняка захочешь меня увидеть? Куда вам легче добраться из Франкфурта: в Вену или в Западный Берлин?

'Ни один.'

"Питер, ты же знаешь, что это не выход..."

- Когда ты хочешь меня видеть?

"Завтра синок ".

Виктор услышал в трубке что-то похожее на ругань. - Думаю, в Вене: рейсов больше, и там живет мой зять, так что, полагаю, я могу сказать, что навещаю его, если кто-нибудь спросит.

***

Ранним и без того жарким августовским утром вторника Виктор вышел из станции метро "Уландштрассе" в Западном Берлине. Он был одет в потертую и слегка запачканную куртку и плохо сидящие брюки. Двухдневная борода гармонировала с его одеждой, но не придавала ему слишком дурной репутации. Он проковылял с помощью палки, пересек Курфюрстендамм и медленно пошел по Фазаненштрассе, сердцу судебного района Западного Берлина. Прямо перед перекрестком с Литценбургерштрассе он нашел контору Rostt Legal. Дама за стойкой администратора не смогла скрыть своего пренебрежения, оглядывая его с ног до головы.

Да, герр Штерн сегодня утром, но у него полный график. У тебя назначена встреча с ним?

Виктор ответил, что нет, но он слышал, что герр Штерн был очень хорошим адвокатом. Может быть, вы могли бы спросить, могу ли я увидеть его?

Секретарша неохотно позвонила герру Штерну. Как я уже сказал, у него полный день. Возможно, вы можете записаться на прием к одному из наших младших юристов?

Виктор достал кожаный блокнот и карандаш из кармана пиджака, вырвал одну из страниц, сделал на ней короткую запись, прежде чем сложить ее вчетверо и передал портье. - Пожалуйста, дайте герру Штерну этот листок бумаги.

Не прошло и минуты, как взволнованная женщина поспешила из кабинета герра Штерна. Он увидит вас сейчас.  Он сказал мне отменить все его встречи на сегодня.

***

Человек за большим столом казался на удивление спокойным в данных обстоятельствах. Он жестом пригласил Виктора сесть на одно из двух элегантных кресел перед ним. Он выглядел примерно так, как описал его Краузе после их встречи во Франкфурте восемь лет назад: возможно, чуть моложе своих сорокалетних, пышная копна волнистых светлых волос с седыми крапинками по бокам и, что особенно примечательно, пронзительные темные глаза, изучал Виктора с напряженностью, которую он находил нервирующей. В его руке был лист бумаги, на котором Виктор написал. Он махнул им в сторону человека напротив него.

- Вы Хорст Вебер?

'Нет. Ты.'

Адвокат провел тыльной стороной ладони по лбу и теперь выглядел слегка покрасневшим. Он сложил и развернул клочок бумаги, поправил узел на галстуке, посмотрел на свой стол, на окно и еще раз на Виктора, шумно откашлявшись.

"Произошло недоразумение. Меня зовут Георг Штерн. Я старший партнер в Rostt Legal. Вы должны сказать мне, кто вы.

Не было и намека на гнев, которого ожидал бы Виктор, если бы все это действительно было недоразумением.

- Я знаю, что вы - Георг Штерн. Вы родились Георгом Штерном, и это ваша юридическая личность. Но во время войны был период, когда вы были Хорстом Вебером, поэтому я здесь.

В наступившей тишине Виктор слышал, как в коридоре открываются и закрываются двери и тикают вагонные часы. Постоянный ветерок заставил полуоткрытое окно дребезжать в раме, и он мог слышать, как адвокат тяжело дышит, пытаясь придумать, как реагировать.

'И кто ты такой?' Адвокат выглядел искренне любопытным.

"Кто я, не имеет значения, - ответил он, - но вам нужно внимательно слушать то, что я хочу сказать. У меня есть показания Бернхарда Краузе, в которых он утверждает, что его настоящее имя Отто Шредер и что он был завербован в СС в 1944 году. где они были обучены для специальной миссии. Во время этой подготовки произошли некоторые ужасные вещи, в которых, как он признает, он принимал участие, и которые приравниваются к военным преступлениям. В рамках своей миссии герр Краузе должен был позволить союзникам захватить себя и доставить в Великобританию в качестве военнопленного. Однако герру Краузе удалось бежать сразу после того, как он был схвачен во Франции, и он принял новое имя. Он оказался во Франкфурте, где и умер в 1969 году. В своих показаниях герр Краузе назвал имена других рекрутов. Всего их было десять, хотя один был убит вскоре после прибытия в Магдебург. Шредер - или Краузе - говорит, что был очень дружен с новобранцем из Берлина по имени Хорст Вебер. В последний раз он видел Вебера в Дортмунде или около него в декабре 1944 года, когда всех новобранцев попросили самостоятельно добраться до Эссена. Очевидно, герр Вебер так и не прибыл в Эссен, предполагалось, что он бежал...

- Я все время говорю тебе, это не имеет ко мне никакого отношения! Я очень занятой человек, я..."

- Но не занят отменой всех ваших встреч, как только вы увидели клочок бумаги со словами "Хорст Вебер"? Господин Краузе утверждает в своих показаниях, что в феврале 1968 года он работал в юридической фирме во Франкфурте, когда встретил Хорста Вебера. Он утверждает, что Вебер на самом деле был вами - Георгом Штерном из берлинской юридической службы Rostt Legal. Вот почему, герр Штерн, я здесь.

Георг Штерн встал, подошел к окну, затем к более удобному креслу по одну сторону от журнального столика и жестом пригласил Виктора присоединиться к нему на стуле напротив. Виктор за свою карьеру допросил так много людей, что был знаком с изменением моделей поведения во время допроса. Стерн вел себя точно так же, как если бы они узнали, что у другого человека есть веские доводы против них. Он выигрывал время, пока думал. Первым заговорил русский.

"Герр Штерн, важно то, что вы не ответили на очень серьезное обвинение, которое я сделал, а именно, что вы были членом СС. Ты теперь уважаемый человек. Я так понимаю, вы еврей...

Стерн поднял руку в жесте "стоп". "Это всего лишь обвинения: как юрист я бы сказал, что это не более чем слухи. Вы приходите в мой офис и делаете эти дикие заявления без доказательств - и чего от меня ожидаете?

- Я ожидал, что вы будете более убедительно отрицать, что какое-то время жили как Хорст Вебер.

Стерн откинулся на спинку стула, скрестил ноги и держал руки перед лицом, кончики пальцев соприкасались. Он как будто заставлял себя быть спокойным. "Во время войны люди брали на себя любую идентичность, чтобы выжить, особенно те, кого преследовали. Этот человек, кем бы он ни был, он умер сколько - семь лет назад? Какое ему дело до меня?

Из внутреннего кармана куртки Виктор достал объемистый конверт. - Я думал, что только что объяснил это, герр Штерн. Вот копия показаний герра Краузе. Я даю вам все показания вплоть до встречи с вами в 60-х включительно. Я хотел бы, чтобы вы прочитали его.

Стерн потянулся за конвертом. - Мне нужно иметь некоторое представление о том, кто вы - я даже не уверен, что вы немец. Вы здесь в официальном качестве: вы следователь по военным преступлениям? Откуда мне знать, что ты не нацист!

"Я ни в каком виде не являюсь западногерманским чиновником. Я не восточногерманец и уж точно не нацист. Я из тех, с кем вам было бы полезно сотрудничать.

'Так что ты хочешь от меня?'

- Я говорил вам, герр Штерн. Я бы хотел, чтобы вы прочитали это свидетельство. Тогда у меня будет к вам очень конкретная просьба. О вас никому не сообщат, ваша история будет скрыта от властей здесь. Твоя тайна так и останется.

Стерн изучал конверт в своих руках, явно заинтригованный его содержимым. - Приходи ко мне завтра в это же время. И скажите мне вот что: герр Краузе - какова была причина его смерти?

***

Предоставленное Евгением Мироновым австрийское удостоверение означало, что Виктору не нужно было оставаться ни в одной из конспиративных квартир КГБ в Западном Берлине, и это было к лучшему - он не хотел, чтобы кто-либо в офисе КГБ на Унтер-ден-Линден знал, что он был здесь. Он нашел симпатичную гостиницу на Будапештской улице с видом на Ландвер-канал. Оттуда он снова позвонил Питеру.

Виктор был удивлен, как мало изменился его бывший товарищ по Коминтерну, когда он появился в Вене тремя днями ранее, на следующий день после того, как Виктор вызвал его. Сейчас ему было за шестьдесят, но выглядел он значительно моложе. Он тоже выглядел подозрительно.

"Позвольте мне сначала сказать вам одну вещь, Виктор", - сказал он, когда они нашли столик в темном конце кофейни, где никого не было в пределах слышимости. Он звучал эмоционально, когда говорил. - Я ни о чем не жалею, когда работал на вас. На самом деле я горжусь этим. И когда я вернулся во Франкфурт в 39-м, и до конца войны мне нечего стыдиться. Я стал учителем, я преподавал математику. Я никогда не вступал в нацистскую партию, и мне даже удалось помочь нескольким евреям, хотя и незначительно. Из-за плохого зрения, которое я, конечно, мог преувеличить, я был освобожден от военной службы. Сейчас я на пенсии. Чем я могу быть вам полезен сейчас?

Виктор слегка нетерпеливо кивнул, ожидая, пока Питер избавится от своей груди. - Хорошо, теперь слушай сынок . Во Франкфурте есть юридическая фирма Schmidt Legal. Его офис находится на Хохштрассе, директором является Алоис Шмидт. 17 апреля 1968 года , то есть в среду, герр Шмидт встретился с новым клиентом, вполне возможно, человеком из-за пределов Франкфурта. Речь шла о разводе.

"Виктор, в 1968 году я был учителем, я..."

"Это не имеет ничего общего с тем, чем вы занимались в 1968 году, Питер. Это связано с тем, что мне нужно от тебя сейчас. Пожалуйста, сконцентрируйтесь.

Но когда Виктор позвонил Питеру из симпатичного отеля на Будапештерштрассе, он узнал в голосе собеседника гораздо более оптимистичный тон. Хороший агент редко теряет удовольствие от работы, даже после сорокалетнего перерыва.

- Скажи мне , сынок , скажи мне.

И Петр сказал ему. Он рассказал ему, как на следующий день после своего возвращения во Франкфурт явился в офис Schmidt Legal на Хохштрассе и объяснил портье, что, хотя у него и нет назначенной встречи, ему нужно обратиться к адвокату по срочному и деликатному делу. иметь значение.

Через несколько минут его провели в небольшой кабинет одного из адвокатов, молодой женщины, которая настояла, чтобы он называл ее Трудой. Питер рассказал Труде очень неприятную историю: как он и его жена какое-то время жили раздельно, но в прошлом месяце у него диагностировали очень серьезную болезнь, и ему нужно было в срочном порядке - он был уверен, Труда бы поняла - привести свои дела в порядок... а жена теперь хотела развода. В этот момент Петр сказал Виктору, что он сломался. "Это было так убедительно, Виктор. Я был искренне расстроен: я действительно плакал. Вы бы гордились мной: именно так вы научили меня жить ролью.

- А что было тогда, сынок ?

"Труд выглядела смущенной и спросила, может ли она мне что-нибудь принести, и я сказал ей, что кофе без сахара и немного молока помогут, и, может быть, если бы мне дали минуту или две, чтобы прийти в себя. Никто не хочет проводить слишком много времени наедине с рыдающим мужчиной, поэтому Трюд оставила меня одну на добрых пять минут, что было вполне достаточно. Я нашел шапку Schmidt Legal и официальную печать, которой проштамповал один из листов. Когда Трюд вернулась, к ее явному облегчению, я был более сдержан. Я спросил, каковы сборы, и когда она сказала мне, что я был соответственно шокирован и объяснил, что, поскольку это было значительно дороже, чем я предполагал, мне нужно сначала посетить моего банковского менеджера. Не будет ли она возражать, если я сделаю это и вернусь на следующей неделе? Думаю, ей было приятно видеть меня сзади, если честно.

"Ее кабинет находился на третьем этаже, поэтому я спустился на второй этаж и в конце коридора увидел тележку с папками. Я подождал, пока никто не будет смотреть, сунул полдюжины папок в портфель и направился к выходу. Я должен добавить, что пока я ждал в приемной, когда я только приехал, я взял брошюру о фирме. Очень кстати, там была рекомендательная записка от Алоиса Шмидта с его подписью внизу.

"Имя сынок , мне нужно знать, знаете ли вы имя этого клиента".

- Я иду к этому Виктору. Вы всегда говорили мне, что информацию нужно представлять в правильном контексте, не так ли? Из юридической конторы Шмидта я пошел домой: я прикинул, что у меня было часа два, прежде чем кто-нибудь заметит пропажу файлов, поэтому я напечатал письмо на бумаге, взятой из конторы. В письме говорилось, что я новый посыльный, уполномоченный иметь доступ к файлам юридического отдела Шмидта в хранилище на Гроссе Галлусштрассе, о котором вы мне говорили. Я использовал имя моего покойного тестя: он умер три года назад, и мы сохранили его личные аусвейсы . Я скопировал подпись Алоиса Шмидта из брошюры, которую нашел в приемной.

Затем я пошел в хранилище. Он был очень загружен - казалось, что им пользовались почти все юридические фирмы во Франкфурте - поэтому клерк, проверявший мои документы, торопился и только взглянул на письмо и удостоверение личности. Я думаю, как только он увидел, что у меня есть файлы, он решил, что проблем нет, я, очевидно, принес их из офиса на Хохштрассе. Он дал мне значок и сказал, куда идти, а именно по коридору в огромном подвале. Когда я нашел раздел Schmidt Legal, я оставил файлы в области "входящие", а затем пошел искать раздел архива. Если честно, Виктор, мне было очень весело: это чувство опасности, попытка быть на шаг впереди того, кто может следовать за тобой, я совсем забыл, как это захватывающе. За последние пару дней я обнаружил, что сожалею о том, что ушел из вашей игры".

- Вы не уволили сынок . Продолжать.'

"Я нашел раздел за 1968 год. Файлы были расположены по именам разных адвокатов, а затем по месяцам, в которых было возбуждено дело. В файлах Алоиса Шмидта за апрель было четыре дела, касающиеся новых супружеских дел. Первой была женщина по имени...

"Меня интересуют только клиенты-мужчины, сынок ".

- Тогда очень хорошо: первым клиентом-мужчиной, которого он увидел в апреле 1968 года по супружескому делу, был... подождите, вот мы здесь, Франц Зоммер.

'От?'

"Оффенбах, который, по сути, является частью Франкфурта".

- А у вас есть какие-нибудь подробности о его роде занятий и возрасте?

- У меня есть это, да. Архитектор. Господин Зоммер был архитектором, шестидесятилетним архитектором.

- Нет, следующий, пожалуйста, сынок .

" Гюнтер Шульте, очевидно, у его жены был роман. Вы сказали, что думали, что клиент не живет во Франкфурте? Что ж, герр Шульте отвечает всем требованиям: его адрес находится в Майнце. Ему было тридцать восемь, и он работал на телевидении. Я знаю, что ZDF базируется в Майнце, так что, может быть...

- Вряд ли синок . Что насчет третьего клиента?

'Мы здесь. Господи, Виктор, а этот жил еще дальше. Это может быть твой человек!

## Глава 20


История Георга Стерна

Когда на следующее утро Виктор вернулся к Георгу Штерну, он все еще был потрясен тем, что Питер рассказал о личности Рихтера.

Его явно ждали в офисе Rostt Legal на Фазаненштрассе. Герр Штерн попросил вас пройти прямо. Кофе, возможно... сахар?

- Я читал показания герра Краузе, - деловито сказал Штерн, постукивая по документу на своем столе. Как будто он имел в виду обычную сделку с недвижимостью. "Я решил, что лучше всего изложить свою историю устно, записав ее". Он подтолкнул кассетный плеер к Виктору. 'Он очень прост в использовании. Просто нажмите эту кнопку здесь, чтобы начать воспроизведение, и кнопку рядом с ней - да, вот эту - чтобы сделать паузу. Следуйте за мной.'

Георг Штерн открыл дверь в обшитой панелями стене позади себя и провел Виктора в узкую комнату без окон, большую часть которой занимали длинный стол и стулья. На стенах висели репродукции сцен охоты.

"В этой комнате встречаются партнеры, она очень уединенная - вас никто не побеспокоит. Будет лучше, если вы прослушаете все, а затем вернетесь в мой кабинет. Тогда можешь задавать мне любые вопросы. Однако скажу одно: в этой истории есть места - например, когда я описываю события в доме под Магдебургом, - где я был краток. Это потому, что я не оспариваю то, что Отто сказал в своем рассказе, и не вижу смысла повторять это. Я оставлю тебя в покое сейчас.

Виктор устроился в кресле и подождал, пока Георг Штерн уйдет, прежде чем нажать "играть". Голос Стерна был тихим, словно он не хотел, чтобы его услышали, и Виктор увеличил громкость.

Я родился в Берлине 15 марта 1926 года. Моими родителями были Арно и Ева Штерн. Мы были евреями, но совсем не религиозными: мы были тем, что вы бы назвали светской семьей, настолько, что я даже не был обрезан. Моему отцу было тридцать девять, когда я родился, моей матери на десять лет меньше.

Отец был оптиком с помещением на Кёнигштрассе и был очень успешным до принятия Нюрнбергских законов, один из которых запрещал евреям владеть бизнесом. В 1935 году мой отец был вынужден почти за бесценок продать свою практику человеку, который держал поблизости гораздо менее успешную оптику. Человек, взявший на себя управление бизнесом, не смог провести надлежащую инвентаризацию, поэтому мой отец привез домой много очков, линз и оборудования, а это означало, что он мог хоть как-то зарабатывать на жизнь, поставляя очки в частном порядке. Моя мама была портнихой.

Мы жили на втором этаже небольшого многоквартирного дома в северной части Шарлоттенбурга, на Минденер-штрассе, чуть южнее Оснабрюккер-штрассе. После Хрустальной ночи в ноябре 1938 года дела пошли совсем плохо, особенно после того, как нам пришлось носить эти ужасные желтые звезды.

Вы можете удивиться, почему мои родители не уехали из Германии, когда это было еще возможно. В начале 1930-х годов в Берлине было сто шестьдесят тысяч евреев. К тому времени, когда еврейская эмиграция была запрещена в 1941 году, эмигрировало девяносто тысяч человек. У моей матери были родственники в Лондоне, и она даже жила там несколько лет до того, как вышла замуж за моего отца. Она отлично говорила по-английски и с юных лет говорила со мной по-английски. С того момента, как мой отец потерял свой бизнес, моя мать хотела уехать из Германии. Тогда это еще было возможно. Но мой отец не пошел. Несмотря на то, что произошло, он думал, что хуже уже быть не может. Он чувствовал себя больше немцем, чем евреем, и сказал: почему он должен покинуть свою страну из-за нескольких головорезов, которых не будет здесь очень долго? В конце концов, утверждал он, он воевал в немецкой армии в Великой войне, и даже нацисты, по его словам, не собираются арестовывать ветерана армии. У моих родителей были ужасные ссоры. К 1941 году, когда даже мой отец согласился, что мы должны уехать, было уже слишком поздно, мы чувствовали себя обреченными.

Событие, изменившее ход моей жизни, произошло во второй половине дня во вторник 23 сентября 1941 года. В дверь постучали, и мы испугались: мы подумали, что нас арестовывают из гестапо. Моя мать подошла к двери, а затем позвала нас с отцом в гостиную, и там она была с герром Вебером и его сыном Хорстом. Веберы были нееврейскими друзьями семьи: Хайке Вебер была коллегой моей матери, когда она работала портнихой. Они очень подружились, тем более, что мы с ее сыном были одного возраста. Моя мать описывала фрау Вебер как по-настоящему хорошего человека, всегда помогающего другим людям, не поднимая при этом суеты. Герр Вебер - Манфред - был государственным служащим и несколько застенчив, как и мой отец. У нас с Хорстом было меньше общего. Он был довольно прилежным, носил очки и к тому же страдал астмой, тогда как меня больше интересовал спорт. Так что наши семьи дружили вплоть до начала войны, когда Веберам стало слишком опасно открыто дружить с еврейской семьей, и моя мать считала, что мы не должны подвергать их опасности, общаясь с ними.

Г-н Вебер объяснил, что благодаря своей работе в министерстве транспорта он узнал, что арест евреев в нашем районе должен состояться в ближайший четверг, и они с женой придумали план. Они недавно переехали в новый дом на Тресков-штрассе, в Веддинге, и в подвале обнаружили небольшой потайной подвал, который мог бы стать для меня идеальным убежищем.

Я помню, как мои родители и герр Вебер пошли на кухню, чтобы обсудить это. Когда они вернулись, я увидел, что они плакали, а моя мать держала отца за руку, что было очень необычно. Они сказали, что видят, что это хорошая идея, и мой отец объяснил, как я могу безопасно добраться до дома Веберов. Хорст был того же возраста, что и я, и такого же роста. У нас обоих были светло-каштановые волосы. С одной-двумя "корректировками", как он выразился, я мог бы сойти за Хорста. План был таков: я возьму пальто Хорста, на котором явно не было желтой звезды, и его документы и поеду с герром Вебером обратно на Тресков-штрассе. Хорст остался на ночь в квартире с моими родителями. Меня прятали в подвале, а на следующий день после работы герр Вебер возвращался в квартиру с бумагами и пальто Хорста, чтобы привести его домой. Он также сможет вернуть мне небольшой чемоданчик.

Мама упаковала для меня кое-какие вещи, не много, достаточно, чтобы поместиться в школьную сумку. Пока она это делала, мой отец пошел в свой кабинет и приготовил очки, такие же, как у Хорста, но с прозрачными линзами, так как мое зрение было идеальным. Наш отъезд был поспешным: моя мама обняла меня, и я мог сказать, что она была очень близка к слезам.

Фрау Вебер была очень приветлива и объяснила, что они только что переехали в этот район. Хорст должен был пойти в новую школу за неделю до этого, но из-за своей астмы еще не посещал ее. Я ясно помню, как она сказала, что присутствие меня в доме прибавит ему уверенности. Потом меня отвели в подвал. В подвал можно было спуститься по крутой лестнице, и он был превращен в мастерскую фрау Вебер. На полу у дальней стены стоял большой сундук. Герр Вебер отодвинул его в сторону, чтобы открыть люк с лестницей, ведущей в подвал. Они положили на пол полоску ковра с матрасом, ящиками и стулом. Возле люка стоял небольшой столик, на котором стояли миска и кувшин с водой, а на стене висело полотенце. На стене висела маленькая лампочка со шнуром для включения и выключения. Герр Вебер объяснил, что лампа подключена к сети, так что проблем с ее включением не возникает. Меня пускали в дом один или два раза в день, чтобы воспользоваться ванной, но они считали, что, по крайней мере, пока что лучше оставаться в подвале. И с этим они оставили меня. Я спал очень мало. Я подумал о своих родителях и чуть не заплакал: до меня начало доходить, что я могу никогда больше их не увидеть. Я помню, как чувствовал себя ужасно благодарным Веберам и думал, как я когда-нибудь отплачу им.

Моим ошеломляющим воспоминанием о следующем дне - среде - была полная тишина в моем подвале, настолько глубокая, что я мог слышать каждый звук, издаваемый моим телом. Это очень нервировало. Если бы я не держал настенную лампу включенной большую часть времени, думаю, я бы начал сходить с ума. Но в течение дня я действительно видел тишину по-другому. Я понял, что если кто-то не донесет обо мне, меня будет невозможно обнаружить. Не забывайте, дома мы каждую свободную минуту ждали прихода гестапо.

Герр Вебер сказал, что вернется с Хорстом около шести, но прошло уже семь часов, а ничего - потом семь тридцать, а к восьми я уже начал беспокоиться. И тут я услышал шум. Это звучало так, как будто животное умирало самой мучительной и ужасной смертью. Это продолжалось недолго, секунд две-три, а потом внезапно прекратилось, как будто его задушили. В течение следующего часа ничего: тишина. Как вы, наверное, можете себе представить, я уже очень волновался. Сразу после девяти люк открылся, и герр Вебер направил на меня фонарик. Я заметил, что его рука так сильно тряслась, что луч бешено прыгал по подвалу. Он сказал мне поторопиться наверх. Я последовал за ним из подвала в дом и в боковую гостиную, где фрау Вебер сидела прямо на диване. Шторы были задернуты, глаза у нее были красные, и она плакала. Она выглядела очень огорченной, как и герр Вебер. Он стоял позади жены и был очень бледен, как будто был болен. Минуту или около того ни один из них не сказал ни слова, а потом она сказала: - Скажи ему, Манфред.

- Георг, - сказал он. - Я пошел в квартиру твоих родителей на Минденер-штрассе после работы в пять часов, как и было условлено. Поднявшись по лестнице, я заметил, что ваша дверь была заклеена скотчем и на ней висела табличка. Я подошел поближе и увидел, что это от милиции, что никто не должен входить без разрешения. Я постоял у двери какое-то время, растерянный и неуверенный, стоит ли стучать. В этот момент дверь квартиры напротив открылась и на пороге появилась пожилая дама - ваша соседка фрау Браун. Должен предупредить тебя, Георг, фрау Браун рассказала мне поистине ужасную вещь. Рано утром пришло гестапо. Они забрали твоего отца, твою мать и Хорста, но твой сосед предположил, что это ты. Она сказала, что слышала весь шум, выглянула из окна на улицу и увидела, как их троих ведут к грузовику. Она бы увидела их сверху и сзади, чтобы не догадаться, что Хорст - это не ты. Она также сказала, что слышала, что в то утро всех остальных евреев в округе забрали. Я этого не понимаю: мне сообщили, что аресты будут завтра. Ты знаешь, что это значит, не так ли, Георг? Это значит, что власти арестовали ваших родителей и будут высылать их вместе с другими евреями на Восток. И они также посылают нашего дорогого Хорста. Они предполагают, что это ты.

Следующей говорила фрау Вебер. "Я не могу себе представить, чтобы Хорст что-нибудь сказал - это уличило бы меня и герра Вебера, и мы были бы арестованы". Она сказала, что это вызовет подозрения, если школа и соседи узнают об исчезновении Хорста, поэтому теперь у меня не было другого выбора, кроме как принять личность Хорста во всех аспектах его жизни. К счастью, они были в доме всего несколько недель, и поэтому соседи почти не знали Хорста: из-за своей астмы он большую часть времени оставался дома и еще не был в школе. Она сказала, что у них редко бывают гости, и вся их семья находится в Штутгарте. Если кто-то придет, я останусь в подвале.

Так я стал Хорстом Вебером. Это было на удивление легко. Я носил его одежду, спал в его постели, читал его книги и ел его еду. Я жил его жизнью. В тех редких случаях, когда к Веберам приходили гости, знавшие Хорста, они говорили, что его нет дома, и я прятался в подвале. Но я как будто был чужим, живущим в доме. Ничто не могло заменить их сына, и они были убиты горем, мое постоянное присутствие в их жизни напоминало им о том, что они потеряли. Фактически они пожертвовали своим сыном, чтобы спасти меня.

Школа была моим спасением. Там меня уже никто не знал, так что я был просто еще одним новым учеником. Я был очень хорош в спорте, поэтому хорошо вписался. Мне пришлось вступить в Гитлерюгенд, что я и сделал в апреле 1942 года, вскоре после своего шестнадцатилетия. Было бы безумием не сделать этого, особенно в наших обстоятельствах. Я был более чем компетентен во всех их мероприятиях. Я даже выгляжу вполне арийцем и не был обрезан, поэтому легко прошел все их требования.

Я всегда старалась быть позитивной и даже оптимистичной. У меня было ощущение, что все будет хорошо. Я надеялся, что мои родители выживут, Хорст тоже. Сейчас это может показаться заблуждением, но я думаю, что это был мой способ справиться с такой ужасной травмой.

В августе 1943 года в моей жизни произошел еще один драматический поворот. Мне было семнадцать, и я все еще учился в школе. Моя группа "Гитлерюгенд" была прикреплена к отряду гражданской обороны. Мы помогали с ночными патрулями, спасали людей из разбомбленных зданий и так далее. В ночь на 14 августа я был в дозоре и вернулся домой примерно в два часа ночи. Когда я спустился по Тресков-штрассе, было довольно оживленно, и когда я свернул за поворот, я увидел, что наш дом разрушен вместе с одним или двумя другими вокруг него. На асфальте лежали трупы Веберов. Конечно, это был ужасный шок, и люди думали, что я убит горем. Соседка, фрау Шульте, принял меня. Я понял, что единственные люди в Берлине, которые знали, что я не Хорст Вебер, были мертвы, так что, по правде говоря, я был в большей безопасности, чем до того, как они были убиты.

Я оставался в школе до декабря 1943 года, когда вступил в СС. Меня перевели во Фрайбург в марте 1944 года. Отто Шредер должен был прийти в казармы во Фрайбурге в апреле. Я знал его как Отто, так что это имя я буду использовать для него, а не Бернхард Краузе. Я должен добавить здесь, что мой английский также был превосходным благодаря моей матери.

Я очень внимательно прочитал его рассказ, и хотя в нем есть некоторые мелкие детали, которых я не помню, в целом он очень точен, и я не вижу смысла повторять то, что он говорит. Само собой разумеется, что мне очень стыдно за многие описанные им события, не в последнюю очередь за убийства в полицейском участке в Дортмунде. Как говорит Отто, нет сомнений, что мы участвовали в военном преступлении.

Когда офицеры объяснили цель нашей миссии - чтобы нас взяли в плен, а потом годами ждали указаний, и все эти разговоры о Четвертом рейхе - ну, это была такая нелепая и опасная идея, что я с самого начала решил бежать как можно скорее. как только появилась возможность. Такая возможность представилась в Эссене. Я знал, что меня преследует офицер гестапо, поэтому решил пойти в район вокруг Круппштрассе, где он был довольно застроен. Я думал, что у меня больше шансов потерять гестапо в сети узких улиц и многоквартирных домов. Но сразу после того, как я вышел на Планкштрассе, начался воздушный налет, и я решил бежать. Произошел взрыв, и удар бросил меня на землю. Когда я встал, не было никаких признаков человека, который преследовал меня.

Неподалеку в тротуаре образовалась воронка от бомбы, которая попала в место примыкания здания к тротуару и обнажила подвал. Я прыгнул в него, а затем, как крыса, понесся через лабиринт комнат и подвалов, опускаясь ниже, в канализационную систему, когда я заметил возможность сделать это. В конце концов я встретил группу людей, которые месяцами прятались под городом: смешанную группу из примерно дюжины дезертиров и участников сопротивления.

Так я начал свою жизнь в подвалах и канализации Эссена. Для них я был Хорстом Вебером из Берлина. Мои родители погибли во время авианалета. Меня призвали в Вермахт, а потом дезертировали. Я избегал политики. Я хотел произвести впечатление молодого человека, который не хотел воевать, а не антинациста. В основном мы просто прятались в подвалах, пытаясь избежать войны, время от времени выходя на улицу в поисках еды.

Когда 10 апреля в город прибыла американская армия, у меня не было никаких проблем, потому что они вскоре поняли, что люди, которые прятались под землей, были как минимум не нацистами. В конце концов я встретил офицера 507-го парашютно-пехотного полка США , который захватил Эссен, и когда он обнаружил, что я хорошо говорю по-английски, я проработал у него три месяца. Я никогда не говорил американцам правду, это было бы слишком сложно.

Мой план состоял в том, чтобы вернуться в Берлин и каким-то образом заставить Хорста Вебера исчезнуть, а Георга Штерна снова появиться, по-видимому, из укрытия. 507- й перебрался во Францию в июне, и тогда я решил вернуться в Берлин. Берлин не был захвачен русскими до начала мая, и какое-то время мне было бы слишком опасно возвращаться в город. Однако в июле город был разделен: западная половина города была разделена на сектора, контролируемые американцами, англичанами и французами, а восточная половина находилась под контролем русских. Как только британцы и американцы получат полный контроль над своими секторами, я смогу вернуться. Мой американский офицер оформил мои документы, и 1 августа я отправился в Берлин .

Из аэропорта меня подвезли до Вильмерсдорферштрассе, а оттуда пешком до Минденерштрассе. Разрушения в этом районе были довольно заметными, но наш блок, по-видимому, не пострадал.

Я помню, как некоторое время ждал снаружи нашего блока, прежде чем подняться наверх. Я боялся, что в любую минуту кто-нибудь скажет мне, что мои родители мертвы. И поэтому я ужасно нервничала и боялась. Я поднялся по лестнице и услышал смех и голоса мужчины и женщины из нашей квартиры. На один краткий и необычный момент я действительно поверил, что мои родители здесь, поэтому я постучал в дверь. Внутри внезапно воцарилась тишина, и через минуту или около того я услышал, как кто-то идет по коридору, чтобы открыть дверь. К двери подошел мужчина лет сорока с небольшим, довольно крупный, в жилете и брюках. Акцент у него был очень рабочий, восточный.

Он спросил меня, чего я хочу, довольно резко. За ним в коридоре нашей квартиры появились женщина и двое маленьких детей. На одной стене я увидел прекрасное позолоченное зеркало, принадлежавшее семье моего отца. Я объяснил, что это квартира моих родителей, и они были арестованы в 1941 году. Я не знал, что еще сказать, поэтому возникла пауза. Сначала он выглядел очень шокированным, но потом разозлился и покраснел. - И какое это имеет отношение ко мне? он сказал. - Можешь отвалить: я законный арендатор с сентября 1941 года.

Нахождение здесь этих людей, казалось, подтвердило все мои худшие опасения. Я вежливо объяснил, что квартиру незаконно отобрали у родителей и я теперь хочу ее вернуть, чтобы он съехал. Мужчина выглядел возмущенным. Во весь голос он закричал: "Проваливай!" Я покачал головой. Мне трудно объяснить, но я чувствовал себя уверенно. Я знал, что был прав. Вместо того, чтобы сделать, как он просил, я попытался протиснуться мимо него в квартиру, хотя он был слишком тяжелым, чтобы я мог сдвинуться с места. Его жена и дети начали кричать, и он боролся со мной. А потом он закричал: "Грязный еврей!" Вы можете себе представить, выкрикивая это в Берлине в июле 1945 года, после всего, что произошло? В этот момент я услышал голос фрау Браун, нашей соседки. Она стояла в коридоре между двумя квартирами, скрестив на груди худые руки. Когда я обернулся, она ахнула и сказала: "Джордж. Вы живы!' Я увидел, что в ее глазах были слезы.

Фрау Браун была соседкой, которая разговаривала с герром Вебером, когда мои родители и Хорст были арестованы гестапо. Она всегда была очень добра и корректна с нами. Она была тем, что вы бы назвали утонченной дамой. Она довольно громко сказала: "Это его квартира, и я могу это доказать". С тех пор разгорелся ужасный скандал. Толстяк настаивал на том, что у него есть документы, и даже если бы квартира принадлежала моим родителям, теперь они были бы мертвы, так что я ничего не мог с этим поделать. Он добавил, что они заслужили смерть. Берлин был разрушен, Германия потерпела поражение, и во всем виноваты евреи. Тогда он стал очень угрожающим: у него в руке была метла, и он тыкал ею в сторону фрау Браун и меня, крича, что если мы не оставим его в покое, он убьет нас. Теперь меня больше всего беспокоила фрау Браун. Она была крошечной женщиной, и всего один удар метлой мог бы причинить ей боль, поэтому я поспешил за ней в ее квартиру и при этом услышал, как дверь квартиры моих родителей захлопнулась, и болты врезались в дом.

Квартира фрау Браун была очень опрятной. Почти каждая стена казалась книжным шкафом - это было похоже на библиотеку. Первое, что я сделал, это спросил, видела ли она моих родителей или слышала ли о них, так как их забрали, но она сказала нет. - Но вы были с ними? она сказала. Поэтому я сказал ей, что мне удалось бежать, и с тех пор я скрываюсь за пределами Берлина. - Ты останешься здесь, пока мы не разберемся с твоей квартирой, - сказала она. Не так уж и долго мы разговаривали, как раздался громкий стук в дверь. Я боялся, что это толстяк, возможно, с друзьями. Я испугался, но фрау Браун позвала, спросила, кто это, и мужской голос ответил - герр Тегель, сосед снизу. Он привел помощь.

Когда я открыл дверь, там стоял герр Тегель с четырьмя британскими солдатами. Один из них заговорил с нами на ужаснейшем немецком языке. Думаю, он пытался спросить, есть ли проблема, поэтому я сказал ему по-английски, что есть, и они вошли в квартиру фрау Браун. Герр Тегель объяснил, что услышал шум и пришел посмотреть, что происходит. Он наблюдал с лестницы и узнал меня. Он решил пойти за помощью и обнаружил снаружи британский патруль.

Я рассказал солдатам свою историю или, по крайней мере, ее версию: как я бежал от нацистов, скрывался и оказался в Эссене, где присоединился к антинацистскому сопротивлению. Я показал им свои документы, пояснив, что, очевидно, скрывался под вымышленным именем. Старший сержант был очень сочувствующим, но сказал, что ему нужны доказательства того, что я действительно Георг Штерн. Я понял, что не могу доказать, что я Георг Штерн. Все документы, которые у меня были, были на имя Хорста Вебера, и любые документы, связывающие меня с моей настоящей личностью, исчезли бы. Я перевел это на немецкий. Затем из задней части буфета фрау Браун достала сверток, завернутый в плотную коричневую бумагу, скрепленную веревкой. Когда она развернула его, я начал узнавать содержимое: несколько моих старых школьных учебников, мое старое удостоверение личности со штампом "J" для еврея, фотографии меня с моими родителями, включая одну, сделанную возле этого самого многоквартирного дома. Там были записные книжки, письма, другие бумаги и некоторые украшения. Фрау Браун объяснила, что моя мать дала ей эту посылку за ночь до того, как их увезли. Теперь я снова был Георгом Штерном.

Сержант казался довольным, потому что мы вышли из квартиры фрау Браун и перешли в мою - мы втроем и четверо солдат. Меня проводили в гостиную, которую отец называл кабинетом. Немецкая семья стояла у дивана, выглядя весьма напуганной. Я заметил на каминной полке пару серебряных подсвечников, которые мы иногда использовали для зажигания свечей в пятницу вечером. Их подарили моим родителям на свадьбу. Я сказал сержанту, что он найдет имена моих родителей, выгравированные на основании подсвечников, а также "1925", год их свадьбы. И когда он поднял их, там была дата и их имена, Арно и Ева. К тому времени к четверым солдатам в квартире присоединился офицер, молодой человек, очень хорошо говоривший по-немецки.

Сержант объяснил, что произошло, а офицер повернулся к немецкой семье и очень вежливо поговорил с ними. По его словам, они находились в квартире незаконно. У них было пятнадцать минут, чтобы собрать свои вещи и выбраться. При этом они впали в истерику, это единственное слово. Женщина и двое маленьких детей, оба мальчика, плакали, а мужчина бушевал и бушевал. Офицер держался очень спокойно, все время глядя на часы. Всего за минуту или около того до крайнего срока отец сказал, что они не уйдут. Он потребовал встречи с властями. Почему солдат должен верить на слово грязному еврею? С этими словами офицер сорвался. Он ударил мужчину прямо в челюсть, оглушив его, затем схватил его за шкирку и с помощью одного из своих людей вытолкнул его за дверь. Мужчина попытался протиснуться обратно в квартиру. Офицер, который был намного меньше мужчины, толкнул его обратно в коридор и к лестничной клетке. Мужчина споткнулся и бросился назад на офицера, но был готов к атаке, нанеся точно рассчитанный удар ногой в нижнюю часть груди мужчины. Он полетел вниз по лестнице, задом наперёд. Он упал на следующую площадку со всемогущим грохотом, явно очень сильно раненный. Офицер приказал своим людям вывести женщину и детей из квартиры и сказал, что я должен указать, что они могут взять с собой.

Больше всего я был потрясен - как насилием, так и скоростью, с которой все происходило. Кроме того, я был напуган. Я вырос в Берлине, когда издевались над евреями. Что со мной будет - вернутся ли за мной этот человек и его друзья? К настоящему времени солдаты вытолкнули семью на улицу вместе с некоторыми из их вещей. Офицер вернулся, чтобы проверить, все ли со мной в порядке. Я снова объяснил ему свою историю и показал ему свои бумаги Хорста Вебера. Он обещал достать мне новые документы на мое собственное имя. Он также пообещал, что будет держать охрану в нашем многоквартирном доме, чтобы защищать не только меня, но и фрау Браун и герра Тегеля. Офицер вернулся на следующий день с полным комплектом документов для меня, а также с предложением работы. Я должен был быть проводником и переводчиком.

Большую часть времени я работал на британцев, а взамен получал немного денег и больше еды, чем большинство людей в Берлине. Я смог помочь фрау Браун и герру Тегелю: я давал ей еду, и каждый вечер она готовила для нас очень вкусные блюда. Мы говорили обо всем, кроме войны. В основном мы говорили о будущем. Оба они были старыми социалистами, которым каким-то образом удалось проскользнуть через сети нацистов, вероятно, потому, что они были стары и ни один из них не был членом политической партии. Господин Тегель относился к русским весьма романтично. Он даже говорил о желании жить в советском секторе.

Одна вещь, которую вы должны сказать о немцах, это то, что мы изумительные хранители записей. Нацисты тщательно все записывали, поэтому имена всех арестованных и транспорты, на которых их отправляли, обязательно из Берлина, - все это существовало. Я довольно быстро смог установить кое-что из того, что случилось с моими родителями. Согласно записям, Арно и Ева Штерн и их сын Георг после ареста были доставлены в Заксенхаузен. Заксенхаузен был концентрационным лагерем к северу от Берлина; именно сюда в первую очередь было доставлено большинство берлинских евреев.

2 марта 1943 года мои родители перевозили 1529 евреев в Освенцим, но не было никаких записей о том, что в этом транспорте находился Георг Штерн. И тогда я не мог найти никакой информации о том, что с ними стало после этого.

В большинстве случаев я спускался в еврейский центр информации и помощи беженцам, который был устроен в старой синагоге на Ораниенбургер-штрассе, которая, как ни удивительно, все еще стояла. Там можно было получить информацию о пропавших без вести, и именно здесь беженцы регистрировали свои имена. Я внес свое имя в список: Георг Штерн, сын Арно и Евы Штерн. Я ничего не думал об этом. Кто будет меня искать? Раз или два я натыкался на людей, которых знал, скорее в лицо, чем на что-либо другое, но, по правде говоря, я был один в этом мире.

Как я уже сказал, большую часть дней я посещал еврейский центр. Однако в середине сентября - я не помню дату, кроме того, что это был понедельник, - я присутствовал там на Очищенном богослужении. Я не был религиозным, но там было много людей, и я подумал, что могу кого-то узнать. Не спрашивайте меня, кто. Вы должны понимать, что мне было девятнадцать, и, кроме пары добрых соседей, у меня не было ни друзей, ни семьи. Встретить дважды удаленного дальнего родственника, с которым у меня не было ничего общего, было бы подобно чуду. Но никого не было, и я был так подавлен, что не возвращался в центр несколько дней. Я просто остался в квартире. Прошла неделя, прежде чем я вырвался из этого мрака.

Я вернулся в центр во вторник, 25 сентября . Я подошел к стойке информации и назвал свое имя. Такова была процедура. Вы назвали свое имя, и если вы уже были зарегистрированы, они проверяли свои списки и сообщали вам, не спрашивал ли вас кто-нибудь. Так что я назвал свое имя, и человек за стойкой кивнул и самым обычным тоном сказал: "Да, к вам поступил запрос". Естественно, я решил, что это ошибка. Кто будет спрашивать обо мне?

Но он прошел в кабинет сзади, и меня позвали, где милая американка сказала мне сесть, а потом тоже села и закрыла дверь. - Вы знаете Еву Стерн? она спросила.

- Это была моя мать, - ответил я.

- Вы знаете, что с ней случилось? она спросила. Я сказал, что знаю, что в марте 1943 года ее везли в Освенцим вместе с моим отцом. - Ну, она приходила в прошлый вторник, разыскивая вас, - сказала она. Я был так потрясен, что, кажется, еще долго ничего не говорил после этого. - На самом деле она приходила в прошлую среду, четверг и пятницу. С тех пор мы ее не видели. Ну, у меня были все эти вопросы, естественно. Как они были уверены, что это была она, взяли ли они ее адрес, как она, как она выжила, как насчет моего отца? Американка пожалела. Моя мать была очень скрытной. Она только что вошла в центр, а затем вышла из него, отказываясь оставлять какие-либо подробности. Американка сказала, что сама видела ее в пятницу. Моя мать, по ее словам, выглядела как большинство выживших: как будто они уже прожили три жизни, одна тяжелее другой. Она сказала, что я могу оставаться там столько, сколько захочу. Она была уверена, что моя мама вернется. Я оставался там весь вторник, но ее не было видно. Я приехал до того, как центр открылся в среду, и долго ждал снаружи после его закрытия, но до сих пор никаких признаков. Я сделал то же самое в четверг.

В пятницу я снова приехал рано, но там уже стояла большая очередь: раздавали еду, чтобы помочь выжившим пережить выходные. Охранники проверяли у всех документы, поэтому я решил отойти, пока у входа не стихнет. К настоящему времени я рассудил, что все это было ошибкой. Если эта женщина действительно была моей матерью и знала, что я жива, почему она не вернулась в центр? И почему она не вернулась в квартиру на Минденер-штрассе, которая, безусловно, была самым очевидным местом для нее? Так или иначе, я решил пойти прогуляться: вверх по Ораниенбургер-штрассе, а затем вниз по Фридрихштрассе, не двигаясь в каком-то конкретном направлении и чувствуя насмешку над тем, что моя мать болтается передо мной только для того, чтобы ее отшвырнули, как какой-то жестокий трюк. Я уже подходил к мосту через Шпрее, когда рядом со мной появилась пожилая женщина, схватившая меня своими тонкими руками за локоть. Это происходило постоянно, люди отчаянно нуждались во всем, что могли получить. Я полез в карман за монетами, когда услышал, как она прошептала мое имя. 'Джордж.'

Я бы никогда не узнал свою мать. Она постарела и была болезненно худой, а волосы у нее были грязно-седыми. Мы упали в объятия друг друга, и я поразился ее силе, не отпускавшей меня много минут.

Мы медленно шли обратно в центр на Ораниенбургерштрассе, почти не говоря друг другу ни слова. Нам дали комнату, где мы могли поговорить, но мы оба были слишком потрясены, чтобы говорить много. Я помню, как мы оба продолжали спрашивать, в порядке ли другой, и заверяли друг друга, что мы в порядке. Я понял, что нам нужно выбраться из центра и вернуться в квартиру. К счастью, в центре был доступ к машине, и примерно через час нас отвезли обратно на Минденер-штрассе. Когда я сказал ей, что нас подвезут до квартиры, она очень заволновалась. - А солдаты? - продолжала она. По ее словам, когда она вернулась в Берлин в начале сентября, она направилась прямо на Минденер-штрассе, но когда добралась туда, то увидела солдата на страже возле многоквартирного дома и решила, что он ждет, чтобы ее арестовать, поэтому она пошла. прочь. Она вернулась той ночью и на следующий день, но он все еще был там, поэтому она так и не вернулась. Я объяснил, что солдат был там, чтобы защитить нас.

Должно быть, было позднее утро, когда мы вернулись в нашу квартиру. Мы начали говорить. К тому времени, как мы закончили разговор, уже стемнело - именно столько мы проговорили. Прежде всего, я рассказал ей свою историю. Она взяла с меня обещание рассказать ей все, что я и сделал. Я рассказал ей о Веберах, о том, как они были убиты, как меня завербовали в СС и как я попал в это спецподразделение. Я рассказал ей о нашей подготовке, о том, как мне удалось бежать в Эссене и в конце концов вернуться в Берлин. Я даже сказал ей, что мне приказали убить заключенного.

Она отреагировала очень спокойно, как будто я про школу говорила, если честно. Когда я закончил, она сказала, что я справился благодаря своим собственным инстинктам выживания, и я должен очень этим гордиться. Она заставила меня пообещать, что я никогда больше никому не буду рассказывать свою историю. По ее словам, могут быть последствия. Что касается мира, я должен сказать, что скрылся и выжил. Мне повезло. Никто не должен знать ни о Веберах, ни об СС, ни о чем-то подобном. Я должен был ей пообещать. Мы никогда не будем обсуждать это снова, сказала она. Ни друг с другом, ни с кем-либо еще. Так и случилось. Это первый раз с 1945 года, когда я делюсь своей историей с кем-либо.

Потом она рассказала мне свою историю - как их арестовали на следующее утро после моего отъезда и отвезли в полицейский участок, а оттуда в Заксенхаузен. Все это время и следующие несколько дней Хорст не сказал ни слова. Думая теперь о том, как моя мать описала его реакцию, я бы сказал, что он был в состоянии шока. Но однажды ночью он сказал одному из офицеров СС, что он не Георг Штерн и что он не еврей. Мою мать, отца и Хорста вызвали в комнату для допросов. Они сказали Хорсту повторить свою историю. По-видимому, он никогда не называл своего настоящего имени: он явно хотел сделать все возможное, чтобы защитить своих родителей. Но он настаивал на том, что он не еврей, а настоящий Георг Штерн скрывается неевреями. Следующая часть этой истории действительно ужасна. Офицер приказал Хорсту снять штаны и штаны. Прямо там, на глазах у всех, представляете? Мама сказала, что он просто застыл на месте, как будто понял, что сейчас произойдет. Охранник подошел и стянул с него штаны и штаны. Все смеялись, потому что Хорст был обрезан. Моя мать сказала, что помнит, как фрау Вебер рассказывала ей, когда ему было около четырех или пяти лет, что Хорсту сделали эту операцию из-за проблем со здоровьем. Офицер, по-видимому, сказал что-то вроде: "Значит, вы пытаетесь сказать нам, что вы не еврей, не так ли?" И при этом он выстрелил Хорсту в пенис, а затем сказал: "Ну, теперь ты!" Моя мать сказала, что это было хуже, чем кошмар; Хорст корчился на полу в агонии, повсюду кровь. Эсэсовцы смеялись до упаду, а ей и моему отцу пришлось вести себя так, как будто их сына только что застрелили. Она сказала, что мой отец стоял как вкопанный. Она чувствовала, что должна пойти к Хорсту, но когда она это сделала, ее выгнали с дороги. Через несколько минут один из охранников выстрелил ему в голову.

Моя мать сказала, что ее непреодолимое чувство, за которое она чувствовала себя очень виноватой, заключалась в том, что, по крайней мере, я теперь в большей безопасности. Они оставались в Заксенхаузене более года. Отец пользовался большим спросом, ремонтируя очки солдат СС, а мать работала швеей. Видите ли, у них были навыки. Так они выжили, пока их не отправили в Освенцим. Мама рассказывала мне, что в последний раз она видела отца, когда поезд прибыл в лагерь, и они столкнулись с пресловутой селекцией. Его послали в одну сторону, ее - в другую. Больше она его никогда не видела: его сразу же отправили в газовую камеру. Моя мать выжила, потому что, когда женщины-охранники узнали, что она портниха, они отвели ее в специальный барак и подвергли испытанию. После этого она каждый час каждого дня шила красивые платья для лагерных надзирательниц и жен офицеров СС. Ее необычное существование продолжалось до осени 1944 года, когда нацисты поняли, что игра проиграна, и начали уничтожать свидетельства того, что происходило в лагере. С тех пор моя мать была "нормальной" заключенной, если это правильное слово. Поскольку она была менее истощена, чем обычная женщина-заключенная, она дожила до января 1945 года, когда ее отправили на так называемый марш смерти. Она оказалась в концлагере Флоссенбюрг в Баварии. Она все еще находилась во Флоссенбюрге, когда его освободили американцы в конце апреля. К тому времени она была очень больна. Она подхватила брюшной тиф и бог знает чем еще, поэтому ее отправили в госпиталь для освобожденных заключенных в Дахау, что совсем рядом, а затем в госпиталь для выздоравливающих на севере Баварии. После этого она вернулась в Берлин.

Она была очень спокойна, очень фактична. Она была почти лишена эмоций, даже когда говорила об убийствах Хорста и моего отца. Время от времени она пожимала плечами или смотрела вниз, но ее тон был ровным, и она никогда не плакала. Когда она закончила говорить, она сказала, что это все. Мы оба рассказали друг другу наши истории, и мы никогда больше никому их не повторим. Это была инструкция. И тут случилось примечательное. Она встала и уже не казалась такой старой, такой сгорбленной. Она взъерошила мне волосы и сказала, что мне нужно подстричься. Моя мать прошла через Заксенхаузен, Освенцим и Флоссенбюрг и только что воссоединилась со мной, и ее беспокоила длина моих волос. Но на самом деле именно так она и выжила - выбросив прошлое из головы. Как будто в тот момент она вернулась в нормальное русло. С этого момента она больше никогда не обсуждала то, что произошло во время войны. Я поступил в университет, получил квалификацию юриста, женился на женщине, чью семью спрятали друзья в Грюнвальде, имел двоих детей и... вот я здесь. Моя мать умерла в 1969 году. Ей было семьдесят два года, и она так и не выехала из квартиры на Минденер-штрассе. На самом деле, она редко покидала его.

Я определенно узнал Отто в 1968 году во Франкфурте: я был потрясен не меньше его. Я ничего не оспариваю в его версии истории. На самом деле, я был настолько уверен, что он собирается сообщить обо мне властям, что немедленно вернулся в Берлин, наполовину ожидая, что там будет ждать полиция. Я решил подождать день или два, прежде чем что-то делать. Отто - Бернхард - был прав: я помню, как на следующий день позвонил в фирму, в которой он работал, и спросил, не работает ли там какой-нибудь Отто Шредер. Они уверяли, что никогда о нем не слышали. Затем я пришел почти к тому же выводу, что и он, а именно, что доносить на меня не в его интересах. Мы были так же виноваты, как друг друга. Прочитав его историю, мне стало его безумно жаль. Было бы хорошо, если бы мы встретились и поговорили. Я мог бы помочь ему. Я искренне сожалею о том, как он умер.

***

- Вы - первый человек, с которым я поделился всей своей историей после моей матери, - сказал Георг Штерн, когда Виктор вернулся в кабинет. "Я могу только надеяться, что вы понимаете, как обстоятельства вынуждали меня делать многие ужасные вещи, которые я описал. Это была война, и в ней происходили ужасные вещи. Вы сражались на войне?

- Да, если сражение - правильное слово.

- А на чьей вы стороне?

- Полагаю, на той же стороне, что и вы.

Стерн саркастически рассмеялся. - На той же стороне, что и я? Даже сейчас я не уверен, на чьей я стороне. Послушайте, я не хочу показаться униженным и начать умолять, но после войны я вел, надеюсь, достойную и респектабельную жизнь. Теперь все это...

- Я обещал вам вчера, герр Штерн, - если вы будете сотрудничать со мной, из этого больше ничего не выйдет. Достаточно того, что вы подтвердили версию Отто Шредера, которая, в свою очередь, подтверждает другую версию, которая у нас есть. Я не заинтересован в наказании или разоблачении вас. Я всего лишь хотел, чтобы ты сказал мне правду, а теперь я попрошу тебя еще об одном.

'Который?'

Виктор достал из сумки конверт и высыпал его содержимое на стол Георга Штерна: полдюжины фотографий одного и того же человека, одни крупным планом, другие снятые издалека. Он внимательно наблюдал за Стерном, раскладывая фотографии, и ему показалось, что он заметил проблеск узнавания, когда одна или две крошечные капельки пота собрались на верхней губе Стерна.

- Вы знаете, кто этот человек?

Адвокат взял один из крупных планов, а затем еще одну фотографию.

Он кивнул. - Это Эрих Шефер.

- Вы уверены, герр Штерн? Прошло тридцать лет с тех пор, как вы его видели.

- Говорю вам, это Эрих Шефер. Что происходит сейчас?'

- Ничего, что касается вас, герр Штерн, - пообещал я. Достаточно того, что вы подтвердили, что это Шефер. У меня есть еще один вопрос к вам: Вильгельм Рихтер, расскажите мне о нем.

'В каком смысле?'

- Отто Шредер говорит, что он был худшим из всех.

- Он определенно был.

"Я лично брал интервью у офицера СС, который был свидетелем совершения Рихтером военных преступлений в конце войны".

- Меня это ничуть не удивляет. Он был самым злым человеком, которого я когда-либо встречал. Но почему вы задаете эти вопросы о Рихтере?

- Он еще жив, герр Штерн, и в Западной Германии.

Впервые по лицу Георга Штерна пробежал неподдельный страх.

'Боже мой.'

## Глава 21


Кельн, Западная Германия и Восточный Берлин

август 1976 г.

'Мы здесь. Господи, Виктор, а этот жил еще дальше. Это может быть твой мужчина!

Хайнц Флейшхауэр, сорок два года. Судя по моим записям, это был его третий развод, его обвиняли в жестокости по отношению к жене. Вы никогда не догадаетесь, где он живет.

- Иди на сынок .

"Кёльн, Виктор. И вот что интересно: г-н Шмидт против профессии написал "Правительство", а рядом с этим в скобках - BfV! Ты знаешь, что такое BfV, не так ли, Виктор?

***

Как только Виктор накануне вечером закончил разговор с Питером, он поспешил покинуть свой отель на Будапештерштрассе. Открытие того, что Рихтер был офицером BfV по имени Хайнц Фляйшхауэр, обеспокоило его: ему нужно было думать, ему нужно было планировать, а в теплом гостиничном номере не место ни тому, ни другому.

Он мысленно перебрал все, что знал о ситуации, и все это имело смысл. У Райнхарда Шефера был агент в BfV под кодовым именем Вратарь, которым почти наверняка был Вильгельм Рихтер. Но до сегодняшнего вечера Виктор не знал настоящего Рихтера - он мог быть любым из тысяч людей, работающих на немецкую службу безопасности. Теперь все указывало на то, что это был "Хайнц Флейшхауэр", человек, которого Бернхард Краузе заметил в апреле 1968 года и был убежден, что это Рихтер. Если в 1968 году Флейшхауэру было сорок два года, то в 1945 году ему должно было исполниться девятнадцать, что делает его подходящим возрастом для Вильгельма Рихтера. А Кёльн, где жил "Хайнц", был штаб-квартирой BfV.

И затем был вопрос Райнхарда Шефера: что делал этот офицер КГБ, управляя нацистским военным преступником в качестве агента? Могли ли Райнхард Шефер и Эрих Шефер быть одним и тем же человеком? Георг Штерн это подтвердил, но Виктор не мог в этом разобраться.

Самое главное, что 1968 год был уже восемь лет назад. Ему нужно было знать, жив ли еще Флейшхауэр, и если да, то продолжает ли он работать на BfV. Виктор медленно шел по Лютцовуферу, вдоль Ландвер-канала, и к тому времени, когда он достиг Люцовплац, он был уверен, что за ним никто не следит. Он нашел телефонную будку и оттуда позвонил в квартиру Ирмы в Восточном Берлине. Он предпринял все меры предосторожности, чтобы обезопасить ее телефон, в том числе устройство, которое должно было указывать, прослушивается ли звонок, но он все еще подвергался большому риску. Это был тот, который он должен был взять.

- Это Иоахим, о ваших проблемах с электричеством...

- Ты не торопился, Иоахим! Теперь все улажено.

Они могли говорить.

"Возьмите ручку и бумагу... готовы? ОК: Хайнц Флейшхауэр. Он мог быть вратарем. Все указывает на это. Узнай, работает ли он еще на них в Кельне.

- Когда вам нужно это узнать?

- Завтра утром первым делом.

Она знала, что лучше не спорить: из разведывательных источников они подхватили слух, что Штази по какой-то причине заинтересовались звонками, как только они превышают две минуты и сорок секунд, что очень похоже на Штази по своей точности. То есть, если они следили за ее телефоном, чего он не думал.

- Я сейчас вернусь. Я найду оправдание. Больше не звони сегодня вечером.

'Конечно, нет...'

'Семь часов.'

***

Он перезвонил ей, как и обещал, в семь утра следующего дня из телефонной будки на станции Зоопарк, которая начала заполняться пассажирами.

"Это сработало хорошо. Я сказал дежурному офицеру, что оставил свое лекарство от мигрени в своем столе, и он был рад меня видеть: ему нужна была помощь с чем-то, а это означало, что я мог получить доступ к файлам без каких-либо подозрений".

"Давай, это нужно быстро..."

"Список сотрудников BfV последний раз обновлялся в феврале. Есть примечание, в котором говорится, что у нас есть только около 60% имен, и только около половины из них - полные имена. Однако в списке есть Х. Флейшхауэр. Нет

имя, просто инициал с "герр" впереди. Он базируется в штаб-квартире в Кёльне, но в списке не указано, чем он занимается.

- Кто-нибудь видел, чем вы занимались?

'Нет. Дежурный отвлекся. Когда же...'

'Я должен идти. Увидимся скоро.'

Виктор прислонился спиной к стеклянной перегородке киоска, держа двумя руками телефон под подбородком, задумчиво зажмурив глаза. Его прервал нетерпеливый стук в дверь, кто-то хотел воспользоваться телефоном. Виктор показал, что ему следует подождать, и снова набрал номер, убедившись, что у него достаточно сдачи для следующего разговора.

- Позвони мне через полчаса в гостиницу, в которой я сказал тебе остановиться. Я буду в номере двадцать шесть.

Он позвонил, когда ему сказали. - Ты ведь знаешь, сколько времени в Англии, не так ли, Виктор? Мы отстали от тебя на чертов час. Ты позвонил мне в десять минут седьмого. У собаки никогда не было такой ранней прогулки. Здесь пустынно, а я сижу в чертовой телефонной будке возле чертового паба. Христос знает, что подумает любой, увидев меня. Я слишком стар для этого.

- Послушайте, Эдгар, Краузе был прав: похоже, он действительно видел Рихтера в 1968 году.

- Вы его опознали?

- Думаю, да: все указывает на то, что это Хайнц Флейшхауэр, живущий в Кельне и, вероятно, работавший на BfV в 1968 году. В настоящее время в BfV в Кельне работает герр Х. Флейшхауэр.

"Я лучше пойду туда: нашим людям в Бонне нужно будет знать, что там агент КГБ..."

- Просто подожди, Эдгар. Подожди, пока я не скажу тебе, когда идти. У меня еще есть кое-какие дела, которые нужно сначала уладить здесь.

***

Впервые Виктор познакомился с Петром Васильевичем Козловым в середине 1950-х годов. В то время Козлов был студентом Высшей школы КГБ после ничем не примечательной, но безупречной дюжины лет службы в армии, а затем периода обучения в одном из технических вузов в Москве, из которых КГБ обычно набирал. "Безупречный" - так они описывали человека, который не создавал проблем, подчинялся приказам и обладал хоть каплей ума. Виктор читал в Высшей школе курс допроса, и Козлов был достаточно прилежным учеником, но не из тех, кому, казалось, суждено было стать звездой: скорее приспособленцем, чем дельцом.

Виктор периодически встречался с Козловым на протяжении многих лет и каждый раз удивлялся тому, насколько хорошо у этого несколько неискушенного человека из Владимирской области дела обстоят, что заставило Виктора понять, что, возможно, ему следует менее пренебрежительно относиться к временщикам. Козлов прошел через обычные отделы в Москве, а затем, как ни странно, был направлен в Афины, а затем последовал ряд все более важных европейских резидентов.

После пребывания в Брюсселе Козлова отправили в Лондон под дипломатическим прикрытием в торговом представительстве, где, насколько Виктор мог понять, Козлов занимал третье или четвертое место в резидентуре КГБ, что впечатляло. Козлов был одним из девяноста советских дипломатов, высланных из Лондона за шпионаж в сентябре 1971 года. Принадлежность к этой группе стала чем-то вроде преувеличенного почетного знака в Москве, где они вели себя так, как будто участвовали в обороне Сталинграда.

Так что Виктор не слишком удивился, когда через год после высылки из Лондона Петр Васильевич Козлов оказался в Восточном Берлине в качестве начальника резидентуры КГБ. Но Козлову было уже за пятьдесят. Его усердие не было так остро применено, как это было когда-то. Уже через несколько месяцев он начал вести себя так, словно достиг вершины своей карьеры. Он обнаружил отвлекающие факторы, которых до сих пор избегал, в том числе симпатию к немецким женщинам определенного типа: молодые и очень хорошо сложенные, со специальным интересом к дисциплине. Он начал сильно пить и становился все более ленивым.

Реакцией Москвы было предоставление ему высокопоставленного заместителя, как и прибыл в Восточный Берлин ставленник Виктора Евгений Ефимович Миронов. Миронов был совсем другим предложением Козлову. Он был родом из Ленинграда, с уверенностью и утонченностью, граничащей с высокомерием, часто присущими уроженцам этого города. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, в какой бардак превратилась восточная берлинская станция, и ему удалось убедить Козлова, который больше всего боялся, что его увезут из Восточного Берлина и всех его удовольствий, позволить Виктору выйти и помочь.

Теперь Евгений Ефимович Миронов был переведен в Вену, но даже Козлов знал, что лучше не распоряжаться услугами Виктора. Старик был слишком опытен и слишком мудр, и он помог компенсировать лень Козлова. Это не означало, что Виктор нравился Козлову, скорее это вызывало негодование, объяснявшее нынешнее напряжение в кабинете Козлова на пятом этаже советского посольства на Унтер-ден-Линден. Был поздний полдень последнего дня августа, и жара, охватившая Европу, не собиралась ослабевать.

- Где же вы были, Виктор Леонидович? Я не видел тебя несколько недель. Козлов был из тех людей, которые говорили гораздо громче, чем нужно. Не кричал и не казался сердитым, а просто излишне громко: как будто он обращался к кому-то в конце большой и шумной комнаты.

- Я же говорил вам, Петр Васильевич, что я нужен Миронову в Вене. Ты согласился.'

"Я согласился на один визит. Вы, кажется, переехали туда! И что я слышу о том, что ты появляешься в Будапеште?

Виктор пожал плечами. Он совершил ошибку, недооценив сеть контактов и информаторов Козлова. 'Девушка. Вы лучше всех, Петр Васильевич, поймете.

- Но у вас есть эта женщина здесь, в Берлине! Ты должен сделать то же, что и я, и оставить ее в Москве. А теперь, может быть, будет лучше, если ты будешь честен со мной... что-то происходит? Вы не были нигде, о чем я должен знать, не так ли?

Виктор уставился на Козлова, не зная, сколько еще знает тот человек.

- Потому что если у вас есть... ну, вы знаете, что ваша роль здесь должна быть консультативной, и последнее, чем вы должны заниматься, - управлять агентами и тому подобное. Если мне придется отправить тебя обратно в Москву, ты никогда больше не уедешь из этого города, даже на свою дачу.

Виктор изучал лицо Козлова и его выражения, его манеру поведения. Он что-то знал. Конечно, не все, но, вероятно, достаточно, чтобы потребовать от Виктора быть с ним немного более честным, чем он собирался.

- Скажите, Петр Васильевич, гипотетически... если в результате моей работы здесь - работы, которую вы санкционировали, должен добавить - я натолкнулся на разведданные, которые, если это правда, могли бы разоблачить операцию, действующую против интересов Советского Союза. И скажем - и это гипотетически, помните - я использовал контакты многолетней давности для расследования этой разведки и в результате смог подтвердить заговор из недр Второй мировой войны. И скажем, этот гипотетический заговор связан с отчаянными мерами, предпринятыми нацистами, когда они столкнулись с поражением и компромиссами - даже сейчас - с целостностью этого посольства и Советского Союза ... "

Козлов ничего не сказал, но поднял брови в смеси удивления и недоверия. У Виктора сложилось впечатление, что Козлов изо всех сил пытался следовать за ним, но тем не менее был заинтригован. Тонкие красные морщинки на его лице казались ярче, и теперь он выглядел неловко, потянув за мочку уха.

- Но, как вы говорите, Виктор Леонидович, гипотетически.

- Итак, что мне нужно знать, Петр Васильевич, с этим гипотетическим случаем, если я доведу его до вашего сведения, вы будете благодарны?

- Я не знаю, о чем ты, честно говоря, Красоткин, но помни - это чертов Берлин! Обе стороны города полны бывших нацистов. Любой человек старше пятидесяти - плюс-минус год или два - так или иначе был бы связан с ними, что бы они вам ни говорили. Я бы больше удивился, если бы вы пришли и сказали мне, что нашли кого-то, кто не был нацистом.

'Но если...'

- А если ничего, Виктор Леонидович. Слушай, все знают, каким героем ты был на войне, но следующие десять лет ты провел, допрашивая нацистов. Я не удивлен, что ты думаешь, что они собираются захватить мир.

Виктор заставил себя встать. - Хорошо, Петр Васильевич, но обидно. Если из этого гипотетического случая что-нибудь выйдет и выяснится, что вы знали об этом, но проигнорировали мои предупреждения, это очень плохо отразится на вас. Но вот... ты босс, ты явно знаешь лучше меня.

Козлов тревожно жестом пригласил Виктора сесть. - Подожди, подожди, подожди... может, мы не в игры играем, Виктор Леонидович. Может быть, мы отбросим эту гипотетическую чепуху, и ты скажешь мне, чего хочешь. Он по-прежнему говорил слишком громко, но теперь старался казаться менее враждебным. Он выглядел обеспокоенным.

- Я хочу взять интервью у одного из ваших офицеров.

'ВОЗ?'

"Рейнхард Шефер".

Козлов удивленно поднял брови. - Шефер, почему?

"Я полагаю, что он, возможно, был замешан в нацистском заговоре в конце войны и до сих пор участвует в нем здесь... управляя им из этого самого здания".

Козлов неловко поерзал в кресле и начал что-то вертеть на столе. У него был вид человека, которому нужно выпить. Пока он обдумывал свой ответ, он снова дернул себя за мочку уха. "Шефер - хороший коммунист. Его лояльность не подлежит сомнению.

- Я думал, вы только что сказали, что любой житель этого города старше пятидесяти был связан с нацистами? Не забывайте, Шефер во время войны служил в полиции в Берлине.

- Да, Красоткин, Крипо - чертов сыщик, не совсем гестапо. Он никогда не был нацистом. Он прошел все проверки после войны. Он был в КПГ в 30-е годы, и когда ссыльные КПГ вернулись из Москвы, двое из них поручились за него лично: я видел кровавое дело. Насколько мне известно, его знал сам Ульбрихт. Я понимаю, откуда вы, Виктор Леонидович. Вы действовали в тылу нацистов во время войны и потратили годы на допросы этих ублюдков. Ты не любишь немцев, но...

"У меня нет проблем с немцами - у меня было несколько выдающихся немецких агентов. У меня есть проблемы с нацистами".

- Вы должны сообщить мне факты, Красоткин. Вы уверены, что это не просто догадка?

- Мне нужно допросить его, Петр Васильевич. Тогда я смогу предоставить вам доказательства.

- Так не бывает, вы же знаете, Виктор Леонидович. Шефер здесь один из наших лучших парней: у него несколько первоклассных агентов. Один из них в особенности - то, что мы получаем от него, настолько хорошо, что Шефер отправляет свои отчеты прямо Андропову в Москву. Даже я не знаю, кто он на самом деле.

Но я делаю.

- Очень хорошо, Петр Васильевич. Я разберусь с уликами и вернусь к вам.

***

Виктор теперь был охотником, а Рейнхард Шефер стал его добычей.

Он решил проигнорировать Козлова, хотя знал, что есть шанс предупредить Шефера. Он подозревал, что Козлов не станет рисковать. Когда он предупредил Козлова о последствиях игнорирования того, что он говорил, он увидел вспышку беспокойства на лице другого человека, явно перебирая в своем уме ограничивающие карьеру последствия того, что могло случиться, если то, что говорил Виктор, было истинный. Предупреждать Шефера было бы слишком рискованно. Виктор решил, что самое большее, что Козлов сделает, это проверит файлы немца и подождет, пока Виктор придет к нему с уликами.

Но Виктор не мог рисковать и ждать. Ему нужно было добраться до Шефера.

## Глава 22


Англия

Сентябрь 1976 года: понедельник

- Вы, ребята из МИ-6, похожи на пресловутые лондонские автобусы.

- И каким образом это может быть Пэджет?

Детектив-суперинтендант Мартин Пэджет забарабанил пальцами по небольшому пространству, доступному для этого на его столе, и сделал паузу, надеясь, что его короткое молчание покажет его раздражение тем, что к нему обращаются только по фамилии. Он не знал, что было хуже: Ласситер так с ним разговаривал или Эдгар называл его по имени. Он не мог понять, что плохого в использовании его ранга. Просто потому, что их не было в МИ-6...

- Потому что можно месяцами не получать от вас вестей, а теперь не только вы стучите в мою дверь и вламываетесь, но и Эдгар тоже. Когда мы в Филиале что-то хотим от вас, мы должны ползать на коленях и терпеливо ждать, чтобы получить аудиенцию, но когда вы хотите что-то от нас - ну, мы должны все бросить и немедленно доставить. Не забывайте, мы находимся на передовой, в настоящей войне против ИРА. На случай, если это ускользнуло от ваших намерений, всего пару недель назад они взорвали нашего посла в Дублине. А еще есть чертовы КГБ, которые каким-то образом разгуливают по Лондону...

- Конечно, я знаю обо всем этом Пэджете, и мы ужасно благодарны вам за помощь. Вы говорите, что Эдгар был у вас: он больше не из наших, знаете ли, уже много лет.

- Я думал, он все еще замешан?

'Едва ли. Не забывайте, он ушел со службы много лет назад. Ему определенно не следует ходить вокруг да около, заявляя, что он действует от имени Службы в каком-либо официальном качестве: это будет равносильно искажению фактов". Ласситер сделал паузу, а когда возобновил, это было более "деловым" тоном. - Чего он вообще хотел?

Пэджет колебался. Он не особенно любил Эдгара, которого всегда находил резким и требовательным, но тем не менее уважал его. Было ясно, что Эдгар не рассматривал Бранч как инспекторов дорожного движения, как он прекрасно знал, некоторые в МИ-6 называли их, и Ласситер, безусловно, был бы одним из них. Ему не нравилась его грубость и чувство собственного достоинства.

"Я всегда понимал, мистер Ласситер, что существует устоявшийся протокол, который регулирует отношения между МИ-6 и специальным отделом, одним из элементов которого является конфиденциальный характер переговоров между офицерами. Эдгар пришел ко мне, чтобы обсудить деликатный вопрос, представляющий интерес для обеих наших служб. Было бы совершенно неправильно, если бы я это обсуждал.

- Он прошел через комнату 21?

- Нет, не как таковой, а...

- Но это протокол, не так ли, Пэджет? На самом деле, именно из-за Эдгара я здесь. Все официальные сообщения, связанные с нашими двумя Службами, должны проходить через Комнату 21, где один из ваших парней сидит напротив одного из наших в непроветриваемой комнате в перерывах между чаепитием, поеданием печенья для пищеварения и неспособностью заполнить телеграфный кроссворд, который они считают вопросами, которые хочет решить одна служба. обсудить с другом. Я думаю, что в моде слово "связь", которое, я полагаю, они подхватили у американцев. Итак, видите ли, Пэджет, - Ласситер угрожающе перегнулся через стол, - если это не прошло через комнату 21 и не дало тем ребятам, что там делать, тогда ваш драгоценный протокол не применяется, не так ли? И уж точно вы не обязаны хранить конфиденциальность перед Эдгаром. Ты ведь не какой-нибудь чертов священник, исповедующийся у него, а? Так что, возможно, если вы поделитесь со мной тем, что он хотел...

- Откуда ты знаешь, что он что-то хотел?

- Мне известно, что Эдгар получил доступ к старым файлам МИ-9 у нас дома и нашел в них кое-какую интересующую его информацию, возможно, имена.

"В прошлом месяце ко мне подошел Эдгар и сказал, что у него есть информация, которая может представлять интерес для Особого отдела. Он дал мне список из четырех имен и попросил посмотреть, не всплывает ли какое-либо из этих имен в нашей системе. Я думаю, что эти имена могли быть взяты из файлов, которые вы упомянули. Я не могу вспомнить, упоминал ли Эдгар МИ-9. Я не думаю, что в этой просьбе было что-то неуместное. Я проверил имена и, конечно же, одно из имен действительно всплыло - в письме, написанном много лет назад. Адвокат автора письма должен был передать письмо в полицию на случай, если он умрет не от естественных причин, а так случилось, что он умер несколько недель назад.

- А имя?

- Кристофер Вейл, но его настоящее имя было Лотар Мейер. МЭ-ИЭР.

- Понятно... а в этом письме были еще какие-нибудь имена?

'В каком смысле?'

- Имена, Пэджет! Черт возьми, это не должно быть сложно. На самом деле это довольно серьезное дело. Есть все шансы, что Эдгар может помешать текущему расследованию МИ-6, а вы помогали ему, хотя и непреднамеренно. Я имею в виду: вы сказали, что Эдгар дал вам список из четырех имен. Кроме болезни Лотара Мейера, в вашей системе не было других?

- Не то, чтобы я припоминаю.

- Мне нужно увидеть письмо - и мне нужен оригинал, а не чертова копия. Я не собираюсь уходить без него. Мне также нужен список Эдгара из четырех имен.

"Разве мы не должны согласовать это с номером 21?"

- Не нужно, Пэджет, похоже, вы создали очень удобный прецедент для обхода комнаты 21.

Пэджет скопировал имена на лист бумаги и передал их Ласситеру. - Вот, пожалуйста, но что касается письма Мейера, то, боюсь, у нас есть только копия. Я дал Эдгару оригинал.

Ласситер посмотрел на Пэджета так, как будто тот был школьником, признавшимся в серьезном проступке. 'Действительно? Мы должны будем увидеть об этом тогда. Очевидно, я прочитаю это внимательно, но не могли бы вы вспомнить какие-нибудь другие имена, которые там встречались, даже если их не было в списке Эдгара?

Пэджет закрыл глаза и тщательно задумался. Все это дело становилось запутанным, и меньше всего ему хотелось оказаться в эпицентре какой-то кровавой войны за территорию в МИ-6. Он начал думать, что если бы он мог передать все дело Ласситеру, каким бы неприятным он ни был, он мог бы забыть обо всем и вернуться к менее напряженным занятиям, таким как зависание в шумных ирландских пабах, симпатизирующих ИРА.

- На самом деле был один.

'Продолжать.'

"Немало упоминаний о капитане Кентербери... Вы должны извинить меня, Ласситер, но на самом деле я не слишком подробно читал это письмо. Узнав имя Лотара Мейера, я поспешил сообщить его Эдгару. Насколько я мог понять, капитан Кентербери был каким-то сочувствующим нацистам, с которым этот Мейер поддерживал контакты на протяжении многих лет. Его имя постоянно всплывало.

- И вы следили за этим?

'Значение?'

- Вы пытались выяснить, кто или где этот капитан Кентербери?

- Нет, я предполагал, что Эдгар будет этим заниматься. Послушай, я знаю, что не был очень дотошным, но это было дело Эдгара. На моей тарелке и так более чем достаточно. Это не совсем мое дело..."

- Нет, Пэджет, конечно, нет.

***

- Когда вы впервые пришли ко мне по поводу всего этого жалкого дела, Эдгар, я спросил вас, было ли все это откровенно - кажется, я припоминаю именно эту фразу, - и вы заверили меня, что да. Вы обещали, что у меня не будет неприятностей, и что вместо того, чтобы оказать вам услугу, вы на самом деле предоставили мне ценную информацию. Хорошо...'

Они сидели в машине Пэджета, припаркованной на съезде с проселочной дороги недалеко от дома Эдгара в Дорсете. Был ранний вечер и, несмотря на открытые окна, в машине было душно. Эдгар поднял брови, призывая Пэджета ответить на свой вопрос. Он не собирался помогать ему.

- Ну, с чего мне начать, Эдгар? Ласситер приходил ко мне сегодня утром. Господи Иисусе, Эдгар, он чуть ли не швырнул в меня книгой. Он намекнул, что у вас в лучшем случае незначительная связь со Службой, что вы участвуете в чем-то вроде внештатной операции и что вы мешаете текущей операции МИ-6 - это его слова, Эдгар, не мои, - и поэтому я какой-то аксессуар постфактум".

- Вот почему ты проделал весь этот путь сюда?

"Я ушел с работы, как только смог. Мне нужно знать, что, черт возьми, происходит, потому что мне нужно, так сказать, подготовить свою защиту. Я бы не отказался от Ласситера, чтобы подняться с этим на вершину, и последнее, что мне нужно, это чтобы заместитель помощника комиссара был у меня за спиной.

- Чего на самом деле хотел Ласситер?

- Он хотел знать, что вам нужно.

- Как он вообще узнал, что я что-то искал?

- Он намекнул, что у него есть источник в Отделении, что меня нисколько не удивит.

- Расскажи мне, что ты ему сказал - и не волнуйся, у тебя из-за этого не будет никаких неприятностей.

Пэджет смотрел через ветровое стекло на поле мягко покачивающейся пшеницы перед ними. Он обернулся и скептически посмотрел на Эдгара. - Правда Эдгар? Вы извините меня, если я не разделяю вашей уверенности. Я рассказал Лэсситеру правду: как вы дали мне список из четырех имен и попросили проверить в наших системах, всплыло ли какое-нибудь из них. Я рассказал ему о письме Кристофера Вейла и о том, что Лотар Мейер - его настоящее имя - был одним из имен в вашем списке.

- И это его удовлетворило?

"Удовлетворить" было бы неправильным словом, Эдгар. Он настоял, чтобы я передал ему письмо Вейла и ваш список, что я, конечно же, должен был сделать. На самом деле он попросил оригинал письма, но, боюсь, я чувствовал себя обязанным сказать ему, что он у вас есть. Он был не очень счастлив. И что-то показалось мне очень странным в Ласситере, особенно когда я оглядываюсь назад. Ничто из того, что я ему рассказал, казалось, не очень его удивило, особенно когда я рассказал ему о Лотаре Мейере. Я ясно дал понять, что его письмо должно быть передано его адвокатом только в том случае, если он умрет не по естественным причинам. Но Ласситер никак на это не отреагировал. Он не спросил меня, когда он умер и как. Это показалось мне странным; такой очевидный вопрос.

'Странный. И это было?

- Было еще кое-что, что он хотел знать. Он спросил, есть ли в письме какие-либо имена, кроме тех, что указаны в вашем списке. Было еще одно имя, о котором я говорил Лэсситеру.

'Продолжать.'

- Вы видели в письме, что Мейер упоминает капитана Кентербери. Когда я сказал об этом Ласситеру, он казался очень заинтересованным, даже на мгновение шокированным, если это не слишком сильно сказано. Ему очень хотелось узнать, смотрела ли я на этого человека, и я уверил его, что нет. Но это меня довольно заинтриговало, поэтому, когда Ласситер ушел со своей копией письма, я проверил этого капитана Кентербери. Он оказался очень интересным, хотя и неприятным персонажем".

Пэджет обернулся, изучая переулок и пустые поля вокруг них. "Послушай, я надеюсь, что не слишком нервничаю, Эдгар, но мне интересно, мы здесь немного незащищены?"

- Здесь никого нет, Пэджет. Это моя часть мира; он пуст, даже когда занят.

"Мимо въезда на переулок минут пять назад проехал темный "Ягуар", я поймал его в водительское зеркало. Похоже, та же машина только что снова проехала мимо, на этот раз в противоположном направлении и гораздо медленнее. Возможно, ничего страшного, но мне было бы немного легче, если бы мы поехали в более укромное место. Полицейский завел двигатель и погнал машину по переулку. В конце концов они подошли к небольшому лесу, и он свернул в него, предоставив им прикрытие деревьев. Оба мужчины открыли двери и сняли куртки. Пэджет вынул блокнот.

- Господи, Эдгар, я не знаю, было ли мне когда-нибудь такое жаркое лето. Некоторые младшие сотрудники в офисе даже не носят галстуков, но я думаю, что это уже слишком". Он обмахивался блокнотом. - Честно говоря, Эдгар, мне интересно, во что вы меня втянули. Хотя может быть ты и прав, может после всего этого дело будет за Филиалом. В нашей основной файловой системе не было ничего о капитане Кентербери, но я покопался. В письме Лотара Мейера говорилось, что впервые после войны он увидел Кентербери в 1956 году, когда он появился в Ноттингеме и сказал, что недавно вышел из тюрьмы. Я подозревал, что его могли отдать под трибунал. Я не знаю, как много вы знаете об этом предмете, Эдгар, я представляю больше, чем я, но во время войны ряд британских военнопленных перешли на сторону Германии, сотрудничая с врагом различными способами. Все довольно постыдно. Они были известны как ренегаты. Моя догадка была верна, и похоже, что капитан Кентербери вполне мог быть одним из них.

Все указывает на то, что его настоящее имя Брэмли Артур Сефтон Беван, более известный как Артур Беван. Беван родился в богатой семье в Беркшире в 1905 году, пошел в государственную школу, а затем в Сандхерст, получил комиссию в Королевском полку, а затем оказался в Королевских ВВС, где стал пилотом. Насколько мы можем судить, он покинул Королевские ВВС в 1934 году и занялся управлением поместьями - на данный момент записи немного расплывчаты. Однако они не колеблются в отношении того факта, что к 1937 году Брэмли Артур Сефтон Беван был активным членом Британского союза фашистов, на долю Мосли. Мы знаем, что в то время он жил в районе Вустера, потому что местная полиция начала следить за ним. По их словам, он председательствовал на некоторых собраниях и выписывал фашистские газеты.

"Когда Беван покинул Королевские ВВС, он автоматически стал частью резерва Королевских ВВС, и поэтому, когда была объявлена война, ожидалось, что он снова присоединится к Королевским ВВС. В конце концов, он был квалифицированным пилотом, и, как вы понимаете, в то время они пользовались большим спросом. Удивительно, но Брэмли Артур Сефтон Беван отказался присоединиться. Он ответил в Королевские ВВС, что это война, в которую он не верит, и он чувствует, что эта страна совершает большую ошибку, вставая на сторону Германии. Ты представляешь, Эдгар? Лично я бы швырнул в него книгу в тот момент, но Королевские ВВС, должно быть, были в отчаянии, потому что они настаивали и сказали Бевану, что, если он не присоединится, его призовут, но как унтер-офицера.

Итак, Брэмли Артур Сефтон Беван снова вступил в Королевские ВВС в своем старом звании офицера-пилота. Согласно документам, он управлял транспортным самолетом и был захвачен немцами в Бельгии в мае 1940 года. Довольно неясно, что произошло: Беван утверждает, что двигатель его самолета заклинило, когда он собирался взлететь, когда немцы приблизились к аэродрому. . Но есть также предположение, что он мог преднамеренно сдаться. Так или иначе, Беван оказался в лагере для военнопленных экипажа союзной авиации недалеко от Франкфурта. Пока он был там, он доставил множество неприятностей. По словам высокопоставленного офицера британских ВВС в лагере, Беван не переставал говорить о том, что союзники проиграют войну и что мы оказались не на той стороне. Он винил во всем евреев и попал в ряд передряг с сокамерниками. Заключенным удалось сообщить об этом в МИ-9 по обычным каналам, и они сказали немецкому коменданту, что больше не могут гарантировать безопасность Бевана, таково было к нему неприязнь.

"Где-то в 1942 году, возможно, в марте, Беван исчез из лагеря, и нет никаких записей о его появлении в другом британском лагере для военнопленных. Однако МИ-9 действительно получала сообщения из Берлина о том, что Беван появлялся там и работал на немцев в каком-то пропагандистском качестве. Кажется, какое-то время он работал с Уильямом Джойсом - вы знаете, с лордом Хау-Хау - а затем перешел на работу в министерство иностранных дел Германии. Поразительно, но он был не единственным британцем в Берлине, работавшим на немцев во время войны. Кажется, у них было небольшое сообщество. Трудно представить себе более неприятную группу, не так ли?

МИ-9 позаботилась о том, чтобы он был внесен в так называемый "Предупреждающий список британских ренегатов", и, конечно же, он был схвачен канадским подразделением в мае 1945 года в Бельгии под именем Стивен Сефтон.

- Он был арестован, доставлен сюда и предстал перед военным трибуналом в Королевских ВВС в Аксбридже в декабре того же года. Так вот, в то время Королевские ВВС не знали о заявлениях о том, что Беван замышлял с СС и нацистами. Единственным доказательством против него было его поведение в лагере и работа на немцев в Берлине. Ему было предъявлено обвинение в действиях, противоречащих статье 40 Закона о ВВС - на мой взгляд, ему чертовски повезло, что ему не предъявили обвинение в государственной измене. Откровенно говоря, он должен был раскачиваться за то, что сделал, как Джойс и Эмери. Как бы то ни было, его признали виновным и приговорили к двенадцати годам лишения свободы. Он отбывал срок в гражданских тюрьмах и был освобожден из Вормвуд-Скрабс в июне 1956 года, что согласуется с тем, что Кристофер Вейл сказал в своем письме. Все указывает на то, что Кентербери был этим парнем Сефтоном: возраст, физические данные, важные даты. Нет других ренегатов, соответствующих этому описанию.

Эдгар с энтузиазмом кивнул, искренне заинтересованный. - А чем занимался Беван с 1956 года?

- Ну, вот в чем дело, Эдгар. Никто не знает.'

- А?

"Через несколько дней после освобождения из тюрьмы он исчез. Его жена жила где-то в Кенте на съемной квартире и съехала на следующий день после его освобождения. Как ни странно, Беван имел право на какую-то пенсию от Королевских ВВС, но так и не получил ее. Ни по одному из адресов, с которыми он ранее был связан, его не было. Его имя нигде не фигурирует в записях. Причина, по которой мы это знаем, заключается в том, что в 1961 году, когда имя капитана Кентербери впервые связывают с Беваном, против него были выдвинуты обвинения в том, что он присоединился к Ваффен СС. Были предприняты усилия, чтобы найти его, чтобы взять у него интервью об этом, но нигде не было его следов..."

'Семья?'

"Родители к тому времени умерли, он был единственным ребенком, и у него не было собственных детей. У его жены был брат, но он настаивает, что ничего о ней не слышал с 1956 года.

"Они могли эмигрировать... Полагаю, им бы понравилась Южная Африка?"

- Ни в каких записях - они, должно быть, приняли новую личность. Это дорого, Эдгар, строить новую жизнь с нуля или, по крайней мере, такую, которая выдержит некоторые проверки. Его жена сняла большую часть своих наличных с их банковского счета, но там было немного. Должно быть, у него откуда-то были деньги.

- И помочь.

'Действительно. Я говорю, Эдгар, я знаю, что немного нервничаю, но ты видел, как что-то движется по дорожке?

- Я почти ничего не вижу из-за деревьев, удивлен, что ты можешь.

"Как транспортное средство. Я уверен, что видел что-то.

"Может быть, трактор, у нас есть такие в стране, которую вы знаете. Интересно насчет настоящего капитана Кентербери, но это не приближает нас к его поиску, не так ли? Если он живет под другим именем с 1956 года, все, что я могу сказать, это то, что это должно быть чертовски надежное имя, раз оно охраняло его в течение двадцати лет. Не представляю, как мы теперь его взломаем.

Пэджет, казалось, не слышал, что говорил Эдгар. Он нервно оглядывался по сторонам, всматриваясь сквозь деревья и прикрывая уши ладонями, чтобы уловить любой звук. "Конечно, вы правы; все это академично, если мы понятия не имеем, где сейчас находится Беван и под каким именем он ходит. Но тут мне повезло: в деле Бевана была заметка - ее два года назад запросили наши коллеги в Глостершире. В полицейский участок в Синдерфорде пришла женщина и предъявила обвинения своему мужу, утверждая, что он избил ее; она очень переживала. Она также сообщила полиции, что ее муж был нацистом, а его настоящее имя Брэмли Артур Сефтон Беван, поэтому они обратились в специальный отдел. Файл был возвращен через неделю с пометкой "без каких-либо действий". Я позвонил офицеру, который в то время занимался этим делом, и он сказал мне, что женщина отказалась от своих утверждений, так что, похоже, не было никакого смысла заниматься этим делом. Конечно, кто-то должен был проследить за этим".

- Я не думаю, что ты...

Пэджет достал из кармана брюк бумажник, извлек клочок бумаги и передал его Эдгару, который внимательно его рассмотрел, а затем достал из салона дорожный атлас.

- Если мы отправимся сейчас, это займет у нас три часа, вам придется приложить все усилия. Если мы сможем остановиться у телефонной будки, я скажу жене, что меня вызвали по срочному делу. Я полагаю, вам придется сделать то же самое.

"Сегодня, Эдгар, правда? К тому времени, когда мы туда доберемся, будет уже десять часов. Разве это не может подождать до завтра?

- Нет, не может. Из того, что ты мне рассказал, кажется, что Ласситер знает об этом бизнесе гораздо больше, чем показывает. Он как бы участвует в этом. Он слишком интересовался капитаном Кентербери, и тот факт, что он никогда не спрашивал о смерти Мейера, имеет большое значение. Нам нужно попасть в Глостершир раньше, чем кто-либо другой.

Пэджет завел машину и свернул на переулок. Оба мужчины огляделись, проверяя, не наблюдают ли за ними.

- Есть еще одна причина двигаться дальше.

- Что это, Эдгар?

- Боюсь, вы были правы. Возможно, за нами наблюдали.

***

Как только они узнали о том, что происходит, вызвали Ласситера.

За день до встречи с Пэджетом он поехал домой своим обычным маршрутом: по центральной линии до Холланд-парка, повернув налево от станции и снова направившись на Лэнсдаун-роуд, по-видимому, по пути к своей квартире. Но с тех пор, как он вышел из поезда, он сделал полдюжины проверок и, поскольку был уверен, что за ним никто не следит, свернул направо и перешел главную дорогу в Холланд-парк. Теперь они будут следить за ним и смогут определить, следят ли за ним. Он шел своим обычным шагом, довольно быстрым, через парк и в южной части, на Ильчестер-плейс. У самого выхода стояла деревянная скамейка, покрытая облупившейся зеленой краской, а на ней номер " Вечерних новостей" . Ласситер остановился, чтобы поправить шнурки, и взглянул на мачту. Газета была двухдневной давности. Все было хорошо. Его не преследовали. Встреча состоялась.

Он пересек Кенсингтон-Хай-стрит, а оттуда пошел по лабиринту переулков, пока не вышел на Кромвель-роуд, где сел в автобус, остановился в нем только до следующей остановки, а затем направился к Музею естественной истории.

На шее у него будет висеть камера, а на плечах большая синяя сумка для камеры. Он спросит вас, где находится Музей науки. Вы скажете, что идете в этом направлении, и предложите взять его. Это даст вам пять минут вместе, более чем достаточно.

- У нас всего пять минут. Возможно, мы идем немного медленнее.

Ласситер замедлил шаг. Почему всегда присылали кого-то с таким ярко выраженным иностранным акцентом? Он нервничал. Все было именно так, как ему сказали ожидать, за исключением иностранного акцента и того факта, что на мужчине были солнцезащитные очки, о чем следовало упомянуть. Мелкие детали имели значение. Итак, Ласситер пошел немного медленнее, как и предложил мужчина. Несмотря на это, они уже сворачивали в Выставочную дорогу. Это было слишком быстро.

- У вас есть пакет для меня? Ласситер сделал вид, будто дает указания, и указал вперед.

Мужчина кивнул, похлопывая сумку с фотоаппаратом.

- И это просто?

- Да, - сказал мужчина, глядя на вход в Музей науки. - Он довольно стар, как я понимаю?

"Семидесятые".

- А с историей проблем с сердцем?

- Так что я верю.

- Ну что ж, - сказал человек с камерой, улыбаясь. - Как я сказал: прямолинейно. Мужчина объяснил, как это работает.

Когда Ласситер собрался уходить, мужчина придержал его за локоть. Подожди . - И еще одно: они хотят знать, встретишься ли ты с Пэджетом завтра?

Ласситер подошел ближе к человеку с камерой, потрясенный тем, что он счел нужным использовать имя на публике. Он был, ответил он.

- Говорят, после этого вам следует заняться этим делом как можно скорее, - похлопывая по портфелю. 'Тот же день.'

***

Ласситер сидел напротив капитана Кентербери в том, что последний назвал своей "библиотекой": несколько неровных полок с книгами в произвольном порядке - дешевые романы, много П. Г. Вудхауза и Г. К. Честертона и потрепанные "Трагедии Шекспира".

В комнате воцарилась тяжелая тишина, соответствующая той напряженной атмосфере, в которой он появился в этом довольно ветхом доме на окраине отдаленной деревни. Пожилой мужчина выглядел расстроенным, когда появился. Он был занят и не мог понять, почему молодой человек не сказал ему, что придет. - Даже телефонного звонка! К счастью, моя жена в Бристоле и вернется поздно.

Теперь настроение пожилого мужчины сменилось с раздражения на вполне вежливое, даже дружелюбное. Его глаза заблестели, когда Ласситер достал из портфеля бутылку. Он бережно держал бутылку перед собой, с огоньком в глазах, медленно поворачивая ее, любуясь ее качествами.

- Чистый солод, а? Двенадцатилетний!'

Ласситер прошел на кухню и вернулся с парой стаканов, налив гораздо большую порцию капитану Кентербери, который выпил ее одним махом. Ласситер предложил ему немедленно пополнить запасы.

- Почему, черт возьми, нет?

Ласситер ограничился несколькими глотками из своего стакана. На самом деле он не был любителем виски, но, по крайней мере, это помогло успокоить его нервы. Настроение пожилого мужчины снова изменилось, Ласситер не был уверен, произошло ли это вопреки виски или из-за него. Ласситер уже видел, как напиток делал с ним такое. Он стал сентиментальным и имел тенденцию выражать свои мысли слишком откровенно. Это была одна из многих причин, по которым Ласситер перестал ему доверять.

- Мы были правы, ты знаешь. Мы всегда были правы. Я ни на минуту не сомневался в этом, даже когда меня заперли на все эти годы. Эти ублюдки никогда не признают, что я политический заключенный.

- Что заставляет вас поднимать этот вопрос сейчас?

- Сейчас, Ласситер? Я никогда не переставал верить в причину, и, надеюсь, вы тоже. Он посмотрел на Ласситера с осуждением.

'Нет, конечно нет...'

"Ранее в том же году мне пришлось отвезти жену в Бристоль на прием в больницу, знаете ли - на желудок". Он похлопывал себя по большому животу на случай, если Ласситер не уверен, где желудок. 'А вы знаете, что? В клинике, которую она посещала, было четыре врача: два еврея и два чернокожих".

Он раскинул руки перед собой, как адвокат, останавливающийся перед неопровержимым делом. "Даже в этой деревне есть семейство чертовых индейцев, а что касается Страуда, ну... А тот парень, который только что сменил Гарольда Уилсона - Джеймс Каллаган - меня не удивит, если он еврей. Удивительно, не правда ли, коммуниста заменили евреем. Вот почему наше дело так важно, и вот почему я никогда не переставал верить в него и посвящал ему свою жизнь, даже несмотря на то, что эта жизнь была трудной и напряженной. Я выпью еще виски, пожалуйста, Лэсситер... все наладится, правда, Ласситер? Еще немного, пожалуйста... Я знаю, что прошло уже много времени, больше тридцати лет, но все же...

Но сейчас настроение снова изменилось. Ласситер дождался паузы в разглагольствованиях Кентербери и начал задавать вопросы. Он был силен, заставляя пожилого мужчину защищаться, неловко ерзая на стуле, теребя потертую манжету, снимая часы и снова надев их. На его лысой голове выступила полоска пота, руки дрожали.

Когда пожилой мужчина наконец ответил на вопросы Ласситера, это было так слабым и неуверенным голосом, что молодому человеку пришлось уговаривать его говорить громче.

- Я сказал, что понятия не имею, как Эдгар все это узнал. Очевидно, если бы я знал, что он знал, я бы... - Он сделал паузу, не зная, что сказать, не зная, что бы он сделал. Он шумно закашлялся. Вокруг него начали проявляться самые ранние признаки страха, словно тяжелый костюм отягощал его.

- Как, черт возьми, ты позволил всему так ускользнуть?

"Разве мы не прошли через все это? Нарушение безопасности произошло не по моей вине, Ласситер. Я держу все под контролем уже более двадцати лет, и я не могу вам передать, какое это было напряжение. Нарушение режима безопасности произошло с появлением во Франкфурте в 1969 году документа Отто Шредера, что совершенно очевидно произошло не по моей вине. Я знаю, что Эдгар недавно снова что-то вынюхивал, но я понятия не имею, что натолкнуло его на эти вещи после стольких лет. Господи Иисусе, Ласситер... нам удалось избавиться от всех четверых, не вызвав никаких подозрений. Разве вы не понимаете, какое это было усилие?

- Ты не сделал всего этого сам.

- Что я признал и поблагодарил вас за это. Но как, черт возьми, я мог знать, что Мейер написал кровавое письмо? Иисус Христос...'

- В котором, - Ласситер снова размахивал им перед Кентербери, - он сказал, что вы угрожали и делали всевозможные угрозы.

Старший мужчина пожал плечами. - Это было шесть лет назад, вскоре после того, как мы узнали о документе Шредера. В то время все было немного... напряженно.

Ласситер наклонился и налил еще одну щедрую порцию в стакан Кентербери. Он казался слишком рассеянным, чтобы заметить, как много ему дали.

- И судя по тому, что я смог навести справки, - сказал Ласситер, - за короткое время с тех пор, как я получил это проклятое письмо от Пэджета и впервые пришел к вам, Эдгар задавал вопросы о других. Как, черт возьми, он знает о них? Они даже не названы в чертовом письме! И все же он каким-то образом, кажется, обнаружил, что Кристиан Шефер жил как Том Хартли в Хаддерсфилде - мы знаем, потому что он обратился в полицию там. Так же и с Бауэром, он на этом. Единственный, в ком я не уверен, это Хартманн. Полиция Кента еще не ответила мне, и я не могу позволить себе быть слишком настойчивой: не хочу их предупреждать. Ситуация и так достаточно ненадежная.

Ласситер сделал паузу, чтобы отдышаться и успокоиться. Момент приближался. Сначала ему нужно было выяснить одну вещь. - Выпейте, вот... - он налил еще порцию, уже не такую большую, как раньше, виски явно начинало оказывать должное действие. Кентербери немного сгорбился в кресле, и его веки опустились. На его лице появилась задумчивая улыбка без всякой видимой причины.

- Слушай, я тебя не виню...

- Звучит так, как будто вы - Ласситер.

- Я просто хочу быть уверен, что у нас все в порядке. Скажите, у вас есть какие-нибудь документы, связанные со всем этим? У вас должны быть какие-то документы, какие-то записи, вещи, которые вы записывали годами...

- Несколько бумаг и тому подобное - не стоит волноваться, они максимально защищены.

'Где они?'

Капитан Кентербери выпрямился и подозрительно посмотрел на Ласситера. - Я сказал, что они в безопасности, Ласситер. Вам не о чем беспокоиться.

- Но мне нужно быть уверенным: просто скажи мне, где они, и тогда я смогу сказать "им", что все в порядке. Еще одна вещь. Я договорился, что мы переведем вам особую плату, единовременную компенсацию за все неприятности, с которыми вы столкнулись в последнее время.

'Действительно? Это было бы великолепно. Могу я спросить, сколько?

Ласситер колебался дольше, чем следовало. Он заметил, насколько ветхим был дом. Ковры вытерлись, некоторые оконные стекла потрескались, подоконники прогнили, обои по краям отклеились, а сад зарос. Туфли Кентербери были потертые, с дырками на подошвах. Манжеты его рубашки были потрепаны, а брюки выглядели блестящими, поношенными.

"Тысяча, завтра у нас может быть тысяча фунтов на вашем счету. Как это звучит?'

Наступила достаточно долгая пауза, чтобы показать Ласситеру, в каком отчаянии находится Кентербери. "Очень приемлемо, Ласситер, большое спасибо. Я все же подумал - не желая показаться неблагодарным, - а не может ли быть еще немного, чтобы покрыть какие-то непредвиденные расходы, понимаете?

- Еще пятьсот - но я хочу проверить эти бумаги.

Капитан Кентербери выбрался из кресла и медленно опустился на колени рядом с узорчатым ковром, покрывавшим большую часть пустого пространства комнаты. Он отдернул ковер, выпустив несколько мух.

Теперь он обнажил половицы и попросил Ласситера передать ему большую оловянную кружку с одной из полок. Он был набит ручками, карандашами и линейкой, которая сломалась на десятидюймовой отметке. Он вынул из кружки длинную отвертку и вставил ее в щель между половицами. Раздался щелчок, и половица подпрыгнула.

- Ты моложе меня, Ласситер. Протяни руку и возьми металлический ящик, тебе нужно потянуться.

Коробка была не более трех дюймов в высоту, но добрых восемнадцать квадратных дюймов, и была битком набита документами: удостоверения личности, фотографии, банковские реквизиты, пара паспортов, дюжина карманных дневников и записные книжки, связанные резинкой.

'Вот ты где. Удовлетворен?'

Ласситер сказал, что да. Теперь он был готов. Его сердце сильно билось в груди. - Да, мне все кажется достаточно безопасным. И это все?

Кентербери кивнул. Ласситер знал, что это его шанс. Пока Кентербери укладывал бумаги обратно в коробку, Ласситер подошел к маленькому столику и полез в стоявший рядом портфель.

Это специальный шприц. Он только что был разработан, но мы уже использовали его пару раз с большим эффектом. Очень просто: просто нажмите на него, и он сделает все остальное сам.

Капитан Кентербери стоял на коленях, возвращая коробку на место под половицей. Ласситер помог ему подняться и подвел к креслу, держа его за левую руку.

Идеально подходит хлорид калия, но его нужно вводить в вену. Руки хорошие, у пожилых людей, как правило, выделяются вены.

Ласситер действовал быстро: он прижал левую руку Кентербери к краю кресла и вонзил специальный шприц в одну из вен, торчащую, как кусок узловатой веревки, на его руке. К тому времени, когда старший мужчина понял, что происходит, было уже слишком поздно.

- Я говорю Ласситер. Что, черт возьми, ты делаешь?'

Ласситер ничего не сказал, все еще держа Кентербери за руку. Пожилой мужчина попытался встать, но это была тщетная попытка. Он покраснел и часто дышал, его глаза плохо фокусировались. Еще через несколько секунд Ласситер почувствовал, как тело другого человека рухнуло на стул, и отступил назад. Глаза Кентербери остекленели, на лбу выступили капельки пота. Его раскрасневшийся вид сменился бледным, серым, а воротник рубашки потемнел от пота.

- Я говорю, Ласситер... что у тебя...

Ласситер стоял перед другим мужчиной, внимательно наблюдая за ним. Он видел, как его руки вцепились в подлокотники, словно пытаясь подняться, но он был слишком слаб. Он выглядел так, словно пытался пошевелить ногами, но и этого у него не получалось.

- Я думаю, тебе лучше позвонить кому-нибудь. Пожалуйста...'

Вы говорите, что ему около четырнадцати стоунов? Дай или возьми? Там десять граммов; более, чем достаточно.

Ласситер знал, что Кентербери сейчас будет сбит с толку и дезориентирован, но тем не менее сумел остановить его умоляющим взглядом. Ласситер взглянул на часы - прошло три минуты.

Это может занять до десяти минут, но я удивлюсь, если на это уйдет больше пяти - человек такого возраста и веса, с его историей проблем с сердцем.

Это заняло на минуту или две больше. Кентербери еще сильнее откинулся в кресле, теряя сознание и теряя сознание, его кожа становилась сине-серой, а дыхание замедлялось. Он громко застонал, провел обеими руками по груди, и все было кончено.

Хлорид калия заставляет сердце перестать биться, поэтому все это будет выглядеть естественно. Никто ничего не заподозрит, особенно учитывая его историю. Даже если они возьмутся за патологоанатомическое исследование, они просто обнаружат в организме калий, который и так встречается в природе. И прокол от шприца будет такой крохотный...

Ласситер проверил пульс Кентербери и, удовлетворившись, двинулся быстрее. Он достал из кармана пару тонких перчаток, вытащил из металлического ящика все бумаги и сунул их в портфель. Затем он поставил коробку на место, положил половицу на место и положил на нее ковер. Он наполнил стакан виски старшего мужчины и убедился, что он стоит на столе рядом с ним, тщательно вытерев бутылку. Он отнес свой стакан на кухню, вылил содержимое в раковину, ополоснул, высушил и поставил обратно в шкаф. Все остальное было в порядке, никаких признаков того, что он был там.

Он заметил, что рот Кентербери был открыт, как будто он собирался заговорить. Это выглядело подозрительно? Он не испытывал никаких эмоций, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы и чувства облегчения. Теперь, когда Кентербери и остальные четверо ушли, все было почти кончено. Напряжение, которое он только начал осознавать, временами было невыносимым. Он передаст сообщение в Берлин, и все.

Он вышел через заднюю дверь, постояв у нее пять минут, чтобы акклиматизироваться к звукам снаружи, на случай, если его поджидает что-то неожиданное. Он был уверен, что за ним наблюдают, поэтому стоял неподвижно, осматривая сад глазами. Впереди него на высокой осыпающейся стене сидел большой черный кот, глядя сквозь ветки яблони, и его желтые глаза уверяли его, что он знает, что он задумал.

Убедившись, что это безопасно, он вышел через щель в заросшей живой изгороди в поле. Он снял перчатки и достал из кармана куртки матерчатую кепку, низко закрывавшую лицо. Он быстро двигался по полю, придерживаясь каких-то теней, которые мог найти, затем в рощу в дальнем ее конце, через нее и к дороге, где его машина была припаркована на стоянке. Странно, подумал он, разворачивая машину и отправляясь в обратный путь. Кентербери мог бы вести привилегированную и комфортную жизнь, но вместо этого выбрал путь фанатика. В конце концов, это было бессмысленное существование: бесполезное и опасное, неблагодарное, всегда в тени.

Вот что происходит, когда вы подписываетесь на идеологию. Или, может быть, это то, что происходит, когда вы начинаете идти по пути и просто не можете остановиться, как бы вам этого ни хотелось - он и сам слишком хорошо это знал.

***

Они остановились через полчаса, чтобы заправить машину бензином и чтобы каждый из них позвонил домой. Срочный бизнес.

Они взяли A350 в Блэндфорд Форум и направились на север. В районе Уорминстера Эдгар предположил, что с удовольствием поедет за рулем, что, как понял Пэджет, было скорее просьбой, чем предложением. Эдгар изо всех сил толкал Rover 3500, иногда двигаясь слишком быстро, а затем вдруг более неторопливо. В первую часть пути они мало разговаривали. В районе Ньюбери Эдгар открывал машину на отдельных участках дороги с двусторонним движением, а затем притормаживал после круговых развязок, двигаясь в пределах установленной скорости. Пэджет заметил, что Эдгар постоянно поглядывал в зеркало заднего вида, хотя его голова была сильно наклонена вперед.

- Ты думаешь, Эдгар, за нами следят?

Эдгар сначала ничего не ответил, постоянно поглядывая то в зеркало заднего вида, то в боковое зеркало. "Ну, если бы мы были, мы не сейчас".

Они добрались до Глостершира и прошли через ряд извилистых и ненадежных дорог через Долины Страуда, пышная зелень сельской местности простиралась над ними в одну сторону, под ними в другую, и любой признак жилья казался чем-то вроде неожиданности.

- Мне следовало быть с тобой более откровенным, Мартин, - сказал Эдгар. - Вы взяли копию письма Мейера и дали мне оригинал - на случай, если я захочу проверить шрифт или бумагу. Чего вы, конечно, не заметили бы на копии, а я мог только разглядеть на оригинале вот это, на обороте последнего листа. Вот, посмотри.

Эдгар вынул письмо из кармана пиджака и передал его Пэджету, при этом машина слегка вильнула. Полицейский все понял. - Я полагаю, вы проверили эти имена?

"Все трое - плюс, конечно, Кристофер Вейл - умерли в прошлом месяце: один, похоже, покончил с собой, два других - по всей видимости, в результате несчастного случая. Но тем не менее неудовлетворительно.

- Господи, я понимаю, почему ты...

"Сами по себе, возможно, не подозрительные, но связанные... и, конечно, как только у нас будет связь с капитаном Кентербери, и интерес Ласситера к делу и знание о нем..."

- Вы думаете, что Ласситер - нацист?

"На данном этапе меня уже ничем не удивишь. Но если мы сможем добраться до Кентербери, то, я уверен, мы это выясним - если никто другой не добрался до него первым.

***

Деревня, где жил капитан Кентербери - когда-то Брэмли Артур Сефтон Беван, а ныне Деннис Филд - находилась на полпути вверх по склону долины, к югу от Страуда. Деревня была спрятана за лесом и была настолько изолированной и тихой, что Эдгар и Пэджет согласились, что она напомнила им заброшенную съемочную площадку.

Они припарковались в переулке примерно в пятидесяти ярдах от дома и десять минут наблюдали за ним. Ветер разносил на несколько миль звук церковных колоколов, пробивших десять часов, но в остальном жуткая тишина в деревне означала, что они могли быть уверены, что услышат любой посторонний шум.

Дверной звонок не работал, но наверху горел свет, и вскоре после того, как они постучали, дверь открылась, с большим количеством болтов и цепей. За полуоткрытой дверью стояла худенькая пожилая дама в туго закутанной кофте, несмотря на жару. Она была смертельно бледна, а глаза слегка покраснели.

- Миссис Филд?

Она кивнула.

Пэджет показал свой ордер. - Мы пришли повидаться с мистером Филдом. Деннис Филд.

- У вас есть? Она сделала полшага назад в дверной проем и позволила неулыбчивому и горькому смеху сорваться с ее губ, когда попыталась закрыть дверь. - Понятия не имею, во сколько он открывается, но могу дать вам адрес морга.

***

Он умер сегодня днем: сердечный приступ. Почему ты здесь? В последнее время он находится под сильным давлением.

Какое давление? Это будет его дело. Теперь, если вы не возражаете, скажите мне, почему вы здесь. Вы сожалеете о моей потере? Я не уверен, что я...

Они ушли после того, как она попросила их сделать это в четвертый раз.

"Высадите меня в Бристоль-Пэджет, мне нужно сесть на первый поезд в Лондон".

Прежде чем они расстались, Эдгар получил от Пэджета обещание, что он ничего не будет делать, пока не получит от него известие . День максимум. Он пообещал Виктору, что не поедет в Бонн, пока не получит от него известий, но теперь, когда четверо мужчин мертвы, а теперь и Кентербери, он не мог ждать. Виктор должен был понять.

## Глава 23


Восточный Берлин

Понедельник

Виктор ждал неделю.

Райнхард Шефер жил в Пренцлауэр-Берг в северной части Восточного Берлина, и Виктор с помощью Ирмы наблюдал за его поездкой домой из посольства. Удивительно, но Шефер никогда не менял свой маршрут, и к понедельнику, а это было шестого сентября, Виктор был готов.

Было сразу после половины седьмого, и, хотя в городе все еще чувствовалось летнее настроение, были также очень ранние намеки на приближение ночи. ему. Он был всего в метре позади Шефера, когда они подошли к воротам кладбища. Он быстро двинулся влево от немца и обхватил его большую правую руку за плечо, довольно крепко сжав его. Для всех, кто смотрел, это было приветствием старого друга. Его левая рука держала пистолет внутри куртки, которую он позволил открыть ровно настолько, чтобы пистолет был виден Шеферу.

- Мы пойдем сюда, Рейнхард. Здесь мы можем поговорить, никто нас не побеспокоит. Виктор использовал свой рост и вес, чтобы направить гораздо меньшего немца на еврейское кладбище. Они не обменялись ни словом, пока Виктор вел немца мимо поврежденного здания у входа по сети тропинок. На прошлой неделе он дважды осматривал кладбище и точно знал, куда идти. Каждая полоска земли между могилами, казалось, была занята деревом, создавая ощущение леса. Виктор нашел место посреди кладбища, похожее на небольшую полянку. Это был семейный участок, давно заброшенный. Несколько неуместно пара скамеек в парке была поставлена по обеим сторонам большой черной гробницы, покрытой мхом и с выцветшими надписями на иврите наверху, а не надгробным камнем, как другие вокруг него. Виктор указал на скамью, на которой должен был сидеть Шефер. Он выбирал его тщательно. С другой скамьи, где он сидел, ему было хорошо видно, откуда они пришли, единственный вход или выход.

Шефер предпочел сесть посредине скамейки, и его окружение казалось карликом. Липы тянулись высоко к берлинскому небу, их кроны пропускали мало света, а это означало, что двое мужчин стояли лицом друг к другу на кладбище в преждевременной тьме.

Все это время - с тех пор, как его остановили на Шенхаузер-аллее, загнали на кладбище и вели к этому месту под дулом пистолета - Шефер ничего не сказал, как и Виктор, кроме своих первоначальных инструкций. Русский теперь наклонился вперед и смог на удивление хорошо разглядеть лицо Шефера. Тот слабый свет, что пронизывал деревья, представлял собой яркие лучи, испещрявшие могилы, и один из них освещал Шефера. Он казался удивительно спокойным, почти расслабленным из-за своего затруднительного положения. Он снял очки и протер толстые линзы, тяжело дыша на них, чтобы помочь себе в его задаче.

- Вы что-нибудь несете? Шефер покачал головой. Виктор обыскал его, когда они вошли на кладбище, но он хотел проверить. - Расстегни куртку, чтобы я мог видеть... и твой пояс. Он поднял свой пистолет и показал его Шеферу.

"Недавно я был здесь несколько раз, искал место, где мы могли бы поболтать. Это было одно из первых еврейских кладбищ Берлина, знаете ли, более двадцати пяти тысяч могил. Новых могил здесь не так много уже лет сто. Каким-то образом он сохранился более или менее нетронутым во время войны. Видимо, здесь пряталась банда дезертиров, но гитлеровцы поймали их и повесили на деревьях. Вы, наверное, знали это.

- Вы похитили меня на улице, чтобы привести сюда для проведения урока истории?

- Я привел вас сюда, чтобы нас не беспокоить, хотя, когда я пришел вчера днем, перед входом была женщина, ухаживающая за могилой. Судя по всему, после освобождения здесь похоронили несколько человек. Вы не возражаете, если я употреблю это слово?

'Какое слово?'

"Освобождение... Берлина".

Шефер выглядел сбитым с толку. - С какой стати мне возражать?

- Может быть, вы не видели в этом освобождения?

Шефер нахмурился и поправил очки, словно пытаясь лучше рассмотреть Виктора. На его лице было что-то похожее на искренне озадаченное выражение. - Перестань быть таким смешным, Красоткин. Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Все это... схватили меня на улице - с ружьем - и привели сюда, а потом болтали о евреях и могилах. Если вы нездоровы, то я готов не шуметь по этому поводу, а вместо этого тихонько переговорить с Петром Васильевичем: я уверен, что он устроит вам лечение. Наши санатории для старших членов партии действительно очень хорошие - и самые скромные. Я не бесчувственный человек, Виктор, я уже видел это раньше. Мужчины чувствуют давление, а потом ломаются".

- Ты даже не спрашиваешь меня, о чем все это? Ты не чувствуешь... злости?

- Уверен, ты мне скажешь, как только успокоишься.

Виктор был взволнован, это было не то чувство, к которому он привык, и уж точно не то, чего он ожидал сейчас. Он должен был контролировать ситуацию, но Шефер был так спокоен, что это смутило его. Он глубоко вздохнул и ослабил галстук. Он задавался вопросом, сколько он должен рассказать Шеферу, сколько он должен раскрыть. "Вы не будете перебивать меня, Шефер, дайте мне закончить то, что я должен сказать, и тогда, я обещаю, вы сможете ответить. Вы понимаете?'

- Это допрос?

- Молчи и слушай меня. Виктор остановился, услышав шорох где-то позади Шефера. "Крысы: это место кишит ими, как и весь остальной город. После войны Шефер I расследовал нацистских военных преступников. Это была работа, которая длилась годами - вплоть до 50-х годов. Я столкнулся со многими военными преступлениями, которые остались нераскрытыми, но было одно, о котором я постоянно вспоминал. Сигара?

Немец покачал головой.

"В июне 1946 года меня вызвали в Гданьск, где поляки проводили ряд судебных процессов над офицерами СС и другими лицами, причастными к концентрационному лагерю Штуттгоф. Они казнили немало ублюдков.

Меня вызвали туда, чтобы встретиться с заключенным, офицером СС по имени Вернер Крюгер, который был приговорен к смертной казни. Одним из преступлений, за которые он был осужден, была его причастность к резне около пяти тысяч евреев на побережье Балтийского моря - это были заключенные, которых уводили из Штутгофа впереди Красной Армии. Крюгер смирился со своей участью, но он хотел сказать мне, что под его командованием находился молодой унтерштурмфюрер СС, и этот человек нарушил его приказы и несет ответственность за убийство всех этих женщин и детей. Этот унтерштурмфюрер каким-то образом избежал суда, а вместо этого был доставлен в Советский Союз в качестве военнопленного. Он хотел, чтобы я знала о нем. Я думаю, он считал несправедливым, что лицо, ответственное за это военное преступление, фактически избежало наказания".

- Ты имеешь в виду, что он, может быть, пытался спасти собственную шкуру, Виктор?

"Возможно, но у меня много опыта с заключенными, которые пытались это сделать, и я верю, что этот человек смирился со своей судьбой. Он просто хотел, чтобы мы знали об этом другом офицере. Крюгер рассказал мне еще кое-что очень интересное об этом молодом унтерштурмфюрере. Их командиром был оберштурмбаннфюрер Петерс. Петерс и Крюгер были очень дружелюбны, оба были из Бремена. Питерс сказал ему, что молодой человек должен был выполнять сверхсекретную миссию, в том смысле, что он должен был быть захвачен британцами или американцами и отправлен в Великобританию, где позже он будет частью нацистского сопротивления, или что-то в этом роде. . Питерс должен был это устроить, но было слишком поздно. Они были схвачены в Познани, где, по-видимому, Петерс покончил с собой, а молодого офицера увезли в Советский Союз, а не арестовали как военного преступника, как других".

- Как звали этого унтерштурмфюрера?

"Вильгельм Рихтер".

Виктор замолчал, назвав имя, внимательно наблюдая за лицом Шефера. Насколько Виктор мог судить, не было и проблеска узнавания или эмоций, хотя Шефер отвел взгляд и на мгновение снял очки, почти сразу надев их обратно.

"К своему стыду, я забыл об этом деле. Было так много других. Но в 1949 году меня вызвали в лагерь для военнопленных под Ростовом, где у молодого эсэсовца была необычная просьба. Он хотел, чтобы его репатриировали в ГДР, а не в Федеративную Республику. Он рассказал мне знакомую историю: о том, как он и группа других молодых людей были завербованы в СС для особой миссии, цель которой состояла в том, чтобы их взяли в плен, отправили в Великобританию, затем бежали и ждали, пока они могли принять участие в новом нацистском движении. В 1944 году их обучали в уединенном доме недалеко от Магдебурга. Имя этого заключенного было Карстен Мёллер, и он также признал, что во время обучения они совершили несколько военных преступлений".

Виктор снова сделал паузу, тщетно изучая Шефера в поисках реакции.

"Меллер назвал мне имя одного рекрута, который, по его словам, был хуже других и убил одного из своих товарищей-рекрутов. Он описал его как самого злого человека, которого он когда-либо встречал. Имя этого человека было Вильгельм Рихтер, такое же имя дал мне осужденный офицер СС в Гданьске. Он также рассказал мне, как за несколько месяцев до этого его отправили в специальный лагерь, который, как он думал, находился недалеко от Казани, целью которого было обследование заключенных, чтобы выяснить, могут ли они работать на Советский Союз. Он был там всего неделю или две: его признали негодным, но пока он был там, он мельком увидел через забор Вильгельма Рихтера".

Виктор остановился, чтобы выбрать другую сигару. Закуривая и куря, он ничего не сказал, вместо этого наблюдая за другим мужчиной. Шефер сидел тихо, бесстрастно, ведя себя так, как будто русский все еще болтал об истории кладбища.

"Итак, я пытался найти этого Рихтера..."

Впервые Шеферу стало не по себе, он скрестил и раздвинул ноги, провел руками по волосам.

"Я обнаружил, что Рихтер определенно содержался в лагере для военнопленных под Казанью в 1948 году. Но прежде чем я смог продолжить расследование, меня вызвали в Москву, где мне было приказано прекратить дело. Мне сказали, что Рихтер умер в 1947 году, несмотря на то, что у меня были доказательства того, что он был жив в 1948 и, возможно, в 1949 году. Так что я сделал то, что мне сказали. Не забывайте, это был 1949 год; Я был в шатком положении. В любой момент я мог потерять популярность.

"Я ничего не делал с Рихтером двадцать пять лет, но недавно он снова привлек мое внимание. Теперь я наткнулся на показания еще двух новобранцев, находившихся в Магдебурге: Отто Шредера, умершего во Франкфурте в 1969 году под другим именем, и Хорста Вебера, живого сегодня и проживающего в Федеративной Республике, также под другим именем. другое имя. Они оба рассказывают одну и ту же историю, они подтверждают друг друга и отчет, который Карстен Мёллер дал мне в 1949 году, а также совпадают с тем, что рассказал мне заключенный СС в Гданьске".

- И какое - если вообще - имеющее ко мне отношение?

"Все трое - Мёллер, Шредер и Вебер - описывают невысокого человека в очках с толстыми стеклами, который был одним из ключевых людей, организовавших их миссию и готовивших их к ней. Имя этого человека было Эрих Шефер. У меня есть все основания полагать, что вы и есть этот человек: Эрих Шефер. Должен добавить, что совсем недавно Хорст Вебер точно опознал вас.

Шефер нахмурился, словно не понимая Виктора.

- А недавно я обнаружил, что Вильгельм Рихтер все еще жив. Я думаю, что вы с Рихтером все еще... связаны. Представьте себе, Шефер, нацистский военный преступник, действующий под носом у КГБ?

Шефер не двигался и не реагировал, а просто смотрел на русского напротив него, ожидая, не хочет ли он еще что-нибудь сказать. - О, Виктор, Виктор, Виктор, - покачал головой Шефер, выглядя почти ошеломленным. - Ты так ошибаешься, так ошибаешься. Вы собираете какие-то слухи, несколько скудных улик и одно или два совпадения, и придумываете какой-то заговор. Если бы вы только зашли в мой кабинет в посольстве. Я бы закрыл дверь, мы бы выпили и поболтали по-дружески, и я бы тебе все объяснил. Вместо этого вы приводите меня сюда - под дулом пистолета - и обращаетесь со мной как с предателем!

- Мне кажется, вы даже не удосужились отрицать, что Эрих Шефер в Магдебурге и Райнхард Шефер, сидевший передо мной, - одно и то же лицо?

Шефер посмотрел на Виктора с искренним недоумением. - Конечно. Я не отрицаю этого: если бы вы удосужились спросить меня, я бы сказал вам! Держись, Виктор; вы тоже верите, что я нацист, не так ли? Он начал смеяться, забавляясь самой мыслью об этом. "Я тот, кем всегда себя называл, - коммунист. Я никогда не был нацистом. Я вступил в КПГ в 1928 году, когда мне было всего 18 лет, а два года спустя меня завербовали в полицию. Я был весьма активен в своем отделении в Веддинге, недалеко от того места, где мы сейчас сидим. Вальтер Ульбрихт был в то время председателем КПГ в Берлине, и я хорошо его знал. Фактически, это он предложил мне выйти из партии в 1932 году. Когда нацисты пришли к власти, он многим советовал это сделать. Он нацеливался на людей, занимающих такие же должности, как у меня, то есть не слишком видных, иначе наши политические пристрастия стали бы достоянием общественности. Он хотел, чтобы мы остались на должностях, которые, по его мнению, могли бы пригодиться партии в случае ее ухода в подполье: милиционеры, госслужащие, врачи... Все, что я делал, было по указанию партии. Я подал заявление о переводе в Крипо, потому что партия считала, что у них достаточно тайных членов в отделении в форме в Берлине, но недостаточно в штатском. Когда высокопоставленные члены партии начали бежать из Германии, другие остались. Некоторые ушли в подполье, у других было хорошее прикрытие. Конечно, тысячи товарищей в Берлине были арестованы и убиты. Это было действительно ужасно. Боюсь, также следует признать, что многие коммунисты, особенно левые из КПГ, такие как троцкисты, стали нацистами - во многих случаях они стали самыми восторженными нацистами. Оказывается, это не было для них слишком большим политическим путешествием".

- И для вас, судя по всему, вы...

- Заткнись, Виктор, и слушай. Если бы вы только знали, как вы ошибаетесь. Я сделал все, что мог, чтобы подорвать нацистскую систему, стараясь при этом создать впечатление, что я был ее частью. Я поднялся по служебной лестнице Крипо, я преуспел. Моя работа заключалась в расследовании тяжких преступлений, и я делал все, что мог, чтобы преувеличивать одни преступления и преуменьшать другие - то я арестовывал слишком много людей, то вообще никого не арестовывал. Берлин был беспорядком во время войны, вы же знаете, Виктор. Вокруг было столько криминала. Несмотря на все, что вы читали, при нацистах было ощущение беззакония. Вы знаете, на что похожи берлинцы: у них есть склонность к анархии, и многие из них как будто считали, что у них есть лицензия на нарушение закона. Я не уверен, знаете ли вы, но между осенью 1940 и летом 1941 года в Берлине работал серийный убийца. Почти все его жертвы подверглись нападению в поездах или возле станций. Он изнасиловал и убил восемь женщин и напал еще на десятки. Об этом, конечно, знали все, несмотря на попытки скрыть происходящее. В Берлине трудно скрывать что-то подобное. Инстинкт нацистов заключался в том, чтобы во всем винить евреев, а если не их, то таких, как поляки. Я был одним из ведущих следователей по этому делу и подстрекал всеобщую истерию по поводу того, что серийный убийца был евреем или поляком. Я не могу сказать вам, сколько часов мы потратили впустую на допросы евреев и поляков, но никто не собирался критиковать меня за то, что я пытался обвинить евреев или за то, что я потратил сотни полицейских часов, вызывая для допроса польских рабочих. На самом деле все улики указывали на обратное: то немногое, что у нас было, указывало на то, что убийцей был железнодорожник, говоривший с сильным берлинским акцентом рабочего класса. Конечно же, человек, которого мы в конце концов поймали, был железнодорожником, берлинцем и членом нацистской партии.

"В сентябре 1944 года мой начальник сказал мне, что ему было приказано выделить одного из своих высших офицеров для работы над совершенно секретной разведывательной программой, и он выбрал меня. Очевидно, у меня были очень смешанные чувства: я не хотел работать в какой-то нацистской разведывательной программе, но тогда, по крайней мере, это означало, что меня не отправят воевать на восточный фронт, как многих моих коллег. Меня прикомандировали к очень секретному разведывательному подразделению. После Нормандии существовало понимание того, что поражение Германии было неизбежным, и поэтому целью этого подразделения была разработка схем, обеспечивающих сохранение нацистского наследия. Весь мой опыт работы с этим подразделением заключался в том, насколько все было бредово: люди, казалось, верили, что если мы придумаем несколько безумных схем, то через несколько лет нацисты снова вернутся к власти.

"Был ряд операций. Этот, над которым я работал, был особенно фарсовым - вы затронули его, Виктор. План состоял в том, чтобы набрать около пятидесяти семнадцати- или восемнадцатилетних, которые очень хорошо говорили по-английски. Их обучали и отправляли в подразделения СС с инструкциями, чтобы их захватили, а после прибытия в Британию они бежали и жили под прикрытием, пока мы не связались с ними через несколько лет. Я был рад работать над ним, потому что, во-первых, он был явно обречен на провал, а во-вторых, он сковывал ресурсы, которые иначе пришлось бы сражаться с Красной армией или англичанами и американцами.

- Как вы сказали, у нас был дом недалеко от Магдебурга, и мы обучали там новобранцев. С самого начала это было безнадежно - почти смехотворно. Для начала нам удалось найти только десять подходящих новобранцев, и один из них был убит в первую же ночь. Одним из членов команды был британский военнопленный, чрезвычайно странный офицер Королевских ВВС по имени Артур Беван - он был страстным нацистом, работавшим в Министерстве иностранных дел в Берлине. Он участвовал в обучении, и идея заключалась в том, что он станет контактным лицом для мальчиков, когда они доберутся до Британии. Его кодовое имя было "Капитан Кентербери"... Вы видите, насколько безумным был весь этот бизнес.

"Мы отправили их в их части в ноябре или декабре 1944 года. Честно говоря, я думал, что большинство из них будут убиты, а остальные скроются - я бы так и сделал, будь я на их месте.

"После этого я вернулся в Берлин. Я вернулся в Крипо и во время боя за город прятался в бункере, ожидая прихода Красной Армии. Меня, конечно, арестовали, но как только руководство КПГ вернулось из Москвы, я смог подтвердить свои полномочия и довольно быстро оказался в разведке советского посольства, где и работаю до сих пор. Кстати, вы упомянули мое имя и намекнули, что было бы небрежно менять только мое имя. Ну, никакой тайны там нет. Я всегда был Райнхардом, особенно когда служил в КПГ. Я использовал имя Эрих после того, как присоединился к Крипо, но вернулся к Рейнхарду после освобождения. Подумай, Виктор: если бы я действительно пытался скрыть свою личность, ты не думаешь, что я бы поменял хотя бы фамилию, а?

- А Рихтер, а Вильгельм Рихтер?

- Что с ним, Виктор?

- Каковы ваши отношения с ним сейчас?

- Почему вы думаете, что я до сих пор с ним связан?

"Он вратарь?"

Долгая пауза. 'Что вы сказали?' Шефер не мог скрыть своего шока: он обернулся, чтобы убедиться, что они все еще одни, и жестом велел Виктору говорить потише.

"Вратарь. Я спросил, является ли Рихтер вратарем".

- Заткнись, Красоткин, тебе виднее. Вы не представляете, насколько это рискованно: вы подвергаете опасности операцию, которая планировалась годами...

- А защитник и вингер, Шефер - кто они?

'Замолчи.' Шефер с тревогой огляделся. Когда он снова повернулся к русскому, он казался запаниковавшим. - Мы не можем говорить об этом здесь, это слишком опасно. Даю тебе слово, Виктор, если ты отпустишь меня сейчас, мы можем встретиться завтра в посольстве. Мне придется рассказать Козлову о нашей встрече, но я обещаю, что не буду упоминать, каким образом вы пригласили меня сюда.

Виктор встал, убирая при этом пистолет. Это был его способ показать свое согласие, но он тоже кивнул в знак согласия. - В любом случае, сейчас темнеет. Мы, вероятно, задержались здесь.

## Глава 24


Восточный Берлин

вторник

- Ты слышишь, Виктор?

Ирма тыкала его в ребра, но это было излишним: Виктор уже давно не спал. На самом деле он почти не спал, несмотря на почти пустую бутылку бренди у кровати. Всю ночь он просидел на подушках, снова и снова прокручивая в уме то, что Шефер сказал ему накануне вечером. Он беспокоился, что слишком легко принял версию событий Шефера, и сожалел о том, что позволил Шеферу контролировать ситуацию до того, как они покинут кладбище. Он беспокоился, что его интуиция и уверенное прикосновение уже не были такими острыми, как раньше. Он изо всех сил пытался обдумать возможные последствия того, что он сделал. По мере приближения рассвета серьезность ситуации становилась все больше.

"Ничего не слышу, сова : только сантехника. Сова было прозвищем Ирмы. Это было по-русски "сова" и дань уважения ее слуху, который был настолько острым, что он шутил, что она должна работать на одном из постов прослушивания в Сибири. Они бы сэкономили на оборудовании!

"Я услышал, как очень тихо закрылась дверца машины в конце улицы, потом шаги приближались к нашему зданию. Два человека, оба довольно тяжелые. Они уже внутри, идут наверх, один за другим. Это как-то связано с прошлой ночью, Виктор?

Так вот как это будет, после всех этих лет.

Он взглянул на свои наручные часы: было без минуты или две шесть часов. Типичное подчинение их инструкциям до буквы - единственный способ, которым они могли бы знать, как что-то делать. Постучите в дверь в шесть - ни раньше, ни позже. И действительно, несколько мгновений спустя стук в дверь. Довольно, громко и настойчиво, но не так тяжело, как могло бы быть, и, по крайней мере, без крика или взлома двери.

Особенно грязную работу своего хозяина взял на себя шофер Козлова, коренастый грузин по имени Георгий. За ним был еще один грузин по имени Дмитрий. Дмитрий был телохранителем Козлова и редко отходил от него. Дмитрий был еще более коренастым, чем Георгий.

Вы должны прийти в посольство сейчас. У тебя есть минута, чтобы одеться. Дмитрий останется с вами, пока я подгоню машину к фронту.

***

Петр Васильевич Козлов ждал его в коридоре перед своим кабинетом на пятом этаже. У начальника резидентуры КГБ тоже был такой вид, будто он не спал всю ночь. Виктор предположил, что Шеферу пришлось прервать некоторые специальные мероприятия своего босса, чтобы ввести его в курс дела.

Дмитрий проводил его на пятый этаж и последовал за Виктором и Козловым в кабинет последнего. Он стоял в дверном проеме, занимая большую часть его.

- Подожди у Дмитрия, - сказал Козлов. Он снова замолчал, пока дверь не закрылась. Три стула были расставлены перед письменным столом, вокруг низкого столика с чашками и чайником. Райнхард Шефер сидел в одном из кресел и выглядел довольно удобно. Козлов указал, в какое кресло должен сесть Виктор. Все оказалось, в общем-то, довольно уютным.

'Что я тебе сказал?' Козлов еще не сел. Он шел к стульям.

'Когда?' Виктор пытался лучше понять настроение Козлова, прикидывая, в каких неприятностях он оказался. Лучше всего было предположить, что Шефер рассказал ему все.

Козлов сел, вздохнул и откинулся к столу, чтобы достать сигареты, которые затем предложил всем. Пламя от зажигалки Шефера было излишне высоким, из-за чего двое русских отступили. Каким-то образом Козлову удалось заговорить своим обычным громким голосом, несмотря на застрявшую в уголке рта сигарету.

- Когда вы пришли ко мне на той неделе, Виктор Леонидович, - вот тогда. Вы сделали эти нелепые утверждения о товарище Шефере. Вы рассказали мне какую-то сказку о нацистских заговорах, сказав, что все это гипотетически, но тем не менее хотели взять интервью у товарища Шефера. Я сказал, что сначала вам придется принести мне улики, не так ли?

Толстые ковры и тяжелые портьеры в кабинете Козлова не мешали его очень громкому голосу звучать все громче и громче. Особое внимание было уделено слову "доказательства". Разговор велся по-русски: Шефер владел им гораздо лучше, чем Козлов немецким.

Виктор кивнул, как будто только что вспомнил, благодарный Козлову за то, что он встряхнул его память. Ах да .

- Яснее не мог бы, Виктор Леонидович. Ты должен был получить улики, а затем вернуться ко мне. Но что вы делаете? Вы направляете пистолет на товарища Шефера на улице, а затем ведете его на кладбище и начинаете допрашивать. Вы с ума сошли, Виктор Леонидович, буквально - с ума? Знаете, это не Берлин 1944 года. Нельзя так обращаться с коллегами из КГБ. Офицеры постарше вас расстреляны за половину того, что вы сделали..." Козлов теперь дергал себя за мочку уха и сильно затягивал сигарету, руки его дрожали. "Товарищ Шефер собирается задать вам несколько вопросов, Виктор Леонидович: вы расскажете ему все, что знаете. Понимать?'

Вы расскажете ему все, что знаете . Так что Козлов и Шефер не были уверены, что он знает, иначе Гиорги и Дмитрий выломали бы его дверь в полночь, а не постучали бы в нее шесть часов спустя. И почти наверняка это была единственная причина, по которой его привезли сюда, а не прямо в Шенефельд. где его отправили бы на военный рейс в Москву без обратного билета.

"Прошлой ночью, - сказал Шефер, - вы спросили меня, является ли Рихтер вратарем. Вы также спросили меня, была ли у меня связь с ним во время войны.

Виктор кивнул, слегка нахмурившись, снова создавая впечатление, что он только что вспомнил, о чем, по словам Шефера, он спрашивал.

- Вы должны рассказать нам, откуда вы знаете, что Рихтер - вратарь.

Вы должны сказать нам . Долгое молчание. Из чайника поднялась струйка пара, и Козлов нервно заерзал на стуле. Шефер не двигался.

"Я просто сказал: вы должны рассказать нам, откуда вы знаете, что Рихтер - вратарь. И вы также спросили меня, кто такие Defender и Winger. Мне нужно знать, откуда ты все это знаешь.

Виктор некоторое время молчал, прежде чем ответить. "Я понятия не имею, кто такие Вингер и Защитник".

Шефер выглядел сбитым с толку ответом Виктора и раздраженным его вопиющим запутыванием. - Не обращайся с нами, как с гребаными дураками, мы не любители. Я спросил вас: откуда вы знаете, что Рихтер - вратарь?

- Значит, вы подтверждаете, что он вратарь?

Козлов стукнул по спинке стула. "Ответь на гребаный вопрос, Красоткин. Это будет один из тех редких случаев в твоей очарованной жизни, когда ты скорее отвечаешь на вопросы, чем задаешь их, понимаешь?

- Источник, вот откуда я знаю. Из источника.

Громкий вздох Козлова, сопровождаемый бормотанием: "Это смешно".

-- Я вам еще раз скажу то, что говорил вам вчера вечером, -- сказал Виктор, -- и кое-что из этого может быть новостью для вас, Петр Васильевич. Я узнал о военных преступлениях Вильгельма Рихтера еще в 1946 году. В 1949 году я узнал, что он был в Советском Союзе. Итак, с моей точки зрения, это дело, которое я никогда не закрывал, и которое я имею полное право расследовать. Несколько месяцев назад мне стало известно, что Рихтер почти наверняка жив и находится в Федеративной Республике в 1968 году, поэтому я снова активизировал свои поиски. Насколько я знаю, теперь его зовут Хайнц Флейшхауэр, и он работает на BfV в Кёльне. Я также считаю, что он ваш агент, Шефер, позывной Голкипер. Я считаю, что он все еще нацист, и, если вы действительно управляете им, Шефер, вы продолжаете с того места, на котором остановились в 1944 году, когда вы были вовлечены в нацистский заговор. Как насчет этого, Петр Васильевич - нацистский военный преступник, работающий на КГБ, здесь, в Восточном Берлине? Думаю, Андропову это понравится. Когда все это выяснится, это пойдет на пользу вашей карьере".

Козлов покраснел и с тревогой поглядывал то на Виктора, то на Шефера, и на его лице появилось паническое выражение. Однако немец был очень спокоен, наклоняясь вперед, чтобы налить чай всем троим, прежде чем заговорить. - Конечно, Флейшхауэр - нацист, и Карстен Мёллер был прав, он был - и есть - одним из самых злых людей, которых вы когда-либо имели несчастье встретить. Как Вильгельм Рихтер он был убежденным и преданным нацистом, и как Хайнц Флейшхауэр он остается им. Он убежден, что все еще служит своему делу, хотите верьте, хотите нет.

Он сделал глоток чая, взяв одну из предложенных Козловым сигарет. Шефер курил как человек, который находил сигареты неприятными, но, тем не менее, курил их как можно реже. "Моя основная роль здесь, в посольстве, заключалась в том, чтобы вербовать немцев, которых мы могли бы внедрить в Западную Германию в качестве агентов, и управлять ими. В начале 1950-х я летал в Москву каждые несколько месяцев, чтобы встретиться с немецкими военнопленными, которые были идентифицированы как возможные агенты КГБ. Я допрашивал их, оценивал, и если они подходили - очень, очень немногие - то их подставляли в качестве агентов. Кто-нибудь из вас хочет еще чаю?

Шефер налил себе еще чашку, прикуривая сигарету. "В 1953 году я был в Москве. Когда я посмотрел на список людей, которых должен был увидеть, там было имя Вильгельма Рихтера. А теперь, - он сделал еще глоток чая, - если есть что-то, в чем я разбираюсь, так это в том, кто нацист, а кто нет. Никто не знает ублюдков больше, чем я, даже ты, Виктор.

"Я знаю, что в 30-е годы вы были в Берлине и уезжали из него, а во время войны действовали в тылу врага, но я все это время был здесь. Я знал их с тех пор, как они впервые вылезли из канавы в 20-х годах, и я работал с ними более дюжины лет. Пришлось притвориться одним из них. Я узнал разницу между настоящими нацистами - фанатиками, верующими - и теми, кто присоединился к ним как часть толпы, вы знаете, кто такие. И я сомневаюсь, что за все это время я встречал более преданного и фанатичного нациста, чем Вильгельм Рихтер. Он был фанатиком среди фанатиков, одним из немногих, кто искренне верил, что Германия выиграет войну, до самого конца. Но, согласно досье, которое я видел в Москве, как только его арестовали, в Познани в 1945 году, он всем, кто слушал, говорил, что на самом деле он коммунист и хочет работать на Советский Союз.

"Он был достаточно убедителен, чтобы с ним обращались как с военнопленным, а не как с подозреваемым в совершении военных преступлений. Его молодость, безусловно, помогла. Ему удалось убедить их, что он всего лишь очень младший офицер, подчиняющийся приказам - стандартная защита. Но в нем всегда были сомнения. Во-первых, как коммунист он был не очень убедителен: не понимал марксизма и даже не слышал об Энгельсе. А тут еще и его явная мерзость. Он всегда доносил на сокамерников. Все заключенные, которых считали агентами, должны были пройти психологическое тестирование, и неудивительно, что у него были диагностированы психопатические наклонности: отсутствие чувства к другим людям и повышенная готовность к насилию, обычно беспричинному и весьма садистскому. Но это само по себе не было недостатком работы одним из наших агентов. Это может быть даже преимуществом. Его отправили в упомянутый вами лагерь под Казанью. Они решили понаблюдать за ним еще некоторое время, так как не думали, что он готов.

"Несколько лет спустя он попал в мой список. Я не мог поверить, когда впервые увидел его имя: Вильгельм Рихтер, нацист, желающий стать советским агентом? Это было невозможно. Но потом у меня появилась идея, и я поговорил с людьми в Москве. Я сказал им, что Рихтер был нацистом: в этом не могло быть и речи. Он отчаянно хотел стать советским агентом, потому что видел в этом способ спасти свою шкуру. Я не сомневался, сказал я, что, как только он окажется в Федеративной Республике, он предаст нас. Что ж, реакция в Москве была ожидаемой - "расстрелять его сейчас же", - но я убедил их, что мы можем быть умными: мы должны обуздать его фанатизм и заставить его работать на нас, без его ведома, конечно.

"Когда я встретился с ним, он, естественно, был потрясен, увидев меня, но я сказал ему, что я все еще нацист и внедрился в советскую разведку. Мне удалось убедить его, что все это было частью плана, что я по-прежнему руководил подпольным подразделением из Восточного Берлина, которое собирало разведывательные данные для служения делу нацистов, и что нас призовут к действию лишь вопрос времени. И он мне поверил, он все это слизал. Для этого было две причины. Во-первых, он хотел мне верить, он отчаянно хотел снова стать активным нацистом. А во-вторых, он так привык делать то, что ему говорят, что просто принял мои инструкции.

"Мы продолжили его обучение, отправили его в Федеративную Республику как "Хайнц Флейшхауэр" в начале 1954 года, и в течение года он работал на BfV в Кельне. Между прочим, его маршрут в BfV, - еще одна пауза, пока он допивал чай, - был любезно предоставлен британцами. Их сеть в Федеративной Республике была плохой, и они отчаянно нуждались в агентах. Мы дали Флейшхауэру поток низкопробной советской информации для передачи британцам, а они упивались ею, думая, что завербовали высококлассного агента. Они восхваляли BfV, и вот как он туда попал".

Шефер откинулся на спинку стула, глядя на мир так, как будто он наслаждался воспоминаниями с друзьями. Это была возможность Виктора ответить.

- Он в BfV с каких пор - с 55-го? И за двадцать с лишним лет он совсем не стал подозрительным? Он все еще верит, что является частью какого-то нацистского заговора? Я имею в виду... в то время даже самые несгибаемые нацисты понимали, что у них нет никаких шансов быть чем-то иным, кроме как маргиналами. В это трудно поверить...'

"В это было бы трудно поверить нормальному человеку Виктору, но Рихтер не входит в эту категорию. Я говорил вам, как его оценка показала, что он был психопатом, не так ли? Когда он прожил в Федеративной Республике около года, эта тенденция проявилась. Он женился и через год развелся, а жена не раз доносила на него в полицию за жестокость. Затем он влез в долги, забеременел от пятнадцатилетней девочки, не выплатил кредит, снова женился... Я мог бы целый день рассказывать вам о неприятностях, в которые Рихтер попал за эти годы. Он был женат уже трижды; его последний развод был в 1968 году. Нам постоянно приходится его выручать. Мы финансируем его - чтобы погасить его долги, чтобы расплатиться с людьми, которые на него жалуются. По последним подсчетам, мы заплатили за четыре аборта.

"Последнее, чего мы хотим, - это чтобы BfV считали его настолько нестабильным, что они уволили его, поэтому мы делаем все возможное, чтобы скрыть все его проблемы". Я могу вам сказать, что это отнимает много наших ресурсов на западе. Но если бы не мы, у него бы давно были серьезные проблемы. Мы ему нужны, и он это знает: последнее, что он собирается делать, - это задавать вопросы". Немец хлопнул в ладоши. С его точки зрения, разговор был окончен.

- Вот так, Виктор Леонидович! Козлов вскочил со стула с внезапностью, удивившей и Виктора, и Шефера, его голос был таким же громким, как всегда. - Товарищ Шефер рассказал вам, какой важный агент Рихтер. Он может быть нацистом, но он работает на нас, и его материалы идут прямо к самому Андропову. Это достаточно хорошо для меня, и это должно быть достаточно хорошо для вас. Отныне мы больше не услышим об этом; Вы можете забыть эту чушь о нацистском заговоре здесь, в посольстве. Я пропущу то, что произошло прошлой ночью, но только если вы согласитесь, что ваше время здесь, в Берлине, подошло к концу. Возвращайся в свой кабинет, пока я все обдумаю.

***

Виктор ушел в свой кабинет в задней части посольства и просто сел за свой стол, глядя в окно на Беренштрассе, пытаясь собраться с мыслями. Встреча в кабинете Козлова закончилась слишком резко: что-то было не так. Шефер был слишком умен, чтобы позволить ему вот так сорваться с крючка. Он сказал ему слишком много и не задал достаточно вопросов в ответ. Виктор ожидал, что он будет сильнее давить на него из-за того, что он узнал о Голкипере. Может быть, они приберегли это для Москвы. А что касается того, что Козлов сказал, что готов забыть о том, что произошло, и что его время в Берлине подошло к естественному концу... Виктор мог думать только о том, что он уж точно не выглядит таким доверчивым.

Он был стариком: он не обращался с Шефером со своей обычной хитростью - ни сегодня утром, ни тем более прошлой ночью. Его перехитрили, позволив немцу одержать верх в ситуации, которую он должен был контролировать. Если бы он действительно вернулся в Москву, получил разрешение на пенсию, чтобы провести остаток своих дней на даче вместе с Ирмой, это было бы хорошо. Но он как-то сомневался, что Козлов имел в виду деревенскую идиллию. Может быть, все, что сказал Шефер, в конце концов было правдой: Голкипер был лучшим агентом, и все, что сделал Виктор, - это поставило его под угрозу.

В десять часов Виктор тихонько подошел к двери, приоткрыв ее ровно настолько, чтобы можно было осмотреть коридор. Если не считать клерка, переходящего из одной комнаты в другую, там было пусто. Ни Георгий, ни Дмитрий не слонялись поблизости, как он опасался. Он связался с Ирмой во время обеденного перерыва. Он дал ей отличный набор документов Федеральной Республики, действительно первоклассное удостоверение личности. Она могла пересечь границу ближе к вечеру на Борнхольмерштрассе, пока она не закрылась. Затем он попытается выйти на следующее утро через станцию Фридрихштрассе. Он сообщит об этом Эдгару, и тот поможет ему.

Дверь Виктора бесшумно отворилась, и в комнату проскользнул невысокий Шефер. Не узнав Виктора, он подошел к столу и пододвинул стул. Его глаза бегали по комнате, проверяя, все ли в порядке: никаких признаков упакованных сумок или скорого бегства. Когда Шефер наконец заговорил, это было всего одно слово. "Козлов".

Этого должно было хватить на какое-то время, как будто это все объясняло.

"Многого Козлову просто не нужно знать. И я дам вам презумпцию невиновности, Виктор: вы отказались рассказать мне, откуда вы так много знаете, потому что вы чувствовали себя подавленным перед Козловым. Это верно?'

- Вы собирались рассказать мне о Вингере и Защитнике?

- Что ж, посмотрим. Каким-то образом вам удалось собрать некоторые сведения, но далеко не всю историю. Я не знаю, как тебе это удалось. Немного знаний может быть опасным. В данном случае это более опасно, чем вы, возможно, думаете: тот факт, что вы вообще знаете о Голкипере, подвергает опасности одного из наших самых важных агентов на западе. Он на грани крупного переворота в разведке. Когда я расскажу вам всю историю, возможно, вы оцените, насколько это важно, и тогда вы все бросите. Если вы остановитесь сейчас, по крайней мере, вы сделаете это до того, как будет нанесен какой-либо серьезный ущерб. Если я скажу тебе, кто такие Вингер и Защитник, взамен ты мне все расскажешь, понимаешь? '

'Я понимаю.'

- А когда я закончу, вы расскажете мне, что вы сделали с информацией, на которую наткнулись?

Виктор очень медленно кивнул.

- В качестве дополнительного стимула, Виктор, прими вот что: на данный момент только я мешаю тебе вернуться в Москву сегодня днем. Я сказал Козлову, что ты нужен мне здесь... пока. Надеюсь, ты это понимаешь.

'Да, я понимаю.'

- Хорошо. Вы спросили, кто такие Вингер и Защитник. Вчера вечером я рассказывал вам об Артуре Беване, британском военнопленном, известном как капитан Кентербери: человеке, который помогал обучать новобранцев. Он Защитник. Неудивительно, что после войны он был арестован и предан военно-полевому суду британцами. Что еще более удивительно, его не казнили, хотя и посадили в тюрьму на некоторое время. Лондонская станция следила за ним, поэтому, когда его освободили, я пошла его встречать. Он никогда не сомневался, что я по-прежнему являюсь частью нацистской миссии и продолжаю с того места, на котором остановились. Как и в случае с Рихтером, убедить его поверить мне было нетрудно - он отчаянно пытался это сделать. Такова мера фанатика: вы говорите им то, что они хотят услышать, и они глотают это, как измученные жаждой собаки.

"Моей главной заботой было защитить Рихтера. К тому времени он проработал в BfV уже год, и мы не могли рисковать, что его предыстория станет известна, даже несмотря на то, что он действовал под другим именем. Так что мы финансировали его и использовали лондонскую станцию, чтобы выдать Бевану и его жене новые личности. Он стал Деннисом Филдом и, по сути, исчез. У него была одна работа: следить за четырьмя новобранцами в Англии. Они вели очень обычную жизнь, и было важно, чтобы все так и оставалось. Кентербери никогда не задавался вопросом, почему миссия не состоялась: всякий раз, когда он стонал, мы просто давали ему больше денег".

- Но если вашим приоритетом была защита Рихтера, то не было бы разумнее избавиться от них - и, если на то пошло, от Кентербери?

- Оглядываясь назад, да. Как вы знаете, Виктор, мы, конечно, не против таких мер. Но избавляясь от них, мы рискуем насторожить людей. Если бы их смерть расследовали, всегда можно было бы обнаружить что-то, что могло бы привести к вратарю. Мы чувствовали, что пока ни одна из четверых в Англии или Кентербери не причиняет никаких неприятностей, будет безопаснее оставить их в покое".

- Как вы поддерживали связь с Кентербери?

"Сначала это было через Лондонский вокзал, доставку недобросовестных писем и тому подобное. Но это не было удовлетворительным. Затем мы завербовали еще одного агента, и его основная работа заключалась в том, чтобы быть моим связующим звеном с Защитником, который считает этого человека соратником-нацистом".

- Это Уингер?

- Да, и не забудь, Виктор, через минуту ты расскажешь мне, как ты узнал о Вратаре, Защитнике и Вингере. Я сам завербовал Уингера в 1964 году. Он был студентом Оксфордского университета и провел семестр здесь, в Восточном Берлине, в Университете Гумбольдта, изучая лингвистику. Он был более или менее случайным: он спросил одного из своих лекторов, не может ли он чем-нибудь помочь Советскому Союзу. Очевидно, он обнаружил, что он марксист, что не редкость для английского среднего класса - один из наших английских агентов сказал мне, что это то, что происходит с ними между потерей девственности и получением ипотеки. Этот лектор, естественно, сообщил о контакте и, к счастью, пришел к нам, а не в Штази. Я встретился со студентом. Он был умным, хотя у меня были некоторые сомнения на его счет. Он был очень импульсивен и слишком много говорил, а я всегда скептически отношусь к случайным посетителям; но он прошел все наши проверки, и поэтому мы завербовали его, направили в министерство иностранных дел, и он оказался в МИ-6. Он, конечно, управляется Лондонским вокзалом, но я сохраняю к нему интерес - его главная роль - следить за Защитником, капитаном Кентербери. Насколько мне известно, если Защитник выполнял свою работу, следя за тем, чтобы четверо новобранцев не доставляли неприятностей, то Голкипер был в безопасности. Конечно, это было до того, как ты ворвался.

- Вингер работает в МИ-6, и это все, для чего вы его используете? Пустая трата времени, а?

- Может показаться, что это так, но на самом деле мы также думаем, что он будет полезен в качестве спящего. Так что мы хотим, чтобы он не был слишком активен для нас с точки зрения предоставления разведывательной информации, чтобы он оставался как можно более чистым в этом отношении, а затем мы подождем, пока он не поднимется выше в организации. Он еще молод, ему всего за тридцать.

Виктор начал испытывать чувство страха, осознание того, что он был неправ, что он что-то сильно напортачил. За все время своей работы в качестве агента - в полевых условиях, в оккупированной нацистами Европе, в почти столь же опасном сталинском послевоенном Советском Союзе, а затем и в ГДР - он ни разу не совершил серьезной ошибки. Вот как он выжил: будучи умнее остальных, более интуитивным и, безусловно, на шаг впереди них. Он был убежден, что обнаружил нацистский заговор в советском посольстве. Прошлой ночью он стал неуверенным. И теперь он понял, что совершил серьезную ошибку, и последствия были слишком ужасны, чтобы думать о них. Мало того, что не было никакого нацистского заговора, он мог непреднамеренно помочь уничтожить шпионскую сеть KBG. Если бы у него был один час, он мог бы попытаться связаться с Эдгаром и, может быть, предотвратить причинение вреда, но он чувствовал, что уже слишком поздно.

- Что такое, Виктор? Ты выглядишь беспокойным. Вы недовольны тем, что я смог прояснить ситуацию и успокоить вас?

"Я буду откровенен с вами, Шефер. Я слышал о Goalkeeper по слухам, а затем случайно наткнулся на имя Рихтера в некоторых ваших старых файлах в реестре и смог установить связь. Поразмыслив, я, конечно, должен был обратиться к вам, но я был убежден, что именно Рихтер был нацистским военным преступником, которого я искал. После всех этих лет я все еще думаю, что он должен предстать перед судом. Я связался со своим источником, человеком, имевшим в прошлом связи с британской разведкой. Он...'

'Подожди...'

'Позвольте мне закончить. Через этого человека я получил показания Отто Шредера. Он жил как Бернхард Краузе после войны и умер во Франкфурте в 1969 году. В своих бумагах он..."

- Тебе не нужно говорить мне, Виктор. Я читал ее в 1969 году".

'Как ты раздобыл его? Оно попало прямо в МИ-6.

'Точно!'

- Вингер?

- Виктор, это...

- Как зовут Уингера?

- После всего этого вы ожидаете, что я скажу вам имя ключевого агента?

- Шефер, боюсь, я был неосторожен. Если мы хотим защитить вратаря, мы должны рассказать друг другу все".

- Хью Ласситер. Шефер уставился в потолок, словно тот вот-вот рухнет.

Виктор крепко сжал ручку кресла. Ему стало нехорошо: до него начало доходить, что он вполне мог скомпрометировать советскую разведку. Он не мог придумать ответ, он понятия не имел, что сказать, как сообщить об этом Шеферу. Немец это почувствовал. Как и Виктор, он провел достаточно допросов, чтобы знать, когда субъект понимает, что игра проиграна, и ему нужно несколько минут, чтобы прийти в себя, прежде чем признаться. Хороший следователь дает им время, как сейчас делал Шефер.

И тогда Виктор рассказал ему почти все: об Эдгаре, о Георге Штерне в Западном Берлине, о том, что его намерения были благими, но... Шефер терпеливо слушал. Он держал гнев, который чувствовал, под контролем. Он был почти дружелюбен. Он знал, что должен вытянуть из Виктора все до последней крупицы информации.

Пока Виктор говорил, он заметил, что Шефер несколько раз, но почти незаметно покачал головой, сигнализируя о своем смирении с ситуацией, потому что считал, что вратарь все еще в безопасности. Русский понял, что утаил от своего рассказа ровно столько, чтобы немец мог поверить, что это действительно так.

Он рассказал Шеферу, как, узнав о Рихтере, он подошел к Эдгару, чтобы узнать, есть ли у него какая-либо информация, и как Эдгар представил показания Бернхарда Краузе. Он признал, что и он, и Эдгар были заинтригованы этим делом не только из-за ностальгии, но и из-за чего-то другого.

Но он не стал рассказывать ему, как они продолжали его преследовать; как Эдгар узнал имена других рекрутов и как Ласситер вышел на его след. И Виктор не рассказал Шеферу, как они с Эдгаром совсем недавно встретились в Вене, где под защитой гигантских теней в соборе два старых противника договорились о плане: Виктор отправится в Западный Берлин на поиски Георга Штерна. . И как Эдгар вернулся в Англию, чтобы узнать, что он там может, и как Эдгар узнал, что новой личностью Рихтера был Хайнц Флейшхауэр. И что Эдгар будет ждать вестей от Виктора, но что англичанин не будет слишком долго ждать, прежде чем отправиться в Бонн. А в Бонне он расскажет властям о Голкипере, прежде чем отправиться в Кёльн.

Но, еще раз взглянув на свои наручные часы, Виктор смирился с тем, что, наверное, уже слишком поздно. Эдгар уже был бы на пути в Бонн, если бы уже не был там. Виктор был слишком медленным; он сделал слишком много ошибок. Это будет его вина, что главного агента КГБ в Федеративной Республике вот-вот разоблачат. Конечно, он мог бы признаться во всем Шеферу, Рихтера, наверное, притянут. Но тогда ущерб будет нанесен непоправимо, а если он признает свои ошибки, то Виктор сам окажется в Шенефельде в течение часа - если до этого дойдет. В качестве альтернативы, если бы он мог найти где-то час отсрочки... каким-то образом... тогда он мог бы собрать все свои навыки и хитрость в последний раз и попытаться доставить себя и Ирму в безопасное место.

Когда Виктор закончил говорить, Шефер подошел к двери и проверил, закрыта ли она. Он жестом пригласил Виктора присоединиться к нему у окна, где русскому пришлось наклониться, чтобы поймать тихо произнесенные слова немца.

- Я не хотел слишком много говорить при Козлове: из Москвы весть, что Андропов ему больше не доверяет, знаете ли, - женщины, выпивка... То, что я вам сейчас говорю, - это полнейшая тайна. У вратаря были смешанные результаты в качестве агента, честно говоря, я был склонен уговаривать его. Но в последние годы он сосредоточился на одной очень важной задаче. План состоял в том, чтобы доставить его в отделение военной связи в BfV. Мы думали, что это займет два или три года, на самом деле это заняло намного больше времени. Но он почти там. Как только он окажется внутри, это станет для нас золотой жилой: мы получим доступ к оборонным планам НАТО для Западной Европы. Андропов сделал это приоритетом. Мы думаем, что переход вратаря неизбежен".

Шефер повернулся и посмотрел на Виктора. "Итак, вы можете понять, почему моей главной заботой было обеспечение безопасности вратаря. По крайней мере, вы смогли меня успокоить. Мы поговорим позже.'

## Глава 25


Бонн и Кельн, Западная Германия и Восточный Берлин

вторник

Эдгар боролся с гипнотическим эффектом колес, пролетающих над путями первого за день поезда из Бристоля в Паддингтон. Он не спал почти двадцать четыре часа, и ему было трудно нормально думать.

Он сел на поезд в пять тридцать, и к тому времени, когда они добрались до Суиндона и он допил вторую чашку кофе, мыслить стал немного яснее. Он был уверен, что их не заметили в деревне, и сомневался, что за ними следили, когда Пэджет отвез его в Бристоль и высадил возле станции. Но он не был уверен, скажет ли Пэджет что-нибудь, когда вернется в Лондон.

Они могли ждать его в Паддингтоне, а в своем истощенном состоянии он уже не был уверен, кто такие "они". Поэтому он вышел из поезда в Рединге, выйдя из поезда только тогда, когда он отъехал от платформы, чтобы убедиться, что никто не вышел из поезда после него. Было семь часов, а автобус отправлялся всего через десять минут. Он был в Хитроу к восьми.

Он путешествовал по собственному паспорту, единственному, который у него был с собой, так как он уехал из Дорсета в такой спешке. У него было достаточно возможностей, чтобы его забрали: при покупке билета, при регистрации, при прохождении паспортного контроля и затем при посадке в самолет. Но никто не дал ему даже второго взгляда, и полет позволил ему поспать два часа.

Был полдень, когда рейс Люфтганзы приземлился в аэропорту Кёльн/Бонн. Пройдя таможню, Эдгар обнаружил недалеко от выхода итальянскую кофейню. Зеркальные стены и потолок означали, что он мог быть уверен, что за ним не наблюдают, а эспрессо был настолько крепким, что он мог быть уверен, что не заснет, по крайней мере, еще несколько часов.

***

Нерешительность, должно быть, витала в воздухе вокруг советского посольства на Унтер-ден-Линден в тот сентябрьский вторник.

Это поразило Виктора, когда Шефер вышел из своего кабинета. Он не знал, идти ли искать Ирму и бежать из Восточного Берлина, или ждать там, где он был, и надеяться, что ему поверят.

Нерешительность, безусловно, была тем, как можно было охарактеризовать Козлова и Шефера, когда они встретились в офисе первых. - Вы верите ему, товарищ Шефер? Козлов нетвердо расхаживал по своему кабинету в одних чулках. Бутылка водки, которая была полна, когда они встретились первым делом утром, была открыта и наполовину пуста на его столе.

- Не уверен, Петр Васильевич, право не уверен. Он абсолютно прав, говоря, что Голкипер был военным преступником, и я верю ему, когда он говорит, что это было его мотивом в его преследовании. Но связаться с этим Эдгаром равносильно измене. И сколько он рассказал Эдгару... я просто не знаю.

- Но в Англии все улажено, да?

- Очевидно, да, но ситуация не очень хорошая. Меня больше всего беспокоит, сэр... меня, на самом деле, волнует только вратарь. Пока он защищен, это все, что имеет значение. Я должен сконцентрироваться на нем - не был ли он скомпрометирован каким-либо образом. Пожалуй, придется сказать Андропову...

- Так что же нам делать с Виктором Леонидовичем? Козлов звучал теперь раздраженно, его голос был еще громче, чем обычно. Упоминание о главе КГБ выбило его из колеи. Его рука медленно потянулась к бутылке.

- Я надеялся, что вы сможете дать мне совет в этом отношении, сэр.

Козлов рухнул на стул, держа бутылку водки и протягивая ее Шеферу.

Немец покачал головой, одновременно отказываясь от предложения выпить и показывая свое разочарование нерешительностью своего начальника. - Насколько я понимаю, сэр, у нас есть три варианта. Я объясню их, и тогда, возможно, вы могли бы указать, каким образом нам следует действовать?

Козлов щедро налил себе, прежде чем указать бутылкой на Шефера. Продолжать.

"Первый вариант - немедленно арестовать Виктора за измену, и пусть с ним разбирается Москва. Если он нам что-то не сказал, специалисты на Лубянке у него это вытянут. Второй вариант - оставить его здесь, в Берлине, но взять под стражу самим - либо здесь, либо мы можем попросить Штази помочь. Это...'

'Нет!' Козлов швырнул бутылку на стол, и его голос загрохотал по комнате. На столе теперь была небольшая лужица водки. "Я не допущу, чтобы Штази приближалась к нему, эти чертовы нацисты знают о нашем деле..."

Козлов схватил свои сигареты, ухитрившись рассыпать всю пачку по столу, прежде чем выбрать одну. - А третий вариант?

"Мы ничего не делаем: оставьте Виктора здесь, а я сосредоточусь на том, чтобы проверить, все ли в порядке с Голкипером. Конечно, мы посадим его на хвост, что может дать интересные результаты. Вам нужно решить, какой вариант является наиболее предпочтительным, сэр.

- Или наименее нежелательное. Так же, как я не хочу, чтобы Штази была рядом с Виктором, и не хочу, чтобы Москва знала слишком много о том, что происходит. Если он вернется в Москву, то об этом узнает Андропов и меня переведут: я окажусь в каком-нибудь убогом городке в Казахстане. Сколько времени вам потребуется, чтобы проверить, все ли в порядке с Голкипером?

- Может быть, круглосуточно, Петр Васильевич.

- Доведи до двенадцати - и что бы ни случилось, не теряй Виктора из виду.

***

Эспрессо в кофейне в аэропорту был настолько крепким, что к нему добавляли стаканы с холодной водой - комбинация, с которой Эдгар раньше не сталкивался, но которая привела к удивительно ясной голове. Ему это было нужно: он знал, что Рихтер - Хайнц Флейшхауэр - работает в Кёльне, но понятия не имел, где живет. Он полагался на Виктора в получении этой информации, но, к сожалению, уже какое-то время ничего не слышал от русского. Смерть Кентербери и остальных четырех мужчин сделала эту поездку срочной: он не мог позволить себе ждать вестей от Виктора, несмотря на то, что русский сказал ему об этом.

Удовлетворенный тем, что за ним не следят, Эдгар нашел ряд телефонных будок в тускло освещенном помещении за стойкой информации. Он набрал номер в Западном Берлине, который Мартин Винтер передал ему еще в марте, когда Виктор впервые вышел на связь - именно так он сделал первоначальный подход, чтобы передать Виктору сообщение о том, что он прибыл в Берлин.

Женский голос ответит. Она будет повторять этот номер.

Вы должны спросить, там ли Клаус.

Эдгар ожидал, что телефонный номер будет отключен. Виктор был бы осторожен в этом - использовать номер, а затем сжечь его было стандартной процедурой. Но на удивление он зазвонил, и очень быстро ответили: мужской голос, который не повторял номер, а только бормотал: "Да?"

Эдгар помедлил: "Клаус там?"

Пауза, три-четыре секунды - реакция должна была быть гораздо быстрее, три-четыре секунды - это слишком долго. "Клауса здесь нет", - и тут мужчина в Западном Берлине положил трубку.

Еще в марте инструкции Виктора были достаточно четкими. Если она ответит и скажет, что Клауса нет, то не пытайтесь перейти. Тогда это было бы прямым предупреждением. Эдгар не знал, следует ли воспринимать это сейчас как предупреждение. Могло быть и невинное объяснение, но пауза была слишком длинной, и мужчина не сказал точно: "Здесь нет Клауса". - Клауса здесь нет. Эдгар не знал, что делать. Должен ли он прервать поездку сейчас? Но совет Виктора в соборе в Вене был недвусмысленным. Отправляйтесь в Бонн в любом случае .

***

Эдгар нанял в аэропорту "ауди-100", выбрав темно-коричневую, цвета мокрой глинистой грязи: он надеялся, что ее серость поможет ей не бросаться в глаза.

Это было в нескольких минутах езды от аэропорта до Бонна, и Эдгар припарковался на Адальберт-Штифтер-штрассе, прямо за углом от британского посольства, унылого четырехэтажного здания на Фридрих-Эберт-Аллее. Перед зданием стояла усиленная охрана, без сомнения, из-за нападений Фракции Красной Армии. Ему удалось добраться до главной стойки регистрации, где он смог убедить сопротивляющегося клерка позвонить Клайву Коули. Старый друг.

Клайв Коули был озлобленным человеком, когда Эдгар впервые встретил его в начале 1950-х годов. Он был относительно новым рекрутом на службе тогда, когда ему было около двадцати пяти лет, возраст, когда он должен был быть полон энтузиазма. Но ему только что отказали в назначении в Вашингтон, которое, как он считал, ему обещали, и он провел год в штаб-квартире, которая тогда находилась на Бродвее в Сент-Джеймсском университете. После этого его должны были отправить "куда-то в Африку". В то время Клайв Коули был Тарквином Коули-Скоттом. Он решил, что его имя и фамилия с двойным стволом были единственными препятствиями на пути к блестящей карьере, поэтому он отказался от Скотта и повысил Клайва от его прежнего статуса второго имени. Эти корректировки не возымели должного эффекта: Кения, Уганда, Нигерия... период в Лондоне, пара браков, плата за обучение в школе для детей, которых он редко видел. Саудовская Аравия, где запрет на алкоголь оказался проблемой, которую следовало предвидеть. Потом ничем не примечательное путешествие по Европе: Румыния, Италия, Бельгия... даже не заместитель начальника резидентуры и уж тем более ни нюха Вашингтона.

Теперь он был в Бонне, считая дни до выхода на пенсию. Надеюсь, он сможет указать Эдгару направление Хайнца Флейшхауэра: может быть, адрес.

Прошло несколько лет с тех пор, как Эдгар в последний раз видел Каули, у которого теперь была сутулая осанка и совершенно растерянный вид. Тяжелый твидовый пиджак был ему мал, рубашка велика, а выцветший галстук был в пятнах.

Коули был достаточно рад видеть Эдгара, но любопытство в связи с этим необъявленным визитом заставило его насторожиться. Двое мужчин пошли в Государственный парк на берегу Рейна. Эдгар знал, как осторожно он должен играть: получить от Каули необходимую информацию, не предупреждая его о том, что ему, вероятно, не следует ее давать. Я был бы признателен, если бы вы помалкивали. Я был в городе Клайв... очень чувствительный... старший офицер бельгийской армии в Кельне подозревается в переброске сверхсекретных вещей на восток... Лондон ужасно нервничает из-за всех этих дел с "Общим рынком" и НАТО, вы понимаете... они не хотели, чтобы это было слишком официально, поэтому мое участие лучше держать подальше от Боннского вокзала... знаю, что я могу вам доверять... и как вы держитесь, надеюсь, к вам относятся с уважением, которого вы заслуживаете?

Это было все, что нужно Клайву Коули: нет, к нему не относились с уважением, которого он заслуживал, судя по тому, что вы упомянули, Эдгар, никогда не было, если уж на то пошло. Ему должны были дать свою собственную станцию много лет назад, а что касается того, что его никогда не посылали в Вашингтон, ну, это была чистая злоба, вина социалистов, руководивших службой... бывшие жены обдирали его за каждую копейку, которую они могли получить, дети почти не общаются. если они чего-то не хотят, зарплата совершенно неадекватная... терпят, как какого-то сумасшедшего старого временщика, не в курсе ни о чем важном... жду не дождусь выхода на пенсию, но пенсия, Эдгар...

Эдгар сочувствовал. Он не мог поверить, как плохо обращались с его хорошим другом. Он, конечно, ничего не обещал, но у него были контакты в Городе - очень высоко - люди, которые ценят такие старомодные ценности, как лояльность и порядочность. Они бы очень хотели взять кого-то вроде Клайва, когда он выйдет на пенсию. Они называют это консультированием, Клайв.  Вы удвоите свою зарплату, больше с премиями. Ничего слишком сложного... никаких обещаний, как я уже сказал, но если вам интересно ...

Клайву Коули было трудно скрыть, насколько он был заинтересован. Дело близилось к вечеру, солнце садилось за Рейн, и то, что раньше было приятным бризом, теперь с некоторой силой дуло с реки. Эффект от эспрессо прошел, и Эдгару хотелось только сна: любой кровати в любом отеле. Но он не мог позволить себе такой снисходительности.

"Я говорю, Клайв... не знаю, что заставило меня подумать о нем, возможно, пребывание в этих краях встряхнуло что-то в моей памяти, но Хайнц Флейшхауэр все еще работает у нас? Знаешь, парень из BfV...

Они вышли из парка и теперь шли по тропинке вдоль реки. Коули не ответил на вопрос, и Эдгар посмотрел на него. Он шел размеренным шагом, склонив голову и слегка нахмурив лицо. Он начал говорить, но остановился, когда мимо них проехала пара на велосипедах. Они исчезли из виду прежде, чем он ответил.

- Хайнц Фляйшхауэр, говоришь?

- Да, Клайв, Хайнц Флейшхауэр. Мы начали использовать его еще в 50-х годах. Вы наверняка знаете о...

- Откуда ты знаешь о нем, Эдгар, он ведь точно за тобой?

"Ну, я никогда не покидал службу, не так ли, Клайв? Когда Флейшхауэр впервые поднялся на борт, Портер несколько раз просил меня увидеться с ним, проверить, был ли он тем, кем он себя называл... вы знаете счет".

- Он все еще здесь, неприятный тип - ужасные манеры. В последнее время мы мало что от него получаем, если вы понимаете, что я имею в виду, он едва попадает в наш Второй Одиннадцать, возможно, поэтому он в моей команде. Мы вообще что-то получаем, только если даем ему что-то взамен - на мой взгляд, вряд ли стоит затрачивать усилия. Я сказал ему это, когда видел его в последний раз. Я сказал...'

- Значит, ты управляешь им, Клайв? Эдгар постарался, чтобы вопрос звучал как можно небрежнее.

Еще одна пауза. К ним приближалась пожилая дама, которую тащила пара больших собак с поводком в каждой руке в перчатке. Коули подождал, пока она тоже скроется из виду.

Коули кивал головой на ходу. - Я полагаю, если резюмировать, то: бывший главный агент падает вниз по порядку, так что ваш покорный слуга может управлять им. Дайте мне что-нибудь сделать, ничего слишком обременительного. Нет ни благодарности, ни признательности моей...

Эдгар больше не чувствовал усталости. - Как насчет раннего ужина, Клайв? На мне конечно. Где в эти дни в Бонне лучше всего поесть?

Каждая минута дорогого ужина и двухчасового монолога Клайва Коули стоили того. К концу вечера Эдгар знал, где найти Хайнца Фляйшхауэра. И он подозревал, что к тому времени, когда он ляжет спать, Коули даже вспомнит, что он сказал ему.

***

Примерно в то же время, когда Эдгар прибыл в город, Хайнца Флейшхауэра вызвали в отдел кадров на втором этаже штаб-квартиры BfV в Бонне. Это был не обычный вызов: он должен был увидеть фрау Шлёссер, женщину, которая переводила сотрудников из отдела в отдел со стальной точностью шахматного гроссмейстера.

- Вы работаете в ротационной команде уже шесть лет, Фляйшхауэр. Вам понравилось. Это было скорее утверждение, чем вопрос, поэтому Флейшхауэр просто кивнул.

"В прошлом году вы работали в технической поддержке. Отчеты о вас были очень хорошими. Фрау Шлёссер сделала вид, что сделала комплимент вопреки своей воле. Она не смотрела прямо на него с тех пор, как он вошел в ее кабинет, как будто считала зрительный контакт снисхождением. "Теперь пришло время для следующей фазы вашей ротации. Вам известно о Военном отделе связи?

- Я не думаю, что я фрау Шлёссер, нет. Он изо всех сил старался не реагировать каким-либо очевидным образом.

"Отдел военной связи, пожалуй, самый секретный отдел в BfV, что объясняет, почему вы никогда о нем не слышали. Они берут только сотрудников с очень надежным послужным списком: шесть лет в ротационной команде помогли в этом отношении. Они берут очень мало людей из ротации, но у них есть больные и большая нагрузка, так что вы поедете туда на шесть месяцев, которые можно продлить до одного года".

Фрау Шлёссер закрыла перед собой папку, написала что-то на приложенном к ней листе бумаги и, наконец, посмотрела на него, произнося что-то, что, если бы он не знал лучше, могло бы быть улыбкой.

- А когда я начну фрау Шлёссер?

Она посмотрела на него так, словно ответ был очевиден. "Сегодня вторник. Вы начнете в следующий понедельник. Может быть, подстрижусь раньше Флейшхауэра.

Ему было трудно сдерживать волнение. Ему нужно было лично встретиться с Шефером, чтобы сообщить ему такие замечательные новости. Завтра он оставит мертвое письмо с требованием встречи: " Срочно ". Шефер был бы в восторге. В кратчайшие сроки он получит в свои руки планы операции "Открытая река", а потом все, что Шефер обещал о войне в Европе и новом Рейхе... ему пришлось остановиться, он был так взволнован. Он понял, что чуть не расхохотался, пока шел по коридору.

***

Виктор вовремя вырвался из своей нерешительности. Некоторое время он оставался за письменным столом, думая о своей жизни и ожидая, какую бы судьбу ни приготовили для него Козлов и Шефер. С тех пор как Виктор стал агентом, существование Виктора было настолько ненадежным, что ему всегда приходилось видеть это в краткосрочной перспективе. Когда ему было двадцать пять, он понял, что будет достижением, если он доживет до тридцати. Когда ему было тридцать, он сомневался, что доживет до тридцати пяти. Он тогда действовал в Западной Европе, к власти приходили нацисты, и жизнь становилась все опаснее. Его мало утешало достижение тридцати пяти или сорока лет: Европа была сначала на пороге войны, а затем в ее тисках, и думать о выживании не имело смысла, это было слишком снисходительно. Когда война закончилась, ему исполнилось сорок пять, но к тому времени он вернулся в Москву и не видел себя дожившим до пятидесяти: он сомневался, что Сталин допустит это. Но он сделал. А к тому времени, когда Виктору исполнилось пятьдесят пять, Сталин был мертв, и хотя он не то чтобы позволял себе роскошь созерцать старость, он, по крайней мере, мог чувствовать, что победил все трудности.

Теперь ему перевалило за семьдесят пять, возраст, о котором он и мечтать не мог. Нехарактерное для Виктора настроение покорности и размышлений закончилось с приходом в его кабинет Ирмы. Это был ее обеденный перерыв. Он рассказал ей, как он признался в контакте с Эдгаром, но не сказал Шеферу, что Эдгар может быть на пути в Кельн, чтобы встретиться с Голкипером. Ирма покачала головой.

- Они сочтут это изменой, Виктор, ты должен это знать. Я не знаю, что на тебя нашло.

"Кажется, он принял мою мотивацию - найти военного преступника..."

- Слушай, Виктор! Ты из всех людей... похоже, ты доверяешь им. Вы сказали сегодня утром, что нам нужно уходить. Почему ты так сидишь здесь? Это не похоже на тебя, Виктор. Ты похож на человека, ожидающего расстрела.

- Я знаю, как работает Шефер, Ирма. Его приоритетом будет проверка того, что с вратарем все в порядке. Они, вероятно, вытащат его из Кёльна на какое-то время, а пока я им нужен, чтобы посмотреть, что я задумал. Мне нужно сообщить Эдгару... если он что-то сделает, это будет катастрофой.

- Виктор! Ирма перегнулась через стол и взяла Виктора за подбородок, заставляя его смотреть на нее. "Забудь об Эдгаре. У нас нет времени.

Виктор пошевелился. Ирма была права. - Приходи сегодня, Ирма.

'Самостоятельно?'

- Конечно, так намного безопаснее. Мы говорили об этом так много раз. У вас есть эти документы Федеративной Республики?

Ирма кивнула и расстегнула куртку, погладив подкладку.

- Вернитесь в свой офис на пару часов и ведите себя как обычно. Может, скажешь им, что у тебя очередная мигрень. Выходите в четыре, через черный ход. Переход на Борнхольмерштрассе закрывается в пять часов. Как вы знаете, он очень занят между четырьмя и пятью. Стремитесь отправиться туда вместе со всеми теми западными немцами, которым не терпится выбраться из этого социалистического рая до наступления темноты. Ты не можешь вернуться в квартиру, ты это понимаешь.

- Я знаю, я понимаю.

'Хороший. Сейчас я достану для тебя наличку из сейфа. Как только вы пройдете перекресток, вы будете знать, куда идти. Так я буду знать, что ты в безопасности.

- А как же ты, Виктор?

- Наверное, завтра утром я выйду через станцию Фридрихштрассе. Не волнуйся, Ирма, все будет хорошо. Поверьте мне.'

Ирма доверяла ему, у нее не было выбора. Она взяла ровно столько немецких марок, чтобы они не казались громоздкими на подкладке куртки, и поспешно попрощалась с Виктором. Она знала, что это может быть последний раз, когда она видит его, но в этом не было ничего необычного. За всю их совместную жизнь она понимала, когда прощалась, что это может быть в последний раз.

Но на этот раз у нее было странное чувство. Виктор, с которым она попрощалась в его кабинете, выглядел как старик: кто-то, кто устал, кто знал, что игра проиграна, и смирился со своей участью. Она боролась со слезами, когда снова села за свой стол, и двое коллег спросили, все ли с ней в порядке. Ее горе было случайным; ее мигрень не могла показаться более правдоподобной. Единственное замечание, которое они сделали, когда она ушла в четыре, было удивление, почему она не ушла раньше.

Виктор смотрел, как Ирма уходит по Беренштрассе из окна своего кабинета. Как только она скрылась из виду, он поспешил к главному входу. Он прекрасно знал, что за ним будут следить: в течение следующего часа он будет приманкой, отвлекающей их от Ирмы. Пересечение с Борнхольмер-штрассе находилось на севере советского сектора, в Пренцлауэр-Берг, поэтому Виктор направился от него на восток, шагая медленно, как старик, часто останавливаясь, несколько раз останавливаясь для отдыха. Он выигрывал время, как можно больше. Он прошел по Унтер-ден-Линден и провел некоторое время в университетском книжном магазине, прежде чем перейти Шпрее на Карл-Либкнехт-штрассе, а оттуда вверх на Маркс-Энгельс-плац. Никаких больше остановок, никаких уклончивых мер, никаких уловок - ничего, что люди, следующие за ним, могли бы счесть подозрительными.

Здесь был бар, который, как он всегда знал, станет идеальным местом для посещения, если за ним будут следить. Там была открытая лестница, ведущая вниз в подвальное помещение, которое, как опытный следопыт, он знал, что это будет кошмар. Она была маленькая и открытая, спрятаться было негде. Когда он подошел к бару, за ним последовало шесть человек. Они сделали то, что он ожидал: мужчина и женщина спустились к бару, остальные четверо прикрыли снаружи. Виктор знал нескольких мужчин в баре. Это было место, где тусовались мужчины его возраста, мужчины, воевавшие против нацистов, некоторые в составе Красной Армии, некоторые побывавшие в лагерях. Там у Виктора был один особенный друг. Макс был огромным мужчиной, вероятно, в начале восьмидесяти; польский еврей, который во время войны возглавлял партизанскую бригаду в Припятских болотах, а в конце войны поселился в Восточном Берлине. Виктор прождал большую часть двух часов, пара, следившая за ним, выглядела все более заметной и неудобной. Виктор объяснил свой план Максу. Ему не нужно было говорить Максу почему. Стены бара были выкрашены в черный цвет, туалета не было, только лестница, комната и бар. Но там была дверь, о которой нужно было знать: человек мог стоять рядом с ней и не подозревать о ее присутствии. Он был примерно в три четверти роста человека, того же цвета и из того же материала, что и деревянная стена. Виктор стоял у стены, Макс перед ним. Через мгновение он нагнулся и открыл дверь. Через несколько секунд Виктор прошел, и Макс закрыл за собой дверь.

К тому времени, когда пара, наблюдавшая за ним, поняла, что его больше нет, Виктор уже прошел через серию соединенных между собой подвалов, поднялся по узкой лестнице, вдоль своего рода коридора и вышел на Дирксенштрассе, далеко от всех, кто должен был наблюдать. ему.

И оттуда он исчез в ночи.

## Глава 26


Кёльн, Западная Германия

вторник

Франц и Конрад стояли перед широким столом в кабинете на верхнем этаже штаб-квартиры BfV на Внутренней Каналштрассе. Все в офисе отражало важность человека, которому он принадлежал. Из больших окон открывался захватывающий вид на Рейн, пробиравшийся через город, а за его пределами, на востоке, виднелись бескрайние просторы широких лесов. Ковер был таким толстым, что казался мягким дерном; стол был изогнут и явно сделан из дорогого и тщательно отполированного дерева.

Человек за столом был настолько важен, а его работа была настолько деликатной, что он не был известен ни по имени, ни по формальному званию в организации. Люди называли его, хотя и никогда в его присутствии, саксом из-за его характерного акцента. С точки зрения иерархии он стоял ниже президента BfV и, возможно, двух его вице-президентов, но никто не сомневался, что главы различных отделов подчинялись ему. По правде говоря, иерархии, организации, протоколы и структуры не имели для него большого значения. У него были гораздо более важные вещи, о которых нужно было думать. Его работа заключалась в том, чтобы остановить Фракцию Красной Армии, и, по его мнению, двое мужчин перед ним не помогали делу: они только что сообщили о серьезной неудаче. Когда он нарушил молчание, в его тоне не было притворства: он был и яростен, и недоверчив.

- Ты позволил ей просто... уйти. Серьезно?'

Франц и Конрад обменялись взглядами, каждый из которых хотел, чтобы у другого была возможность ответить. В конце концов это сделал Конрад, самоуверенный баварец.

"Мы не позволили ей уйти, сэр; очевидно, это не было нашим намерением. Но ключ к преследованию кого-то в том, чтобы оставить достаточное расстояние, и я сожалею, что в этом случае мы, возможно, позволили слишком много...

'Останавливаться! Вас привели сюда, чтобы объяснить, почему вы освободили из-под стражи двадцатишестилетнюю женщину, а затем умудрились потерять ее посреди Кельна, а теперь вы оскорбляете меня, проводя семинар по методам слежки. Может быть, у вас есть объяснение получше?

"Вы" было обращено к Францу, который выглядел потрясенным, как будто надеялся, что саксонец не заметил его присутствия.

"Единственное твердое доказательство, которое у нас было против Уте фон Морсбах, заключалось в том, что в течение ряда лет - возможно, шести - она использовала фальшивые..."

- Вам нужно высказаться. Не шепчи.

"Примерно шесть лет Уте фон Морсбах использовала вымышленное имя, а именно Сабину Фалькенберг. Это было все, что мы могли ей предъявить. Хотя мы несколько раз следили за ее приходом и выходом из квартиры на Ратингер-штрассе в Дюссельдорфе, и она призналась, что знает людей и их связи с Фракцией Красной Армии , все это было слишком незначительным. Государственный обвинитель сказал, что этого недостаточно. У нас не было возможности обвинить ее в заговоре по поводу убийства Генриха Альбрехта. Я...'

"Но разве она не призналась, что знала, что у этого персонажа Хорста были винтовки Heckler & Koch MP5 - и теперь мы знаем из баллистики, что Альбрехт был застрелен из Heckler & Koch MP5? Конечно...'

- Боюсь, этого недостаточно, сэр. Однако она предложила нам одну очень многообещающую зацепку. Она...'

- Вы действительно должны говорить громче.

"Мне очень жаль, сэр. По словам Уте, примерно с апреля 1970 года по июнь 1972 года она состояла в отношениях с богатым бизнесменом по имени Вернер Поль. Фракция Красной Армии узнала о Поле и отправила ее в Аахен, чтобы она могла встретиться с ним и...

- Она привлекательная девушка, не так ли? Саксон держал фотографию, слегка кивая в знак одобрения, на его лице играла легкая улыбка. - Она использует тот факт, что она такая привлекательная, а? Он смотрел на Конрада.

- Да, сэр, я думаю, она прекрасно понимает, что мужчины - некоторые мужчины - могут...

- ...Вероятно, поэтому вы освободили ее из-под стражи. Продолжать.'

Конрад продолжил. У нее был роман с Вернером Полем, во время которого он переводил многие сотни тысяч немецких марок на различные счета, контролируемые Фракцией Красной Армии. Деньги ей не пришли. Поль также, по-видимому, предложила цели для Фракции Красной Армии, которые она передала руководству. Он также получил детонаторы военного класса для их бомб. Через несколько дней после ареста в июне 1972 года он исчез. Мы не можем найти никаких его следов, вообще никаких. Некий Вернер Поль определенно снимал квартиру на Иезуитенштрассе, но других его следов нет. Конечно, в Федеративной Республике есть несколько Вернеров Полов, но мы изучили их всех, и ни один из них не был тем, кого она знала в Аахене. Мы даже проверили Вернера Поля в Австрии и Швейцарии, но ничего.

- Разве у нее не было его фотографий?

'Нет, сэр. И описание, которое она дала, было не очень конкретным. Когда мы обсуждали этот вопрос с нашими коллегами из контрразведки, все пришли к единому мнению, что здесь может быть советская связь. Они давно подозревали Советы в финансировании и обеспечении ресурсами Фракции Красной Армии, но не могли этого доказать. Тем не менее, она дала нам зацепку. Она рассказала нам, что в июле этого года была здесь, в Кёльне, собирая что-то для этого Хорста. На обратном пути на вокзал она ехала в автобусе по Внутренней Каналштрассе... - Франц указал в окно. - Она убеждена - совершенно убеждена, сэр, - что видела, как Вернер Поль переходил Внутреннюю Каналштрассе. Она сказала, что он был в костюме и с портфелем, как будто уходил с работы. Было около шести вечера.

- Итак, мы привезли ее сюда, сэр, - сказал Франц более уверенно, теперь человек за столом выглядел менее сердитым. "Мы привезли ее на Внутреннюю Каналштрассе, и она была абсолютно уверена в том месте, где увидела человека, которого знала как Вернера Поля". Франц остановился и закашлялся. - Она не сомневается, сэр, что этот человек перешел улицу прямо возле этого самого здания. Все указывает на то, что он работал здесь. Наша штаб-квартира - единственное здание, из которого он мог прийти. Мы привезли ее сюда на фургоне, и она целый день смотрела, как люди входят и выходят из здания, но безуспешно.

- Так ты отпустил ее?

'Нет, сэр. Поскольку все указывало на то, что здесь работал Вернер Поль, мы сочли очевидным, что нужно показать ей фотографии всех мужчин, работающих в этом здании. Очевидно, что показывать кому-то вроде нее фотографии наших агентов представляет высокий риск для безопасности, но это смягчающие обстоятельства, и даже тогда нам нужно было разрешение президента. Он был в отъезде, и одному из вице-президентов потребовалось день или два, чтобы одобрить запрос. Мы сочли, что было бы разумно не тратить это время понапрасну".

Конрад продолжил. - Итак, сегодня утром мы позволили ей прогуляться по центру города в надежде, что она заметит Пола. Естественно, мы преследовали ее, но она была полна решимости уйти от нас. Мы потеряли ее возле главного железнодорожного вокзала. Она просто растворилась в толпе людей".

- А в какое время это было?

- Девять тридцать, сэр. Два часа назад.

- И это было?

'Да сэр. Мы вызвали полицию и искали ее, но, боюсь, она просто исчезла.

***

Все, о чем она могла думать, это то, что ее отправят в тюрьму, и она там умрет. Это должна была быть тюрьма Штаммхейм в Штутгарте, ужасное место, где содержались все заключенные Фракции Красной Армии. Она не справилась бы с тем, чтобы быть запертой в камере, она была бы в ужасе. А другие сделают ее жизнь там невыносимой; Баадер так и не понял, почему исчез Вернер Поль. Она продолжала получать от него сообщения даже после его ареста, чтобы сказать, что он обвиняет ее в этом.

Она была уверена, что кто-то попытается ее убить: если не ее товарищи по Фракции Красной Армии, то, может быть, государство. Прошло всего четыре месяца после "самоубийства" Ульрики Майнхоф в Штаммхейме, которое, как все утверждали, не было самоубийством. Тот, кто стоял за этим, сделал бы то же самое с ней.

Так что у нее были все основания не доверять Францу и Конраду. Они явно ее обманывали. Они собирались обвинить ее в том, что она выдала фальшивое имя, и в причастности к убийству этого Альбрехта. Но они также были одержимы поисками Вернера Поля, и поэтому она согласилась сотрудничать в его поиске. Она была счастлива поехать в Кельн, счастлива объехать город, счастлива определить точное место на Внутренней Каналштрассе, где она его видела, счастлива указать направление, откуда он пришел.

В свой первый день в Кельне они сидели в фургоне с затемненными окнами на том самом месте, где стоял автобус, когда пару месяцев назад она заметила Вернера. Зажатая между Францем и Конрадом, она наблюдала, как утром сотни людей устремились в большой комплекс зданий на южной стороне Внутренней Каналштрассе, и увидела, как они снова устремились к концу дня. Незадолго до шести она была уверена, что видела, как он переходил дорогу с группой людей, но ничего не сказала, вместо этого сосредоточившись на том, чтобы посмотреть, в каком направлении он направился.

В тот же вечер, еще в камере полицейского участка в Кельне, Франц сказал ей, что они собираются показать ей фотографии всех мужчин, которые работали в этом здании, - их было более полутора сотен. На это уходил день или два, поэтому на следующий день она должна была пройтись по центру города, чтобы посмотреть, сможет ли она обнаружить Пола, а они последуют за ней.

На следующий день она сделала, как было велено, и, бродя по Инненштадту, заметила свой шанс. Возле вокзала по вестибюлю толпилась большая толпа людей, а потом, должно быть, подошел поезд, потому что толпа набухла еще больше, и она быстро проскользнула в него. При этом она достала темный шелковый шарф, который был у нее в кармане, и намотала его на голову. Затем она сняла куртку и вывернула ее наизнанку.

Франц и Конрад преследовали женщину с длинными светлыми волосами и в красной куртке. Теперь ее волосы были покрыты шарфом и заправлены сзади в белую куртку. Она поспешила через станцию и вышла через выход на противоположной стороне. На Домштрассе она нашла унылую кофейню, из тех, что заставляли задуматься, почему владельцы беспокоятся о ней. Денег в ее куртке хватило как раз на чашку кофе, и она нашла столик в глубине подвала, где, как она надеялась, ее не заметят.

За те часы, которые она провела там, она смогла понять, насколько отчаянной была ее ситуация. У нее не было ни денег, ни документов, и она находилась в розыске. В какой-то момент ее отчаяние стало настолько сильным, что она подумала, что возвращение к своей семье в Аугсбург может быть вариантом. Там она точно будет в безопасности, по крайней мере, достаточно долго, чтобы спланировать, что делать и куда идти дальше. Ее родители никогда не притворялись, что понимают ее, но она знала, что они не ненавидят ее. Они даже уверяли ее, что любят ее, хотя она не могла понять, почему. Со своей стороны, она их даже не любила: она презирала все, за что они ратовали, и, как не раз говорил ей Вернер, как можно любить кого-то, если он тебе даже не нравится? Возвращаться туда было бы так же плохо, как в тюрьме в Штаммхейме. Она отвергла это как вариант, и возник другой план: он знал, кто ей поможет.

***

Как только она почувствовала, что изжила себя в унылой кофейне на Домштрассе, она нашла оживленный ресторан за углом. Туалеты находились в подвале, рядом с гардеробом, из которого она украла элегантный светло-коричневый плащ.

К пяти тридцати она была на месте: стояла в стороне от дороги в тени нескольких деревьев и могла наблюдать ту часть Внутренней Каналштрассе, которую она заметила, когда Вернер переходил туда накануне. Она увидела его в десять минут седьмого: та же быстрая, уверенная походка - ей всегда приходилось просить его помедленнее. Она последовала за ним, когда он свернул на Нилерштрассе , и на углу с Кюнштрассе он остановился у входа в то, что выглядело как многоквартирный дом над какими-то магазинами. Она последовала за ним, когда он открыл дверь.

'Прошу прощения.' Он едва посмотрел в ее сторону, держа дверь открытой. Она дождалась, пока она закроется, и увидела, что они одни внизу лестницы. Она сняла платок.

- Вернер - это я, Сабина!

Он развернулся и сделал поспешно шаг назад, глядя на нее в полном изумлении. Он открыл рот, а затем закрыл его, схватившись за перила у подножия лестницы. Когда он заговорил, его голос был слабым от шока.

- Я, я не Вернер... пожалуйста, уходите, я не Вернер. А потом он в панике огляделся, пытаясь сообразить, что делать. - Послушай, может быть, тебе лучше подняться. Но потише, пожалуйста.

***

В квартире было мало личных прикосновений. Как и его ковры, это место клонилось к износу. Мебель казалась устаревшей, а телевизор в углу был пыльным, как и остальная часть квартиры.

Он вытащил из-за стола деревянный стул с прямой спинкой и поставил его перед довольно покореженным диваном, на край которого она нервно присела. Он выглядел встревоженным, гораздо более взволнованным, чем она когда-либо видела его. - Ты не можешь оставаться, Сабина.

- Так ты меня все-таки знаешь!

'Что ты имеешь в виду?'

- Внизу ты сказал, что ты не Вернер.

"Я был потрясен... вход - небезопасное место для разговоров".

- Это все, что ты можешь сказать, Вернер, спустя четыре года? Ты говоришь мне идти? Что с тобой случилось? Ты просто исчез...

"Моя мать была больна".

- Вы сказали мне, что ваша мать живет в Швейцарии, и вы редко ее видели.

"Она заболела, и я провел с ней время перед тем, как она умерла. Я был так опустошен, я..."

- Серьезно, Вернер, ты думаешь, я в это поверю? Вы так и не связались со мной: не могли бы вы хотя бы сообщить мне, что происходит?

Он наклонился вперед, потирая руки, словно чтобы согреть их. - Я знаю, но послушай... У меня тоже были серьезные проблемы с бизнесом. Мне удалось потерять большую часть своих денег, и я был слишком смущен, чтобы связаться с вами. Мне стало стыдно. Я имею в виду, посмотри на это место... и скажи мне, как ты меня нашел?

- Я видел тебя на улице.

- Почему ты вообще в Кельне?

- Ты там работаешь, Вернер?

'Что за место?'

- Место, откуда я видел, как вы выходили на Внутренней Каналштрассе, штаб-квартира BfV. Ты всегда был шпионом, Вернер? Это все было из-за того, что ты шпионил за мной для BfV? Вы на самом деле не Вернер Поль, не так ли?

Он посмотрел на тонкий ковер и на мгновение закрыл глаза. Шок от ее появления был настолько сильным, что он сначала не знал, что делать, кроме как провести ее в квартиру. Теперь ему было ясно, что делать.

- Это намного сложнее, чем ты думаешь, Сабина. Я все тебе расскажу, но сначала ты мне скажешь, зачем ты здесь.

Только когда она начала отвечать, он понял, что она плачет. "Все пошло не так, Вернер, все. Я должен был остаться в Аахене, но несколько месяцев назад я отправился в Дюссельдорф и снова связался с Фракцией Красной Армии, чего я не хотел, а затем полиция арестовала меня и передала BfV, и они узнали мое настоящее имя и теперь пытаются связать меня с убийством этого Генриха Альбрехта в Вуппертале и...

- Постой, Сабина, помедленнее. Вы сказали, что полиция передала вас BfV?

Она кивнула.

'Так что же вы делаете здесь?'

- Если я скажу тебе, ты не рассердишься? Вы понимаете, под каким давлением я находился?

- Конечно, Сабина. Вы должны знать, что я всегда заботился о вас.

"Меня так усердно допрашивали в Дюссельдорфе, что я боюсь, что рассказал им о вас. Поэтому они привезли меня сюда, в Кёльн, чтобы попытаться найти вас. Я видел вас на Внутренней Каналштрассе, кажется, в июле, и они вытянули из меня это. Нам пришлось сидеть возле вашего офисного здания в фургоне со специальными окнами, но когда я увидел вас прошлой ночью, я ничего не сказал, я...

- Господи Иисусе, Сабина. Иисус Христос.'

"Пожалуйста, не сердитесь на меня, Вернер: я обещаю, что ничего не сказал, когда увидел вас".

Голос Вернера звучал гораздо спокойнее, когда он ответил. Он как будто снова обрел контроль. - Я не сержусь на тебя, Сабина. Мне просто нужно знать, что произошло. Они знают, кто я?

"Нет, я думаю, завтра они планировали показать мне фотографии всех мужчин, которые работают в штаб-квартире BfV, поэтому сегодня утром мне удалось от них сбежать. Я прятался от них весь день, а потом подождал вас у Внутренней Каналштрассе и последовал за вами сюда .

- Они могли преследовать и вас!

- Они этого не сделали, я в этом уверен. Мне нужны деньги Вернер; Я не буду беспокоить вас после этого. Просто дайте мне немного денег, чтобы добраться до Франкфурта, и я найду там людей, которые помогут. Обещаю, я никому ничего не скажу.

- Вы уверены, что они не знают, кто я?

"Положительно".

Теперь ему стало еще яснее, что он должен делать. Он сел рядом с ней на диван и обнял ее за плечи, притянув к себе, нежно поцеловал в щеку и погладил по волосам с нежностью, которую редко выказывал ей.

"Не плачь, Сабина, все будет хорошо. Конечно, я дам тебе денег, достаточно, чтобы привести себя в порядок. Не волнуйся. Но, возможно, останусь здесь на ночь. Утром будет безопаснее ехать, я придумаю способ. У меня есть немного денег здесь, достаточно. Мы можем развлечься перед тем, как ты уйдешь... как в старые добрые времена.

Она испытала такое облегчение, что решила рассказать ему о своих чувствах к нему; она осознала - к своему удивлению - что она заботилась о нем вопреки своей воле. Она была уверена, что он поймет, может быть, он даже почувствует то же самое, и тогда они смогут исчезнуть вместе, хотя она знала, что смотрела на безвыходную ситуацию с возможно смехотворно-романтической точки зрения.

У нее никогда не было шанса.

Они пробыли в постели всего минуту, когда он забрался на нее сверху. Она боялась, что он снова ударит ее, и думала, что если она скажет ему сейчас, как сильно любит его, он не причинит ей вреда. Но ему, казалось, нечего было говорить: он нежно гладил ее по лицу, целовал и обещал хорошо с ней обращаться. Он скучал по ней, сказал он.

Поэтому она не стала спорить, когда он привязал сначала одну руку к спинке кровати, а потом другую, пообещав, что будет нежным и никогда больше не причинит ей вреда. В этот момент она настолько доверилась ему, что начала говорить. Но он положил руку ей на рот.

Тихий.

Обе его руки ласкали ее щеки, обхватывая их, прежде чем мягко опуститься к ее шее. К тому времени, когда оба его больших пальца оказались на ее гортани и когда она поняла, что он делает, было уже слишком поздно.

## Глава 27


Бонн и Кёльн, Западная Германия

Среда

В начале своей карьеры Эдгару был дан особенно мудрый совет, который навсегда запомнился ему. "Остерегайтесь вопросов, которые вам задают подозреваемые, они гораздо более показательны, чем их ответы на ваши вопросы. Ответы можно предвидеть и отрепетировать. Вопросы, как правило, более спонтанны и неосторожны: они скорее рефлекторны".

Совет исходил от опытного следователя, который научился своему ремеслу во время Великой войны. - А еще следите за незаданным вопросом. Я приведу вам пример. Представьте, что вы говорите человеку, которого допрашиваете, "мы нашли кое-что очень интересное в вашем портфеле", вы ожидаете, что он спросит, что это было. Невиновный человек, безусловно, будет. Но тот, кто виновен, не будет спрашивать вас, что это было, скорее всего потому, что, конечно, они знают, что вы нашли, и меньше всего им хочется привлекать к этому внимание. Такой подход гораздо эффективнее, чем вопрос: "Как получилось, что мы нашли карту портов Хамбер в вашем портфеле?" '

Эдгар проснулся растерянным ранним утром в среду. Он лежал на кровати в номере боннского отеля, одетый в ту же одежду, в которой он прибыл в отель всего несколько часов назад, проведя вечер с Клайвом Коули. Несколько часов сна, которые ему удалось урвать, были прерывистыми и беспокойными. Что-то было у него на уме, и когда он лег на кровать, стало ясно, что именно.

Клайв Коули: незаданный вопрос.

Поведение Коули накануне вечером было, по меньшей мере, странным, даже с учетом множества жалоб этого человека. Ему удавалось быть одновременно полезным и уклончивым, а Эдгар был слишком измотан, чтобы заметить незаданные вопросы. За ужином он мягко расспрашивал его о Хайнце Флейшхауэре: как часто Коули его видел?

"Очень редко Эдгар, на самом деле мало что я могу вам о нем рассказать".

- Я думал, ты сказал, что работаешь с ним, Клайв?

Коули пожал плечами и деликатно намазал щедрую порцию фуа-гра на скрученный ломтик тоста. Так что Эдгар ненадолго замолчал и еще раз заговорил о том, как хорошо Клайв Коули будет вознагражден в Городе. Не только хорошо вознаграждается, но и пользуется уважением: ценится. Коули это нравилось, так же как он наслаждался большей частью второй бутылки померола, которую Эдгар разрешил ему заказать. Он внимательно посмотрел на Коули: веки опустились, слегка кровоточили, что-то не в фокусе. Когда Эдгар перешел на следующую стадию опьянения, он почувствовал, что можно снова коснуться темы Флейшхауэра.

- BfV все еще базируются на Внутренней Каналштрассе?

Рот Коули был полон, и у его губ стоял бокал с вином. Он кивнул, немного фуа-гра выпало изо рта и осело на его галстуке .

"В последний раз, когда я имел какие-либо дела с Флейшхауэром, он жил совсем рядом, насколько я помню, к югу от Внутренней Каналштрассе".

Рот Коули снова был полон, но он покачал головой. "Нет, нет, - пауза, пока он переваривает свой кусок, - не думаю, что он когда-либо был там, на самом деле в другом направлении. Нилерштрассе, сразу за парком, квартал на углу Кюнштрассе, он над аптекой, красивые зеленые ставни, как в каком-нибудь коттедже в Шварцвальде. Однако это не слишком далеко от Внутренней Каналштрассе. Он...'

А потом Коули заткнулся, остановился на полуслове, стер с губ крошки и наполнил свой бокал, выпив его содержимое одним глотком. Он выглядел неловко. - Извини, Эдгар, я запутался: Флейшхауэр живет в Порце, на другом берегу Рейна. Я имел в виду, что всегда встречаю его там - на углу Нилерштрассе и Кюнштрассе, в баре напротив аптеки. Извините, все это вино, а?

Вот что смутило Эдгара; это было то, что он должен был понять в то время. Незаданные вопросы Коули: почему Эдгар спрашивал о Хайнце Флейшхауэре? Что, если уж на то пошло, Эдгар делал в Бонне? Разве он не вышел на пенсию? Почему он искал его? Все это были очевидные вопросы, а Коули не задал ни одного из них. А потом он так напортачил, рассказав ему, где живет Флейшхауэр. Он должен был отпустить этого. И всегда встречаться с ним в одном месте? Никто не встречает агента постоянно в одном месте, даже Коули.

Лежа на кровати, Эдгар вспомнил предупреждения Виктора. В марте в Берлине он предупредил его, чтобы он никому не доверял на своей стороне, а в мае в Будапеште Виктор высказался гораздо более прямо. Просто будьте осторожны, особенно если вы идете где-нибудь рядом с Бонном, что вам вполне может понадобиться. В последние пару лет ваше посольство там было источником очень качественной разведывательной информации... возможно, МИ-6. Я не уверен, но там есть кто-то, у кого есть связи с Голкипером.

До сих пор Эдгар полагал, что двойным агентом, которого следует опасаться, был Ласситер, всегда помня о первоначальном описании Портера: неприятный тип, очень высокого мнения о себе, наполовину слишком умный... вы бы его просто ненавидели. Несмотря на его неприязнь к этому человеку, у него было достаточно оснований подозревать Ласситера.

Ласситер, как он понял после того, как Пэджет рассказал ему об их встрече, был классическим примером незаданного вопроса. Сам Пэджет заметил, что Хью Ласситер не проявил никаких эмоций, когда Пэджет сказал ему, что Лотар Мейер умер, и, что характерно, не спросил об обстоятельствах его смерти. А потом он расспросил о капитане Кентербери. Все указывало на то, что Ласситер был двойным агентом, несомненно работавшим на Кентербери и его нацистов.

Но уверенность Эдгара в Ласситере заставила его проигнорировать предупреждение Виктора о связях с Бонном. Не один человек в Службе шпионил в пользу Советов. Теперь он понял, что Коули тоже почти наверняка был двойным агентом, на этот раз служившим в КГБ. Он был источником в посольстве в Бонне, о котором его предупреждал Виктор.

Стоя под холодным душем, Эдгар увещевал себя. Много лет назад, несмотря на свое истощение, он бы заметил это. Он задавался вопросом, до какой степени он насторожил Коули: было ли слегка пьяное поведение маской? Они были вместе около трех часов, и Эдгар сомневался, что разговоры о Флейшхауэре заняли из этого времени больше пяти минут. Коули был достаточно пьян, чтобы проболтаться, где живет Флейшхауэр, слишком поздно прикрыв это неубедительной поправкой, но Эдгар, должно быть, забил тревогу. Коули, вероятно, передаст известие Флейшхауэру, и Эдгар должен был предположить, что Коули последовал бы за ним в отель. Отныне за ним будут наблюдать.

Эдгар подождал до четырех часов, прежде чем одеться. Несмотря ни на что, чувство трепета охватило его. Он допустил несколько ошибок, но все равно поддерживал себя, чтобы перехитрить Коули и остальных. Он заплатил за номер накануне вечером, так что ему не нужно было выписываться. Он вообразил, что Коули прикроет приемную, он, вероятно, уже узнал, что Эдгар записался на шестичасовой тревожный звонок.

Он резко открыл дверь: коридор был свободен. Он вышел через пожарный выход и, оказавшись снаружи, простоял десять минут спиной к двери, убедившись, что за ним не следят и не наблюдают. Он дышал свежим воздухом, планируя свой следующий шаг. Он обогнул отель. Из-за куста, где не было света, он мог видеть переднюю часть отеля, за которой блестел Рейн. Улица казалась безлюдной, но прямо перед отелем был припаркован грузовой фургон, а на другой стороне дороги фигура на водительском сиденье темного мерседеса.

Они будут ждать шести часов, когда он должен был проснуться. Было уже четыре тридцать, и через десять минут Эдгар прошел в заднюю часть отеля, затем сквозь тени к своей машине на Адальберт-Штифтер-штрассе. Он был уверен, что Коули понятия не имеет, что он там припаркован, но все же просидел в нем минут десять, внимательно наблюдая за улицей, пока снова не убедился, что за ним никто не следит.

***

Утро той же среды было худшим в жизни Райнхарда Шефера. Они были в кабинете Козлова, с обшитыми панелями стенами, тяжелыми портьерами и толстым ковром. Большие часы, наклоненные под небольшим углом рядом с портретом Леонида Брежнева, показывали без двадцати девять. Начальник резидентуры КГБ сидел за своим столом и играл с дюжиной сигарет, разбросанных по столу. По какой-то причине он вынул их из пачки и теперь раскладывал, как игрушечных солдатиков.

Шефер стоял перед столом. Его не пригласили сесть, что, учитывая его невысокий рост, заставляло его чувствовать себя особенно неловко. Как и два человека рядом с ним: мужчина и женщина, оба из группы, следовавшей за Виктором накануне вечером.

- Позвольте мне исправить это, - сказал Козлов. Теперь он сформировал квадрат из четырех сигарет и находился в процессе создания еще одного квадрата рядом с первым. - Шестеро из вас последовали за Виктором Леонидовичем, когда он ушел отсюда вчера днем. Пара кивнула. - Вас шестеро! Козлов закричал и ударил по столу, раздавив сигарету. - Говоришь, ты последовал за ним в бар на Маркс-Энгельс-плац. Мы что-нибудь знаем об этом баре?

Три человека, стоявшие перед столом, переглянулись. Женщина ответила. Она была немкой, прикомандированной из Штази. Шефер возлагал на нее большие надежды, но подозревал, что конец ее прикомандирования теперь неизбежен.

- Это небольшой подвальный бар, сэр. Пожилая клиентура, популярная среди людей, сражавшихся против нацистов.

- Хм, тогда я не могу быть очень занят, - сказал Козлов. Теперь сигареты складывались в серию треугольников.

"Когда субъект вошел в бар, мы с Вильгельмом последовали за ним туда. Я приказал двум другим следить за главным входом, а двум другим идти сзади, на случай, если там есть задний выход. Насколько мы могли установить, сэр, бар состоял только из одной комнаты, и лестница была единственным входом или выходом. Субъект оставался в баре более двух часов, выпивая и разговаривая с разными людьми, большинство из которых он, похоже, знал. Затем он исчез, сэр. В одну минуту он разговаривал с очень крупным мужчиной, стоявшим к нам спиной, а в следующую минуту его уже не было. Мы подождали несколько минут; мы предположили, что он направился к стойке, где было довольно многолюдно. Когда мы поняли, что больше не можем его видеть, мы подошли к стойке, но его там не было. Мы допросили крупного мужчину, которого в последний раз видели разговаривающим с ним, но он сказал, что, насколько он помнит, субъект только что ушел".

- Кто был этот человек?

Женщина проверила свой блокнот. - Макс Лазеровиц, сэр, адрес во Фридрихсхайн.

- Лазеровиц, говоришь? Типичный...'

"Как только мы поняли, что предмет пропал, мы приказали всем оставаться в баре. Я поднялся наверх и предупредил остальных. Мы с Вильгельмом обыскали это место. Рядом с тем местом, где субъекта в последний раз видели вместе с Лазеровицем, была небольшая дверь в стене, ведущая в подвал. Это привело к другим подвалам и, в конце концов, к выходу на Дирксенштрассе.

- И я полагаю, что никто из вас, идиотов, - последнее слово было выкрикнуто с особым чувством, - не видел его на Дирксенштрассе?

Мужчина и женщина покачали головами. Шефер вздохнул и отвел взгляд от Козлова.

- А женщина - Ирма?

- Она вышла из посольства в четыре часа через черный ход на Беренштрассе. Мы собирались последовать за ней, но Виктор Леонидович через пару минут ушел через фронт. В тот момент нас было всего четверо - двое других присоединились через несколько минут - и я чувствовал, что мы все должны следовать за Виктором Леонидовичем, поскольку он был в приоритете. Я позвала на помощь и сказала, чтобы они забрали ее возле их квартиры, но она так и не приехала".

Козлов снова хлопнул по столу, нарушив расположение сигарет. Из-под стола он достал бутылку водки и налил себе рюмку. - Вы гребаные любители, гребаные любители. Самый старый трюк в книге, и вы попадетесь на него, как будто вы в детском саду! Уходя из разных выходов, чтобы сбить вас с толку, она не идет туда, куда вы предполагали, что она идет... Когда все это закончится, я запишу это как пример того, как облажаться, следуя за пожилой парой!

- Боюсь, Петр Васильевич, есть еще дурные вести. Шефер неловко переминался с ноги на ногу. "Как только мы поняли, что не можем найти ни одного из них, я приказал проверить записи обо всех пересечениях границы. Женщина, подходящая под описание Ирмы, пересекла улицу на Борнхольмер-штрассе вчера без четверти пять. У нее были документы Федеративной Республики и...

- Как вы можете быть уверены, что это была она?

"С тех пор мы видели фотографии, это определенно была она. Должно быть, она отправилась на Борнхольмерштрассе прямо отсюда с фальшивыми документами. Я не знал, что за ней не следят. Впрочем, хорошо-с, что Виктор Леонидович не проехал ни по одному из переходов..."

- Ну, конечно, не ты, идиот! Все переходы закрываются в пять часов пополудни, и ваши так называемые эксперты видели его в баре на Маркс-Энгельс-плац, по крайней мере, через три часа после этого.

- Но и сегодня утром он не пытался пересечь границу. Я удвоил охрану на всех переходах.

- По этому поводу будет расследование, вы все это понимаете? Это совершенно неприемлемо. Потерять мужчину и женщину за семьдесят здесь, в Берлине...

- Я уверен, что Виктор Леонидович еще в городе, если вас это утешит. Шефер звучал так, будто его не убедили сказанное им самим.

Козлов дрожащими руками зачерпывал папиросы и засовывал их обратно в коробку. - Виктор Леонидович вас перехитрит, вы это понимаете? Имейте в виду, после того, что вы мне только что рассказали, кажется, что это не так уж и сложно.

***

Когда Виктор вышел с Дирксенштрассе, он знал, что взял над ними верх, но сомневался, что его преимущество продлится долго. Он направился на запад, а затем на юг по дуге, достаточно широкой, чтобы держаться подальше от Маркс-Энгельс-плац, пересек Шпрее по Бодештрассе, а затем поднялся на Клара-Цеткин-штрассе, где он нашел дверь, в которую можно было войти, из которой он мог смотреть на улицу и отдышаться. Место было пустынным, ни звука шагов, нарушающих тишину ночи.

Дальше по улице Клара Цеткин находилась небольшая скобяная лавка. Владелец был человеком, которому Виктор доверял; время от времени они оказывали друг другу услугу. Он нашел ключи в их обычном тайнике и вошел в кладовую без окон в задней части дома. Он знал, что там будет в безопасности: это было идеальное место, чтобы спрятаться. Но он все же подождал десять минут, прежде чем включить свет.

Одной из услуг, оказанных Виктором владельцу, была оплата за установку специальной телефонной линии. Если бы вы знали инженера, которому вы могли бы быть чрезмерно щедры - в валюте Федеративной Республики - и находились достаточно близко к западу, можно было бы, хотя и совершенно незаконно, провести линию, которая соединялась бы с Западным Берлином. И это был номер в Западном Берлине, по которому сейчас звонил Виктор. Ответила женщина.

'Да?'

- Это я, - сказал Виктор.

- Она прибыла.

- Что за сообщение?

- Чтобы вы знали, что она привезла с собой шесть роз.

Ирма была в безопасности. 'Хорошо хорошо. Она с тобой?

- Нет, она пришла сюда сегодня вечером, оставила сообщение и ушла. Но есть еще кое-что.

- Давай, быстро.

- Очевидно, звонил англичанин.

'Действительно? Когда это было?'

'Этим утром. Карл ответил на звонок.

'Сколько было времени?'

"Позднее утро: меня не было дома".

- А что сказал англичанин?

Он сказал то, что должен был сказать: "Клаус там?"

- А что сказал Карл?

Он говорит, что ответил: "Клауса здесь нет". Если бы я был там, я бы использовал точную форму слов, вы это знаете.

'Вот и все?'

"Только то, что мне удалось отследить звонок до телефонной будки в аэропорту Кельн/Бонн. Ты еще там?'

Пока Виктор думал, воцарилась тишина. - Вам лучше оставаться у телефона в течение следующих двадцати четырех часов.

Он боялся, что это произойдет. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы противостоять Шеферу, только чтобы обнаружить, что Голкипер был важным, хотя и невольным, советским агентом. Будь он проворнее и умнее, он отозвал бы Эдгара задолго до того, как тот приблизится к Бонну или Кельну. Он слишком поспешно раскрыл Эдгару "Хайнца Фляйшхауэра", и теперь оказалось, что уже слишком поздно что-то менять. Нетрудно было догадаться, что произошло. Эдгар перестал ждать известий от Виктора и теперь был в Кельне, готовый рассказать британцам о двойном агенте. Виктор покачал головой и вздохнул. Вратарь вот-вот должен был быть разоблачен, и никто не скрывал, что во всем виноват он сам.

Виктор нашел грубое одеяло, накинул его себе на плечи и положил голову на стол. Он останется в кладовой скобяной лавки на Клара-Цеткин-штрассе до утра. Он находился всего в пяти минутах ходьбы от станции Фридрихштрассе, где лабиринт платформ, различных путей и подземных переходов был его лучшим шансом попасть на запад.

***

Райнхард Шефер в удрученном виде вернулся в свой кабинет после коврового покрытия Козлова. Было десять минут девятого, и он не ожидал, что его ужасное утро может стать еще хуже. Но его секретарша беспокойно топталась в коридоре, заламывая руки и говоря настойчивым шепотом.

Я не знал, стоит ли прервать вашу встречу. Товарищ Волков звонил из Парижа, три раза... Звоните ему срочно, по защищенной линии.

Из-за их близости к Франции агенты КГБ в Кельне и Бонне традиционно находились под присмотром парижского отделения Службы, базирующегося в посольстве на улице Гренель. Вратарь был исключением. Волков был союзником Шефера, они вместе работали в Берлине и дружили, оказывая друг другу услуги, обмениваясь информацией и сплетнями о том, что происходит на их соответствующих участках. Шефер позвонил Волкову на следующее утро после встречи с Виктором: дайте мне знать, если что-нибудь поднимете, возможно, мне придется вызвать Вратаря...

- Я слышал, что вы встречаетесь с Козловым, я не знал, стоит ли вас беспокоить.

"Я ценю это, Андрей. У тебя есть что-нибудь для меня?

- Боюсь, что да, Рейнхард. Вы звонили мне по защищенной линии, да?

'Конечно.'

- Тем не менее правила Софии, Райнхард. Это о Юлиусе.

Шефер кивнул, словно перед ним был Волков. Софийские правила: обращаться к агентам только по кодовому имени, даже по защищенной линии или лично. Джулиус был Клайвом Коули.

- Сегодня утром было срочное сообщение из Бонна - от Юлиуса. Он позвонил примерно в шесть сорок, и идиот из дежурного подождал, пока я войду в полвосьмого, прежде чем удосужился сказать мне. Почему он не догадался связаться со мной дома, я не знаю. Судя по всему, прошлой ночью в Бонне появился человек по имени Эдгар. Он спрашивал Юлиуса о Голкипере, хотел знать, где он живет...

- Подождите, это было прошлой ночью, и он ждал до половины седьмого утра, чтобы сообщить нам?

'Знаю, знаю. Этот человек дурак, все, с кем я сейчас имею дело, это дураки. Но слушай, становится хуже. Вчера вечером Эдгар остановился в отеле в Бонне, и Джулиус присмотрел за ним. Он узнал, что просил вызвать будильник в шесть часов, но когда к половине седьмого его не было видно, он проверил свою комнату. Там было пусто: Эдгар ушел ночью.

- А Джулиус рассказал Голкиперу?

- Да... но по какой-то необъяснимой причине не раньше семи утра. Он позвонил ему на квартиру.

Рейнхарду Шеферу стало очень холодно. - А что случилось - Голкипер вообще был там?

- Да, но Юлий в панике, он что-то болтал по телефону. Он продолжал говорить о том, что нам придется его привезти. Он кажется испуганным. Нам нужно что-то сделать с ним, Рейнхард; он опасен в этом состоянии.

- Я подумаю, что делать. Но какие указания мы дадим вратарю?"

"Юлиус говорит, что сказал вратарю, что ему нужно лечь на землю, он должен покинуть свою квартиру не позднее восьми часов". Долгая пауза. 'Ты здесь?'

- Я знаю, что ты управляешь им, Андрей, но Юлий - обуза. Что заставляет его думать, что он мог оставить это так поздно, а затем дать такие нелепые инструкции? Это было два часа назад. Неужели Юлий больше ничего не слышал?

"Ему было интересно, идти ли на работу в обычном режиме. Я сказал ему, что он должен. Хватит бардака и без того, чтобы он не привлекал к себе внимание своим отсутствием, но вряд ли он может позвонить вратарю из британского посольства, не так ли?

- Не понимаю, почему бы и нет: в конце концов, он управляет им от британцев. Вам лучше оставить его у меня.

Шефер откинулся на спинку стула и закрыл глаза, сосредоточившись на глубоких вдохах. Стены вокруг него рушились, кирпич за кирпичом. Он чувствовал, что уже слишком поздно предотвращать катастрофу: Эдгар наверняка уже прибыл в Кельн. Однако он знал, как решить одну проблему, и нажал кнопку звонка в приемной. - Вызовите для меня Сэмюэля - по защищенной линии.

Звонок раздался через минуту. - Самуэль?

'Ага.'

- Вы на обычном месте?

'Ага.'

- Как скоро вы сможете быть в Кельне?

- На машине чуть больше двух часов - меньше двух с половиной. Поездом намного быстрее.

- Беги туда так быстро, как только сможешь. Вам придется иметь дело с нашим племянником там.

'Ага.'

- А после этого отправляйтесь в Бонн. С дядей тоже нужно разобраться.

'Ага.'

- Однако будь осторожен, кто-то попытается добраться туда раньше тебя.

'Ага.'

***

В ту ночь Виктор спал всего часа три, полчаса здесь, двадцать минут там. Проблема заключалась не в том, что он спал сидя, положив голову на стол. Он привык к этому и обычно мог спать где угодно.

Кодекс Виктора, который он вдалбливал своим агентам и жил в одиночестве, заключался в том, чтобы никогда не задавать вопросов, никогда не обсуждать, никогда не колебаться. Но по мере того, как он становился старше, он время от времени обнаруживал, что сомневается в этих абсолютах, которыми руководствовался в своей жизни. И эти сомнения, какими бы мимолетными они ни были, обычно приходили в ранние часы утра: обычно после двух и до четырех - время, как говорила ему мать, когда люди чаще всего умирают.

Никогда не спрашивайте, никогда не обсуждайте, никогда не сомневайтесь.

И что не давало ему уснуть в ту ночь, так это осознание того, что он вот-вот отвернется от всего, за что он стоял, от дела, которому он служил более пятидесяти лет. Он знал, что может оправдать то, что собирался сделать, но также знал, что это уничтожит его.

Он ушел из скобяной лавки на Клара Цеткин Штрассе в восемь. Он был готов и хотел уйти в шесть, но улицы будут слишком тихими, а на вокзале будет совсем не так многолюдно, как должно быть два часа спустя.

Этот план был у него в голове уже давно, с тех пор, как он прибыл в Восточный Берлин и боялся, что однажды ему, возможно, придется покинуть его в спешке. Станция Фридрихштрассе была пограничным переходом для пассажиров поездов. Пассажирам с запада было достаточно трудно попасть на восток через жестко контролируемые контрольно-пропускные пункты станции и усиленно охраняемые шлагбаумы. Для людей с востока, пытавшихся попасть на запад, это было еще труднее, хотя и возможно. Но был и другой путь, и именно поэтому он выбрал Фридрихштрассе, а не один из перекрестков. С южной стороны вокзала имелся вход для железнодорожников. Штази также использовала его для контрабанды своих людей на запад и доставки людей с запада в ГДР. Виктор давно обработал охрану у этого входа. Они знали, что он из КГБ и что ему придется часто появляться и выходить, иногда по служебным делам, иногда просто потому, что он не выходил из дома какое-то время и любил держать свои варианты открытыми. Это платило за то, чтобы быть знакомым лицом.

Но сегодня утром что-то пошло не так. Хотя он знал охранника у первых ворот, ему не хотелось пропускать Виктора.

- Сегодня что-то не так, сэр, я не знаю, что. Там настоящий лоскут, так было с тех пор, как я пришел в четыре. Они удвоили количество охранников по всей станции, и Штази повсюду, даже несколько ваших людей, насколько я могу судить. По правде говоря, я должен был бы согласовать вас с моим боссом, и даже тогда вы должны были бы придерживаться коридора железнодорожного персонала. Я бы не стал приближаться к барьерам, ведущим к западным платформам.

Виктору не нужно было говорить. Через плечо охранника он мог видеть, что площадь кишит охранниками. Через открытую дверь в диспетчерскую он увидел полдюжины мужчин в штатском, сгорбившихся над телевизионными мониторами.

- Подождите минутку, сэр. Я проверю, можно ли вам пройти.

- Не беспокойтесь: это действительно не срочно, я вернусь позже. Будьте осторожны.

Он отошел в сторону, когда мимо него протиснулись трое пограничников, и медленно пошел прочь от станции. Несколько минут он стоял в дверях магазина на Георгенштрассе, глядя на вход в метро за пределами станции. Выхода из Восточного Берлина не было. Ему нужно было время, чтобы подумать.

Он прошел небольшое расстояние до перекрестка Георгенштрассе и Фридрихштрассе и направился на юг, в сторону Унтер-ден-Линден.

Никогда не спрашивайте, никогда не обсуждайте, никогда не сомневайтесь.

## Глава 28


Кёльн, Западная Германия

Среда

Эдгар прибыл в Кельн незадолго до пяти тридцати утра в среду. Дорога из Бонна по пустынному автобану заняла меньше часа, и когда он подъезжал к городу, над ним уже начинало подниматься солнце.

Он обошел сложную объездную систему города и выехал на Внутреннюю Каналштрассе, проехав мимо штаб-квартиры BfV, где работал Вильгельм Рихтер - очевидно, как Хайнц Флейшхауэр, - прежде чем свернуть налево на Нилерштрассе, где он жил. Он вспомнил указания Коули: сразу за парком - квартал на углу Кунштрассе, он над аптекой... хорошенькие зеленые ставни, как в каком-нибудь коттедже в Шварцвальде...

Эдгар ехал по Нилерштрассе, мимо парка, на который Коули услужливо обратил его внимание, и притормозил, когда доехал до перекрестка с Кунштрассе. И действительно, слева была аптека, а над ней квартиры с входом на Кунштрассе и зелеными деревянными ставнями на окнах верхнего этажа, которые, если напиться, как Коули, могли бы напомнить коттедж в Шварцвальде. Напротив аптеки, на другой стороне Нилерштрассе, находился бар, у которого, как и у всех других магазинов, были опущены металлические ставни. Он продолжал ехать по Нилерштрассе, сворачивая в конце квартала направо на Бойельсвег и снова прямо в конце этой дороги, выезжая на Кюнштрассе. Многоквартирный дом Флейшхауэра был хорошо виден на другой стороне Нилерштрассе.

Он припарковался так, чтобы был виден многоквартирный дом, откинулся на спинку сиденья и просмотрел план, который начал составлять по дороге из Бонна.

Как только он избавится от Рихтера, точно узнает, где он живет, и будет уверен в своей новой личности, он позвонит Чарльзу Кемпу в Бонн. Хорошие и плохие новости, рассказывал он там молодому начальнику резидентуры МИ-6. Я нашел вам нациста, работающего в BfV, который шпионит в пользу Советского Союза: это должно принести вам несколько очков Брауни у западных немцев? Хотите позвонить им, но лучше поторопитесь, он скоро будет в пути... Плохие новости? Ах да, ваш человек Коули, он тоже шпионит в пользу Советов.

Сразу после шести в этом районе появились ранние признаки движения, и Эдгар почувствовал, что может выйти из машины. Он подошел к многоквартирному дому: рядом с входом была медная панель с номерами и звонками восьми квартир и именами жильцов на вкладке рядом с ними. У квартиры номер пять были инициалы "HF".

***

Эдгар заметил их ранее, когда ехал по Бойльсвегу: полдюжины мужчин, разбросанные под грязными одеялами и разорванными картонными коробками в дверях пары магазинов, один или два из них вывалились в узкий переулок. Когда он вернулся, один уже не спал - намного моложе, чем ожидал Эдгар, с длинными черными волосами и проницательными зелеными глазами. Эдгар опустился на колени рядом с ним и тихо заговорил. "Я ищу человека, который сделает для меня небольшую работу. Это займет не более нескольких минут, и я хорошо заплачу".

- Вы пришли не по адресу. Он не говорил на кельнском диалекте и, сузив веки, подозрительно посмотрел на Эдгара. - Вы не найдете здесь того, что хотите. Есть мальчики, которых можно купить, но не в это время дня и не в этой части города; полиция следит за этим. Сходите в один из парков после наступления темноты, если хотите.

- Нет, нет... вы меня неправильно поняли. Я не это имел в виду, извините. Слушай, все, что мне нужно, это кто-то, кто сможет пойти со мной, а затем позвонить кому-нибудь в зуммер недалеко отсюда. Тогда вы можете идти. Это займет у вас не более десяти минут вашего времени, а может, и меньше.

Молодой человек выглядел заинтересованным, и когда Эдгар сунул ему в руку в перчатке две банкноты по пятьдесят марок, он согласился прийти. Сейчас они сидели в Audi, смотрели квартиру.

- Скажи мне еще раз, просто чтобы я был уверен, что ты понял.

Мужчина по имени Андреас вздохнул с нетерпением ребенка, уставшего от придирок. - Я должен пойти вон в жилой дом, тот, что на углу Нилерштрассе, с зелеными ставнями. Я должен позвонить в квартиру номер пять, ту, что с инициалами "HF". Я должен спросить, есть ли здесь герр Флейшхауэр. Когда человек отвечает, я говорю: "Вы Вильгельм Рихтер?" Я должен повторить это.

- Тогда уходи - быстро.

'Не волнуйся; Я уйду достаточно быстро.

- А потом ты все забываешь, понял? Продолжайте движение по Кунштрассе и исчезните из этого района на несколько часов, а лучше на весь день. Я хочу, чтобы ты повторил мне все это еще раз.

Сопротивление Андреаса было прервано видом еще одной банкноты в пятьдесят марок, которую Эдгар вынимал из бумажника.

- И когда вы хотите, чтобы я это сделал?

Эдгар посмотрел на часы. - Сейчас без десяти семь. Подождем еще несколько минут.

***

'Это я. Ты проснулся?'

Хайнц Фляйшхауэр проснулся только в том смысле, что не спал крепким сном, но его будильник прозвенел всего несколько мгновений назад, и он все еще лежал в постели, шторы были задернуты. Он поздно заснул; возбуждение от убийства Сабины не давало ему спать несколько часов. Неуверенный в том, кто этот "я" был на другом конце линии, он подтянулся в полусидячее положение и пробормотал: "Кто?"

- Это я - из Бонна. Тебе... тебе нужно сегодня к врачу.

Коули: временами трезвый англичанин, человек, казалось бы, слишком некомпетентный, чтобы быть шпионом с одной стороны, не говоря уже о двух. Но код - вам нужно сегодня к врачу - был зарезервирован для реальной чрезвычайной ситуации. Он был в опасности. Теперь он проснулся.

- Я думаю, кто-то на тебя напал. Англичанин задыхался и явно пытался говорить тише. Он сделал паузу, чтобы отдышаться. "Вам нужно уйти из своей квартиры, не идти на работу. Просто уйди.

- Подожди, подожди... - Флейшхауэр попытался говорить спокойно, но паника, очевидная в голосе другого человека, казалась заразительной. "Начни с самого начала, скажи мне, что, черт возьми, происходит".

- У меня нет времени. Просто уйти. Сейчас семь часов. Убирайся, как только сможешь, обязательно до восьми. Тебя ищет мужчина. Тебе есть куда пойти?

'Да, но...'

'Скажи мне где.'

- Вы звонили мне по открытой линии. Я собираюсь уйти, как только смогу. Я постараюсь отправить вам сообщение...

Флейшхауэр вскочил с кровати и отдернул занавеску ровно настолько, чтобы посмотреть на улицу. Ничего необычного не появилось, но он не мог позволить себе ничего оставлять на волю случая. За двадцать или около того лет, прошедших с тех пор, как он прибыл в Федеративную Республику, он предвидел этот момент: предупреждение о том, что его прикрытие может быть раскрыто, необходимость избавиться от Хайнца Флейшхауэра в одно мгновение.

Он не доверял ни западным немцам, ни британцам, ни тем более русским. Он знал, кому мог доверять, единственных людей, которым он когда-либо доверял: своих друзей на ферме. Он чувствовал некоторое сожаление, что покидает Кёльн накануне своего перевода в Управление военной связи, что стало бы кульминацией его карьеры, к чему он стремился все эти годы. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать.

Если Хайнц Флейшхауэр и научился хоть чему-то за всю свою жизнь, прибегая к уловкам, так это тому, что стоит дать несколько минут на размышление даже в самых опасных и неотложных ситуациях - никогда не предпринимать самых очевидных действий, по крайней мере, до того, как останавливаясь, чтобы рассмотреть это. Именно по этой причине он избежал того, чтобы его поймали и отдали под суд поляки в 1945 году, по этой причине он выжил в плену в Советском Союзе, и именно по этой причине с тех пор он процветал, работая на многих разных мастеров. Он пошел на кухню, сделал себе кофе и задумался.

Очевидным ходом действий было бы последовать указанию Коули: как можно скорее покинуть квартиру и исчезнуть. И не то чтобы ему было некуда идти. Место, где он знал, что его никогда не найдут, место, где он знал, что его будут защищать: друзья на ферме. Он выглянул из кухонного окна. Его мотоцикл "БМВ" был припаркован чуть ниже - к концу дня он мог быть на ферме. Эта жизнь, когда он никогда не узнает, когда его узнают, закончится. Он почти почувствовал облегчение.

Но что, если это была ловушка?

Кто-то следит за тобой... просто уйди.

Это мог быть Коули, пытающийся его обмануть, или кто-то еще. Он решил, что подождет в квартире. Он был бы удивлен, если бы Коули не позвонил снова в ближайшее время, хотя бы чтобы убедиться, что он ушел. Ему нужно было задать ему несколько вопросов. Он подождет.

А потом было тело: связанное на полу гостиной и завернутое в простыни и полиэтилен. У него все было спланировано. Он собирался взять на следующий день выходной, нанять фургон, а потом, когда никого не будет рядом, отвезти тело в подвал. Он даже придумал, где его закопать. Теперь ему придется остаться здесь.

***

Зуммер прозвенел менее чем через пять минут, заставив его подпрыгнуть. Он почти никогда не звонил, и уж точно никогда в это утро. Коули, может быть? Флейшхауэр почувствовал, что звонил из телефонной будки: может быть, он сделал это из ближайшей будки и теперь проверял, собирается ли он покинуть квартиру.

Но вести себя таким образом было бы не в характере Коули, и в любом случае это было бы слишком рано. Он решил проигнорировать зуммер, надеясь, что это была ошибка. Когда через несколько мгновений раздался новый звонок, он подошел к кухонному окну и посмотрел вниз. Он почти мог различить плечо мужчины с длинными волосами и в светлом топе. Остальная часть его тела была скрыта дверным проемом.

Зуммер зазвонил снова, в третий раз.

- Герр Флейшхауэр здесь?

Он колебался, пытаясь сообразить, кто это мог быть: это точно был не Коули. Это был немецкий акцент, но не голос кого-то из авторитетов - слегка нерешительный, молодой.

- Да, это Флейшхауэр. Что ты хочешь?'

- Вы Вильгельм Рихтер?

Он чувствовал, как квартира плавает вокруг него, стены двигаются вверх и вниз, и ему пришлось прислониться к кухонной стойке. Потребовалось значительное усилие самообладания, чтобы не дать ему инстинктивно ответить утвердительно.

'Что?'

- Вы Вильгельм Рихтер?

'Кто черт возьми...'

Он подбежал к кухонному окну как раз вовремя, чтобы заметить мужчину, который быстро ушел от входа и пошел вверх по Кунштрассе, прочь от Нилерштрассе.

Из потайного отделения в основании платяного шкафа спальни он достал три мягких конверта. В них были его новые документы, много немецких марок и небольшое состояние в швейцарских франках, а также его полуавтоматический пистолет "Вальтер". Немного одежды и туалетных принадлежностей, как всегда, были готовы на полке в гардеробе. Он бросил их в сумку вместе с конвертами.

Он быстро оглядел свою квартиру. Он жил там уже дюжину лет, но всегда считал, что в любой момент его могут ограбить и обыскать, так что выдать его было не за что. Ничего, что можно было бы истолковать как политическое, тем более экстремистское, ничего личного, никаких фотографий, кроме нескольких фотографий чужой семьи, которые он купил на барахолке, потому что было бы странно не иметь ни одной.

Так что никакой сентиментальности, покидая квартиру, он не чувствовал, никаких эмоций. Он остановился только для того, чтобы окинуть внимательным взглядом место, чтобы убедиться, что он не оставил ничего компрометирующего, ничего, что могло бы дать хотя бы тонкую подсказку относительно того, куда он направляется. Под инструкцией по эксплуатации духовки и другими бумагами в кухонном ящике лежала дорожная карта Дании и датский разговорник. Он сомневался, что они попадутся на эту удочку, но решил, что стоит попробовать и, возможно, направить их в совершенно противоположном направлении, куда он направлялся.

***

Впоследствии - позднее в тот же день - по настоянию Кемпа из Бонна Эдгар составил подробные записи о том, что и когда произошло тем утром.

В три минуты седьмого он увидел, как зажегся свет в одной из квартир на втором этаже, одной из двух, в которых, как он думал, мог находиться Рихтер. Несколько мгновений спустя занавеска открылась, хотя и недостаточно широко, чтобы он мог видеть, кто ее открыл. Шесть минут спустя он отправил Андреаса в квартиру после того, как в последний раз пробежался с ним по сценарию. Когда Андреас подошел к квартире, Эдгар вырулил "ауди" с парковки на другую сторону Нилер-штрассе, примерно напротив входа в многоквартирный дом, хотя и недалеко от него по дороге. В десять минут седьмого он увидел, как Андреас нажал кнопку звонка, и вскоре в маленьком окошке того, что он принял за квартиру, появилось чье-то лицо. Это было слишком мимолетно и далеко, чтобы он мог что-то разобрать, лучшее, что Эдгар мог сказать, это то, что это был человек и, возможно, Рихтер. Через несколько мгновений - в одиннадцать минут седьмого - он увидел, что говорит Андреас. Минуту спустя - двенадцать минут седьмого, согласно журналу Эдгара, - Андреас отошел от входа и поспешил вверх по Кунштрассе, слишком быстро, по мнению Эдгара.

В девятнадцать минут седьмого мужчина, которого Эдгар принял за Рихтера, выбежал из многоквартирного дома, остановившись у входа, чтобы надеть мотоциклетный шлем. Он посмотрел вверх и вниз по улице, но, похоже, не заметил Эдгара в "ауди". Он перешел дорогу, и в зеркале Эдгар увидел, как Рихтер засовывает сумку в стальной багажник мотоцикла "БМВ". При этом он вынул что-то из сумки и сунул в карман кожаной куртки. Затем он вскочил на байк, запустив мощную машину в жизнь.

Эдгар не планировал мотоцикл. Он знал, что Audi не может конкурировать с мотоциклом, развивающим максимальную скорость более ста миль в час. Но Рихтер не ехал быстро, он был слишком умен для этого. Как раз перед тем, как Куэнштрассе пересекла Нойссер-штрассе, Рихтер сбавил скорость, и Эдгар подумал, не заметил ли он, что он следует за ним, поэтому сам снизил скорость. Потом он понял, почему Рихтер замедлился. По тротуару быстро двигался Андреас, его длинные волосы развевались за ним. Рихтер развернул "БМВ" позади себя и полез в куртку.

Когда Эдгар понял, что происходит, было уже поздно: раздался единственный выстрел. Эдгар увидел, как затылок Андреаса взорвался красной массой.

Англичанин направил Audi к мотоциклу, намереваясь столкнуться с BMW, но Рихтер был слишком быстр. Как только он выстрелил в Андреаса, он свернул мотоцикл обратно на дорогу и резко ускорился. Примерно с милю Эдгару удавалось держать велосипед в поле зрения, но это была безнадежная задача. Последнее, что он видел, это BMW, когда она резко поворачивала налево в переулок, слишком узкий для автомобиля. Он потерял своего человека.

Он нашел телефонную будку. Ему придется позвонить Кемпу в Бонн. Это был не тот разговор, о котором он думал.

***

Сэмюэл был в Кельне в одиннадцать, менее чем через два часа после телефонного звонка Райнхарда Шефера. Он сомневался, что КГБ оценит, как хорошо он успел добраться туда за это время, просто успев на прямой поезд в девять сорок. На кельнском вокзале он взял такси, сказав водителю, что его пункт назначения находится на Нилерштрассе, в квартале от квартиры Голкипера.

Но когда он вернулся на Кунштрассе, у входа в многоквартирный дом слонялась группа полицейских. Он не остановился, а вместо этого продолжил путь на запад по Кунштрассе. Вдалеке он увидел больше активности и направился в этом направлении. Он подошел к участку дороги, который был закрыт. На тротуаре стояла палатка, которую охраняли полицейские. За оцеплением собралась небольшая группа. Сэмюэлю нужно было только слушать.

Мужика застрелили, говорят, что он мертв... чуть ли не голову ему оторвало, должно быть, из крупнокалиберного оружия... человек, который стрелял в него, был на мотоцикле, по-видимому, BMW... Я слышал, как один из полицейских сказал кому-то другому, что Фракция Красной Армии... Не знаю, куда катится мир: Гамбург, Мюнхен, Франкфурт - а теперь и здесь.

Сэмюэл провел еще полчаса на Куэнштрассе; достаточно долго, чтобы установить, что человек, в которого стреляли, был молод и уж точно не соответствовал описанию Голкипера. Он был настолько уверен, насколько это возможно, что убийцей был Голкипер. Он знал, что у него мотоцикл БМВ, а БМВ больше не было рядом с жилым домом Голкипера.

Сэмюэл прошел еще три квартала, прежде чем решил, что достаточно безопасно позвонить Шеферу. Это была сложная процедура: ему нужно было позвонить по номеру в Гамбурге, а оттуда звонок переадресовывался на Восточный Берлин. Он не был слишком уверен, насколько доверял связи, но альтернативы не было.

Офицер КГБ воспринял новость достаточно спокойно. - Вы уверены, что стрелял в него Голкипер?

- Не на сто процентов, но похоже на то.

- И вы понятия не имеете, кто он?

'Нет.'

- Послушай, Сэмюэл... поезжай в Бонн. Разберитесь с дядей. После этого ложись на землю.

- Очень хорошо, - сказал Сэмюэл. - Но мне нужно, чтобы ты позвонил по телефону.

Сэмюэл доехал на трамвае до кольцевой дороги и вскоре нашел то, что искал: высокое офисное здание с большой парковкой вокруг него. Внизу здания он нашел светло-серый "фольксваген-гольф" и без труда взломал его и завел двигатель.

Оказавшись в Бонне, он поехал прямо в многоквартирный дом. Он был там раньше от имени Шефера и точно знал, что делать, где ждать. Незадолго до прибытия в квартиру он остановился, чтобы позвонить Шеферу.

- Позвони ему сейчас же.

'Вы уверены?'

- Ты хочешь, чтобы я сделал эту работу за тебя, или нет?

***

Клайв Коули чуть не расплакался от облегчения, когда ответил на звонок без десяти часу. Он пришел как местный боннский номер - он понятия не имел, как Шеферу это удалось - и сообщение было ясным: ваш костюм готов; Пожалуйста, соберите его немедленно .

Было время, когда это сообщение напугало бы его, теперь оно казалось актом милосердия: он должен был покинуть Бонн. Он провел явно нервное утро за своим столом в британском посольстве, убежденный, что его страх распространяется по всему офису, и в любой момент ожидал, что кто-то остановит его на плече.

Но никто в офисе особо не заинтересовался, когда он объяснил, что ему нужно забрать костюм из химчистки. Ему нужно будет вернуться в свою квартиру, собрать кое-какие вещи, а затем отправиться в Париж, а это пять часов на поезде с пересадкой в Мангейме. Он приезжал на Восточный вокзал, а затем проходил небольшой путь до адреса на улице Ла Файет. Он знал, что однажды отправится в это путешествие, и был к нему хорошо подготовлен. Он даже побывал на паре пробных пробежек, просто чтобы получить правильное представление об этом.

С улицы Ла Файет его возьмут к новой жизни - о нем позаботятся. К нему будут относиться с уважением; ему больше не о чем будет беспокоиться.

Так что ему было о чем подумать, пока он припарковывал свою машину под унылым многоквартирным домом во Фрисдорфе. Даже расположение его квартиры почти подвело итог: ему не выделили квартиру в Бад-Годесберге или Кенигсвинтере, где жили более высокопоставленные сотрудники посольства. Но сейчас это не имело значения.

В это время дня на цокольном паркинге было мало машин и никого вокруг не было видно. Клайв Коули был слегка удивлен, услышав шаги позади себя, когда подходил к лифту, но у него не было времени что-либо предпринять, кроме как развернуться. Когда он это сделал, его втолкнули в дверной проем пожарной лестницы, а затем толкнули о грубую бетонную стену, и он ударился лицом о изрытую поверхность. И прежде чем он успел среагировать, прежде чем он успел даже закричать, в него глубоко вонзился нож.

## Глава 29


Восточный Берлин

Среда

Было около половины восьмого, когда Виктор устало направился в сторону Унтер-ден-Линден. Он сделал паузу раз или два, раздумывая, не вернуться ли в свою квартиру, несмотря на очевидный риск. Он остановился в мрачном кафе на Миттельштрассе и немного посидел в задней части, прихлебывая из кружки теплого горького кофе. Затем был киоск с новостями, где он купил утреннюю "Neues Deutschland" , газету, которую он редко читал и которая так малодушно придерживалась партийной линии, что в посольстве шутили, что " Известия" читаются как либеральная западная газета.

Только по той причине, по которой его обучали, он пошел назад, прежде чем свернуть на Нойштедтише-Кирхштрассе на несколько ярдов, и его цель вскоре маячила впереди на другой стороне главной дороги.

К его удивлению, никто не остановил его у входа, только обычное ворчание и запах алкоголя, когда коренастые охранники кивнули ему, как только он показал свой пропуск. Виктор решил не идти в свой кабинет: было выгодно явиться до того, как его арестуют. Как бы то ни было, ему было трудно поверить, что он зашел так далеко.

Избегая лифтов, он медленно поднялся по задней лестнице на пятый этаж, останавливаясь на каждой площадке, чтобы отдышаться. Он прошел через первую защитную дверь и мимо дремлющего охранника у входа в коридор, ведущий в офис. Он быстро отступил в дверной проем, когда заметил Шефера и пару агентов, которых он узнал прошлой ночью, на другом конце коридора, но вскоре они исчезли, и он смог беспрепятственно пройти в офис Глава КГБ в Восточном Берлине.

Петр Васильевич Козлов смотрел на Виктора с явным потрясением: рот полуоткрыт, глаза немигающие, никакие другие лицевые мышцы даже не дергаются. Затем он поспешно снял бутылку водки со стола.

Несколькими минутами ранее Козлов отчитывал Шефера и других своих агентов за то, что они позволили Ирме сбежать на запад, а Виктору скрыться. Теперь Виктор вошел в его офис, как будто ему было все равно, и заскочил, чтобы обменяться сплетнями о том, кто должен получить работу в Бухаресте.

- У вас растерянный вид, Петр Васильевич: в чем дело?

Козлов нагнулся, вернул бутылку водки на стол и налил себе большую порцию, которую Виктор считал опрометчивой в любое время дня, не говоря уже о таком раннем утре.

- Где, черт возьми, вы были прошлой ночью, Виктор Леонидович? Обычно гулкий голос Козлова был не более чем неуверенным шепотом. Он смотрел на столешницу, время от времени бросая взгляды в сторону Виктора, словно проверяя, действительно ли он здесь.

- Я был в баре на Маркс-Энгельс-плац, товарищ.

'Кто с?'

"Разные старые друзья".

- Был ли один из них... - Козлов проверил раскрытую перед ним записную книжку, - Макс Лазеровиц?

'Макс? Конечно, в этом баре старина Макс завсегдатай... Ты знаешь Макса?

- И вы думаете, что разумно доверять этому Максу Лазеровицу?

- Почему, товарищ?

- Он еврей.

"Еврей, командовавший партизанской бригадой, четыре года сражавшейся с нацистами. У него больше наград, чем...

- А как вы вышли из этого бара, Виктор Леонидович?

- Этого нет в ваших записях, Петр Васильевич?

- Не будь со мной таким чертовски наглым! Голос Козлова вернулся к своей обычной громкости. Портрет Брежнева как будто трясся.

- Я вышел через боковой вход. Я не виноват, что ваши люди были слишком заняты выпивкой - их было достаточно.

'И где вы были?'

- Ну, вы, очевидно, знаете, что я не вернулся в свою квартиру. Даже вашим людям, без сомнения, удалось разобраться с этим. Я встретил даму и вернулся к ней.

'Ее имя?'

- Я не знаю. Она была не из тех дам, с которыми вы обмениваетесь именами.

- А где она живет?

- И она не из тех дам, с которыми вы обмениваетесь адресами, товарищ. Я просто последовал за ней туда.

- Я полагал, что вы покинули Восточный Берлин и скрылись на западе.

- Явно не товарищ: с какой стати мне это делать?

Разговор - и Виктор изо всех сил старался, чтобы это был больше разговор, чем допрос Козлова, - некоторое время продолжался в таком ключе. Как он ни старался, глава КГБ в Восточном Берлине не смог добиться от Виктора признания ни в чем. На все его вопросы Виктор отвечал вежливо и правдоподобно, неоднократно спрашивая в ответ: какие доказательства есть у товарища Козлова, что он сделал что-то не так?

- А как насчет побега Ирмы на запад?

- Я ничего об этом не знаю, товарищ. Я не был с ней. Наши отношения уже давно не были хорошими".

- Правда, после стольких лет?

- Особенно после стольких лет.

- И все эти вопросы, которые вы задавали о Голкипере?

- Я пытался разоблачить нацистского военного преступника, товарищ.

- А ваши контакты с людьми на западе?

"Это часть моей работы, товарищ, у любого хорошего агента в этой области есть контакты и источники..."

Максимум, что Козлов мог вытянуть из Виктора, - это извинения за любое недопонимание и неохотное признание того, что, возможно, ему следовало довести свои подозрения - какими бы необоснованными они ни были, как он сейчас признавал - до сведения своего начальника. В то же время Виктор сделал серьезные намеки на собственные недостатки Козлова и на то, что они были частью проблемы.

"Возможно, на моем поведении, Петр Васильевич, сказалось давление работы с... недостатками... вашего ведомства, за что приношу свои извинения".

Этого было достаточно, чтобы побеспокоить Козлова. С его точки зрения, сказал он Виктору, вопрос закрыт. Оказалось, что никакого вреда не было. Но в обмен на то, что он ничего не делает, не говорит Москве, Виктор должен покинуть Берлин, вернуться в Советский Союз и уйти в отставку.

К явному облегчению Козлова, Виктор согласился. Это была хорошая идея, сказал он ему. Он уже некоторое время обдумывал это. Он не хотел неприятностей; он просто хотел дожить свои дни на даче - он был уже слишком стар для всего этого.

- А мы друг друга поняли, Виктор Леонидович, хлопот не доставишь?

- Нет, Петр Васильевич, нет, если нет. Надо сказать, что Ирма взяла с собой несколько папок на всякий случай...

Козлов выглядел потрясенным, сильно дергая мочку уха. - Мне казалось, вы сказали, что ваши отношения не были хорошими?

- Скажем, по старой памяти, - сказал Виктор, подмигивая.

Когда Виктор собрался покинуть комнату, в комнате царила странная атмосфера. Оба мужчины казались довольными, как будто не могли до конца поверить в то, что им сошло с рук.

***

Вильгельм Рихтер направился из Кельна на запад, выбрав один из трех маршрутов, которые он так тщательно репетировал в уме на протяжении многих лет. На окраине города он въехал в Кёнигсдорферский лес, заглушив двигатель BMW по сужающейся колее, а затем загнал мотоцикл вглубь леса. Это было также место, где он хотел похоронить ее, он думал, что фургон мог бы просто проехать по дороге. Это было бы спокойное место для отдыха. Когда он убедился, что за ним не следят, он открутил передний и задний номерные знаки от мотоцикла и разломал их на мелкие кусочки, которые затем закопал в подлеске. Из стального кофра он вынул два новых номерных знака и закрепил их на месте, натерев землей, чтобы убрать блеск. Насколько он мог судить, ничто не отличало мотоцикл от других десятков тысяч темных BMW 900 на дорогах Германии.

В лесу было мирно, поэтому он позволил себе несколько минут подумать и выкурить сигарету, сидя у ствола дерева под наблюдением большой группы воронов, собравшихся на верхушках деревьев над ним. Он пошел на огромный риск, убив человека, который спросил, не Вильгельм ли Рихтер. Он рисковал быть пойманным и думал, что за ним могла следовать "ауди-100", но не был уверен, и в любом случае ему удалось оторваться от нее, спустившись в узкий переулок.

И риск позволить человеку уйти был еще больше. Он что-то знал. Он рассказывал людям. Он должен был остановить его.

Рихтер продолжил свое путешествие, присоединившись к автобану 61 в Бергхайме и остановившись на нем по пути на юг. Незадолго до одиннадцати он остановился на заправочной станции за пределами Хоккенхайма и оттуда позвонил.

Я пересеку границу сегодня днем, возможно между двумя и тремя. Скажи мне, где тебя встретить...

Земля вокруг заправочной станции была ровной, что позволяло хорошо видеть: ни одна машина не подъехала за ним, ни одна не притормозила, проезжая мимо. Он был настолько уверен, насколько это возможно, что за ним не следят. Вскоре после Хоккенхайма он выбрал автобан 5.

Он продолжил путь на юг, Шварцвальд вырисовывался на востоке, Рейн и Франция - на западе. Дороги и погода были ясными, и он продвинулся вперед, поэтому снова остановился, заправил мотоцикл бензином и позволил себе быстро перекусить за столиком у окна с хорошим видом на передний двор заправочной станции.

Он проехал по автобану еще пару миль, съездив через пригород Вайль-на-Рейне, прежде чем подъехать к пограничному переходу на Вайльштрассе, который, как правило, был тише, чем основной переход на автобане из Германии в Швейцарию. Единственный немецкий полицейский махнул ему рукой, а двое швейцарских полицейских с другой стороны были заняты грузовиком из Югославии.

Было без четверти три, и он уже был в Базеле, менее чем через восемь часов после бегства из Кельна. Его путешествие почти закончилось. Он пересек реку по Wettsteinbrücke и поехал по Binningerstrasse в зоопарк. Он нашел автостоянку у Тиргартенрайна и вскоре заметил то, что искал: фургон "Мерседес" желтовато-коричневого цвета с цюрихскими номерами.

Двадцать минут спустя он наблюдал за львами, как они наблюдали за ним, когда рядом с ним появился пожилой мужчина с телосложением тяжелоатлета. Рихтер был так рад видеть его, что ему пришлось сдержаться, чтобы не обнять своего старого друга. Другой мужчина выглядел скучающим, сосредоточившись на фотографировании и не глядя на Рихтера целых пять минут.

- Мы наблюдали: ты чист. Он подождал, пока пожилая пара и то, что выглядело так, будто их внук ушли, подошли ближе к Рихтеру и тихо заговорили, его берлинский акцент был очевиден даже спустя столько лет.

- Я знаю, за мной не следили, я в этом уверен. Рихтер знал, что если бы они хотя бы заподозрили, что за ним следят, его бы бросили в зоопарке.

- Ты видел мой фургон, да?

Рихтер сказал, что да: он припарковался в пределах видимости.

- Так я видел. Дайте себе время до половины пятого, чтобы осмотреться - и не забудьте проявить заинтересованность. Затем вернитесь к своему велосипеду. Когда ты отправишься, я тоже, так что позвольте мне догнать вас, а затем следуйте за мной. Я подожду, пока мы уедем из города, и подъеду, когда посчитаю, что это безопасно, а потом мы посадим твой велосипед в кузов фургона. Мы будем на ферме сегодня в десять часов вечера, а может быть, и раньше - сейчас дороги в Обвальдене хорошие. Наконец-то ты сможешь расслабить Вильгельма после стольких лет. Вам больше никогда не придется беспокоиться. Ваша война наконец окончена.

Вильгельм Рихтер обернулся. Он знал, что они были сами по себе, но хотел быть в этом уверен. Он придвинулся ближе к мужчине рядом с ним. "Хайль Гитлер!"

***

К десяти часам утра в среду Франц и Конрад уже больше часа находились в офисе "Саксона" на верхнем этаже. На этот раз им разрешили сесть, и они сидели за элегантным столом вместе с президентом BfV, одним из его вице-президентов, двумя главами департаментов и, конечно же, саксом.

Но, безусловно, самыми важными людьми в комнате были две женщины, эксперты BfV по отслеживанию движения денег. Эльке была младшей в этой паре, нервной и напряженной, с тремя парами очков, которые она переключала между собой, выбирая документы из большой стопки перед ней. Ее боссу было около пятидесяти, элегантной женщине, которую называли Фридой, которая говорила в основном, проверяя документы и заметки, переданные ей Эльке.

- С тех пор, как вы вызвали нас вчера в полдень, - она взглянула на часы, - кажется, сэр, - мы работали над тем, чтобы выяснить все, что можно, об этом Вернере Поле. Конечно, нет никаких сомнений в том, что он использовал фальшивую личность, на установление которой ушло всего несколько минут". Со словом "минуты" она взмахнула рукой, чтобы показать, насколько это было просто.

- Но, как вы знаете, наш опыт заключается в расследовании финансовых дел, и в этом отношении мы добились значительного прогресса. Пожалуйста, передайте этот документ, Эльке, да, тот... вот и мы. Мы знаем, что этот Вернер Поль снимал квартиру на Иезуитенштрассе в Аахене. Она остановилась, расстелила перед собой три листа бумаги и проверила один из них.

"И это дало нам зацепку, на которой мы построили наше расследование. Нам удалось установить, что арендная плата за квартиру вносилась со счета на имя герра Поля. Это было оплачено из отделения Commerzbank в Аахене, хотя сам счет находился в их главном отделении во Франкфурте. Мне нужен второй цюрихский файл, пожалуйста, Эльке...

"Вчера днем нам удалось поговорить с отделом безопасности головного офиса Коммерцбанка, и через него мы проследили ряд зацепок. Это очень сложный и запутанный маршрут, сэр, самый трудный из тех, что мы встречали за последнее время, особенно учитывая, как мало времени у нас было. Нам удалось установить... нет, другой цюрихский файл Elke, вот и все... мы установили, что Commerzbank во Франкфурте предоставил Вернеру Полю официальное удостоверение личности для предъявления в Bank Leu в Цюрихе. Это было своего рода удостоверение личности, которое один банк выдает другому банку. Обычно швейцарский банк не разглашает никакой информации, но через наших коллег из швейцарских служб безопасности мы узнали, к какому счету Вернера Поля был доступ в Bank Leu. Этот счет был открыт в мае 1970 года и оставался активным до июня 1972 года, когда он был закрыт. В этот период в него были переведены крупные суммы денег из банка VP в Вадуце, в Лихтенштейне. Эльке, может быть, ты сейчас объяснишь...

Эльке кашлянула и заговорила быстро, уверенным голосом. "У нас есть источник в VP Bank, с которым мы также связались прошлой ночью. Этим утром они первым делом зашли в банк и смогли получить доступ к реквизитам счета в VP Bank. Этот счет был открыт в 1969 году и остается активным. Это номерной счет; наш источник до сих пор не смог связать с ним какие-либо имена. Однако в период с апреля 1970 г. по июнь 1972 г. - период, когда счет Поля в банке Leu был активен - на счет VP Bank были переведены крупные суммы денег, почти идентичные суммам, переведенным в Цюрих. Фрида, может быть...

"Эти средства были переведены на счет VP Bank из Centro Internationale Handelsbank в Вене. Итак, у нас есть счет Пола в Commerzbank, связанный со счетом Bank Leu, который финансировался банковским счетом вице-президента, который, в свою очередь, финансировался счетом в Centro Internationale Handelsbank, - Фрида сделала паузу, и за столом послышалось бормотание. "Некоторые из вас могут знать, что этот последний банк имеет прочные связи с польским государством. Мы полагаем, что это один из ряда банков в Западной Европе и на Ближнем Востоке, которые Советский Союз использует для рассредоточения средств, которые они направляют через Госбанк, Советский государственный банк. Я уверен, что человек, называвший себя Вернером Полем, способствовал переводу советских средств Фракции Красной Армии".

"Итак, мы установили непрерывный след, - сказал Эльке, - начиная с Вернера Поля в Аахене и заканчивая счетом на его имя во Франкфурте, а оттуда прямо в Цюрих, Лихтенштейн, Вену, Польшу и Советский Союз". Она сложила руки вместе, словно в приглушенных аплодисментах.

"Но на какие счета, - спросил вице-президент, - были переведены средства из банка Леу?"

- Хороший вопрос: все они здесь, в Федеративной Республике, были одноразовыми. Похоже, они были открыты с единственной целью получения одного крупного платежа. Когда этот платеж поступил, деньги были сняты в виде наличных, а счет был закрыт. Честно говоря, я не знаю, почему мы позволяем этому происходить, особенно в нынешних условиях. Мы слишком либеральны в этом отношении".

Пока собравшиеся за круглым столом обсуждали мнение Фриды о либеральных банковских законах страны, на столе Саксона зазвонил телефон. Он сказал немногое, кроме: "когда... кто... где..."

Когда звонок закончился, он вернулся к столу и заговорил очень спокойно. - Сегодня утром в Кёльне была стрельба. Нам лучше прерваться.

***

Когда они снова собрались через час, в комнате было много бормотания - чувство замешательства и ожидания.

- Это то, что мы знаем наверняка, - сказал саксонец. "Примерно в семь двадцать сегодня утром на Кунштрассе был застрелен мужчина. Полиция штата не может установить его личность. Они говорят, что, по их мнению, его застрелил мужчина на мотоцикле BMW, который умчался. Ничто не связывает стрельбу на данном этапе с Фракцией Красной Армии. Однако в последние несколько минут, похоже, произошли значительные изменения. Конрад разговаривал с полицией Северного Рейна-Вестфалии, так что, возможно, вы сообщите нам, когда будете готовы?

Конрад вошел в комнату как раз перед тем, как саксон начал говорить, и выглядел взволнованным, отдышавшись и пролистывая свой блокнот. - Извините, сэр, я только что разговаривал по телефону с полицией штата, как вы сказали. Франц сейчас проводит дополнительные расследования. Стрельба произошла в семь двадцать. В девять пятьдесят в отдел государственной полиции Бонна, который занимается иностранными посольствами, поступил звонок от дипломата британского посольства в Бонне, он...

'Имя?' Это был один из заведующих отделением.

Конрад перевернул страницу в блокноте. "Чарльз Кемп. Он первый секретарь.

- И он руководит операцией МИ-6 в Бонне. Продолжать.'

- По словам Чарльза Кемпа, у них в Кёльне гостит человек по имени Эдгар. Кемп несколько извинился и объяснил, что не знал, что Эдгар на самом деле был в Кельне, не говоря уже о Федеративной Республике. Он сказал, что Эдгар делал то, что Кемп назвал "неофициальным расследованием", об офицере здесь, в BfV. Очевидно, Эдгар опознал одного из наших офицеров как советского агента, беглого из Восточного Берлина, который также оказался бывшим офицером СС по имени Вильгельм Рихтер, замешанным в военных преступлениях в Польше...

"О, ради бога, только не очередная нацистская история: есть ли в этом смысл?"

- Есть, сэр. Эдгар прибыл сюда рано утром, чтобы найти этого агента, и в этот момент мы должны были быть проинформированы...

'Я уверен. Я не думаю, что у вас есть имя для этого агента, не так ли?

- Я собирался подойти к этому сэру. Это Хайнц Фляйшхауэр: он здесь в ротационной команде.

- Боже мой, - сказал один из начальников отдела. - Насколько я припоминаю, на следующей неделе он должен был переехать в Военный отдел связи.

Эдгар сообщил, что заплатил молодому бездомному человеку, чтобы он сегодня рано утром устроил беседу с Хайнцем Фляйшхауэром в его квартире, которая находится на углу Нилер-штрассе и Кюнштрассе. Эдгар наблюдал за квартирой и утверждает, что следовал за Флейшхауэром, когда тот выезжал из здания на мотоцикле BMW, и видел, как он стрелял в бездомного дальше по улице. Он пытался преследовать его, но тот ускользнул. Затем он позвонил Чарльзу Кемпу, который позвонил в полицию штата и...

Дверь открылась, и в комнату вошел побелевший Франц как раз в тот момент, когда саксонец начал говорить.

- Ничто из этого, конечно, не доказывает, что Флейшхауэр был шпионом. А что касается этой нацистской чепухи, то я...

- Разрешите прервать, сэр? Франц говорил тихо, но все взоры были обращены на него. - Я думаю, вам нужно услышать последние новости по этому делу. Как только полиции штата сообщили имя Флейшхауэра, они вошли в его квартиру. Там было тело Уте фон Морсбах, завернутое в простыню. По предварительной оценке, она мертва менее суток.

- По крайней мере, - сказал Конрад, вполне довольный собой, - теперь мы знаем личность Вернера Поля.

Саксон бросил на него грязный взгляд, прежде чем повернуться к президенту. "Кажется, у вас серьезная проблема, герр президент: мало того, что один из ваших офицеров помогал Фракции Красной Армии, но, похоже, они также могли шпионить в пользу Советского Союза. И нацист, вдобавок. Говоря это, саксонец собирал свои бумаги, уже во многих отношениях дистанцировавшись от BfV. - На вашем месте я бы позаботился о том, чтобы этот Эдгар не слонялся поблизости.

## Глава 30


Англия

Четверг

"Мы не одобряем внештатные операции, Эдгар".

Вот оно. После долгого и тягостного молчания люди Инквизиции в капюшонах наконец заявили: мы не одобряем внештатные операции .

После того, как он стал свидетелем расстрела Андреаса и позвонил Чарльзу Кемпу, Эдгар провел несколько очень неприятных часов. Первый час был с Кемпом, который был так зол, что Эдгар искренне опасался, что у молодого человека вот-вот случится инсульт: казалось, Кемп принял все на свой счет. Затем он провел пару еще более неприятных часов, сначала с полицией штата, а затем с BfV. "Будь как можно более полезным, Эдгар, - советовал Кемп, - но что бы ты ни делал, пожалуйста, не валяй нас в дерьмо: заставь их понять, что это была твоя безумная идея". На самом деле, пока вы этим занимаетесь, пусть думают, что вы на самом деле сошли с ума. Все и так плохо.

Затем дело вернулось к Кемпу, который теперь устроил конспиративную квартиру в Кельне. - Я все равно не допущу тебя до Бонна, Эдгар. Ты уже причинил достаточно вреда.

Эдгар пожал плечами. Он мог справиться с запретом на въезд в Бонн.

- Я слышал, вы вчера встречались с Коули? Чем злее становился Кемп, тем выше звучал его голос.

'Действительно.'

- А теперь Клайв мертв. Зарезан - горло перерезано". Кемп довольно агрессивно провел пальцами по шее. "Кровь повсюду".

- Значит, ты продолжаешь рассказывать мне. Я говорю, вы не обвиняете меня в его убийстве, не так ли?

'Конечно, нет. Помимо всего прочего, у вас есть алиби. Вы были здесь, в Кёльне. Господи Иисусе, Эдгар, о чем все это?

- Боюсь, только уши Лондона.

- Но ты видел Коули, ради всего святого, Эдгар, ты...

"Лондон, Кемп. Они все об этом услышат.

Через несколько часов Эдгара отвезли прямо на перрон военной части аэропорта Кельн/Бонн, где его уже ждал самолет Королевских ВВС. Было темно, когда они приземлились в Королевских ВВС Бенсон в Оксфордшире, и Эдгар провел ночь в офицерской каюте. На следующее утро его разбудили в семь утра: сержант Королевских ВВС открыл ему дверь, вручил ему чашку чая и сказал, чтобы он был готов уйти через полчаса.

Это был всего лишь короткий полет на вертолете RAF Wessex. Эдгар мог сказать, что они летели с запада на юго-запад: он заметил, как под ними появляется и исчезает автомагистраль М4. Вскоре после этого они пролетели над Мальборо, а затем снизились, направившись на юго-восток, над лесом Савернейк и приземлились на территории большого дома на опушке леса.

Эдгар только что слез с вертолета, когда его встретил Ронни Кастл. Эдгар впервые увидел его с апреля, когда он появился в своем доме в Дорсете с юным Ласситером на буксире. Теперь его обычное дружелюбие отсутствовало.

- Ты в беде, Эдгар, в глубокой, глубокой беде. Если тебя это утешит, то и я тоже. Это полный кровавый кошмар. Ты не можешь сказать Эдгару? Они привезли тебя сюда на чертовом вертолете! Ты хоть представляешь, как трудно в наши дни получить рейс от чертовых Королевских ВВС?

Касл продолжал в том же духе, пока они шли с поля, через небольшой забор и вниз по длинной лужайке к дому - одному из тех, что были реквизированы Службой во время войны, и которые им удалось удержать.

И вот Эдгар оказался в большой комнате в подвале, освещенной лишь несколькими жалкими настенными светильниками, из-за чего в центре комнаты, где он сидел один, было довольно темно. Впереди него, за большим столом, в тени сидели три фигуры, похожие на инквизиторов в капюшонах.

Никто из них не сказал ни слова, когда Эдгар вошел в комнату. Эдгар подумал, что он слишком долго в зубах, чтобы это могло его беспокоить, но после пяти минут молчания он начал чувствовать себя не в своей тарелке. Когда его глаза привыкли к тусклому свету, он узнал двух мужчин: помощника директора Службы и бывшего посла в Москве, человека, который теперь выполнял в Службе какую-то дисциплинарную и улаживающую роль. Другой мужчина, которого Эдгар не узнал, по-видимому, выполнял какие-то административные функции, делая заметки и беря листы из лежащих перед ним папок и передавая их двоим другим.

Молчание нарушил бывший посол. "Мы не одобряем внештатные операции, Эдгар".

В очень редких случаях, когда Эдгар чувствовал, что кто-то, кого он допрашивал, одерживал верх - хотя никогда не надолго, - это происходило тогда, когда они становились напористыми, перехватывали инициативу и пытались бороться за контроль над допросом. Во время долгого молчания, предшествовавшего словам посла, Эдгар решил, что так будет лучше всего.

"Ой, хватит. Вы прекрасно знаете, что все наши операции, по сути, являются внештатными, - ответил он, умудряясь казаться смущенным, даже весьма сердитым. - Вот как это работает, не так ли - в нашей игре? Любая стоящая операция имеет определенную степень отрицания: держитесь на приличном расстоянии от штаб-квартиры и посольств, прежде всего от Уайтхолла, чтобы, если все пойдет не так, они могли развернуться и сказать: "Меня нечего делать". , ничего об этом не знал". Скорее, как ты делаешь сейчас.

Бывший посол поерзал на стуле и взглянул на помощника директора, который, в свою очередь, сосредоточился на листе бумаги, переданном ему другим человеком.

- Я имею в виду, - сказал Эдгар, чувствуя себя достаточно уверенно, чтобы перейти на саркастический тон, - вся эта чепуха привела меня сюда. Военный эскорт в Кёльне, державший меня под замком прошлой ночью, вертолет - ради всего святого, вертолет - чтобы доставить меня сюда. О чем это все? '

- Это, Эдгар, - сказал заместитель директора, - именно это мы и хотели у вас спросить.

Эдгар наклонился вперед и сосредоточил взгляд на точке прямо над тремя мужчинами. "Все, что я делал, было в интересах Службы и, что более важно, этой страны. Ранее в этом году ко мне обратился советский агент..."

- Подождите, Эдгар - советский связной? Конечно... - бывший посол выглядел потрясенным.

"Все порядочные агенты имеют контакты и источники с разных сторон. Этот агент - человек, с которым я в последний раз контактировал в 1945 году, когда мы были более или менее на одной стороне. На этот раз он расследовал подозрение, что нацисты проникли в его Службу, и у него были основания полагать, что некоторые из них могут действовать здесь. Он предупредил меня, чтобы я был осторожен с предателями на нашей стороне. Я сделал несколько запросов, и вместе мы обнаружили, что агент BfV по имени Хайнц Флейшхауэр, по происхождению Вильгельм Рихтер, участвовал в безумном нацистском заговоре, а также был советским шпионом. Я передал то, что считал разумным, своему контактному лицу, а затем смог раскопать то, что осталось от этой довольно жалкой нацистской группировки в этой стране. В процессе я обнаружил, что Ласситер был советским агентом, отсюда и мое нежелание делиться тем, что мне было известно. Прежде чем я смог поговорить с кем-нибудь еще, мне нужно было отправиться в Западную Германию, где я встретился с Клайвом Коули и еще несколько кусочков этой довольно потрепанной головоломки. Я понял, что он тоже был советским агентом: мой связной предупредил меня, что в Бонне, вероятно, есть крот. Затем я отправился в Кельн, чтобы разыскать Хайнца Фляйшхауэра, о чем я, конечно же, сообщил бы Службе. Моя идея состояла в том, чтобы удостовериться в его личности, вывести его на чистую воду, а затем отдать всю славу Кемпу. Но, как мы теперь знаем, события скорее помешали.

Помощник директора наклонился вперед, и свет полностью осветил его лицо. Он выглядел впечатленным выступлением Эдгара, несмотря ни на что.

- Конечно, сэр, - продолжил Эдгар, его тон стал гораздо более полезным, - это краткое изложение довольно длинного рассказа. Естественно все напишу. Если вы считаете, что я каким-либо образом предал вас или нарушил какие-либо законы, я вполне готов объясниться с кем угодно...

- Нет, нет, нет, - в голосе бывшего посла послышались нотки паники. "Мы не говорим здесь об обвинении, Эдгар. Мы здесь, чтобы свести концы с концами.

"Вам - нам - больше всего повезло, - сказал заместитель директора, - в наши дни пресса и даже общественность приписывают любой акт политического насилия в Западной Германии фракции Красной Армии или группе Баадера-Майнхоф, как бы их ни называли". . Западногерманская пресса и ее коллеги здесь уже решили, что то, что произошло вчера в Кельне и Бонне, было террористическим актом, осуществленным Фракцией Красной Армии.

"Очевидно, что западногерманское правительство не заинтересовано в том, чтобы стало известно, что старший офицер их BfV был и нацистским, и советским агентом. И я могу заверить вас, что правительство Ее Величества определенно не в интересах того, чтобы стало известно, что Клайв Коули также работал на Советы или что мы были связаны с этим нацистом. Откровенно говоря, это последнее, что сейчас нужно правительству.

"Западные немцы, - помощник директора наклонился вперед, словно судья, выносящий приговор, - скажут, что человек, которому снесло голову в Кельне, был Хайнцем Флейшхауэром, и он стал жертвой Фракции Красной Армии. Все забудут о бедном молодом человеке, которого вы утащили с улицы и которого в итоге застрелил Флейшхауэр.

- Насколько я понимаю, от его тела уже избавились. Мы получаем некоторую свободу действий благодаря тому факту, что помогли разоблачить советского агента в BfV. Несмотря на ваши методы и исключительное отсутствие сотрудничества, они, тем не менее, благодарны. Если правда о Хайнце Фляйшхауэре станет известна, это может привести к свержению их правительства.

"Точно так же, - сказал бывший посол, - мы рады, если это правильное слово, сообщить средствам массовой информации, что Клайв Коули также был убит Фракцией Красной Армии. Я не уверен, что это выдержит тщательную проверку, но нам просто нужно переждать этот шторм".

- А что, если Фракция Красной Армии развернется и скажет, что эти убийства не имеют к ним никакого отношения - это было бы довольно странно, не так ли?

"Я полагаю, что они могли бы сделать Эдгара, - ответил помощник директора, - но это крайне маловероятно - если подумать, это настоящий удачный ход, когда им приписывают скальпы агента BfV и британского дипломата. Между тем, будет много дани, которых Коули не заслуживает. Каллаган сам собирался сегодня днем сделать заявление в Палате представителей, но, насколько мне известно, им удалось убедить его, что заявление должно исходить от министра иностранных дел, а не от премьер-министра, так что Кросланд сделает это.

- И это все?

- Более или менее Эдгар, более или менее, - сказал помощник режиссера. - Конечно, твоя роль во всем этом... ну, довольно нетрадиционная, и ты нарушил бесчисленное количество правил. Но в конце игры и у нас, и у BfV меньше советских агентов среди нас, так что это компенсирует все остальное. А что до этого нацистского дела, ну нечего усложнять, а? Ведь война была давно. Возможно, Эдгар, пора как следует уйти в отставку, хотя у нас были веские основания предполагать, что вы сделали это много лет назад.

"Моя роль, - сказал бывший посол, - как вы, возможно, знаете, состоит в том, чтобы убедиться, что ничего не пойдет не так, а когда это произойдет, справиться с этим. У американцев есть типично грубая, но точная фраза, которую я слышал в Вашингтоне в прошлом месяце: чтобы дерьмо не попало в вентилятор. Что ж, нам почти удалось сдержать этого Эдгара, но и только: дерьмо не попало в вентилятор. Нам это сошло с рук. Вы тоже. Примите совет, который вам только что дали, и закройте его.

Теперь все они стояли, трое судей инквизиции и Эдгар: человек получил отсрочку.

- А как же Ласситер, - сказал Эдгар. "Если он советский агент..."

- Ласситер? Помощник директора покачал головой, скорбя так же, как и все остальное. - Обо всем этом позаботятся.

***

Примерно в то время, когда Эдгар прибыл в Савернейк утром в четверг, Ласситера вывели из его кабинета на восьмом этаже штаб-квартиры МИ-6 и отвели в комнату глубоко в подвале.

Он признался на удивление быстро, хотя очень хотел преуменьшить то, в чем на самом деле признавался. На самом деле ничего, странный фрагмент... имел намерение сообщить обо всем в должное время... скорее ошибочное суждение, чем что-либо еще...

Никто не верил ни единому его слову, не то чтобы они показали Ласситеру, что они чувствуют. Именно заместитель директора в тот вечер оказался наедине с Ласситером в своей камере.

- Расскажите нам все, Ласситер, - я имею в виду абсолютно все, - и мы будем считать это достаточным смягчением последствий. Вам, конечно, придется покинуть Службу: мы придумаем достаточно правдоподобную причину, и вы исчезнете из виду. Мы захотим следить за вами, нам нужно будет знать, где вы находитесь, чем занимаетесь и все такое. Вам понадобится работа, что-нибудь безобидное.

Хью Ласситеру было трудно скрыть свое облегчение, хотя он и задавался вопросом, какую работу они считают "безвредной": если это не ручная работа. - И я полагаю, это тоже было бы вам одолжением.

- Каким образом это может быть Ласситер?

- Ну, - Ласситер небрежно откинулся на спинку стула, скрестив ноги так, что правая ступня оказалась на левом колене, и усмехнулся. - Судебное дело никому не будет интересно, не так ли?

Помощник директора пододвинул к Ласситеру толстый блокнот формата А4. - Начинайте писать, Ласситер, и не останавливайтесь, пока не запишете все: как вас завербовали, кто ваши контакты, операции, в которых вы участвовали. Все. Насколько нам известно, никакая деталь не является слишком незначительной. Как только вы это сделаете, мы зададим вам несколько вопросов.

Позже той же ночью помощник директора признался бывшему послу, что нашел что-то странное в реакции Ласситера.

'Что ты имеешь в виду?'

- Я сказал ему, что если он расскажет нам абсолютно все, то мы будем считать это достаточным смягчением...

'Как мы договаривались.'

- Как мы и договаривались. Но он никогда не удосужился спросить меня, каковы будут последствия, если он не расскажет нам всего. Я бы подумал, что это очевидный вопрос.

"Ах, - сказал бывший посол, - незаданный вопрос. Мы знаем о них все.

***

Ласситер недооценил того, что от него ожидали. Его держали в мрачной камере в подвале с кроватью, туалетом, раковиной и письменным столом, за которым он мог писать. Всю следующую неделю у Ласситера был строгий распорядок: суровый свет включался в семь утра, а после завтрака приходили два следователя для допроса, который длился не менее трех часов. Они оставят его с серией вопросов, на которые нужно будет ответить, и темами, которые нужно осветить, и он останется наедине со своим блокнотом еще на несколько часов, прежде чем начнется следующий этап допроса. Всего следователей было четверо, две группы по два человека, и, несмотря на все его попытки, он не смог наладить отношения ни с одним из них. Они указывали на недостатки или пробелы в его описании и задавали вопросы, на которые хотели получить ответы. Процесс продолжался неделю.

Хью Ласситер рассказал им, как его завербовали в 1964 году, когда он был студентом Оксфордского университета, а затем в Восточном Берлине на срок. Он описал, как стал марксистом, действие, которое, по размышлении, было не более чем мимолетным интересом, юношеским жеманством - за исключением того, что в пьяном виде он дал понять одному из своих лекторов в Восточном Берлине, что готов помочь Советскому Союзу. Он предполагал, что это будет означать размещение на досках объявлений колледжа плакатов с изображением тракторов и счастливых рабочих на берегах Волги. Он совершенно точно не предполагал, что это повлечет за собой фактический шпионаж, но к тому времени было уже слишком поздно. Он рассказал им, как ему было приказано подать заявление в министерство иностранных дел, а оттуда его завербовали в МИ-6. И как его контролировала череда кураторов в советском посольстве в Лондоне ( называют Ласситера, нам нужны все эти чертовы имена ), и что его главная роль - та, которой он никогда не был ужасно доволен или даже полностью не понимал, если быть честным. - должен был присматривать за группой старых нацистов.

Его последний допрос состоялся в четверг, через неделю после ареста. В следующий понедельник восемь человек собрались в охраняемой комнате на дюжине этажей выше того места, где томился Ласситер. Там были четверо мужчин, которые допрашивали его, а также бывший посол, помощник директора Службы, Ронни Кастл - бывший начальник Ласситера - и молодой человек с длинными волосами и смуглым лицом, сидевший позади помощника директора и бывший посол и был представлен как Ричард, но ни разу не говорил во время встречи, проводя большую часть ее, играя со своими очками.

- Я читал ваш отчет на выходных, - сказал помощник директора. - По сути, он грёбаный предатель. Четверо следователей выглядели удивленными выбором слов их босса. - Он рассказал нам все?

- Он рассказал нам все, что собирается рассказать, сэр, - ответил один из следователей.

'Значение?'

- Это означает, что мы не сомневаемся, что он знает еще много чего, но не собирается нам рассказывать. Он настоящий профи, настоящий шпион КГБ. Все эти "шпион поневоле, а не предатель" - ерунда - это прикрытие, стандартная московская ерунда. Он слишком умен, чтобы давать нам низкосортный, бесполезный материал, но и не высшего сорта. Это имена людей, которые уже сожжены или вернулись в Советский Союз и тому подобное".

- Как много, - сказал бывший посол, - из того, что он знает, как вы думаете, он нам рассказал?

- Мы сомневаемся, что он рассказал нам и половину того, что знает, сэр, а та половина, которую он скрывает, будет, очевидно, самой важной частью.

- А если бы мы дали вам еще неделю?

"Сомневаюсь, сэр, - сказал главный следователь, - что мы вообще сможем добиться от него большего".

"А как насчет того, - спросил бывший посол, - если мы санкционируем менее традиционные методы допроса?"

Неловкий кашель по комнате.

- По нашему мнению, сэр, это не работает: нельзя слишком доверять тому, что вам говорят в таких обстоятельствах.

Помощник директора закрыл свое дело и посмотрел на четырех следователей. "Большое спасибо за ваши усилия, джентльмены. Вы можете уйти сейчас.

Когда они вышли из комнаты, заместитель директора обратился к Ронни Кастлу, до сих пор шокированному, но молчаливому наблюдателю.

- Скажи нам, где мы с его письмами и всеми этими делами, Ронни.

- У нас есть его заявление об увольнении со службы, сэр, датированное неделю назад. Его коллегам сказали, что он ушел в отставку из-за плохого состояния здоровья: мы намекали на довольно внезапный и неприятный диагноз. Ласситер прислал им всем довольно симпатичную открытку с изображением парня, играющего в гольф, и пожелал им всего наилучшего в будущем. Он написал своим родителям, объясняя, что его отправляют за границу с длительным и очень деликатным заданием - он уверен, что они поймут и будут осторожны, и так далее - и может пройти много месяцев, прежде чем они должны ожидать от него вестей. Мы позволили ему довести это до конца, сделав им один телефонный звонок, очень строго контролируемый, но это помогло их убедить. Могу я сказать, сэр, я ни на мгновение не подозревал Ласситера в...

Помощник директора поднял руку. "Конечно, Ронни, мы это знаем. Вы можете уйти сейчас.

Они подождали несколько секунд после того, как Ронни Кастл закрыл дверь.

- Я полагаю, - сказал заместитель директора, - эти письма и телефонный звонок дали нам немного времени?

- Действительно, - сказал бывший посол. "Хорошие несколько месяцев, я бы подумал".

- Более чем достаточно времени, более чем достаточно. Помощник директора и бывший посол кивнули друг другу, прежде чем повернуться к молодому человеку, который сидел позади них, все еще теребя свои очки.

"Хорошо, тогда Ричард: вам слово".

***

В торговле они известны как секс на одну ночь: имущество, сдаваемое Службой в краткосрочную аренду и используемое в качестве разового убежища, часто всего на один день или ночь. Эта связь на одну ночь представляла собой недавно арендованный современный особняк на окраине Сент-Олбанса, к северу от Лондона. Дом стоял в конце дороги, на краю новой застройки, с полями по одну сторону и позади него. Что наиболее важно, в доме был большой гараж, который агенты по недвижимости услужливо описали как "неотъемлемую часть дома". По мнению Ричарда, он идеально подходил для поставленной задачи.

Хью Ласситера привезли туда во вторник, на следующий день после встречи в секретной комнате. Они прождали почти девять часов вечера, прежде чем отвезти его этажом выше в подземный гараж и посадить в вездеход с затемненными задними окнами. Через час с четвертью "Ровер" въехал прямо в встроенный гараж особняка недалеко от Сент-Олбанса, и никто из соседей или прохожих не знал, кто только что вошел в него.

Пока готовился ужин, Ронни Кастл сел с Хью Ласситером за обеденный стол, просматривая все документы, касающиеся его новой жизни, и показав ему чемоданчик, набитый использованными банкнотами, которых было достаточно для обеспечения безбедного будущего.

- Недалеко отсюда мы нашли для вас место, арендная плата уплачена за шестимесячную арендную плату. Вас отвезут туда через пару дней. После этого вы предоставлены сами себе - понятно?

В доме было еще двое мужчин: Ричард и очень высокий молодой человек по имени Энди, который был в доме, когда они пришли. Энди, насколько мог судить Ласситер, был поваром.

Энди принес Ласситеру большой стакан виски, поставив его на столик рядом с чемоданчиком. Ласситер не стал бы добавлять в виски имбирный эль и, конечно же, никакого льда, но он был занят кейсом, который Касл теперь повернул перед собой, чтобы он мог видеть, сколько в нем денег.

Через минуту все, что они добавили в виски, подействовало. Ласситер покраснел и, охваченный внезапной усталостью, рухнул вперед, положив голову на стол. Ричард подошел к нему сзади, указывая Ронни Каслу оставаться на месте.

Ронни Кастл был удивлен тем, сколько шума произвела шея Ласситера, когда она сломалась, и он знал, что никогда не забудет мимолетное выражение страха на его лице, когда он, казалось, предчувствовал свой последний момент.

- Я думал, того, что было в напитке, будет достаточно, чтобы убить его? Ронни Кастл казался потрясенным, даже расстроенным.

Энди и Ричард уже положили Ласситера на пол на брезент и начали его раздевать.

"Всегда лучше убедиться, сэр".

## Глава 31


Лондон и Западный Берлин

октябрь 1976 г.

Это дерьмо, как выразился бывший посол, началось рано утром в первую среду октября, через две недели после смерти Ласситера.

Первый намек на неприятности появился, когда дежурный офицер МИ-6 в британском посольстве в Париже позвонил в Лондон. У DST - французского эквивалента МИ5 - был агент внутри левой газеты Libération , и, по словам этого агента, газета планировала на следующее утро опубликовать статью, в которой утверждалось, что убийства в Кельне и Бонне не имеют никакого отношения к Банда Баадера-Майнхоф. Мало того, в газете также говорилось, что Хайнц Флейшхауэр был не жертвой стрельбы в Кельне, а тем, кто ее совершил. И он был советским агентом, бывшим нацистским военным преступником, который также имел связи с британской разведкой. И он был в бегах. В отчете также утверждалось, что Клайв Коули был офицером МИ-6, который также работал на КГБ. И на всякий случай в квартире Флейшхауэра было найдено тело молодой женщины. Она была убита и была членом Фракции Красной Армии.

Не успела эта новость дойти до помощника директора, как Вашингтон позвонил на линию: в "Вашингтон пост" была та же история. Помощник директора вызвал бывшего посла, но прежде чем он приехал, из Бонна пришло известие: " Штерн" , массовый немецкий новостной журнал, поместил эту статью на обложку.

Очень неохотно помощник директора поговорил со своим коллегой из МИ-5. Не будет ли он так любезен узнать, есть ли эта история в каких-нибудь британских газетах? Ответ пришел как раз в тот момент, когда бывший посол прибыл в кабинет помощника директора. По данным МИ5, у The Guardian была история. "Завтра утром забрызгаю его", - сообщил глава МИ-5 с плохо скрываемым злорадством . - Не хочешь попытаться получить D-уведомление, чтобы остановить это? Вы знаете, мы всегда рады помочь вам, ребята, когда вы боретесь.

Бывший посол задумался, не будет ли это бессмысленным.

- Совершенно верно, - сказал человек из МИ-5 - заместитель директора МИ-6 услышал, как он улыбается. "Нет ничего , чего The Guardian желала бы больше, чем чтобы мы - вы - попробовали на них D-Notice. Будет творить чудеса для их тиража.

- Полагаю, так нам и надо, - сказал помощник директора бывшему послу, когда тот положил трубку. "Мы думали, что нам это сошло с рук".

"Более того, - сказал бывший посол, - кто, черт возьми, дал им эту историю? Понятно, что все согласовано. Эдгар?'

- Нет, нет, нет - не в стиле Эдгара, и помните, мы следили за ним, как ястреб. Он знает, что его выходки должны были навлечь на него большие неприятности, и даже он должен чувствовать облегчение, что это сошло ему с рук. Нет, эта история исходит от кого-то из Западной Германии, но бог знает от кого. Все это должно быть опубликовано завтра, а Стерн выходит в четверг. Половина Западной Германии читает этот проклятый журнал, а потом рассказывает о нем другой половине. Весь план был разработан, чтобы оказать наибольшее влияние.

***

Сотрудники Rostt Legal заметили, что герр Штерн в последние недели не выглядел собой. Обычно такой спокойный человек, с конца августа он казался рассеянным: приходил на час или даже два позже, чем обычно, уходил раньше и отменял гораздо больше встреч, чем соблюдал.

В офисе на Фазаненштрассе пришли к единому мнению, что он должен быть болен - серьезно болен, вполне возможно, с неизлечимым диагнозом. Среди секретарей это стало источником многих спекуляций. У одной секретарши недавно умер дядя из-за опухоли головного мозга, и она узнала многие симптомы. Другая была уверена, что это рак легких - она не раз замечала, как кашляет герр Штерн. Собственная секретарша герра Штерна не желала втягиваться во что-либо настолько неприличное, как сплетни, хотя и признавалась любому, кто готов был слушать, что герр Штерн в последнее время почти не ест свои бутерброды и оставляет свои кофейные чашки наполовину полными: рак желудка, она уверенно шепот.

Утром в пятницу 1 октября Георг Штерн сидел за своим столом. Было половина одиннадцатого утра, и перед ним лежало множество газет и журналов, убийства Хайнца Флейшхауэра и Клайва Коули тремя неделями ранее доминировали на первых полосах. По общему мнению, убийства показали, что банда Баадера-Майнхоф представляет собой еще более опасную угрозу, чем раньше. Они, казалось, убивали по своей воле, недостаточно было сделано, чтобы остановить их. Уже достаточно того, что они нацеливались на американских военнослужащих и немецких полицейских, но убийство офицера BfV и британского дипломата в один и тот же день показало, на что они способны.

Георг Штерн скептически отнесся к той легкости, с которой убийства были приписаны группе Баадера-Майнхоффа, и, когда он увидел фотографию мертвого человека, опубликованную во всех газетах, - а он точно знал, что это был Рихтер, - он пришел в ярость из-за того, что ничего не упоминается. был сделан из нацистского прошлого этого человека. Он хотел, чтобы Флейшхауэр был разоблачен как Вильгельм Рихтер.

У него были отличные контакты, которые он наладил за эти годы, люди, которые доверяли ему и были в долгу перед ним. Эти контакты включали адвокатов, которые представляли заключенных Фракции Красной Армии, содержащихся в тюрьме Штаммхайм недалеко от Штутгарта. Он избегал адвокатов наиболее видных членов. Но он знал одного из других адвокатов, и через нее была тщательно организована встреча на следующее утро.

Стерн должен был отправиться в Тиргартен и там, у статуи Лорцинга, встретить очень высокого человека по имени Фредерик, у которого с собой была собака. Если на Фредерике был длинный черный шарф, значит, все в порядке. Собака оказалась черно-подпалым доберманом, который сильно дергал свой короткий поводок, стремясь защитить своего хозяина от Георга Стерна. Остроконечные уши собаки были насторожены, словно в шоке от происходящего.

- Давай теперь пойдем: держись передо мной на полшага и не оборачивайся. Когда мы дойдем до конца этого пути, я пойду направо, а ты повернешь налево, так что у тебя не так много времени. Что вы хотите узнать?'

"Убийство Хайнца Флейшхауэра в Кельне и британского дипломата в Бонне..."

- Что с ними?

"Была ли за это ответственность группа Баадера-Майнхоффа?"

Некоторое время не было ответа, хотя Стерн все еще слышал шаги человека и шумное дыхание собаки позади него, как будто она задыхалась. Штерну пришло в голову, что, возможно, ему не следовало говорить "Баадер-Майнхофф".

'Нет. Фракция Красной Армии не несет ответственности".

"Но по сообщениям прессы, Фракция Красной Армии была..."

"Пресса печатает много лжи о Фракции Красной Армии".

- Так почему бы не отрицать это?

Пауза, собака тяжело дышит. 'Почему они должны? Но если вас так интересует это дело, вам следует кое-что знать: полиция нашла тело молодой женщины в квартире Флейшхауэра. Он убил ее. Власти заставили тело исчезнуть. Она была связана с Фракцией Красной Армии.

- Вы знаете ее имя?

- В Аугсбурге есть семья фон Морсбахов, спросите у них. Ваше время вышло.'

Они дошли до конца тропы, и Георг Штерн услышал, как удаляются шаги человека, а затем услышал его оклик. 'Ждать!'

Стерн притормозил, позволив мужчине догнать его, по-прежнему не глядя на него.

- И вам следует запросить у властей Кельна личность человека, застреленного на улице.

- Я думал, это Хайнц Флейшхауэр?

Мужчина издевательски хмыкнул. - Фракция Красной Армии повсюду имеет связи, герр Штерн. Человеку, которого застрелили на улице в Кельне, было около двадцати лет, и он не соответствовал описанию Флейшхауэра, даже несмотря на то, что ему снесло большую часть головы. Если вы хотите узнать правду, спросите, почему вскрытие длилось менее десяти минут, а его тело было кремировано в тот же день, а? Женщина из квартиры, ее тело было кремировано в то же время".

- Значит, Хайнц Флейшхауэр...?

"Хайнц Флайшхауэр скрылся".

И с этими словами шаги Фредерика и тяжелое дыхание добермана быстро исчезли вдали.

***

Ни в одной газете не было ни намека на то, что в Кельне застрелен кто-то другой, а не Хайнц Фляйшхауэр. О Флейшхауэре было разглашено мало личной информации: разведен, без семьи, много лет на государственной службе, пропуск слова "выдающийся" был, возможно, показательным, если вы заметили это.

Встреча с Фредериком подсказала курс действий, к которому Георг Штерн не мог относиться легкомысленно, поэтому он сначала позвонил контактному лицу в Кельне - федеральному прокурору, которого считал своим другом. Есть фото со съемок? Что такого в кремировании тела в тот день? Вскрытия не было? А тело женщины в его квартире?

- Брось, Георг, брось. Нет вопросов.' И его друг положил трубку.

Поэтому на следующее утро - в воскресенье - он попытался связаться еще с одним высокопоставленным дипломатом в посольстве Соединенных Штатов в Бонне. Дипломат говорил услужливо: оставь это у меня, позвони мне первым делом утром.

Но дипломат перезвонил той ночью, почти в полночь, и голос его звучал неловко. "Если я скажу тебе, Георг, что звоню из телефонной будки в захудалом баре, который считается кварталом красных фонарей Бонна, и что, чтобы добраться сюда, я целый час колесил по городу, чтобы убедиться, что за мной не следят, , тогда, возможно, вы получите картину. Это последний разговор, который у нас будет на эту тему, понял? Я не осознавал, что собираюсь рисковать своей гребаной шеей, возможно, в буквальном смысле".

Георг Штерн сказал, что понимает и сожалеет, если...

"... Я разговаривал здесь со своим приятелем из ЦРУ. Он сказал три вещи: первое, не задавать вопросов об убийстве в Кёльне, ноль. Во-вторых, Клайв Коули работал в МИ-6, но еще и в КГБ, черт возьми. Он сказал, что у него сложилось впечатление, что британцы обрадовались его смерти.

- А третье?

"Он сказал, что если я не брошу это, я могу начать выбирать, куда в Африке меня переведут".

***

Георг Штерн прибыл в свой офис рано утром в понедельник, 4 октября , после бессонной ночи. Осознание того, что он обнаружил, не давало ему уснуть, как и множество воспоминаний.

Он подумал о той ночи, когда покинул родительскую квартиру в Шарлоттенбурге; об ужасном горе Хорста Вебера и его родителей, когда они узнали о его аресте; ночь, когда он вернулся в дом в Веддинге и обнаружил, что Веберы мертвы; и о той ужасной ночи, когда он прибыл в дом под Магдебургом, и о том, как охотно - даже жадно - Рихтер застрелил Акселя Вернера. А потом он подумал об ужасных событиях, которые последовали: убийствах - военных преступлениях - совершенных в Дортмунде; его побег из гестапо в Эссене; месяцы, проведенные в подвалах и канализации под городом, возвращение в Берлин, поиск матери и известие об убийстве отца, встреча с Отто Шредером в 1968 году. в своем офисе всего несколько недель назад, чтобы поговорить с ним о его прошлом и сказать ему, что Вильгельм Рихтер все еще жив.

Слишком многих людей - важных людей - явно устраивало то, что Вильгельм Рихтер исчез, чтобы о нем забыли, чтобы ему сошло с рук все, что он сделал.

Георг Штерн не мог этого допустить.

Он открыл небольшую записную книжку, которую держал в верхнем ящике стола. Его приоритетом был бы журнал "Штерн" , и если они собирались опубликовать эту историю в номере за четверг, ему нужно было двигаться дальше. У него было еще три номера контактов, которые он установил за эти годы: французские, британские и американские газеты, которым он мог доверять.

О Вильгельме Рихтере, в конце концов, не забудут.

Конец

Примечание автора

"Берлинские шпионы" - вымысел, и любое сходство между персонажами книги и реальными людьми следует рассматривать как чистое совпадение.

Сказав это, в книге есть ссылки на несколько известных исторических личностей, и, надеюсь, их личности будут очевидны. Например, Вальтер Ульбрихт фактически был одним из лидеров Коммунистической партии Германии (КПГ). Он провел войну в ссылке в Москве, а затем вернулся в Германию, где в конечном итоге стал главой восточногерманского правительства.

Точно так же делаются различные ссылки на Юрия Андропова. Хотя его роль в этой истории полностью вымышлена, он был главой КГБ с мая 1967 по май 1982 года, прежде чем стать Генеральным секретарем Коммунистической партии СССР.

Фракция Красной Армии - или группа Баадера-Майнхоффа, как ее иногда называют - действовала в период 1971-1993 годов и стала заметной в сентябре 1976 года, когда ей приписывают убийства в "Берлинских шпионах" в Кельне и Бонне. Их роль в этой истории также вымышлена, хотя для достоверности в книге действительно представлены некоторые настоящие члены Фракции Красной Армии (все уже мертвы). Точно так же в мае 1972 года Фракция Красной Армии произвела серию взрывов, хотя бомбардировка базы британской армии в Рейндалене в Менхенгладбахе является вымышленной . База подверглась нападению со стороны Временной ИРА в 1973 и 1987 годах. Основное руководство группы было арестовано в июне 1972 года, примерно в то время, когда по книге исчезает Вернер Поль. Ячейка в Дюссельдорфе и "Фредерик" в Берлине - все вымышлены. К моменту ареста Сабины/Уте в августе 1976 года Ульрике Майнхоф уже покончила жизнь самоубийством в тюрьме Штаммхайм в Штутгарте. Баадер, Энслин и Распе были среди тех, кто, по-видимому, покончил жизнь самоубийством в одну и ту же ночь в октябре 1977 года: были ли эти смерти на самом деле самоубийствами, является предметом многочисленных споров.

BfV была основана в 1950 году как служба внутренней безопасности Федеративной Республики и остается таковой после воссоединения Германии. Штаб-квартира находится на Внутренней Каналштрассе в Кельне. Все персонажи BfV в книге вымышлены (как и все персонажи МИ-6). Офис военной связи и операция "Открытая река" тоже выдуманы (насколько мне известно).

Как берлинские шпионы основан на реальных событиях Второй мировой войны и холодной войны, я постарался обеспечить точность контекста книги и исторических ссылок в ней, а также многих дат и мест. Я надеюсь, что читателю будет полезно, если я остановлюсь здесь на некоторых из них более подробно.

В главе 8 упоминается участие Вильгельма Рихтера в расправе над еврейскими пленными на побережье Балтийского моря. Хотя Рихтер является вымышленным персонажем (как и все другие офицеры СС, упомянутые в этом контексте), 29 января 1945 года близ деревни Пальмникен действительно произошла резня около пяти тысяч заключенных-евреев, маршировавших из Штутгофский концлагерь.

В этой главе также упоминается последующая серия судебных процессов, проведенных в Гданьске с апреля 1946 по ноябрь 1947 года над эсэсовцами, находившимися в Штутгофе. Эти процессы действительно имели место: 84 из 88 человек, отданных под суд, были признаны виновными в военных преступлениях, а 23 из них были казнены.

Виктор описывает свою работу по расследованию немецких военнопленных в Советском Союзе. Приведенные цифры точны: в Советском Союзе содержалось около трех миллионов немецких военнопленных, многие из которых погибли в плену. Большинство этих военнопленных были освобождены к 1950 году, но некоторые из них (возможно, более 25 000) были классифицированы как военные преступники, а последний из них не был освобожден до 1956 года.

В главе 22 упоминается серийный убийца в Берлине. Это в общих чертах основано на члене нацистской партии по имени Пол Огожов, так называемом убийце городской железной дороги, который убил восемь женщин в период с октября 1940 по июль 1941 года.

О существовании ренегатов - британских военнопленных, перешедших на сторону нацистов, - довольно хорошо известно. Были и другие, кто работал на нацистов в Германии (Вильям Джойс или Лорд Хау-Хоу были, пожалуй, самыми известными). Персонаж капитана Кентербери в "Берлинских шпионах" основан на реальном ренегате по имени Бенсон Рейлтон Меткалф Фриман. Фриман был офицером, прошедшим обучение в Сандхерсте, который стал пилотом Королевских ВВС, прежде чем покинуть их и присоединиться к Британскому союзу фашистов. Он неохотно вернулся в Королевские ВВС в начале войны (он сказал, что не хочет воевать против Германии) и попал в плен в Бельгии. Его пронацистские взгляды были настолько ярко выражены, что он недолго продержался в плену и оказался в Берлине, где работал в отделе вещания иностранных дел министерства иностранных дел Германии. На последующем военном трибунале его бывший немецкий босс назвал его "убежденным фашистом, сторонником антибольшевистских и антиеврейских идей". В 1945 году Фриман вступил в Ваффен СС. Он занимал видное место в "Предупреждающем списке британских ренегатов" MI9 и был схвачен в конце войны. Вернувшись в Великобританию, он предстал перед военным трибуналом Королевских ВВС в сентябре 1945 года и был признан виновным по трем из четырех пунктов обвинения, включая службу в Ваффен СС, работу на немцев и получение от них денег. Фримен мог быть приговорен к смертной казни по обоим первым двум пунктам обвинения, но по каким-то причинам был приговорен всего к десяти годам лишения свободы.

Я давно заинтригован делом Фримена и пытаюсь выяснить, что случилось с ним после его освобождения примерно в 1956 году. Несмотря на многочасовые исследования в Национальном архиве, запросы о свободе информации и другие исследования, я нарисовал пустышку. Если кто-то, читающий это, знает что-нибудь о том, что случилось с Фриманом, мне очень хотелось бы это услышать.

Хотя сюжет, связанный с вербовкой и обучением группы молодых англоговорящих новобранцев СС, является вымышленным, тем не менее верно то, что немцы реализовали ряд, казалось бы, отчаянных планов, поскольку победа союзников стала неизбежной после дня "Д". в июне 1944 года. Одной из них была операция "Грейф". В октябре 1944 года Гитлер попросил полковника СС Отто Скорцени сформировать специальную бригаду англоязычных войск для участия в Арденнском наступлении с целью использовать замешательство между британскими и американскими войсками и действовать в тылу союзников. Скорцени сформировал танковую бригаду СС с подразделением коммандос численностью около 150 англоязычных немецких солдат, но к тому времени, когда оно вступило в битву за Арденну в декабре 1944 года, ход битвы означал, что планы использования англоязычных коммандос были заброшенный.

Политика союзников заключалась в том, чтобы всех военнопленных СС возвращали в лагеря в Соединенном Королевстве. Некоторым удалось сбежать, но они так и не ушли далеко - они оказались на острове, который был для них крайне враждебен. Однако ссылки на симпатизирующих нацистам в Великобритании не так маловероятны, как может показаться. Таких людей было несколько сотен, многие из которых были похоронены на разных этапах войны или в той или иной степени активно поддерживали нацистское дело, в том числе помогали сбежавшим заключенным СС.

В главе 19 Георг Штерн рассказывает, как его родителей перевезли в Освенцим 2 марта 1943 года. В этот день из Берлина в Освенцим было отправлено 1529 евреев. Родители Георга, конечно, вымышлены, но их история и судьба не отличались бы от многих на том и других транспортах. Во время Холокоста было убито более 55 000 берлинских евреев.

Некоторые читатели могут задаться вопросом о персонаже Вильгельма Рихтера (Хайнц Флейшхауэр/Вернер Поль), который в разное время работал на нацистов, Советский Союз, Великобританию и Западную Германию. На самом деле, идея этого персонажа пришла мне в голову, когда я изучал превосходную "Топографию террора" в Берлине (стоит посетить, это бывшая штаб-квартира СС, недалеко от Вильгельмштрассе). Там я наткнулся на экспозицию Хайнца Фельфе (1918-2008), который вступил в нацистскую партию в 1936 году и стал офицером разведывательного крыла СС. После войны он шпионил в пользу британцев, прежде чем стать офицером Федеральной разведывательной службы Западной Германии. Примерно в это же время Фелфе также был завербован в качестве советского шпиона. Он был арестован в 1961 году и заключен в тюрьму на 14 лет. Он был освобожден в начале 1969 года в рамках обмена шпионами и поселился в Восточном Берлине. Я должен подчеркнуть, что персонаж в этой книге не основан на Фельфе, хотя концепция человека, которому удается работать на четыре разных спецслужбы, основана на нем.

Все банки, упомянутые в книге - особенно в главе 28, - настоящие, хотя, конечно, нет никаких предположений, что они были причастны к переправке советских средств Фракции Красной Армии. Это фантастика. Centro Internationale Handelsbank в Вене больше не является отдельной организацией. Однако в отчете ЦРУ за 2002 год о "советских банках на западе" этот банк описывается как один из ряда "созданных с участием Польши".

Я хотел бы выразить признательность многим людям, которые помогали мне с " Берлинскими шпионами", не в последнюю очередь тем, кто давал профессиональные и экспертные советы в ряде областей. Я хотел бы поблагодарить мою семью за их поддержку и ободрение, не в последнюю очередь мою жену Соню. И, наконец, публикация этой книги была бы невозможна без поддержки и опыта всех сотрудников Кертиса Брауна и Studio 28, особенно моего агента Гордона Уайза и Найла Хармана.

Алекс Герлис

Лондон

декабрь 2018 г.


Лучшие из наших шпионов


Алекс Герлис


Опубликовано CB Creative Books


Copyright No Алекс Герлис 2012


Алекс Герлис

Алекс Герлис родился в Линкольншире и более двадцати пяти лет работал журналистом BBC. Он ушел в 2011 году, чтобы сосредоточиться на писателе и внештатной журналистике. "Лучшие из наших шпионов" - его первый роман, и его представляет литературное агентство Кертиса Брауна. Он является приглашенным профессором журналистики в Бедфордширском университете. Алекс Герлис живет в западной части Лондона с женой и двумя дочерьми. "Лучшие из наших шпионов" связаны с инициативами Curtis Brown Creative и Amazon.


Северная Франция,

май 1940 г.

В первый раз они увидели немецкие войска примерно через восемь часов после того, как они покинули Амьен.

Страх охватил двадцать из них, в основном незнакомцев, которые молча собрались вместе, случайно оказавшись на дороге в одно и то же время и двигаясь в одной адаптации. " Не направляйтесь на север ", - предупреждали их в Амьене. " Ты идешь в бой ".

Некоторые из предполагаемых групп прислушивались к этому совету и остались в городе. Дюжина из них вернулась. Теперь они были беженцами, поэтому продолжали двигаться. Это быстро вошло в привычку, они не могли остановиться.

Роль лидера и проводника взял на себя высокий сутулый мужчина по имени Марсель. Он сказал им, что он дантист из Шартра. Остальная часть группы открыта и с удовольствием раскрывается за ним.

Марсель решил, что главная дорога будет слишком опасной, поэтому они спустились вниз, следуя по тропе Соммы, проезжая через маленькую деревню, окружая реку, извивающуюся через Пикардию. Деревни были неестественно тихими, если не считать сердитого лая собак, которые по очереди провожали их на своей территории. Встревоженные деревни выглядывали из-за полузадернутых занавесок или полузакрытых ставней.

Время от времени ребенок отваживался посмотреть на него, но его быстро позвали домой стойким криком. Некоторым путешественникам предстоит пройти и пройти через воду и немного еды, но с облегчением ожидаемого, что они идут дальше. Война затянулась в их деревне. В паре мест к ним присоединились еще один или два беженца. никому не отказывали. Они просто следовали за ними, увеличивая свою численность.

На окраинской деревне Элли-сюр-Сомм из своей коттеджа вышла старше пара лет и предложила группу воды и фруктов. Они сидели на краю травы, а пара, как будто, тихо спорила в дверном проеме. И тут ее позвали.

- Мадам, пожалуйста, можем поговорить с вами?

Она сидела ближе всех к дому, но не была уверена в том, что они должны были видеть ее. Она огляделась, не обращались ли они к кому-то еще.

- Пожалуйста, мы можем поговорить с вами? - снова выбранный мужчина.

Она медленно подошла к дверям. Может быть, они сжалились над ней и собирались предлагать еду. Или кровать. Она улыбнулась париться. Позади них, во мраке коридора, она могла разглядеть пару пронзительных глаз.

"Мадам. Вы кажетесь очень порядочной дамой. Пожалуйста, помогите нам. Мужчина звучал отчаянно. - На весу через деревню прошла дама.

Была пауза.

- Из Парижа, - добавила его жена.

- Да, она была из Парижа. Она сказала, что ей нужно найти где-нибудь в этом районе, чтобы спрятаться, и попросила нас присмотреть за ее дочерью. Она обещала, что найти за ней через день или два. Она сказала, что тогда заплатит нам. Она может быть щедрой. Но это было неделю назад. Мы не можем больше присматривать за девочкой. Немцы собрались со дня на день. Вы должны взять ее!

Она осмотрелась. Группа уже вставала, готовясь двигаться дальше.

'Почему я?' она указана.

- Потому что ты выглядишь прилично, и, может быть, если ты из города, ты поймаешь ее манеры. Вы из города?

Она указала, что они восприняли как своего согласия. Женщина вывела девушку из коттеджа. На вид ей было не больше шести лет, с темными глазами и ожидаемыми вьющимися наблюдениями. Она была одета в хорошо сшитое синее пальто, а ее туфли были начищены до блеска. На ее голове висела бледно-коричневая кожаная сумка.

- Ее зовут Сильвия, - сказал мужчина. Его жена взяла руку Сильвии и положила ее в руку женщины.

- А что будет, когда будет найдена ее мать?

Жена уже удалялась в темный интерьер коттеджа.

'Ты идешь?' Это Марсель позвал ее, когда начал руководить группой. Его голос звучал почти весело, как будто они гуляли по выходным.

Мужчина наклонился к ней, говоря прямо на ухо, так что маленькая девочка не могла слышать. - Она не вернётся, - сказал он. Он оглянулся на девушку и понизил голос. "Они евреи. Вы должны взять ее.

Как это ни странно, он быстро повторяется за женой в коттедже и захлопнул за ними дверь.

Она колебалась на пороге, все еще держала девочку за руку. Она слышала, как запирается дверь. Она постучала в дверь два или три раза, но ответа не последовало.

Она подумала о том, чтобы обойти коттедж сзади, но теперь теряла из виду свою группу. Сильвия все еще держала ее за руку, с тревогой глядя на нее. Она опустилась на колени, чтобы поговорить с маленькой девочкой.

'Ты в порядке?' Она по мягкости обнадеживает. Сильвия Эдда.

'Хочешь пойти со мной?'

Маленькая девочка снова вернулась и пробормотала: "Да".

Это, что мне нужно . Она хотела оставить ее там, на пороге. Им легко забрать ее обратно. Она помолчала. Мне нужно решить быстро. Может быть, до города она куда-нибудь сможет пойти.

К тому же времени, когда они прошли по тропинке и начали преследование за засадой, ставни в коттедже уже были закрыты.

На исходе из деревни они наткнулись на немцев. Они появлялись из-за деревьев один за другим, в серых мундирах, черных ботинках и шлемах странной формы, не говоря ни слова. Они медленно кружились вокруг группы, которая была слишком напуганной, чтобы двигаться. Немецкие солдаты заняли позиции, как фигуры на шахматной доске. Они взмахнули пулеметами, чтобы загнать группу на середину дорог.

Она была в ужасе. Они собираются нас расстрелять . Маленькая девочка схватила ее за руку.

Она глубоко вдохнула и выдохнула. Помнишь, как тебя учили, она училась себе:

Когда вы подозреваете опасную ситуацию, не обслуживайтесь анонимно.

Никогда не смотрите в сторону или на землю. Не избегайте зрительного контакта.

Если вы находитесь в группе или толпе, избегайте стоять в посередине, где они ожидают, что вы спрячетесь.

Если вы боитесь, что вас вот-вот разоблачает, не поддавайтесь искушению признаться. Справедливо опрашивающий, что человек, допрашивающий вас или обыскивающий вас, уведомляет об этом явным образом.

Она услышала какие-то крики из-за деревьев и через ряд следовала к ней солдата заметила двух офицеров. Один из них громко говорил на плохом французском.

- Мы тебя потом обыщем, а можешь идти дальше. У кого-нибудь из вас есть оружие?

Все вокруг нее качали головами. Она заметила, что Сильвия тоже потрясла ее.

Он подождал время на случай, если кто-нибудь передумает.

"Есть ли в этой группе евреи?"

Наступила тишина. Люди подозрительно поглядывали на тех, кто стоял вокруг них. При слове " евреи " рука маленькой девочки сжала ее руку с грузом, которую она не могла себе представить. Она обнаружила вниз и увидела, что Сильвия склонила голову и, естественно, рыдала. Она осознала степень своего затруднительного положения. Если бы ее поймали на приеме у еврейского ребенка, у нее не было бы оправданий.

- Мои люди сейчас же придут и обыщут вас. Я уверен, что вы все будете регулировать.

Поздно.

Солдаты рассредоточили группу по дороге и начали обыскивать людей. Марсель был рядом с ней, и его обыскивали заранее. Солдат, обыскивающий его, показал жестом снять наручные часы. Марсель начал протестовать, пока один из офицеров не подошел. Он обратился на переданные ему часы, одобрительно и сунул их в карман пиджака. По дороге у членов группы отбирали имущество: часы, украшения и даже бутылку коньяка.

Солдат, который пришел ее обыскивать, выглядел подростком. Его руки дрожали, когда он взял ее удостоверение личности. Она заметила, что его губы беззвучно шевелились, когда он слышал, что там было сказано. Один из офицеров по внедрению личности и взял на себя удостоверение личности.

- Вы прошли долгий путь. Он вернул удостоверение личности.

Она усерда.

'Это твоя сестра?' Он вскоре посмотрел на маленькую девочку.

Она слабо надежна.

- Значит, она твоя сестра?

Она колебалась. Она еще ничего не сказала. Она могла сделать это сейчас. Они не причиняют вреда ребенку. Маленькая девочка взяла другую руку за запястье, поглаживая при этом предплечье.

'Да. Она моя сестра. Она ответила по-немецки, говоря тихо и надеясь, что никто из группы ее не слышит. Старше казаться, как можно более расслабленной, она мило улыбнулась начальнику, занимаясь, вероятно, около двадцати пяти лет, причем по возрасту, что и ей. Она откинула голову назад, позволив своим волосам долго рассыпаться по коже.

Если ты привлекательная женщина - в этот момент инструкторы смотрели прямо на себя, как и на остальных - не стесняйтесь использовать свои чары на мужчинах.

Офицер одобрительно поднял брови и поднял.

- А где вы научились говорить по-немецки?

'В школе.'

- Тогда хорошая школа. А у вашей сестры есть удостоверение личности?

Было слишком поздно. Она должна была понять, что это Конституция. Он что-то подозревает? Она совсем не похожа на меня. Ее цвет лица намного темнее. Он потерял шанс сказать им правду.

- Она потеряла его.

'Где?'

"В Амьене. Ее украла цыганка.

Офицер понимающе прав. Он понял. Что вы ожидаете? цыгане. Разве мы не переживаем о них? Воры. Почти так же плохо, как евреи. Почти.

Он опустился на корточки так, чтобы быть на уровне глаз с маленькой девочкой.

'А как тебя зовут?'

Была пауза. Маленькая девочка похожа на нее в поисках одобрения. Она улыбнулась и улыбнулась.

Скажи ему.

"Сильвия".

- Сильвия - хорошее имя. Сильвия что?

"Сильвия".

- Как ваша фамилия? Ваше полное имя?

"Сильвия".

- Значит, вас зовут Сильвия Сильвия? Офицер начал раздражаться. Сильвия хныкала.

- Простите, сэр. Она напугана. Это пушки. Она никогда раньше не видела.

- Что ж, ей лучше к ним привыкнуть, не так ли? Офицер уже стоял. Не удовлетворены.

С востока раздалась серия взрывов, за которой последовала перестрелка.

Офицер колебался. Он хотел продолжить допрос, но другой начальник выкрикивал солдатам срочные инструкции.

- Ладно, иди дальше, - сказал он.

Только когда солдаты снова исчезли в лесу, группа двинулась дальше, она поняла, каким образом окаменела. Сердце колотилось о ребра, по спине струился холодный пот. Маленькая девочка послушно шла рядом с ней, но видела и видела, как дрожит ее тело.

Когда группа медленно шла по дороге, она поняла, что гладит волосы Сильвии, ее дрожащая рука обхватывает щеки ребенка, вытирая слезы большого пальца.

Не в первый раз и, конечно, не в последний раз она сама себя удивила.

ооо000ооо

Они шли еще час. Марсель отступил на одну из ступеней и подошел к ней боком.

- А откуда она взялась? Он использовал на Сильвию, которая все еще сжимала свою руку.

"Пара, которая дала нам воду и фрукты возле своего коттеджа. Предпоследняя деревня. Они взяли ее.

- Ты понимаешь?..

'Конечно, я делаю!'

- Не рискуете ли вы?

- Разве мы не все?

Марсель заметил впереди леса и сказал, что чем глубже они берутся в нем, тем безопаснее будут. Но когда она начала понимать, что дело обстоит именно в пределах границ, расстояние было трудно оценить, а лес был не так близок, как текстура, и к тому времени, когда они были обнаружены, все были измотаны.

В ту ночь она оказалась с Сильви на краю группы, отдыхая рядом со стариком и женой. Пока остальные спали, старик дал ей свое одеяло, заверив, что ему холодно не было. Сильви свернулась рядом с ней под одеялом и крепко спала.

Старик также отдал ей остатки своей воды. Он не хотел пить, заверил он ее. Лунный свет пробивался сквозь полог леса, верхушки некоторых деревьев очень мягко качались, несмотря на явное отсутствие какого-либо ветра. Старик подошел к ней поближе и тихо заговорил: он и его жена потеряли своих сыновей под Верденом и молились, чтобы они никогда не видели новой войны. Он ведет достойную жизнь. Он ходил в церковь, платил налоги, никогда не голосовал за беседов. Он работал на железной дороге, но сейчас на пенсии. Они не могли вынести о том, что в Париже были его оккупированы, поэтому теперь они направлялись в город, где жила сестра жены, структурировали его. Там должно было быть мирно.

- Ты так похожа на нашу дочь, - сказал он, ласково похлопав ее по запястью. "У тебя такая же стройная фигура, такие же красивые длинные темные волосы, такие же темные глаза. Когда мы оба это заметили!

- Где живет ваша дочь?

Старик ничего не сказал, но его глаза увлажнились, когда он взял ее за руку. Старик был добр, но что-то в нем ее беспокоило. Когда она легла на холодную землю, она не пустила знакомый, но нежеланный компаньон. Память. Она поняла, что стоящий рядом старик вспомнил об отце. Он тоже работал на железной дороге. Те же темные глаза, которые не могли скрыть страдания. Та же неловкость. Причина, по которой она сейчас здесь.

Она старалась забыть своего отца, но теперь, когда всколыхнулись мрачные воспоминания, она знала, что полная ночь будет тревожить ее.

Она спала значительными, неудовлетворительными очередями, как всегда, когда к ней возвращался отец. В какой-то момент она вздрогнула, поняв, что, случилось быть, кричала во сне. Она огляделась и заметила глаза старика, блестевшие в лунном свете и уставившиеся на него. Проснувшись утром, она украшена скованностью и холодом. Когда группа двинулась, она присоединилась к старику и его жене, но доброта существенной ночи исчезла, и он проигнорировал ее.

ооо000ооо

"Подойти ближе".

Это было позднее днем, и группа остановилась на опушке леса, через которую они прошли весь день. Старик, который назвал ее, теперь сгорбился у подножия дерева и за последние десять минут постарел на десять лет. Его ноги подогнулись под ним, а кожа была такой же серой, как кора, на которую он опирался. Его жена встала на колени рядом с его тревогой, сжимая его правую обеими руками. Он протянул к ней другую руку, пальцы настойчиво манили ее к себе.

- Иди сюда, - позвал он. Его голос был хриплым и сердитым. Остальная часть группы ушла, оставив только ее и его Сильвию со стариком и женой.

Она оказалась на лесной тропинке, где оставшаяся группа теперь исчезала за солнечными лучами. Они знали, что никто не может помочь этому человеку, и очень хотели добраться до города до наступления темноты. Она могла только различить Марселя, его короткая трость махала высоко над головой, подбадривая их.

"Оставь его, - сказал Марсель. "Я предупредил всех не пить из прудов. Эта вода может быть как яд. Он рискнул. Мы должны двигаться дальше.

Она колебалась. Если бы она потеряла связь с группой, то могла бы застрять в лесу, но она потеряла ошибку, остановившись, чтобы помочь, когда мужчина потерял сознание, и было бы странно, если бы она бросила его сейчас.

Она опустилась на колени рядом с ним. Вокруг дерева был ковер из папоротника; зеленый, коричневый и серебристый. Губы его посинели, а по углам рта стекла слюна с примесью крови. Его глаза были сильно налиты кровью, а дыхание было болезненно медленным. Характерна недолгая ходьба. Она узнала знаки. Вскоре она может вернуться в группу.

"Ближе". Теперь его голос был не более чем резким шепотом.

Дрожащей рукой он притянул ее голову к себе. Его дыхание было горячим и зловонным.

- Я слышал вас весомой ночью, - сказал он. Она отстранилась, на ее лице появилось озадаченное выражение.

Он обратился, притягивая ее к себе, поглядывая при этом на жену, проверяя, не слышит ли она. - Я слышал, как ты кричал, - прошептал он. - Я слышал, что ты сказал.

Он подождал, чтобы восстановить дыхание, при этом все его тело вздымалось. Его покрасневшие глаза полыхнули яростью.

"Эта победа будет близка к поражению".

ооо000ооо

Позже в тот же день она поняла, как быстро ты привыкаешь к видам и запахам войны. Они имеют запасы, которые подготавливаются к вам, давая разуму время подготовиться к тому, что он собирает испытать. Но не звуки. Звуки войны могут быть не более шокирующими, но они охватывают запасы без исключения, навязываясь самым жестоким образом. Вы никогда не готовы к ним.

Так было и в тот пыльный полдень в конце мая, когда сельская местность Пикардии начала намекать на близлежащее, но невидимое море и где небольшая группа французских преступников, отчаянно пытавшихся уйти с войны, наблюдала, что они попали прямо в Это.

Чтобы понять, что треск в сотне ярдов впереди них был выстрелом, нужно было несколько секунд. Может быть, это был шок от странного металлического звука, который, естественно, волнообразно отдавался эхом во всех исследованиях, скорее всего, это был тот факт, что большинство из них впервые услышали выстрел. За долю секунды она собрала в то, что только что видела и слышала. Несколькими мгновениями ранее высокой фигурой Марселя возражала немецкому офицеру. Она едва могла разобрать, что он говорит, хотя и слышал слово "гражданские" не раз, когда он указывал в их сторону своей тростью. Потом раздался треск, и теперь Марсель все еще лежит на земле, а пыльная светло-серая поверхность дороги под ним приобрела темный цвет.

Волна страха прокатилась по небольшой группе, которую задержали за импровизированным немецким блокпостом, где велась стрельба. Я знаю этот район , сказал им Марсель. Я могу находиться с немцами .

За исключением женщин с тяжелыми заболеваниями, в основном из одиноких женщин. Все дураки, потребовала она. Все позволяют пасти себя, как скот. Все это часть причин, по которой Франция стала тем, она чем была.

Она знала, что погибла ужасная ошибка. Она могла измениться в изменении, кроме востока. Это было бы убийством. Когда она оказалась на то, где она оказалась сейчас, она могла бы также оказаться на востоке. Теперь она поняла, что, конечно, на юг было бы лучше. На западе тоже было бы безопасно, не так безопасно, как на юге, но лучше. Но приехать на север была катастрофой.

Не то чтобы она следовала за толпой. Половина Франции была в движении, и каждый человек подчинялся требованиям. Уходя из дома, она решила, что поедет на север, и не в ее характере было передумать. Она попробовала это несколько недель назад, и именно поэтому сейчас у нее было так много проблем. Хотя это было безумием. Они проезжали через Абвиль, когда она была девочкой, направляясь по побережью на единственный счастливый семейный праздник, который она вспомнила. Это был идиллический день, всего несколько передышек в долгом путешествии, но по какому-то случаю она решилась направиться именно сюда.

Немецкий офицер подошел к земле с пистолетом в руке. Сапогом он перевернул тело на спину, а затем направился к своим людям. Они взяли на ноги и оттащили трупы в Канаву на обочине дороги. На месте его тела появилось длинное красное пятно. Офицер осмотрел свой ботинок и вытер его на обочине травы.

Один из солдат подошел к группе и медленно заговорил с ними на плохом французском. Крикнул он. Они должны были предъявить свои удостоверения офицерам, стрелявшим в мужчину, и после обыска им разрешили пройти в город.

Свет еще не начал меркнуть, и за контрольно-пропускным пунктом она вполне отчетливо видела окраину города. Над городом висели клубы темного дыма, все очевидные и узкие, как будто город связан с основным лесом.

Она не могла рисковать контрольно-пропускным пунктом. Не с этим удостоверением личности. Первые немцы, с которыми они столкнулись, не обращали особого внимания на ориентацию людей. обнаружены, они были заняты поиском добычи, до которой могли бы дотянуться. Эта КПП показалась более основательным. В городе есть такая возможность. Она не рассчитывала встретить немцев так рано, никто не рассчитывал. Последней новости, которую она услышала, было то, что они еще не доверяли Кале. Это то, что сказал им Марсель, и теперь его ноги торчали из канавы перед ними, его кровь теперь чернела на поверхности дороги.

Она подошла к задней части колонны, оглядываясь при этом. Она заметила свой шанс. Солдаты отвлеклись на то, чтобы разобраться с наличием и обустройством ее детей, все из охвативших плакали. За группой никто не следил. Она наклонилась к Сильвии, которая все еще держала ее за талию, и прошептала, что идет в туалет в поле. Она будет найдена через минуту. Глаза маленькой девочки наполнились слезами. Неохотно она полезла в карман и достала плитку шоколада. Это были последние батончики, набившие карманы ее пальто, и это было все, что у нее осталось есть. Она положила его в ладонь Сильвии, заметив, что он стал твердым и начал таять.

"Если ты будешь хорошей девочкой и будешь вести себя очень тихо, ты можешь получить все это!" Она изо всех сил старалась казаться как можно мягче. Она осмотрелась. Никто не смотрел на нее. Ближе к краю колонны она увидела естественную одетую даму лет тридцати пяти, которая сказала ей, что она юрист из Парижа, направляющаяся к семейному дому в Нормандии.

- Видишь вон ту милую даму? Тот, что в ярком коричневом пальто? Она позаботится о тебе. Но не волнуйся, я скоро вернусь.

Все еще приседая, она поползла к канавке, а оттуда через узкую щель в живой изгороди. Кукуруза росла высоко в поле, запоминалась, казалась искусно нарисованной на пейзаже, виднелся большой лес, который, казалось, сужался по мере расширения к городу. Она подождала мгновение. Она была уверена, что немцы не сосчитали, сколько их было в их группе, так что надеялись, что они не пойманы, что один человек уполз. Если они пришли и искали ее сейчас, она была достаточно близко к изгороди, чтобы убедить их, что она просто справляет потребности.

обнаружена на картине импрессионистов: золотисто-желтый цвет кукурузы, синева нетронутого облаками неба и темно-зеленый лес впереди. Подул своевременный ветерок, и кукуруза медленно покачивалась. Это маскирует ее движение через него к лесу. Если бы это была возможность добраться туда, у вас были бы хорошие шансы добраться до города под прикрытием деревьев и угасающим светом.

ооо000ооо


ГЛАВА ВТОРАЯ

Абвиль, Северная Франция,

май 1940 г.

То, что происходит после нападения армейских вторжений, является истинным мерилом возврата.

За танками и первоклассными войсками танковой группы, вошедшими в небольшой город Абвиль в последнюю неделю мая 1940 года, быстро расширяющиеся вермахт, регулярные войска в серой форме и с чувством неполноценности, которые они с радостью вымещали на себя. новые предметы. А потом пришли лагерники: повара, медики, проститутки и чиновники. Особенно чиновники. Это было, если бы Германский Рейх года тщательно собирал мелких чиновников и хранил их в подвале в Баварии в ожидании спасения Европы, у них была бы армия из них, чтобы продвигаться за пределы их естественного положения и добиваться эффективности. любые занятия.

И один из избранных среди мелких чиновников, который теперь особо выделяет себя кем-то, только не мелким, должен был ее погубить.

Она вошла в город значимой, ожидая, пока черное одеяло укроет сельскую местность Пикардии, прежде чем она осмотрела, что это достаточно безопасно, исчезло укрытие леса и заползти в первый ряд руин. Оттуда она пробиралась по окраинам, охватила усыпанные обломками дороги и спешила по улицам, где не осталось ни одного невредимого здания. Когда церковный колокол пробил десять, она забралась на чердак над рядом заброшенных магазинов и пошла в комнату, где было более или менее массивно и стоял большой пыльный диван. Когда адреналин от побега с контрольно-пропускным пунктом пошел на убыль, она поняла, почему голодна. В последний раз она нормально питалась на ферме на конце концела Арраса, и с тех пор она питалась хлебом по завышенным ценам и фруктами, которые брали из любезных садов. Она приберегла плитку шоколада на крайний случай. Цена молчания маленькой девочки была той ограниченной.

В проходе стояла грязная раковина, через которую наискосок проходила длинная трещина. Единственный кран высоко над раковиной с трудом свернулся, и когда ей удалось открыть, раздались дрожь и шипение, но воды не было. В последний раз она пила воду в одной из деревень, через которые они проезжали накануне. Теперь у нее пересохло в горле, и она изящна головокружение. Не арестован до того, как они прибыли в контрольно-пропускной пункт округа Абвиля, они прошли через небольшой лес, усеянный этангами . Марсель предостерегал людей от питья воды, и он был прав: поверхности маленького озера поверхностной и покрытой пеной, но старик, накануне вечером дал ей последнюю воду, настоял на том, который пьет из этана . Едва они прошли еще пять минут, как сильно его стошнило.

В ту ночь его лицо явилось ей во сне, но только мельком, хотя и не могло быть выкинуто из головы его последних слов: "Эта победа будет иметь место с поражением" .

Ей было страшно подумать, что она должна была сказать во сне, чтобы заставить его сказать это, но хорошо, что он решил выспаться из этого .

Это была серия спутанных снов, которые естественно, заканчивались тем, что она успела успеть на поезд или автобус, которые всегда отъезжали, как только она подходила к ним. В конечном итоге она обнаружена, что прячется в теплой пекарне, где все сильнее пахнет свежеиспеченными багетами.

Она обнаружила и обнаружила двух парней, стоящих в дверях и смотрящих на нее. Это понятие не имеет значения, сколько им лет: уж точно не подростков, но и не совсем молодых, чтобы их можно было назвать детьми. Но важно было то, что было у них в руках: багеты, по две штуки. Их запах уже наполнил комнату.

'Что ты хочешь?' - строго задана она.

"Негдеостановка". Это был старший мальчик, наверное, тринадцать, когда она думала об этом, вспоминая свои дни в детских отделениях. Он сильно сказал, но дрожал. - Это твое место?

Снаружи она услышала, как двери магазина распахнулись, а затем захлопнулись, после чего раскрываются крики по-немецки. - Они ушли, их здесь нет, - говорил один из солдат.

- Они преследуют тебя?

Младший мальчик эд. Он выглядел испуганным. "Мы взяли немного еды. Патруль заметил нас, и мы убежали. Они не видели, как мы вошли сюда. Я обещаю тебе.

"Вы можете остаться, - сказала она, - но дайте мне посмотреть, какая у вас еда".

Они разложили его на грязном столе в космосе. Два багета, большой круглый сыр с толстой желтой коркой и не очень ароматным и длинная копченая колбаса.

- У вас есть что-нибудь выпить?

Младший мальчик нервно взглянул на старшего, который держался. Он вытащил из внутреннего кармана пальто фляжку и протянул ее.

"Это вода, - сказал он, - это все, что у нас осталось", - неохотно передавайте ей фляжку.

Она выпила всю воду из флаги за один раз, а затем переработала на двух мальчиков.

- Я возьму багет, половину сыра и колбасы. Тогда ты можешь остаться. Это ваша арендная плата. Сохраняйте спокойствие и держитесь подальше от окон. Понять?

Мальчики Эди. Они рисковали своими жизнями ради этой еды и теперь раздали половину, но у них не было другого выхода. Сгорбившись на полу, занимая к плечу, они сидели молча и ели, пока солнечный свет проникал в комнату, выбирая пыль и паутину. Мальчики устали и к полудню уснули.

Она осталась на диване, остатки хлеба, свою порцию сыра и колбасы бережно спрятала в сумку, которую прижала к груди. К полудню у нее был план. Она отправляется в резерв. Это было естественное место для нее. Они, вероятно, примут ее и, за исключением всего использования, там у вас будет хороший шанс обрести новую личность.

Она оставила мальчиков спать. Она хотела взять остатки колбасы, торчавшие из бокового кармана старшего мальчика, но он шевелился, и она передумала.

На улицах было полно немцев в серой форме, но, как можно было предположить, они никого не останавливали. Вдалеке слышались приглушенные звуки артиллерийской стрельбы и редкий рев самолетов. Возле разбомбленной церкви она заметила выстроившуюся в свою очередь, к которой чувствительно присоединилась. У нее все еще были настоящие деньги, и если это был шанс что-то купить, пока ее деньги чего-то стоили, она не хотела их запускать. Люди в очереди тихо переговаривались. Союзники обнаружили возврат города, как сказал кто-то. Атака была неизбежна. Бог бы их спас. Только когда она подошла к началу очереди, она поняла, что напрасно тратит время. Молодой священник сидел на стуле в паперти церкви и исповедовался, его ряса мягко развевалась на ветру. Она повернулась, чтобы уйти, но подумала, что это только привлекает особое внимание, поэтому ему удалось благословить ее и пробормотать молитву, которую она не удосужилась слушать.

Когда она отошла, раздалась грохот артиллерии, теперь уже далеко ближе. Два старика обсуждали это: "Он идет в этом отношении", - сказал один. Другой пометкой головы: "Нет, стреляют из города". Для этого едва ли было значение. В любом случае, она понятия не имеет, на чьей стороне должна быть.

Она была прикреплена к центру города. Первый мост, к которой она подошла, был цел, и она присоединилась к толпе людей, спешащих через Сомму. Только на полпути к мосту она наблюдала, что ее затянуло, в свою очередь, с немецкими солдатами, выстраивающими людей в ряды. Это было совсем не похоже на контрольно-пропускной пункт за городом, который стоял всего один или два легко заметных солдата. Это был правильный контрольно-пропускной пункт. Гражданских направляли в один из четырех рядов, каждый ряд охраняли полдюжины солдат с автоматами наготове. В конце каждого ряда стоял стол на козлах, за которым сидел офицер СС в формальном порядке рядом с офицером Вермахта. За столами на козлах стоял еще один ряд столов, заваленных бумагами и арестованных встревоженными чиновниками. Офицеры за первым столом передавали удостоверения личности, которые они проверяли, мужчинами за соседними столами.

Она ничего не могла сделать. Она попала в ловушку, и у нее просто не было шансов вырваться из нее. Она пробиралась в соответствии с очередями, начинала дышать, проявляла себя спокойно и медленно, главное, не привлекала к себе внимания.

Ведь с чего бы им интересоваться процедурой, она успокаивает себя. У нее была хорошая легенда: я медсестра, направляющаяся в стойку, готовая предложить свои услуги. Почему она оказалась в этой части страны, так далеко от дома? Она улыбалась, всегда улыбалась. Ваша лучшая улыбка. Я был испуган. Разве не все? Я присоединился к другим людям, спасаясь от боевых действий, и подумал, что направлюсь в какое-нибудь тихое место. Я допустил ошибку. Потом она снова улыбалась.

Она профессиональна, что в любом случае называется нелепо. Она слишком сильно волновалась. Трудно было представить, что со всем, что у них было на уме, немцы что-нибудь вспомнят о ней. Глупое обещание, которое она дала в опрометчивую и порывистую минуту. Это было волнующее предложение, которое они сделали два года назад в Париже, и на котором было нетрудно согласиться после вина, лести и обаяния. Тренировки в Баварии. "Иди домой и жди там", - сказали они ей. - Мы придем и найдем тебя, когда ты нам понадобишься. Ведите нормальный образ жизни. Иди на работу, иди домой и ни с кем не говори о проверке. Просто убедитесь, что вы находитесь там, где мы знаем, что вы находитесь. ' Она не была важна. По большому счету, она едва ли была даже пешкой. Конечно, пройдут недели, даже месяцы, прежде чем они вспомнят о ней, и к тому времени она будет вне их досягаемости.

" Carte d"identité ... Carte d"identité !"

Солдат рядом с эсэсовцем за столом на козлах кричал на ней, а часовой грубо толкал ее в боксе. Она достигла начала очереди.

Она порылась в сумерках и нашла удостоверение личности, едва обнаруживая улыбку, когда осторожно обнаруживала его на шероховатую деревянную поверхность. Эсэсовец оказался на карточке и передал ее стоящему рядом с ним солдату, который неуверенно заговорил с ней по-французски.

'Куда ты направляешься?'

'Больница. Вы видите, что я медсестра. Я собираюсь пойти добровольцем...

Он оборвал ее. "Почему ты в этом городе? Вы прошли долгий путь.

Она пожаловалась плечами и снова улыбнулась. "Когда я был ребенком, я приезжал на каникулы. Я думал, что это будет безопасно. Я не понял...

Офицер СС внимательно рассмотрел ее, а затем на ее удостоверение личности. Он медленно поворачивал его. Она заметила, что его пальцы были безукоризненно ухожены, а ноги осторожны. Он еще раз взглянул на карту и передал ее столу позади себя.

Тут-то она и заметила, что мужчины в штатном за тем столиком сверяют карты со списками. Что, если ее имя было в одном из списков? Она снова выглядела нелепо, но это вырастило ее понимание того, что получение новой личности было абсолютным приоритетом. Во что бы то ни стало, она удостоверится...

Что-то пошло не так.

Она первая, чем увидела.

Она не могла не сказать, кто из должностных лиц просмотрел ее удостоверение, но один из них подозвал человека в длинном плаще, который стоял за столом, и они совместно рассмотрели удостоверение личности и проверили его по списку. Позвали еще одного человека в длинном плаще, и он тоже посмотрел на карточку, а потом по списку. Трое мужчин заглянули в ее сторону. Она выглядит как более расслабленной, но ее сердце колотилось о грудь. Она обернулась, но это было невозможно. Со всеми сторонами от стоявших солдат. Может, если бы она притворилась, что потеряла сознание, или...

- Пожалуйста... Один из мужчин в длинных плащах появился рядом с ней и крепко держал ее за локоть.

- Нам нужно сделать еще несколько проверок. Пожалуйста, пойдем со мной.

ооо000ооо

- Вы уверены, что рассказали мне все?

Офицер гестапо, доставивший ее в ратушу с контрольно-пропускным пунктом, перестал кружить вокруг ее стула и теперь стоял прямо перед ней, скрестив руки на груди и выглядя искренне смущенным. Он снял плащ и шляпу и выглядел не старше тридцати. Его французский был превосходен, поэтому она отказалась от своего требования говорить на своем значительно менее беглом немецком языке.

'Я говорил тебе. Меня завербовали в Париже два года назад. Я прошел обучение. Мне было показано остаться на месте, но я ушел неделю назад, когда полиция заподозрила меня".

'Каким образом?'

- Что ты имеешь в виду?

Теперь он начал проявляться раздраженным. Это был уже третий раз, когда они применялись на одни и те же вопросы. Она обнаружила, что он был готов к сопротивлению, что он почувствовал себя непринужденно только тогда, когда допрашивал людей, которые отказывались регулировать. Специально для этого его обучали, а не для того, чтобы кто-то изо всех сил старался управлять. Он казался неудобным перед таким сотрудничеством. Она глубоко вздохнула, изо всех сил старея не выглядеть расстроенной из-за необходимости повторяться.

"Я имею в виду, что я беспокоился о том, что полиция касается меня. Говорю вам больница, одна из медсестер в сказала, что-то спрашивал ее обо мне, раньше ли я когда-нибудь обслуживал и использовал.

- А имя этой медсестры? Теперь он сидел за столом, держа карандаш наготове.

- Тереза.

Он обнаружил на лице, ничего не говоря, только приподняв его брови, на внешнем проявлении незначительного намека на улыбку. Она знала, чего он добивался.

"Я не могу вспомнить ее фамилию. Мы не были ни в одном отделе. Я просто знал ее как Терезу. В любом случае дело было не только в этом. Меня не раз провожали домой с работы, и всегда естественно, что на нашей дороге стоит жандарм. Они никогда не были там постоянно. За день до моего отъезда напротив стояла машина с обнаруженными мужчинами. Я уверен, что это были полицейские. Вот почему я решил пойти. Я не могу рисковать умереть.

Он выглядел неубежденным, но ничего не сказал, постукивая карандашом по блокноту перед собой. Они находятся на территории Hôtel de Ville, в маленькой комнате, где шум просачивался вместе с солнечным светом вокруг закрытых ставни.

В дверь прибыли, и вышел солдат, протягивая небольшой конверт. Офицер гестапо открыл его, быстро выпустил и положил записку обратно в конверт. Он всегда ей. . _

"Я знаю, что мне было показано оставаться дома и вести себя как обычно, и со мной свяжутся, но я запаниковала. Может быть, я был уверен, что они преследуют меня. Какая польза от меня тогда? Поэтому я и сбежал. Я не убегал. Я использую свою личность, не так ли? Если бы я убегал, разве я бы изменил это?

Он прямо. Вопреки его здравому смыслу, трудно было ей не общаться. Конечно, он бы ничего больше не хотел, чем бы она ни промолчала. Он мог находиться на территории с неповиновением, но не знал, как поступить с ней.

- Расскажи мне о предстоящей вербовке в Париже.

'Опять таки?'

- Да, пожалуйста.

"Я встретил герра Ланге в немецком посольстве в 1938 году. Он проводит обучение в Германии. Он дал мне мои инструкции. Последнее, что я услышал от него, было то, что я должен ждать его.

- Где было посольство?

- Простите? Он впервые задал этот вопрос.

- Я не могу вспомнить точный адрес.

Он выглядел довольным, ощущая присутствие в своей защите.

- Вы не можете вспомнить адрес. Я понимаю. Где это было поблизости?

"Река".

Он фыркнул, встал из-за стола и встал перед ней. Он положил руки на бедра и склонился над ней.

" Везде в Париж у реки. Вам легко сделать лучше, чем это.

- Это было недалеко от прибытия, прибытия д'Орсэ - я это помню. И, конечно же, Национальное собрание было рядом".

"Конечно". Он начал проявлять разочарование. Он весьма оживился от получения предлога, чтобы ударить ее.

'Я вспомнил. Это было на улице Лилль. Вот где это было!

Он вернулся и вернулся к своему столу, собрал документы и отодвинул стул под стол.

- Что ж, теперь вам не придется долго ждать. Герр Ланге уже в пути.

ооо000ооо

Он прибыл в середине дня. Он был ниже, чем она помнила, но с таким же высоким качеством кожи и густыми, зачесанными назад волосами. Он снял бежевый плащ, обнажив хорошо скроенный костюм. Он проворно вошел в комнату в соавторстве начальника гестапо и, не обращая внимания на внимательность, аккуратно положил свой плащ, огляделся в поисках крючка для одежды, который не нашел и повесил пальто на спинку стула за столом.

Офицер гестапо состоялся в дверях, желая остаться причастным к нормальному. Ланге продолжал игнорировать их состав, пока проверял, заперто ли окно и закрыл ли ставни.

- Спасибо, - сказал он начальнику, который все еще не собирался уходить.

Через мгновение он понял намек и резко повернулся к двери.

Ланге подождал, пока эхо шагов начальника давно не стихло, прежде чем подойти к двери, оглядеть коридор и запереть дверь.

Только тогда он признал ее вежливым киевским начальником, который был почти поклоном, когда он подошёл к стулу и поставил его с осторожностью прямо перед ней. Он сидел очень тихо, ничего не говоря. Во время последовавшей тишины она поняла, что больше не слышно артиллерийского огня. Он точно расправил манжеты рубашки, чтобы из рукавов пиджака они работали всего на дюйм. В его запонках был зеленый драгоценный камень. Он используется на дверь.

- Он злится, что ему ни разу не пришлось тронуть тебя. Гестапо, что они потерпели неудачу, если им не удалось кого-то навредить".

- Я никогда не давал повода.

'Очевидно нет.' Повисла пауза, пока он внимательно просматривал массовый документ. - Все пошло не совсем по плану, не так ли?

Она покачала головой. Два года назад это было такой надежной идеей. Всего несколько недель назад она продолжала чувствовать себя преданной и полностью потреблять. Затем до начала доходит реальность того, что это может передаваться. Возможно, в глубине души она никогда не ожидала, что из этого что-то выйдет. Может быть, как подростковая влюбленность, это была всего лишь мимолетная фантазия. Но война принесла с собой страх, который может ранить так глубоко. Так что нет, все прошло не по плану. Она сказала тихим голосом, как будто дело было не так важно.

- Я уже сказал ему. Я был испуган. Я думал, полиция преследует меня. Я не хотел попасть. Вот почему я уехал из города. Послушайте, вы знаете, что французские власти эвакуировали большую часть населения города в сентябре прошлого года. Мне разрешили остаться только из-за моей работы. Я оказался изолированным. Не знаю, о чем я думал, но я боялся".

- И у вас не было никаких сомнений... никаких сомнений относительно вашей миссии?

"Конечно, нет, абсолютно". Слишком быстро. Но вряд ли она могла сказать правду. Конечно, у меня были сомнения. Каждую ночь в течение последних нескольких месяцев я ложился спать с ними и просыпался с ними.

- Вы не должны волноваться. Вполне естественно сомневаться, даже бояться. Все эти опасения, они, вероятно, не воспринимали бы свою роль серьезно, если бы не ощущали этого. Важно то, что вы преодолели этот страх и осознали, что сомнения - это роскошь, которую вы просто не можете себе позволить".

Он наклонился ближе к ней, его тихий голос слегка понизился. Он напомнил ей о молодом священнике в паперти церкви накануне. Он был так близко, что она почувствовала запах твердого табака в его дыхании, а его руки, сложенные вместе, как будто в молитве, слегка коснулись ее запястья.

- Потому что ты знал, Джинетт, ты уже давно прошел, когда мог передумать. В тот день, когда ты впервые пришел ко мне, с тех пор ты был на нашей стороне. В нашем мире нерешительность - роскошь, которая нам недоступна. Помните, вы не подали заявку на работу официанткой в бистро. Это не то же самое, что работать в магазине. Это назначение, которое вы приняли - на всю жизнь".

- Я это понимаю, я...

Теперь он наклонился еще ближе, говоря так тихо, что она наклонилась к нему, что-нибудь услышать. Она изящна запахом одеколона на его лице. Он почти шептал ей прямо на ухо.

- И разрешите вас предупредить. У вас нет другого выбора, кроме как сделать все, что мы просим. У нас всегда бывают люди, которые находятся на вас. Мы будем знать все, что вы делаете. Они здесь, чтобы вас, а также владельцев наших интересов. Ты знаешь, как ты нужен для нас, потому что ты был в этом списке, не так ли? В ту минуту, когда вы придете туда, вы будете замешаны, поэтому ваш вариант - делать то, что мы говорим. Я думаю, вы понимаете последствия, если вы этого не сделаете.

Она выяснила, что у нее удалось улыбнуться, которая, как она надеялась, не выглядела натянутой.

'Конечно. Я был напуган, я действовал неразумно".

Он отстранился от него, откинувшись на спинку стула.

- Так ты продолжаешь говорить. Он поправил костюм, стряхнув с рукава пыльнку.

- Я не могу делать вид, что это не было... неудобством. Когда мы обнаружили, что вы ушли, мы очень разозлились. Вы знаете, что вам было показано оставаться на месте, и мы найдем вас. Но я также сказал, что это может быть в любое время. Тебе вероятно остаться на месте. У нас нет доказательств того, что полиция преследовала вас. Должен сказать, что когда мы внесли вашу фамилию в список лиц, подлежащих задержанию, я не ожидал, что мы вас на самом деле найдем. Я думал, ты сменишь свою личность. Если бы вы действительно обнаружили, что сбегаете от нас, вы бы побывали в пути путешествовали под другим именем, так что я склонен вам верить.

- Итак, вы не должны волноваться. На самом деле дела пошли довольно неплохо. Вы двигаетесь в правильном соответствии, сами того не осознавая. Мы можем извлечь выгоду из ситуации".

Она изящна легкое облегчение. Конечно, она попала в ловушку, но правда в том, что она могла попасть в ловушку похуже. По мере того, как она была в руках абвера, а не гестапо.

'И твоя мать. Как дела у твоей матери?

Легкое чувство облегчения исчезло. Она начала говорить, но он прервал ее прежде, чем она успела начать.

"Она очень волновалась, когда мы навели ее на вес. Как я сказал, она сошла с ума от беспокойства о тебе. Но не волнуйтесь. Мы будем следить за ней.

Я не сомневаюсь, что ты это сделаешь, подумала она.

Ее страх, должно быть, произошло, потому что он похлопал ее по колену, говоря почти ободряюще. Его рука остается на ее колене дольше, чем нужно.

"Вы должны понять, что в мире, в котором вы сейчас находитесь... в том месте, где вы находитесь , - его рука скользнула между ними, чтобы осуществить их поиск, кому вы принадлежите. Вы переходите из теней в тени и приближаетесь к тому, что никогда не может быть уверено в том, кто действительно есть на самом деле. Единственный совет, который я могу вам дать, попадает в том, что, начав это путешествие, продолжайте идти в том же дополнении. Не сомневайтесь, не колеблйтесь. Продолжать идти. Ты понимаешь?

Не ожидая ее ответа, он обошел стул за столом и взял свой портфель. Он положил его на стол и вытащил пачку бумаги, сложив их в аккуратную стопку.

- Вот, - он похлопал по стопке бумаги, - у нас твоя жизнь новая. Твоя новая личность, все. Мы, конечно, надеялись, что у нас будет больше времени, чтобы подготовить вас, но, как мы обнаружили, на войне все происходит таким образом непредсказуемым образом.

Он снял пиджак и закатал рукава. Он был готов приступить к работе.

"Нам нужно двигаться быстро. Мы останемся здесь еще на четыре двадцатых часа, а затем отправимся в Европу на Востоке. Мне нужно время, чтобы проинформировать вас, и вы должны узнать свою новую личность. В идеале у нас было бы более двадцати четырех часов, чтобы сделать это, но обнаружилась непредвиденная возможность, и было бы глупо проводить операции не по правилам".

Она красавица себя больной. Хотя Ланге была так же очаровательна, как и при первой встрече с ним, это не компенсировало того факта, что план, который он наметил два года назад и который с тех пор уточнялся и над веществами действовал, действительно должен был присутствовать в действии. Она не была уверена, что когда-либо считала, что это ЕСТЬ. Теперь она ничего не могла сделать. Она больше не могла бежать.

- Вы говорите, что мы идем на восток. Куда мы идем?

Ланге полез в свой портфель и вытащил карту, которую начал активировать. Он разложил его наполовину перед ней и взял на порт к северо-востоку от Абвиля.

'Здесь. Дюнкерк.

ооо000ооо


В ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ

Лондон,

апрель 1941 г.

Спрятанная на небольшой дороге к югу от Уондсворт-Бридж, к западу от Клэпхем-Коммон и достаточно близко к Лавендер-Хилл и Тринити-роуд, чтобы уловить гул военного времени, располагалась Королевская патриотическая школа Виктории. Прошло два года с тех пор, как его захватили на острове, и красивое здание из зеленого камня теперь служило совсем другой цели. Теперь это был дом Лондонского приемного центра, и его гостеприимное имя скрывало истинную роль. После падения Франции и после Дюнкерка 150 000 увеличили из Европы бежавшие в риске несчастья. Их заразили в центрах приема по всему Лондону, и очень редкое меньшинство, случаи, которые не были полностью совмещены, стали следствием лондонского центра приема, чтобы встретиться со следователями МИ5.

И вот в Королевской Патриотической школе Виктории ранним не по сезону скучным и холодным апрельским утром двое охранников отперли одну из камер без окон в южном дворе, и ее воспитанница впервые за почти десять дней увидела краткий проблеск света. часы. Знакомый теперь с рутиной, он услужливо протянул руки, чтобы его надели наручники, и подождал, пока ему на глаза наденут повязку.

А быстрый потом ходьба. Торопясь за руки охранников на всех локте, он мог предвидеть, когда нужно будет сделать поворот, когда нужно будет подняться по ступенькам или, что чаще, спуститься, каждый раз, когда необходимо пройти по покрытию ковром коридорам и войти в дверные проемы. Они поступили в палату, которая, как он предположил, должна была находиться в подвале главного здания, хотя он не мог быть в этом уверен, точно так же, как он уже не мог быть уверен, сколько времени он там оказался или какой сегодня день .

Его ввели в комнату и посадили перед стулом. Только после этого сняли повязку вместе с наручниками. Он стоял неподвижно, ошеломленный и дезориентированный, моргая в желтоватом свете, низко висевшем прямо перед ним. Из-за своей слегка сутулой осанки он казался еще ниже, чем был на самом деле. Его наиболее заметные черты были длинными руками, безвольно свисающими по бокам, пальцы нервно играли с манжетами чего-то вроде специально для него связанного кардигана, но без выявления нежности. Он до сих пор не мог выкинуть из головы то, что услышал от охранников в первую ночь здесь. Одна пара охранников передавалась другой паре и они болтали, очевидно предполагая, что бельгиец спит.

- А какой же он тогда, Берт, этот бельгиец?

- Жалкий малый, Алан. Крысоподобный, но без хитрости.

Это его очень перестроило. Теперь один из охранников толкал его на стул, а затем оба охранника двинулись за его спиной, вне поля зрения. Он снова моргнул, чтобы привыкнуть к тускло американской комнате, разглядев впереди длинные, за домашними животными двое мужчин.

Так прошел четырнадцатый допрос бельгийца, который, по его оценке, длился не более недели. Как и всегда, он старался вести себя правдоподобно, как и предполагалось от невиновного, но обиженного человека.

Старший из двух мужчин перед ним был замечен, кто обращался к нему. Выглядел он знатно, возможно, лет пятидесяти. По факту, как он говорил по-фламандски, бельгиец предположил, что он голландец, хотя и не был в этом уверен. Он также свободно говорил по-французски и по-английски, хотя первый раз использовался только один раз в первый день, и тогда в Германии не было ни намека на валлонский. Перед голландцем была только пепельница, никаких записей и даже ручек. Он постоянно курил и время от времени экспериментировал с сигаретой, от чего бельгиец всегда отказывался. Большая часть допроса велась на английском языке, не в последнюю очередь для человека, сидевшего рядом с голландцем и никогда не обращавшегося к нему. Англичанину на вид было за сорок, перед ним были разложены записные книжки и папки, о которых он постоянно упоминал в манере, которая смущала бельгийца, что, как он догадался, была идея. Были две вещи, которые бельгиец заметили в англичанине: его рост и лицо, которое никогда не выдавало ни малейшего проявления эмоций. Если вы внимательно посмотрите на англичанина с его стрижкой, немного более длинной, чем у большинства людей вокруг него, то вы поймете, что он красивый мужчина, подумал бельгиец. Но от него трудно отыскать какую-либо деталь его лица. Допрос времени от времени прерывался тем, что англичанин качал головой, вздыхал или прекращал вопросы, чтобы перейти к истории с голландцем, отвернув голову от бельгийца.

Когда сегодня вышел допрос, бельгиец заметил другой тон в голосе голландца. Он предположил, что это очередная уловка, но его голос звучал более грустно и даже немного весело. Бельгиец сосредоточился на своем дыхании. Он сосредоточился на отзыве о том, чему его учили:

Вдыхайте и выдыхайте глубоко, говорите медленно и развивайтесь, прежде чем это возможно на любой вопрос, даже самый простой, чтобы никогда не предупреждать изменения вашего поведения. Придерживайся своей истории. Верьте в свою историю. В этом случае им будут переданы сообщения.

Если через неделю у них не будет ничего, чем можно было бы ударить вас, то все, что у них будет, это то, что вы им скажете. Чем дольше вы продержитесь, тем в большей безопасности вы будете.

- Доброе утро, Вермёлен, - сказал голландец. - Позвольте мне подытожить, к чему мы пришли. Англичанин смотрел на него, не моргая.

- Вы прибыли в Англию в мае 1940 года после падения Дюнкерка. Вы заразились в нашем приемном центре в Кристал Пэлас, где вы получили допуск службы безопасности. Затем вы нашли жилье в ночлежке в Эктоне на западе Лондона, где с тех пор и живете. Вы работали в различных полуквалифицированных профессиях, хотя вы, конечно, квалифицированный юрист в своей родной Эстонии".

Бельгиец прям.

- Вы вели предписанную жизнь, мистер Вермёлен, не так ли?

Бельгиец снова заболел, медленно накапливается с мыслями. Он был уверен, что впервые разглядел улыбку на лицедомца. Англичанин наклонился вперед.

- Но, мистер Вермёлен, мне не нужно, чтобы вы нас успокаивали. Мы это знаем сами! И я должен сказать вам, почему?

У Вермюлена не было времени ответить.

"Видите ли, мы очень внимательно наблюдали за тем, как вы покинули Хрустальный дворец. Вы так и не получили доступ к секретному сервису, как вы думали. Мы, как здесь говорили, ждали удовольствия от вашего общества еще до того, как вы покинули Бельгию. Должен ли я сказать вам, почему?

Бельгиец поймал себя на том, что кипит, хотя инстинкт подсказывает ему, что не следует ловить на такой вопрос.

- Ты - одно из жалких созданий жизни. Он повторил это предложение по-фламандски. Бельгиец был шокирован и боялся, что показывает это. До сих пор голландец всегда был приличным, даже вежливым в манерах и тоне.

- Посмотри на себя, Вермёлен. Сколько тебе лет? Сорок три. Ты выглядишь на десять лет старше. Ваша кожа настолько бледна, что кажется, что вы никогда не были на свежем море. И, вероятно, прилично поесть у вас не в привычках. Как мы можем судить, у вас не было общественной жизни. Кто захочет жениться на тебе, Вермёлен? Тебе вообще нравятся женщины, Вермёлен? Кто захочет быть твоим другом?

Вермёлен цветок, как слезы навернулись на его глаза. Никогда в жизни он не слышал таких личных замечаний, как эти, по случаю, не так прямо. Он всегда предполагал, что эти люди в офисе в Брюсселе сделали их, но это было за спиной. И его соседи. Даже некоторые люди в церкви. Он должен оставаться спокойным. Это была уловка. Он был предупрежден об этом. Это было доказательством того, что у них на него ничего нет, контролирующего он себя успокаивать. Что сказал инструктор? Не реагируйте на обиды. Это будет признаком того, что у них ничего нет на вас.

"Вы провели время либо на работе, либо в церкви, либо в своей маленькой квартире, играя со своим радио и граммофоном. Выдали заявку на вступление в Свободные бельгийские силы, когда прибыли в эту страну, но, конечно же, знали, что вам от кого-либо. Вы слабый человек; вы не представитель арийской расы, к чему вы так стремитесь, не так ли? А эта история о том, что вы юрист? Вы были клерком в юридической фирме в Брюсселе и даже не очень хорошим клерком. Вас годами не повысили, и вы, конечно, винили в этом еврейском партнере, не так ли? Немецкая 6-я армия даже не сняла обвинения после того, как они поступили в Брюссель семнадцатого мая прошлого года, прежде чем вы прибыли в дверь генерала фон Рейхенау, обсуждали услуги. А что ты был в виду? Иногда вы очень старший клерк, а другие клерки работают на вас. Мы проводим свое время, осуждая суд и социалистов, помогая нацистам в оккупации вашей страны и вводя в свою жалкой жизни малую становясь кем-то важным. Но ты сделал одну ошибку.

Была долгая пауза. Он не имел понятия, что голландец знал о некоторых вещах, о которых он сейчас говорил.

- Ошибка заключалась в том, что вы приобрели своим новым хозяевам, что вы бегло говорите по-английски, вероятно, ваш настоящий талант том, мистер Вермёлен. Мы знаем, что в начале 1930-х годов ваши работодатели отправили вас сюда на английский время для работы в офисе своих лондонских партнеров, не так ли? Так что, когда немцы узнают, что Арнольд Вермёлен не только энергичный сотрудник, который переводит радио, но также прекрасно говорит по-английски и хорошо знаком с Лондоном, они могут выполнять прекрасную роль здесь, в Лондоне!

Теперь Вермёлен решил развернуть единственную карту, которая у него осталась, хотя он должен был остаться, что она была помятой и малоценной. Последнее, что сказал ему инструктор: если вы встретились, что на допросе что- то идет не так, дайте им что-нибудь. Признайтесь в промахе, признайтесь в мелком обмане. Был внешний шанс, что это может сработать, но его уверенность не встречалась. Его голос дрожал; он сказал, что звучал слишком нетерпеливо, чтобы угодить.

- Это правда, сэр. Я солгал о том, что я юрист. Мне было стыдно, что у меня всегда была лучшая квалификация, и я подумал, что если люди поверят, что я юрист в Европе, то они отдадут мне здесь роль, которая лучше соответствует моим навыкам. Мои работодатели в Брюсселе никогда не давали мне шанса. Они всегда продвигали молодых друзей семьи, но никогда не меня. А радио? Это было слушать музыку. Это преступление?

- Итак, как мы говорили: мы ждали вас. И снова голландец проигнорировал ответ Вермюлена.

- Вы сделали достаточно шума в нацистском штабе, когда впервые появились там, привлеките к себе внимание. Неужели вам не приходило в голову, что у нас там могут быть свои люди? И мы знали, какова будет твоя роль. Вы не собирались шпионить сами. В соответствии с ролью вашего назначения клерка будет заключена в том, чтобы быть каналом, по доступной информации, полученной более активным немецким вирусом, будет передаваться нацистам. Другими словами, вы не занимались бы шпионажем сами, а передавали бы информацию от агента, который этим раньше был. Возможно, кто-то не может отправлять свои собственные сообщения. Не могли бы вы прокомментировать этот момент, мистер Вермёлен?

- Я не немецкий шпион, сэр, это смешное зарядие; Я все время вам говорю, что я невиновный беженец...

"Правильно, невинный беженец, который хочет только помочь в освобождении своей страны от нацистской оккупации. Очень замечательно, я уверен; мы слышали это за последнюю неделю. Мы очень хорошо знакомы с коллективом, мистер Вермёлен. Позвольте мне продолжить. Наша информация заключалась в том, что вы создадите тем, что мы назвали "спящим". Какое-то время вы ничего не будете делать. Вы прибыли в эту страну без рации, поэтому мы знали, что только когда ваш агент будет готов передать информацию, вы получите рацию из того места, где она была спрятана. А до тех пор вы будете вести, как я говорю, предписанную жизнь. Но тогда вы получите сигнал, который сообщит вам, что ваша жизнь в качестве активного нацистского агента должна начаться. Вероятно, мы понимаем, что этот сигнал исходил от вашего агента, когда у них была информация, которую они хотели передать владельцам. Хотите прокомментировать продвижение кампании?

Бельгиец покачал головой. "Это просто неправда..."

- Две недели назад мы последовали за тобой в Оксфорд. Вы использовали все старые уловки, чтобы убедиться, что за вами не следят, но вы не были очень осторожны в этом. Например, в Оксфорде вы исчезли в разных местах на автобусе и постоянно осматривались назад. Так себя любит. Мы предлагаем, что ваша цель визита в Оксфорд была забрана радиодоступом, спрятанным в этом районе. Конечно, как только у вас будет обнаружение, мы вас захватим и с наличием доказательствами убедимся в том, что это правда.

- Я говорю вам, что это неправда. Я посетил Оксфорд, чтобы увидеть достопримечательности и...

- ...и архитектура, которая вас особенно интересует, да, я слышал об этой неделе, мистер Вермёлен. Вы продолжаете заботиться о нас. Позвольте мне продолжить. Наш план провалился, не так ли?

Англичанин слева от голландца кашлянул и поправил.

- Вы явно очень нервный человек, мистер Вермёлен. Очевидно, вы сейчас нервничаете. Это понятно. Вас допрашивают. Но я думаю, что ваш общий характер нервный, не так ли? Потому что это происходит в Оксфорде, когда вы, как мы полагаем, предлагаем забрать свой экземпляр? Ты болен. Не тактично. Вы не нашли ни туалета, ни тихого переулка. Вас тошнило на улице, привлекая к себе внимание. И, как мы все знаем, один из людей, пришедших посмотреть, из-за чего вся эта суета, был активным сотрудником плотности полиции, который решил допросить вас. Когда он запросил ваши документы, то-то не удовлетворился и решил отвезти вас в полицейский участок, чтобы проверить их дальше. Может, из-за твоего нервного поведения он что-то заподозрил, не знаю. Я думаю, это потому, что вы иностранец, а британская полиция всегда с подозрением относится к иностранцам. Так что наши планы, то есть ваш план и наш план, были разрушены этим переусердствующим полицейским. Если бы он был задержан своими делами, думаю, вы были бы задержаны к радиопереговору. Итак, еще раз, где этот массив, мистер Вермёлен?

- Уверяю вас, изъятия нет. Я не знаю, о чем вы говорите.

"Теперь мы подошли к интересным событиям. Радиопередача очень важна, если вы отправите сообщения. Это очевидно, как вы, я уверен, знаете, мистер Вермёлен. Но что также важно, так что это код, в котором вы предлагаете отправить это сообщение. И именно в связи с этим у нас сегодня для вас есть новости.

Голландец закурил еще одну сигарету. Теперь между бельгийцем и вопрошающим висел тонкий туман серо-коричневого дыма. Англичанин откинулся на спинку стула, не отрывая взгляда от бельгийца, но его черты померкли, когда он удалился от света.

- Вы оцените, что только вас арестовали в Оксфорде, мы нашли вашу комнату в Эктоне. Выдерживали его очень аккуратно, мистер Вермёлен. Вы говорите простую жизнь. У тебя не было много имущества, и мы смогли очень точно изучить все, что у тебя было. Это то, на чем я специализируюсь. И до вчерашнего вечера мы не нашли ничего уличающего.

Он повторил последнюю фразу по-фламандски.

Еще одна пауза. Бельгийцу стало плохо. " До вчерашнего вечера ", - сказал голландец. Что он имел в виду под этим? Он раздумывал, говоря ли что-нибудь сейчас, или это была еще одна уловка, которую использовал голландец.

- Вы религиозный человек, не так ли, мистер Вермёлен?

Бельгиец поймал себя на том, что кивает.

Голландец потянулся к портфелю, стоявшему на полу позади него, и достал изрядно потрепанную книгу в кожаном переплете. Бельгиец невесты, как участилось его дыхание. Он не мог себе представить, что они не могут его услышать.

'Библия. Фламандская версия. Очень набожный. Мы нашли его у убитых. Я очень внимательно прочитал вашу Библию, мистер Вермёлен. Должен признаться, что я сделал это впервые за много лет. И тут я кое-что заметил, мистер Вермёлен. Маленькие уколы, сделанные под первой буквой первого предложения некоторых глав. Очень преднамеренные оценки. Это не ошибки. И только под первой буквой предложения первого майора, больше нигде. И вот оно. Ваш код! Вы будете пересылать номера глав, и ваши контроллеры поймают из набора номеров глав, которые вы выбрали, и в порядке, куда вы их отправили, что это за сообщение. Это умно, но это было недостаточно умно. Итак, вы обнаружили, что у нас есть доказательства. Он швырнул Библию на стол.

Впервые бельгиец ничего не мог сказать. Он не знал, что ответит. Его уверили, что никто не сможет найти следы в будущем. Он не мог понять, как голландец их заметил. Даже ему было трудно найти их, и он знал, что они были там. Ему некуда было идти.

Голландец теперь покинул своего более разговорного стиля и твердо заговорил на родном для бельгийца фламандском.

"Вермель. С начала войны я допросил десять человек, которые оказались нацистскими шпионами. По моим ощущениям, в ряде случаев улики против них не были обнаружены, как против вас. Восемь из этих мужчин были казнены. Текущий интервал между ВИЧ-инфекцией и казнью составляет около пяти недель. Хочешь задать мне вопрос?

Плечи бельгийца поникли. Он был в ужасе. Он не сомневается, что у него ничего не получится.

- Помочь вам с неизбежностью, Вермёлен? Что вам действительно нужно знать сейчас, так это то, что случилось с двумя шпионами, которых не казнили. Рассказать? Голландец вернулся к английскому языку. Его тон стал менее агрессивным. Это было почти дружески.

Вермёлен эд.

"Они пришли к нам на работу. Продолжайте рассылать немцам информацию, но на эту раз неправильную информацию. Вы бы на самом деле не сделали этого сами. Но, конечно, нам нужно ваше сотрудничество. Он нужен нам, чтобы определить местонахождение возникновения, найти правильную скорость и время, когда они ожидают ожидаемого от вас, а также правильное использование кодов. Ты нужен нам для всего этого. И никаких уловок, никаких нарушений в процедурах, которые предупредили бы немцев о том, что вы попали в плен. Мы бы скоро это заметили, и это было бы тебе смертным приговором.

- Ты можешь себе представить, каково это, Вермёлен, когда изначально тебе говорят, что последняя твоя апелляция против казни отклонена и что ты умрешь на следующее утро? Может ли вы представить, каково это - пережить крайний день, а потом и эту ночь? Кому ты напишешь Вермюлену... кому-нибудь? Будет ли вы все еще верить достаточно, чтобы Иметь возможность молиться? И тогда, когда вы видите, как через окно камеры начинает подниматься солнце, вы будете внимательны к звуку, но тогда даже вы не услышите их, пока они не окажутся в движении. Я был свидетелем казни некоторых моих шпионов. Это не очень приятное зрелище. Выражение страха на лице человека со свободными руками остается с вами навсегда. Если я сейчас закрою глаза, я представлю их отчаянно оглядывающихся в поисках кого-нибудь, кто мог бы их утешить, просто ради улыбки. Они знают, что они должны стать нацистскими агентами. Расстояние от камеры до виселицы очень короткое, но я обещаю вам, что это будет самая длинная прогулка в вашей жизни. А потом они свяжут вам ноги и наденут капюшон на голову, и это продлится еще одну жизнь. Только вы будете знать приглушенный страх, когда вы почувствуете свое горячее дыхание рядом с вами, и необходимость задерживать дыхание, когда вы ждете, пока достаточно люк".

Голландец сделал паузу, закурил еще одну сигарету, и туман между ними сгустился. Впервые бельгиец обнаружил малейший след улыбки на лице англичанина, прежде чем она исчезла, когда он снова откинулся в тень. Бельгиец был уверен, что находится на грани физического контроля. Ничто из того, что сказал ему инструктор, не пострадал к этому моменту. Голландец не торопился заниматься, внимательно осматривая зажженный кончик сигареты с разных сторон, прежде чем снова взять его губу и глубоко затянуться. Он снова проверяется на бельгийца. Теперь он мог видеть это в его глазах. Был момент, когда их глаза сказали ему, что все кончено. Обычно это было довольно внезапным осознанием того, что они знали, что игра проиграна. Часто этот обреченный взгляд появлялся до того, как человек сам это осознавал. С тихим устойчивым он снова заговорил.

- Итак, что мне нужно знать, мистер Вермёлен, так это то, хотите ли вы иметь доступ к восьми агентам в безымянных могилах под стенами британской тюрьмы, или вы хотите получить к тем двоим, обнаружение обнаружения всех еще целей?

Вермёлен рыдал так сильно, что не мог нормально говорить. Это были сильные рыдания чистого страха.

- Видишь ли, Вермёлен, мне кажется, немцы считают тебя клерком, не более того. Я думаю, твоя роль в том, чтобы помочь другому агенту. Возможно более важное. Я могу ошибаться, но это мои предположения. Я прав?

Бельгиец изо всех сил контролирует свое дыхание, прежде чем он смог говорить.

"Я никогда не был нацистом, сэр, меня одурачили. Произошло недоразумение, сэр. Я хотел помочь Эстония. Это такое облегчение, что я могу тебе сказать правду и рассказать тебе".

Теперь он умолял, протягивая руки к туалету мужчин перед ним. Он не знал, что такое страх или облегчение. Его трясло, и голос его дрожал.

"Я не ненавидел судебного заседания. Мендельсон - один из моих любимых композиторов и мой дантист - он еврей. Уверяю вас, я никогда не давал немцам никакой информации. Я обещаю вам, сэр. Я всегда полагаю, что в ту минуту, когда агент накапливается в мне, я связываюсь с тканями. Даю слово.

Теперь он рыдал, слезы катились по бледному лицу с плохим здоровьем. Голландец привык видеть, как мужчины борются за свою жизнь. Его работа заключалась в том, чтобы довести их до такого состояния. Вы ломаете их, пока они не становятся более уступчивыми, чем младенец. Дальше можно хотеть делать с ними что. Сколько бы раз он ни видел, как это происходит, это было не менее поучительно.

Впервые за это утро, если это было утро, он встал, обошелся и столкнулся с бельгийцу. Теперь его расположение было дружелюбным. Он положил ему руку на плечо и тихо заговорил с ним по-фламандски.

- Как его зовут, Арнольд? Агент. Как его зовут?

- Я не знаю слова по-английски... пироги ... это птица... - громкими между рыданиями говорили Вермёлен, изо всех сил имеющихся отдышаться. Он отчаянно пытался закончить фразу, как будто от этой зависимости его жизни.

- Сорока, - сказал голландец. " Une pie " по-французски означает "сорока".

"Один для печали". Это был англичанин, впервые заговоривший вслух.

'... и он не человек. Это женщина. Голос бельгийца теперь звучал нетерпеливо. Он хотел показать, что делает все возможное, чтобы помочь.

После этого бельгиец, который всю прошлую неделю был таким молчаливым, возможно два дня почти не умолкал.

ооо000ооо


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Лондон,

май 1941 г.

Поздно вечером в четверг, 1 мая, пятеро сразу же мужчин собрались в залитой солнцем большой дом за Хэм-Коммон на юго-западе Лондона. В море висел первый намек на лето, и под безоблачным небом день естественно теплым. Окна были закрыты и зарешечены, как всегда, а это входило, что воцарилась тишина, когда мужчины вошли в комнату, была намного больше, чем нужно, но это была самая охраняемая комната в очень надежном здании.

Голландцы и англичане сели рядом, трое других мужчин углублялись за каждым в комнату и углублялись напротив них.

Заметно крупный мужчина опустился в кресло напротив голландца и англичанина, а двое других мужчин духовлись по бокам. Как и многие мужчины его телосложения, он двигался осторожно и изящно. Он заговорил первым, обратившись к человеку слева от него.

- Жан-Луи, могу представить вам полковника Виссера и капитана Эдгара? Полковник Виссер провел большую часть своей карьеры в собственном Deuxième Bureau, а также в своей родной голландской разведке. Теперь он наш главный следователь в лондонском приемном центре в Клэпэме, о чем я вам вращался. Он наш лучший источник новобранцев. Капитан Эдгар - один из моих главных офицеров здесь, в МИ-5. Полковник Виссер, капитан Эдгар, Жан-Луи здесь, чтобы исследовать интересы Франции в изгнании. Он голландцу и англичанину по очереди, перекладывая блокнот на коленях.

- Еще один успех, я так понимаю?

Оба мужчины начали говорить вместе. Щедрым жестом руки голландца случился капитану Эдгару продолжить.

- Действительно, сэр. Еще триумф полковника Виссера, если можно так сказать один. довольно мастерски. Бельгиец был жалким негодяем, но он продержался с нами очень долго, чего можно было ожидать. Проклятый полицейский в Оксфорде. Вполне возможно, что мы были в ярдах и даже поблизости от того, чтобы поймать Вермюлена с поличным с блоком. Затем приходит Вермёлен, и его рвет на улице, полицейский арестовывает Вермюлена, и вся операция проваливается. Без чертового переноса, извините за мой язык, у нас на Вермюлене ничего нет. Непростая работа у нас была.

- Видите ли, профессор Ньюби, - теперь говорил полковник Виссер, перебивая капитана Эдгара и обращаясь прямо к стоявшему перед ними крупному мужчине, - он был хорошо обучен. В точку. Они всегда хорошо обучены; немцы знают, что делают. Но важно, где эта точка. Вермёлен знал, что у нас нет на него улик, и по ходу допроса его уверенность возрастала - и не без оснований. Без регистрации у нас был гражданин Эстонии, который проживал в этой стране чуть меньше года и в то время не встречался с врагами. Все его имущество было проверено, когда он въехал в эту страну, и тогда оно было оформлено. У него не было причин подозревать, что у нас есть что-то на нем сейчас. У него было достаточно ума, чтобы сделать то, что ему сказали. Я сталкиваюсь с этим все время. Придерживайся своей истории. Если у них есть что-то против вас, вы скоро об этом узнаете. Вы почти можете видеть, как шевелятся их губы, когда они повторяют это про себя".

Голландец прочистил горло. Он отчаянно хотел закурить, но его предупредили об отвращении к нему профессора.

"Они даже использовали классический прием Абвера, намеренно встраивая его изъян в истории. Идея в том, что мы думаем, что заметили что-то против него, но он готов к этому и в конце концов признает это, и тогда это кажется не таким уж важным. В его случае он притворялся адвокатом. Мы забеременеть, что он всего лишь клерк. Он утверждает, что это была его возможность стать кем-то, что не было намерения причинить вред, и тогда мы сами должны думать, что, возможно, он на деле не шпион, а просто дурак".

Голландец оказался, как пачка Players Navy Cut, его тяжелеет в кармане рубашки.

- Значит, через неделю после допроса он, бывало, чувствовал себя довольным. И по мере того, как он чувствовал себя более того, тем больше волновался. Я был уверен, что он должен был привезти с собой в Англию что-то компрометирующее. Передатчик прилетел бы отдельно, десантировавшись с парашютом или каким-либо другим путем, а затем стал бы для него, но он бы взял с собой какую-то кодовую книгу. Невозможно, чтобы он был таким чистым. Наша информация из Брюсселя была настолько хороша, что мы знали, что он был агентом. Так что я сам прошел по всем его вещам. Каждую ночь после допроса я все перебирал, хотя мои люди уже в Америке все обыскали. Библия была последней вещью, которую я смотрел. Это было умно. Булавочные уколы встречались только на полпути к Исходу, и я полагаю, что заметил первый только потому, что моя настольная лампа все еще была включена, когда солнце взошло в окно, и эта комбинация света каким-то образом исходила следы. Божественное провидение.

Это упоминание, вероятно, не понравилось сидевшему против него профессору богословия.

- Вот оно. Мы предъявили ему эти улики, и тогда это действительно было незначительной зависимостью времени".

- Тогда он будет работать на нас?

- О да, действительно, профессор. Теперь говорил капитан Эдгар. Его высокая фигура наклонилась вперед в низком кресле, приблизив его к экстремальному трему и поместив перед полковником Виссером.

Полковник Виссер описывает судебную казнь мастерски. Это, безусловно, помогло. Я думал, что Вермёлен сейчас же теряет сознание. Хорошая работа, у парней не слабое сердце.

Профессор Ньюби продолжал смотреть на капитана Эдгара еще раз после того, как он закончил. Он вернулся к французскому слева от него.

"Жан-Луи. Нас называют "комитетом двадцати" из-за двух римских цифр ХХ. Они заменяют собой слова "двойной крест", отсюда два ХХ, которые также переводят "двадцать" на латынь, как я уверен, вы знаете. Винт . Наша роль в Комитете Двойного Креста или "комитете двадцати", как вы можете иногда слышать его название, состоит в том, чтобы выявлять высокую вероятность обнаружения, встречающихся у двойных агентов. Полковник Виссер наш лучший источник новобранцев. Другими словами, найти их, а затем убедить работать на нас. Итак, что мне нужно узнать от полковника Виссера и капитана Эдгара, так это мы можем вернуть Арнольда Вермюлена.

Сразу заговорил капитан Эдгар. - Вы можете вернуть Арнольда Вермюлена в измененное состояние, профессор. Влево, вправо, вверх-вниз, наизнанку. Вы можете это. Он твой, делай с ним, что хочешь.

- Вы разделяете эту дату, полковник Виссер?

Голландец колебался, взвешивая свои слова, что резко контрастировало с концом капитана Эдгара. - Действительно, профессор. Но у меня было бы серьезное внимание.

'Который?'

- То есть сам по себе Вермёлен представляет лишь второстепенный интерес. Мы мало что можем получить от него. С момента прибытия в эту страну он не участвовал ни в каком шпионаже. Его реальный интерес для нас - это способ добраться до основного агента, который вызывает кодовое имя Сорока. Мы не должны делать ничего, что поставит под угрозу наши шансы получить ее. Для этого нам нужно очень осторожно обращаться с Вермюленом.

- Какой он парень?

"Он, как говорит капитан Эдгар, и это слишком очевидно для любого наблюдателя, слабая и жалкая личность. Он одиночка. Маленький человек, поглощенный и, возможно, обидимый, завистью и предубеждением. Он увидел в случайном эфире Германией идеальную возможность стать кем-то, возможно, началом в своей жизни. Однако мы не должны ошибаться, недооценивая его. Этот человек не полный дурак, как бы нам не хотелось так думать. У него есть свои предпочтения стороны. Помимо свободного владения английским распространением, у него есть возможность упрямства, у него есть обязательства".

- Что вы имеете в виду, полковник? Это был человек от профессора, который до этого момента был занят конспектированием.

"Несмотря на то, что мы о нем думаем, он все же вызывался немцами. Может быть, он не собирался рисковать своей жизнью в качестве шпиона в этой стране, но все же им двигала какая-то идеологическая приверженность нацистскому делу. Мы должны доверять ему, если попадем в "Сороку". Она наша настоящая цель. И я не уверен, насколько мы можем доверять Арнольду Вермюлену.

Полковник Виссер капитана Эдгара справа от себя. - Мы хорошо поступили, получили от Вермюлена. Но без Сороки это ничего не значит.

- Что мы знаем о Сороке? Это был француз слева от профессора.

- Мы знаем, что Сорока важна, - сказал Эдгар. "Мы знаем, что она женщина и что она француженка. Кроме этого, мы ничего не знаем. Ничего такого.

- Несколько сужает круг, - сказал профессор. Остальные коротко улыбнулись. Наступило молча продолжительное. Солнце уже село, но в комнате было еще слишком тепло и совершенно тихо. Профессор Ньюби заговорил первым.

- Запишите меня, если я ошибаюсь, Жан-Луи, но разве не было увеличения исхода населения после того, как немцы захватили Францию?

Жан-Луи говорил смиренно, опустив голову, что менее любезные наблюдатели, чем те, кто страдает в комнате, могли вообразить, что это было от стыда. "Население Франции составляет сорок миллионов человек. По известным оценкам, до четверти населения покинуло свои дома во время немецких вторжений. Население Парижа насчитывает три миллиона человек, прежде чем немцы прибыли в него 14 июня. Когда они действительно выиграют, там будет уничтожено меньше миллионов. Такие города, как Шартр, откуда родом семьи моей жены, Труа и Эврё в Нормандии, просто опустели.

- Видите ли, картина хаоса, - сказал профессор. "Полный хаос. Четверть кровавого населения на дороге, какого-то большого порядка, десятки тысяч французских усиливаются здесь и немцам подсунуть среди них одного-двух агентов... но это было проще всего на свете и Виссер действительно поймал некоторых из них. Извини, Жан-Луи, но ты понял, что я имею в виду. Мы ищем иголку в пресловутом стоге сена".

- Как вы предлагаете найти ее, Виссер? - выбран француз.

В этот момент и Виссер, и Эдгар улыбнулись и откинулись на стулья.

- О, мы прекрасно знаем, как ее найти. Эдгар улыбался и вынимал карту из кармана пиджака.

- Видите ли, - добавил Виссер, когда капитан Эдгар положил и разложил карту на столе возле двери, - Арнольд Вермюлен оказал большую помощь, чем мы могли себе представить.

ооо000ооо

Следующий день отчета для Арнольда Вермюлена особенно рано. Он был один в своем захвате в Королевской патриотической школе Виктории с тех пор, как накануне закончился его допрос. Если не считать охранников, проверяющих его два раза в час, а иногда и больше, он был один в своих мыслях.

Было проверено чувство полного облегчения: кратко допросы закончились; что они обязаны пощадить его жизнь в обмен на его согласие на работу на них и облегчение в связи с окончанием его войны. Он никогда не собирался заходить так далеко. Он просто хотел показать этим евреям, что они больше не могут идти своим путем. В своих самых страшных кошмарах он и представил себе не мог его, что они просят стать для них активным шпионом. В Англии. Это была нелепая идея. Здоровье его было не на высоте. Весь прошлый год он ждал стука в дверь.

Чувство облегчения общения здесь выспалось впервые с моментами, но ненадолго. Он проснулся весь поту и охваченный ужасными мыслями. Что, если это неправда? Что, если они обманули его? Может быть это уловка? Следующие пару часов он провел, взял я себя, что без Сороки он бесполезен для них и что он единственный человек, который может дать им Сороку. Он расслабился и даже успел съесть всю похлёбку, которую ему принесли рано вечером, вместе с хлебом, который не был похож на хлеб, и сухой пудинг. На этот раз он действительно попал в глубокую дыру, в остатке до тех пор, пока дверь камеры не распахнулась в пять утра.

Маленькая камера, пропитанная запахом нового бетона, была скрыта двумя охранниками, двумя другими мужчинами в другом внешнем формате и высоком английском, который выглядел на всех допросах. Он сказал.

- Вставай, Вермёлен, мы тебя передвигаем.

Бельгиец стоял в центре камер. Двое охранников двинулись за ним. Один из мужчин в форме, которого он раньше не видел, бросил одежду на кровать.

- Раздевайся и надень это.

Вермёлен был ошеломлен. Он оглядел камеру, улыбаясь в безнадежной надежде, что кто-нибудь в движении ответит на его улыбку. Медленно он начал снимать свою одежду, в которой он заснул и которую ему разрешено носить с места задержания и после осмотра. Он снял кардиган, который мать связала за год до смерти, рубашку и брюки, с которыми уже сняли пояс. Он стоял там в трусах, майке и носках, дрожа от страха и холода раннего утра.

'Продолжать.'

Вермёлен стянул носки, надеясь, что никто не заметит дырки в каблуках, а потом жилетку, выставленные напоказ плотные ноги, небольшой живот, безволосую грудь и рябье плечи.

'Все.'

Вермёлен не мог вспомнить, когда в последний раз кто-нибудь видел его голым. Он оказался совершенно униженным. Он обернулся, надеясь на уединение, но теперь охранники позади могли его видеть. Он был уверен, что один из них улыбается ему. Он снял трусы и показал, как можно быстрее надеть новые брюки, но успел только соскользнуть на платформу и выставиться перед всеми вложенными, чем продлил смущение. Он обнаружил, как слезы снова наворачиваются на его глаза, его унижение было полным.

Он стоял перед мужчинами в дверном проеме, в грубых серых брюках и подозрительных рубашке и сапогах без носков. Охранники сковали ему руки за спиной, и англичане говорили почти небрежно.

- Все пошло не так, как мы ожидали, Вермёлен. Иметь дело с вами по-другому. Подписывайтесь на меня.

С невероятной вероятностью хнычущего Вермюлена буквально выволокли из камеры через двор, который он видел впервые, так как был без повязки на глаза, что, как он, должно было быть зловещим признаком, и втащили в заднюю часть камеры. черный фургон. Его посадили на собранную деревянную скамейку вдоль борта фургона, а по бокам от него собрали двух мужчин в новой форме.

Они приехали больше часов. В начале пути он выбрал у своих новых охранников, его везут, но не ответил " ни слова " сам куда обслуживался тем, что его толкнули обратно на скамейку. Не в агрессивной манере, но это атакло, что его руки в наручниках были прижаты к бортовому фургону, и это причиняло боль. Он знал, что происходит. Они обманули его. Англичане не должны были так себя вести. Теперь они собираются пытать его, и ему больше нечего сказать им. Он рассказал им все, что знал. "Нам облегчают дело по-другому, - сказал англичанин. Остаток пути он провёл, воображая каждый способ, предметы они собирались расправиться с ним, и каждый способ был хуже, чем тот, о чем он думал раньше.

К тому же времени, когда они прибыли в пункт назначения, рассвело. Фургон неожиданно у присутствующих ворот, и Вермюлена подвели к главному входу. На вывеске было написано "Полынь-кустарник", и Вермёлен узнал правду из автобуса. Он жил всего в двух-трех милях отсюда и какое-то время работал в больнице по соседству. Маленькие боковые ворота приоткрылись, и высокие англичане шел впереди них, и его длинная походка подняла, что охранникам удалось торопить Вермюлена, чтобы не отставать.

Они были отправлены в караульного помещения, где быстро обменивались формами, придумали тихие слова и надели кандалы на его ноги. Как он мог разглядеть, он продолжил свой путь через загадку. Он мог ходить в кандалах, но не значительно без шума и ощущения дискомфорта, когда они терлись о грубую ткань его брюк. По длинному коридору с зарешеченными окнами с одной стороны, через двойную пару запертых дверей в огромной, которая казалась пустой фабрикой, но в полумраке Вермёлен не мог разглядеть никаких особых, черт там, естественно, было какое-то крупное оборудование. у дальней стены. Небольшая группа прошла по шершавому бетонному полу к центру помещений, их шаги и цепи Вермюлена эхом отдавались от протяженных стен. Когда они достигли центра, высокий англичанин резко повернулся и пошел к бельгийцу.

В правой руке у него был пистолет, который он поднял, приложив дуло к виску Вермюлена. Бельгиец вырывался, но двое охранников его без труда удержали.

- Теперь ты для нас бесполезен, Вермёлен. Правда в том, что мы вам не доверяем. Вы прошли конец пути.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только судорожным дыханием Вермюлена и эхом отпираемого предохранителя. Англичанин ждал. Глаза бельгийца были широко открыты, как и его рот. Звук не вылетел. Вермёлен рухнул на пол.

Англичанин обошел тело, один раз ткнув его ботинком, прежде чем повернуться к охранникам.

'Уберите его отсюда'.

ооо000ооо

Когда утром того же дня капитан Эдгар пришел навестить Арнольда Вермюлена, он нашел бельгийца, лежащего на металлической кровати, свернувшись калачиком. Когда он увидел, что Эдгар вошел в комнату, он чувствительно отодвинулся от него, так что, когда дверь закрылась, он втиснулся в спинку кровати, в угол двух стен. Они были одни.

- Пожалуйста, расслабься, Вермёлен. Англичанин говорил тихим голосом, но его Вермёлен без труда расслышал.

"Раньше все прошло не по плану, извините". Он произвел впечатление человека, совершенно не сожалеющего. Он придвинулся к стулу, очень близко к Вермюлену. Бельгиец не смог отойти дальше от Эдгара. "План состоялся, чтобы получить доступ к спусковой крючок, вы только услышали томи пустой щелчок и поняли, что пистолет не заряжен. Тогда я бы сказал вам, что это происходит с вами, если вы не сделаете в высшей степени то, о чем мы вас просим. Любые уловки, что-то меньше, чем полное сотрудничество, и это будет ваш судьбой. За исключением случаев, когда пистолет будет заряжен. Исключительно, мы не рассчитываем, что ты там утверждаешь в обмороке, поэтому я и произношу сейчас эту речь.

Вермёлен с готовностью.

- Я просто хотел, чтобы ты понял, насколько мы серьезны. Вы сказали нам в среде, что неоднократно встречались с Сорокой. Значит, она знает, кто ты. Это значит, что без вас мы не сможем добраться до Сороки. Так что теперь вы работаете на нас. А это значит, никаких уловок, секретных никаких предупредительных сигналов, с проверками вы, несомненно, согласились, ничего умного. Когда вы начинаете свою передачу, вы выполняете это по правилам. Если вы имеете какое-либо устройство, например, предполагаемое слово, чтобы утверждать, что вы были востребованы, мы распространили. Просто делай все, о чем мы тебя просим. Если вы этого не сделаете, теперь вы точно знаете, какие будут последствия".

Англичанин встал, оглядывая комнату. "Здесь немного мрачновато. Но вместо этого мы решили переместить тебя в свою ночлежку в Эктоне. Мы почти уверены, что никто не искал вас там, поэтому история будет такова, что вы отправились навестить друга на севере. Не волнуйся, впервые за долгое время, Вермёлен, ты будешь не один. У тебя будет компания. Ваша квартирная хозяйка очень любезно распорядилась, чтобы мои люди заняли все три места в доме. Она думает, что вы важный инженер, и к вам переезжает трое коллег.

Англичанин слишком сильно ударил Вермюлена по ноге, и бельгиец подпрыгнул. - Вот видишь, Вермёлен, впервые в жизни кто-то считает тебя важным! А теперь приготовься, у нас насыщенных дней. Во всех смыслах англичане могут описывать планы на выходные старому другу из деревни.

"Сегодня нам нужно ехать в Оксфорд, не так ли? Поднимите эпизод. А в воскресенье... идем гулять в парке.

ооо000ооо

В первое воскресенье мая десять без одиннадцати на станции метро Ealing Common на западе Лондона вышла женщина двадцать лет пять. Она позаботилась о том, чтобы одеться так, чтобы привлечь к себе минимальное внимание. Ее стройную фигуру и длинные ноги скрывают плащ чуть больше необходимого, скорее поношенный, чем нарядный, но и только. Длинные темные волосы были укорочены шерстяным шарфом. Она вышла со станцией и повернула обратно, стараясь идти не слишком быстро и не слишком медленно. Все в ней ожидало то, чтобы она слилась с окружающим миром. Она была благодарна за возможность подышать свежим воздухом, которую ей дала короткая прогулка в Европе. Путешествие, которое могло бы быть связано с комфортом за три четверти часа, на самом деле началось более трех часов назад в центре Лондона. С тех пор она пошла окольным путем. Пешком, автобусами, пакетами линий метро, ожиданием на станциях и переходом на другие линии. Только тогда, когда она была абсолютно уверена, что за ней невозможно было следить, она начала последнего этапа путешествия, которое осуществляло ее к достижению цели.

В нескольких сотнях ярдов от станции, по другой стороне главной дороги, тянулась узкая полоса парка. "Парк" - возможно, слишком громкое слово. Это называлось садами, но ей казалось, что это скорее широкая полоса травы, проложенная между узкой дорогой позади и главной дорогой. Сады были фактически разделены на две части, разделенные пополам широкими аллеями.

Для всех, кто смотрел на нее, ее темп не изменился, но она немного замедлилась, достаточно, чтобы иметь возможность внимательно изучить большую часть двух маленьких полос парка. Он был там, как и две недели назад, когда она впервые встретилась с ним, и как он был в следующее воскресенье в течение нескольких недель до этого. В тех случаях, когда он был в прошлом, она на самом деле не ходила в парк, а проходила мимо него, чтобы убедиться, что он будет там, когда он будет ей нужен.

Она заметила, что человекек сидит на дальней станции самой скамейке. Рядом с собой он положил свою газету, а поверх газеты положил его шляпу. Он дал понять, что встреча безопасна. Если бы он был в шляпе, но с газетой на скамейке рядом, это отправилось бы вернуться через половину, так как он не был уверен, что все ясно. Если он был в шляпе и читал газету, встречаться было небезопасно, и она продолжала свою прогулку.

Женщина вошла в небольшой парк и небрежно подошла к скамейке. В парке больше никого не было, правила, никогда и не было. Это было кому не то место, где захотелось сидеть слишком долго, даже англичанам.

'Это место свободно?' Она говорила по-английски.

- Да, конечно, пожалуйста, позвольте мне убрать мою газету. Финальная проверка. "Я зарезервировал это для друга" было бы предупреждением, но к тому времени, вероятно, было бы уже слишком поздно. Вермёлен сделал всё, о чем его просили, и Сорока благополучно улетела в своё гнездо. Он знал, что за ним наблюдалось меньшее количество полдюжины мужчин, но с пятыми мыслями его были совершенно ясны. Он сделает все, что они попросят.

Убедившись, что это безопасно, женщина заговорила по-французски.

- Теперь у вас есть передача? Она смотрела перед собой, когда говорила. Она была расслаблена, но ее темные глаза метались влево и вправо, пока она говорила, отслеживая все вокруг. Вермёлен розовой прилив желания, когда впервые увидела её. Он знал, что такая женщина даже не подумает о нем, но даже то, что он сидит рядом с ней, заставляло его сердце биться чаще.

Ей пришлось задать вопрос.

- Да, я забрал его вскоре после того, как мы встретились две недели назад.

"Нет проблем?"

'Никто. Он был хорошо спрятан. Он в хорошем рабочем состоянии.

'Хороший. Тогда вы можете отправить свою первую передачу.

- И что я им скажу?

- Что я здоров и работаю над свершением. Надеюсь скоро получу новости. Это все. Они должны быть терпеливы.

ооо000ооо

Через три дня капитан Эдгар вернулся в большой дом на Хэм-Коммон. На этот раз профессор Ньюби был один, в кабинете на заседании, за письменным столом, смотрящим в окно и почти закрытым от глазной стены папок, сложенных перед ним. Он встал, когда Эдгар вошел в комнату, и присутствовал на двух креслах по обе стороны от незажженного камина.

- Больше успеха, как я понял из вашего сообщения?

- Действительно, сэр. Эдгар заметил, что профессор наливал две очень большие порции богато украшенного графина. По своему горькому опыту он знал, что это будет очень сухой херес, сухой до такой степени, что он будет едва съедобен. В первый раз, когда он встретил Ньюби, профессор рассказал ему очень длинный рассказ о том, как он перед войной купил в Испании дюжину бутылок этого хереса. В то время Эдгар подумал о том, чтобы не травить из этого удовольствия какое-либо иное удовольствие. Теперь Ньюби относился к таким же знатокам.

- Давай выпьем за это, пока ты мне расскажешь.

Эдгар малейшему намеку на шерри коснулся губ, прежде чем заговорил.

- Как и договаривались, в пятницу мы немного напугали Вермюлена. Дал ему чертовски ясно понял, что исход, если он не будет играть в мяч. Затем мы подняли над ним шум, дали ему горячую вазу, приличную еду и даже немного выиграли и чистую одежду, хотя у него, кажется, странная принадлежность к этому грязному кардигану, который он упорно носит. На следующее утро первым делом отвез его в Оксфорд и сразу же нашел решение. Завернутый в клеенку внутри чемодана, который тоже был завёрнут в клеёнку. Он был точно спрятан на стропилах заброшенной верфи. Потеря, была там большая часть года, трудно сказать. Умно однако. Все, что нужно было сделать Вермюлену, - это взобраться на остатки металлической лестницы, прикрепленной к стене, вытащить пакет с оставшегося там багра, снять наружную клеенку, и вот вам человек с чемоданом. В этом нет ничего слишком необычного. Было бы неплохо добраться до парней, которые поставили туда трансфер, но я думаю, нам не следует быть жадными.

- Радио работает?

'О, да. Придется передать его немцам, сэр. Чудесная машинка. Наши ребята взглянули на него, немного подчистили, но он работает как часы, если это правильное выражение. Что бы вы ни убили о них, сэр, но они чертовски впечатляющие инженеры.

- А услужливому мистеру Вермюлену уже имело место использование передачи?

- Он сделал свою первую передачу в воскресенье вечером. Это его протокол, говорит он нам. Ходить в парке каждое второе воскресенье без четверти одиннадцати, и если у Сороки есть что-нибудь для него, она началась в одиннадцать. Похоже, с тех пор, как он приехал сюда, бедняга каждое воскресенье в парке, боясь ошибиться. Это было его падением, конечно; он стал таким приверженцем распорядка, что в тот момент, когда он изменил, когда поступил в Оксфорд, мы поняли, что что-то не так. Итак, Сорока запуска двух недель назад, говорит ему, что готова отправить сообщение своему первому их боссам, и что он должен забрать, что он может сделать в следующее воскресенье - день, когда мы его поймали. К счастью, мы успели качественно уладить дела, чтобы наш новый друг покорно сел на свою скамейку в парке, как раз к ее приезду в следующее воскресенье. Как я уже сказал, он сделал передачу той ночью. Настроился в назначенное время, воспользовался библейским кодом и сообщил начальству, что Сорока в настоящее время активна и ожидается от нее в ближайшее время. Немцы ответили, что были удивлены, что это заняло так много времени, но пожелали ей удачи".

- Вермёлен вел себя во время передачи?

'Да. За ним присматривала пара наших самых опытных радиолюбителей. Они знают, что ищут. Выбор частоты, скорость его ввода, какие-либо преднамеренные ошибки - все, что произошло бы выявление о том, что он пытается тайно дать понять немцам, что он скомпрометировал себя. Вряд ли они могут предположить, что он был на весу золота.

- А как прошла сама встреча?

- Как сказал Вермёлен. Ровно в одиннадцать женщина сворачивает на главную дорогу напротив парка. Вермёлен просидел там пятнадцать минут, все его сигналы горят зелеными. Мы, конечно, хорошо прикрыли это место, но держимся подальше. Она приходит. Они немного болтают. Она длится десять минут.

- И вы смогли проследить за ней?

- Только что. Она очень умная женщина, очень умная. Она была хрестоматийным привлечением того, как это делать. Если бы мы не приставили к ней хвост из семи человек, мы бы не выжили. Она отправилась на вокзал Илинг-Коммон, а затем провела два часа в турне по Лондону. Мы думали, что потеряли ее на одном мероприятии на Стрэнде по пространственной к Флит-стрит, но потом один из наших парней заметил ее в автобусе, идущем в противоположном направлении. Он случился на красный свет, и ему удалось проехать. Она вышла на Нортумберленд-авеню, а затем пошла по набережной, через Вестминстерский мост и в резиденции Святого Святого. Сорока, профессор, оказывается медсестрой.

- А у этой медсестры есть имя?

- Действительно. Натали Мерсье. Двадцать шесть лет. Из Парижа. Прибыл в Англию второго июня прошлого года. История заключалась в том, что она лечила французских солдат и боялась того, что с рядом последствий немцы. Вероятно, мы можем предположить, что она точно работала в полевом госпитале в Дюнкерке во время эвакуации, так что ничего подозрительного в ней не было. Проверено в Бэлэме в конце июня.

- Она настоящая медсестра?

'Верно. Встретил свою матрону. Они думают, что она прекрасна. Очень компетентно и довольно красиво, должен сказать, сэр. Стройная фигура, длинные ноги и длинные темные волосы. Ее глаза угольно-черные, самые красивые из тех, что я когда-либо видел. Пациенты обожают ее, особенно парней.

- Естественно. И что сказала матрона?

- Вот где это наиболее удачно, сэр. Связалась с надзирательницей и сказала, что нам нужно встретиться с вами по вопросу национальной безопасности, пожалуйста, никому ничего не говорит, обычная рутина. Когда я прихожу, я говорю, что это связано с Натали Мерсье - мы знали ее имя, когда следователи за ней в комнате медсестер. - А, - говорит Матрона. - Должность быть, о ее просьбе о переводе. оказывается, красавица Натали подала прошение о переводе в военный госпиталь. Не привередливая, какой из них, кажется, кто угодно, хотя она предпочла бы быть в районе Лондона. Она сообщила, что намерена вернуться после отделения Франции, следуя своей лепту в дело союзников. Матрона, конечно, в это верит, что это удобно для нас, потому что у нас есть готовая легенда о том, почему мы в этой среде интересуемся.

- Что, вероятно, является нарушением того, что теперь она была готова вступить в контакт с немцами. Так ты сказал...?

'Да, конечно! Я действительно здесь, чтобы проверить ее, может ли она получить допуск к службе безопасности для работы в военном госпитале. В конце концов, незачем прибегать к довольно запутанной истории, которую я жду для Матроны, о том, что нужно проверить какие-то бумаги. Матроне было бы жаль ее потерять, но она все понимает.

Профессор Ньюби сидел неподвижно, обеими руками держа перед собой стакан с хересом, осторожно проявляя стакан и наблюдая за медленным движением симптомов. Шерри Эдгара остался нетронутым.

- Здесь заложено кое-что очень интересное, капитан Эдгар. В нужный момент мы выполним просьбу сестры Мерсье. А пока она у нас именно там, где мы хотим.

ооо000ооо


ГЛАВА ПЯТАЯ

Суррей, август 1933 г.

Оуэн Куинн провел лето 1933 года, наблюдая и играя в крикет столько, сколько, и наблюдая, как мог дедушка умирает в больнице в Гилфорде.

Ему приходится еще несколько месяцев до своего шестнадцатилетия, и он не знал, что эти несколько недель ознаменуют его переход от детства к взрослой жизни.

Лето началось многообещающе. Болезнь дедушки, которую не обсуждала его передача, никто не смог использовать свой билет на контрольный матч против Вест-Индии на Овале. Билет разрешал вход каждый день, хотя матч закончился рано на третий день благодаря английскому боулеру Marriott, взявшему одиннадцать калиток Вест-Индии. Остаток дня он провел, задержав сердце Лондона. Он прошел по Уайтхоллу к зданию парламента. Куинн стоял возле Даунинг-стрит, 10 и Букингемского дворца, и даже заходил в некоторые магазины на Оксфорд-стрит. Он сидел у большого количества озера в Сент-Джеймс-парке, ел бутерброды с сыром и маринованными огурцами, а затем вернулся на вокзал Ватерлоо, чтобы сесть на поезд в вагоне, полностью занятых и государственных служащих. Он не мог представить себя счастливее.

Крикет по-прежнему остается его принадлежностью. За последний год он стал выше ростом, и его стройная фигура стала достаточно, он мог стать наблюдательным игроком в боулинге, игроком с битой летом и быстрым защитником в полной мере зимой. Его дед начал тренировать его и приходил посмотреть на него, когда мог. После одной игры, когда Оуэн взял четыре калитки и забил 43 победных очка, его дедушка ненадолго обнял его за плечо, когда они шли к машине. - Ты играл как настоящий йоркширец. Оуэн знал, что это был высший комплимент.

Но закрадывались другие страсти, хотя Куинн был в то время слишком наивен, чтобы распознать их производители, какие они есть. Он учился в лучшем французском классе в своей гимназии, и ближе к концу семестра их учитель, благодарный за такую отзывчивую группу учеников, взял восторженный класс в Лондоне, посмотреть французский фильм, о, как он сказал им, говорила вся Франция. . Чувствуя себя на вершине утонченности и характерной возможностью носить эксклюзивную одежду, небольшая группа мальчиков отправилась из Суррея в компании мистера Беннета, который, невзирая на свой требовательный акцент, который распространялся даже на то, когда он говорил по-французски, все еще навлекал на том , чтобы быть обращался как мсье Беннет.

Фильм был Boudu sauvé des eaux . Это была остроумная комедия о бизнесмене, спасающем бродягу, и о влиянии бродяги впоследствии на семью бизнесмена. Месье Беннет сказал мальчикам, что Жан Ренуар был очень важным режиссером, но на обратном пути в Суррей он не мог выбросить из головы актрису. Дело было не только в их красоте. Это был стиль и утонченность, которые он никогда не замечал ни в ком в Англии. Ночью они стали ему сниться. Сознавая, что они вряд ли ответят взаимной взаимностью, как бы бегло он ни говорил по-французски, он начал махать рукой и приветствовать девушку через дорогу, которая была его ровесницей, и пошел в женскую гимназию. Он начал отсчитывать время своего выхода из дома в то же время, когда она выходила из своего, чтобы они могли вместе дойти до автобусной остановки. Иногда по вечерам они стояли и разговаривали с одним из своих аккуратных двухквартирных домов. Они даже гуляли в парке. Ближе к концу того лета он стал причиной травм ее рук, а в некоторых ночах она лишь медленно отодвигала свою. Если бы только, подумал он, она была француженкой.

Оуэн Куинн был близок со своим домом, который переехал из Йоркшира в поисках работы. Он не разделял сдержанность среднего класса, как оставшуюся часть семьи Куинна. Он вспомнил о молчании в семье, когда было объявлено, что больше не ходит в каждое воскресенье церкви. Когда его родители определили его, почему он больше не ходит, дедушка предположил, что он назван одной одной веской причиной, почему он должен. Его родители обменялись низкими взглядами, но не смогли найти достаточных причин. Тогда Оуэн решил, что, когда дело дойдет до него, он тоже не пойдет в церковь.

Он был тем, с кем молодой Оуэн мог говорить об открытии, поэтому, когда в том же году его перевели в распоряжение, Оуэн навещал его большую часть дня. Бабушка, мать и тетя Оуэна навещали его каждый день, но их визиты заключались в том, что они неподвижно сидели у головы, крепко сжимая сумочки на коленях, прерывая тишину частым "Как ты себя чувствуешь, Артур?" или "Можем ли мы вам что-нибудь предложить?" Они толпились в коридоре перед его глазами, шептались и надеялись, что Оуэн не увидит, как они вытирают глаза.

Он стал навещать своего дедушку, и они могли говорить об открытии, хотя дедушка терял способности говорить в какое-то время. Однажды он заметил дедушке, что, вероятно, ему не станет лучше. Он тут же пожалел, что сказал это, но дедушка положил свою руку поверх рук Оуэна. Он сказал ему, что был первым, кто признал это и как сильно он это ценит. Они сидели, взявшись за руки, пока не пришли его мать и бабушка.

В жаркий четверг в конце августа, когда трава уже начинала буреть, он оказался снова наедине с дедом, который уже тяжело дышал и почти не ел. Его кожа, казалось, изменила цвет лица и туго обтянула руки. Был ранний полдень, и солнечные лучи проникали в комнату через большое окно, ловя при этом бурю пылинок.

Его дедушка то засыпал, то просыпался, его несъемный обед лежал на подносе у края, запах капусты, вареной картошки и тушеной говядины наполнял комнату. Оуэн подошел к окну, глядя вниз на жизнь, протекающую внизу, как обычно, и задаваясь особенно, как это сложилось. Его дедушка заговорил, и Оуэн подошел к кровати.

- Скажи мне, Оуэн. Что ты хочешь делать, когда станешь старше?

- Полагаю, играю в крикет за Англию.

Они оба улыбнулись.

"Наверное, я бы хотел что-нибудь сделать со своей географией или французским языком. На самом деле, мне кажется, я даже хотел бы жениться на красивой француженке!

Оуэн вырос, как и ожидал от деда, что он и сделал, но очень коротко. Он крепко держал руку Оуэна. "Будь осторожен с желанием".

Он заснул, так что позже он обнаружил его. Но потом бабушка пришла его с родителями, дядя и тетя, и Оуэна вывели из комнаты. Он пошел домой сам. В ту ночь умер его дедушка. Он никак не может выбросить из головы последние слова, вызывающие подозрения.

"Будь осторожен с желанием".

ооо000ооо

Крит, 22 мая 1941 г.

Атака немцев на Крит бушевала несколько дней, и было очевидно, что хватка союзников на острове ослабевает. Накануне ночью немцы захватили аэродром Малеме. Теперь они могут высаживать войска и все необходимые припасы, а также имеют базу для своих пикирующих бомбардировщиков "Штука". Именно эти самолеты волны за волной атакуют британские военно-морские корабли, которые поддерживают человеческий остров. Падение Крита теперь было мало времени.

Глостер из восьмисот человек был измотан. Вместе с HMS Fiji они обнаруживают похищенных с эсминца HMS Greyhound , но постоянно подвергались атакам немцев. Королевские ВВС широко распространены прикрытием с воздухом. На греческом острове осталось всего полдюжины самолетов, и вместо того, чтобы использовать их в жертву, их отправили в Египет. Репутация крейсера, известная как The Fighting G, сейчас мало что значила. Еще несколько волн пикирующих бомбардировщиков Stuka, и HMS Fiji был смертельно ранен. У HMS Gloucester были общественные организации, и он был беззащитен, когда произошла еще одна атака Stuka.

Лейтенант Оуэн Куинн понятия не имел, как долго он получил в воде. Когда он терял уверенность в сознании, то даже не мог быть, что находится в воде. Вокруг него было больше обломков, обломков и тел, чем вода, и любая вода, которую он разглядел, была черной и могла быть густой от масла и окрашенной в красный цвет от крови.

Ему было двадцать три года, и он слишком молод, чтобы умереть. Он служил в Королевском флоте восемнадцать месяцев. Он только что получил степень по географии в Лондонском университете, когда поступил на работу, и интересовался погодой, приливами, университетскими линиями и богатством дал о себе знать. Он получил звание штурмана и хорошо повоевал. Он находил действия, в которых они были завершены - а их было много - волнующих, и он ничего не боялся. Он никогда не думал, что умрет. До включения моментов.

Он потерял контроль над промасленной студенческой доской, которая измеряла его на плаву, но был вытащен на место безопасного человека, похожего на одного из стюардов из начальникской столовой.

На стюарде все еще была белая куртка, но из-за масляных пятен она выглядела как футболка в черно-белую полоску. Куинн предложил заговорить с мужчиной, но у него пересохло в горле, а во рту был неприятный привкус масла и соли.

Предполагается, что он разглядел перед собой спасательную шлюпку, которая проложила себе путь среди обломков, чтобы подняться на борт выживших. Куинн исследовал плыть к нему, но не мог увеличить одного ногой, а спина болела.

Он снова соскользнул под воду, и снова стюард вытащил его обратно за воротник. Спасательной шлюпки уже не было. Он смирился со своим судьбой, но без чувств. Никакая жизнь не промелькнула перед ним. Стюард, всемирно спасший ему жизнь и чье имя, как он теперь вспомнил, было Трэверс, издал стон. Кровавая пена брызнула изо рта, и он соскользнул с доски в море. Меньше чем через минуту после себя он услышал лязг веселья и крик "вот он", когда спасательный круг, прикрепленный к веревке, был брошен прямо перед ним.

Его самым большим желанием было выпить воды, и это случилось.

Будь осторожен с желанием.

ооо000ооо


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Хартфордшир,

ноябрь 1941 г.

Проселочная дорога была узкой и покрыта рытвинами, а машина скорой помощи, вероятно, была специально выбрана из-за естественной подвески. У водителя сложилось впечатление, что после нескольких недель, проведенных в море на госпитальном корабле, раненый офицер Королевского флота больше всего оценил непрерывный поток болтовни. Там было несколько слабых шуток, его длинная история о том, как жена не продвигалась к нормированию ("они должны принять вес человека, сэр"), и рассказ о том, как его мать была убеждена, что видела немецкого шпиона в ее церкви (" он смотрел на нее, сэр"), но власти почему-то не интересовались. Большую часть пути из Саутгемптона он слышал этот комментарий через маленькое окошко за равным плечом. При этом он заявлял о явном повороте, и каждый раз, когда он это делал, машина скорой помощи качалась слишком сильно, на вкус Оуэна Куинна.

Пока они поехали в Лондон, водитель поделился с Куинном своими мыслями о том, как можно приблизиться к соседям ("нам нужно разбомбить их к черту, сэр, простите за язык, сэр"). К северу от Лондона медсестра на заднем сиденье сумела убедить водителя немного помолчать, пока пациентка решила уснуть. Затем водитель выехал на серию небольших дорог. "Мы скоро будем там, сэр", - таков был его рефрен в течение последнего часа, и теперь дорога шла по грунтовой дороге, и постоянное движение сотрясало его спину и ногу. Через английское время машина скорой помощи затормозила почти до полной остановки и резко повернула налево.

- Вот и мы, сэр. Калькотт Грейндж.

Дорожное покрытие в последующем полумили было приятно гладким.

Калькотт-Грейндж успел многое изменить. Он был обнаружен в рассеянной местности к северу от Сент-Олбанса в Хартфордшире и был связан с семьей, в связи с чем он был назван. Они нажили состояние в Индии и стремились к его прохождению. В результате все в доме было больше, чем нужно. Там было значительно больше комнат, чем им нужно, и эти комнаты были больше, чем нужно. Дорога была длиннее и шире, чем многие местные дороги, а многие боковые постройки и надворные постройки не требовали никакого реального назначения и пустовали с тех пор, как были построены.

Но несмотря на то, что они обладают богатством, Калькоттам не обнаруживаются чувствительности. Неверно истолковав отсутствие каких-либо явных признаков благодарности или даже озабоченности со стороны соседей, они предположили, что это связано с тем, что дом недостаточно впечатляет. В результате они приступили ко второй фазе совершенно ненужного строительства. В центре этого была часовня. Характерно, что часовня затмевала местную церковь. Местные пейзажи называли его Калькоттским собором.

Недостаток суждения в семье стал их падением. Нехватка средств помешала завершению строительства часов и вынудила продажу имущества до начала века. Calcotte Grange стала школой для девочек, а в 1916 году была преобразована в дом престарелых для выздоравливающих офицеров. После войны в 1940 году он вернулся к назначению в военных целях, став госпиталем для начальников Королевского флота.

У Королевского флота были причины быть благодарными за непреднамеренную щедрость Калькоттов. Большие помещения превратились в маленькие палаты, и, наконец, здание, задуманное как часовня, было завершено, хотя к настоящему времени оно превратилось в физиотерапевтический центр. Целью Calcotte Grange было лечение, которое больше не нуждалось в неотложной помощи. У большинства пациентов госпиталь был обнаружен, куда их направляли на подъем в надежде, что вскоре они будут достаточно здоровы, чтобы возобновить активную деятельность.

Именно в Калькотт-Грейндж в ноябре 1941 года был доставлен лейтенант Оуэн Куинн, через шесть месяцев после того, как был потоплен HMS Gloucester. Его воспоминания о часах и днях спасения обнаруживаются вместе с размытыми фотографиями, а не четкую пленку. Драгоценный глоток воды сразу после того, как его затащили в спасательную шлюпку, мучительные боли в спине и ногах, опасный переход на спасательный корабль, а морфий и забвение, пока они не удостоились Александрии.

С тех пор ему сказали, что в течение нескольких дней он был на волоске. Он потерял много крови и были опасения, что его раны заразились в грязной воде. Но в возрасте двадцати трех лет на его лице была молодость, и после безумной первой недели он очень медленно шел к росту. У него был поврежден диск спины и сломано правое бедро, но врачи подтвердили, что он ожидал в море в течение года. Спустя три операции он вернулся на госпитальное судно в Англию и Калькотт Грейндж.

Он прибыл в Калькотт-Грейндж ночью и проснулся в свое первое утро и заметил, что его родители нервно сидят у его больных. Его отец все еще был в пальто, шарфе и перчатках. Его мать приняла ту же позу, что и у наследницы отца: тревожно прижимая сумочку к коленям. Она выявила краткое содержание эмоций и чмокнула сына в щеку. Ее ресницы были влажными, когда коснулись его скулы. Его отец стал нехарактерно веселым. Его разговор колебался между подробными отчетами о крикетных матчах того лета и утомительным рассказом о том, как местный совет сообщил о двух выходных днях, чтобы навестить сына. Они остались на два часа и, уверены, что их ребенок будет жив, ушли, пообещав вернуться до Рождества.

Куинн быстро освоился в больничной рутине. Он обязательно находится в палате с другими мужчинами. Никто никогда не произносил больше трех-четырех слов за раз, предпочитая опереться на подоконник и смотреть на открытую сельскую местность Хартфордшира. Он был в арктических конвоях. Двое других были лейтенантами. Один также действительно был ранен в Средиземном море и попал в же госпитале, что и Куинн в Александрии, и не было никаких подробностей о его травмах или морских карьерах этого человека, о том, что Куинн или другие пациенты том не знали. Другой был ранен, когда наблюдал за погрузкой своего корабля в Девонпорте, о чем он мало говорил. Он провел большую часть своего времени, читая Диккенса.

На второй день у него была серия. Его осмотрели врач старший и старший физиотерапевт. Они изучили его дело и согласились с врачами в Александрии: он нашел в море где-то в 1942 году. Абсолютно никаких причин, почему бы и нет.

Процедура физиотерапии была жестокой, и она проходила каждый день, кроме воскресенья, но к Новому году ему больше не нужна была инвалидная коляска, и его целью было ходить без палок к Пасхе.

Старший медицинский офицер, доктор Фэрроу, был добрым человеком, который работал в полевом госпитале на Западном фронте во время Великой войны, а вернулся к общей практике в Норфолке. Он должен был выйти на свадьбу в 1940 году, но этой помешала война. У него был постоянный вид усталости о нем.

В начале января доктора Фэрроу присутствовали трое мужчин, два старших офицера Королевского флота и высокий мужчина в темном плаще, который не назвал своего имени, но сказал, что участвовал в планировании разведки. Два офицера военно-морского флота были здесь, чтобы дать доктору Фэрроу понять, что визит был санкционирован военно-морским флотом. Все говорили о высоком мужчине в темном пальто.

нужны сведения обо всех пациентах в Калькотт Грейндж: их имена, звания, возраст, опасность и прогноз. Доктор Фэрроу начал объяснять, что это ненормально, что это ненормально, но один из морских офицеров твердо ему сказал, что это официальное дело и требует его сотрудничества. Обо всех этических нормах позаботились, Фэрроу , заверили его. Он не был уверен, что это значит, но слишком устал, чтобы спорить.

Доктор Фэрроу использует шестьдесят три пациента, найденных в настоящее время в Калькотт Грейндж. Высокий мужчина явно что-то задумал. Были исключены те, у кого были более серьезные ранения, которые вряд ли выздоровели в течение длительного времени, а также лица старше сорока лет или выше в звании лейтенант-командира. Вскоре пришло время наступления тринадцати имен.

'Забыли. Еще один критерий. Кто-нибудь из этих парней женат?

Фэрроу снова повторяется на их детали. Список задержанных до восьми.

"Хорошо, давайте выложим их файлы, нужно увидеть немного больше деталей".

Потом офицеры ВМФ просматривали файлы один за другим, бормоча друг другу при этом. Вышло еще три. Пятеро осталось.

Высокий мужчина внимательно изучил имена.

- Чем занимается Бродхерст?

- Офицер-артиллерист, - ответил один из матросов.

Высокий мужчина повернул голову и вернул папку доктору Фэрроу.

- А Биван?

Один из моряков заглянул через высокий уровень человека, затем свернулся со своей собственной охотой.

'Инженер. То же, что и Стюарт здесь", - указывая на другой файл.

Он снова повернул голову и вернул файлы доктору Фэрроу. Теперь перед ним лежат три папки. Он собирается их фотографии. Вытащил один файл.

- Кажется, он прав.

Фэрроу поднял очки, просматривая файл.

- Да, Бересфорд. Хороший парень. Хотя пришлось туго. Несколько сеансов у психиатра.

Еще тряска головой. Два оставшихся.

"Этот глава. Сколько?

- Думаю, вы обнаружите, что ему двадцать четыре.

- Немного молодоват, но выглядит соответствующе. И что он делает?

"Штурман". Это снова был один из моряков, просматривающий файл. "Хорошая мысль. Что-то вроде эксперта по приливам и внешней линии. Даже такие вещи отправляются в университет. Не знал, что ты так умеешь. Определенно не в мое время.

Высокий мужчина снова прочел файл.

- Похоже, он собирается вернуться в море.

- Действительно, - сказал доктор Фэрроу. - Он очень хочет это сделать, и мы должны подготовить его к концу лета. Нет причин, почему бы и нет. Сильный чел. Молодой и многолетний спорт. Всегда помогает.

- А если он не собирался возвращаться в море, когда он мог выбраться отсюда?

- Что ж, нет никаких причин, почему бы ему не вернуться в море...

- Если бы он базировался в Лондоне. Нет активной службы. Заанный письменный стол, что-то в этом роде. Когда он будет готов к этому?

"Ну, он уже почти готов, но еще пара месяцев должна сделать это".

В комнате тишина, если не считать тиканья больших настенных часов и нервного кашля одного из офицеров. Высокий мужчина внимательно читал файл и одобрительно кивал головой.

- Он наш человек. Должен быть. Идеально подходит на деталь. Мне нужно, чтобы он был готов к середине апреля.

Доктор Фэрроу хотел что-то сказать, но один из морских офицеров поднял руку, останавливая его.

Высокий мужчина встал, и остальные трое в комнате сделали то же самое.

- Лейтенант Оуэн Куинн. Он наш человек. И еще одно, доктор Фэрроу. На этой неделе к вам присоединится новая медсестра.

ооо000ооо

Натали Мерсье прибыла в Калькотт-Грейндж на вторую неделю января и первые две недели работала в ночную смену, как это было принято для новых медсестер. Она была приступить к работе в физиотерапевтических отделениях к концу января, ночные смены дали ей время заранее все, что можно узнать, обо всех пациентах.

В больнице всего около шестидесяти пациентов, и когда все было тихо и тихо в ранние утренние часы, у нее появилась возможность, которую она искала, изучала их файлы. Как новая медсестра, она работала в том же офисе, что и ночная сестра, в которой также хранились файлы пациентов. Они были заперты в шкафу, но сестра показала, где был ключ, только в случае необходимости.

В любое время в больнице почти ничего не лечится. Дежурная сестра уходила из палаты в час, чтобы "оформить документы", и возвращалась в три, с красными глазами, слегка пошатываясь и пахнущая дешевым хересом. Были еще две дежурные медсестры, каждый в разных кабинетах в разных частях больницы, каждая из которых охватила охват охвативших аудиторию пациентов. Сестра Мерсье вынимала по четыре-пять папок за раз, запирала шкафчик и внимательно искала папки. Это было рискованно, и в первые две ночи она не прикасалась ни к каким файлам, вместо этого наблюдая за последствиями того, что лечил вокруг себя. Офис попадает в конце длинного коридора, и любое движение на каменном полу отражается с эффективностью системы сигнализации. Она поймала файлы с файлами.

Информация, которую она в них нашла, оказалась полезной, частью очень полезной. Помимо их случаев заболеваний, они были полностью подробно о предыдущих командировках пациентов, о том, как и где они были ранены, а в некоторых случаях и о том, где они должны были быть отправлены после возвращения из Калькотт Грейндж. Она проводила тщательные записи. Это была вся информация, которая была бы хорошо принята. Наконец-то она получила свою роль.

Только в свою пятую ночную смену она подошла к ящику "П-К" и нашла его папку. Она узнала его по фотографии, приложенной к обложке. Она вспомнила, что видела его спящим в палате в свою первую ночь. На самом деле он был всего лишь мальчишкой, вполне презентабельным по-английски, со светлыми собраниями и безупречной бледной болезнью. Но ее внимание привлекла заметка в начале его дела. Он был написан и подписан доктором Фэрроу. "Никакого возврата к активной службе", - нацарапал он. - Запрошен перевод в военно-морскую разведку. Утвержден после завершения физио и окончательного заболевания. Разведка хочет его к апрелю. Совершенно секретный проект. Сообщите Куинн о новой публикации в марте. Деликатный случай, Куинн хочет вернуться в море. Будет недоволен, но Разум комиксы. Большая роль для него. Фэрроу . '

Она подробно прочитала его дело. На ночь она перечитала его снова, и она была труднодоступна в то, что она наткнулась. Они были бы в восторге от этого. Более чем в восторге, на самом деле. Это была реальная возможность. Ей нужно было быть осторожным, но она должна была также извлечь из этого максимальную пользу. Она заразила его во время обхода палаты. Он выглядел невинным, лежащим там, сильно спящим, его волосы рассыпались по выбеленной белой подушке, рот был приоткрыт, обнажая идеальные белые зубы, а верхняя часть его пижамы расстегнута. Она осторожно натянула на него простыню и подоткнула ее. Он слегка пошевелился и повернулся на бок, при этом его волосы упали ему на глаза.

Она знала, что должна делать. Об этом не было и речи. Она оглядела палату. Могло быть и хуже того, что в постели напротив, было толстым и плохим человеком, а двоим у окна было за сорок, и они выглядели так же.

Она осторожно убрала его волосы с глаз, и он пошевелился, перевернувшись на другой бок.

ооо000ооо

Ближе к концу января лейтенант-коммандер, получивший ранение в Девонпорте, исторически вернулся после сеанса физиотерапии с блеском в глазах.

- Тебе подходит следующий сеанс, Куинн. Они приготовили для нас настоящее удовольствие.

Он забыл об этом замечании к тому времени, когда на следующее утро он пришел в кабинет физиотерапии, но теперь она не обращала внимания на длинному коридору. Мимо брусьев, по матам и приближаясь, завязывая на ходу распущенные темные волосы, и темные глаза, казавшиеся светящимися даже с другой стороны комнаты. К моменту времени, когда она появилась перед ним, он был совершенно потрясен. На ней была униформа, что-то среднее между медсестрой и физиотерапевтом. Униформа была преимущественно белой и туго обтягивалась вокруг талии, увеличивающей ремнем, чтобы атаковать ее и без той стройной фигуры. Она была выше среднего роста; ее ноги были долгими и стройными.

- Лейтенант Куинн? Я ваша новая медсестра физиотерапевта. Меня зовут медсестра Мерсье.

Куинн стоял неподвижно, не говоря ни слова. Он изо всех сил собирается. Она вышла из французского фильма.

- Avec plaisir , - ответил он, стараясь говорить как можно небрежнее.

" Айнси, уоиз парлез франсэис ?" она указана.

Куинн запаниковал. Его французский был достаточно хорош, чтобы поддержать приличный разговор или, по крайней мере, его первую часть, но это было бы в нормальных обстоятельствах, а это не нормальные обороты.

- Un peu , - вырвалось у него, и он платье себя нехорошо. "Я немного говорю, но уверен, что ваш английский намного лучше моего французского".

'Бред какой то! Я помогу вам стать лучше, и я помогу вам лучше говорить по-французски, а вы поможете мне лучше говорить по-английски. Согласен ?

- Согласен .

Так жизнь Оуэна Куинна изменилась навсегда.

Его лечение по-прежнему проходило под наблюдением физиотерапевтов, но теперь сестра Мерсье с ним была на всех его сеансах. Она применяла наблюдение за всеми его лечением. Он понял, что это было в его воображении, но ему нравилось думать, что ее лицо загоралось, когда он ковылял в комнате, и что она, доверяя, доверяла ему значительно больше, чем другие ее пациенты.

Когда он практиковался в ходьбе по матам без палок, она стояла прямо за ним, нежно держала его руками за часть бедер. При этом наблюдается сильное концентрирование на удержании внешнего вида, что было трудно из-за того, что ее руки сжимали его бедра, иногда гладкая кожа, что он проскальзывает на дюйм или два вперед. Он стал проводить больше времени в гостиной внизу, куда, как он рассказал, она пойдет и проведет свой утренний или дневной перерыв. Неизменно она подходила и садилась с ним, и они разговаривали. Теперь она называла его "Оуэн", а не "лейтенант Куинн", а он стал называть ее Натали, особенно когда никого не было в пределах слышимости.

Она спросит его о его жизни и о том, какие у них планы на него после того, как он покинет Калькотт-Грейндж, и расскажет ему о своей жизни во Франции. Она рассказала о своем строгом воспитании, как о единственном ребенке в Париже и о том, как ее родители умерли с разницей в несколько месяцев друг от друга, когда она была подростком и училась на медсестру. Она рассказала, как стала армейской медсестрой, обнаруженной в Дюнкерке, и тщательно забрала одну из последних лодок обратно в Британию.

В начале февраля Куинна перевели в одну из боковых комнат. Они, как правило, получили звание более старшего офицера или тех, у кого были самые серьезные перспективы, поэтому Куинн был удивлен, что один из них был назначен ему, а не более старшему офицеру, но он не занимал должного места. Он предположил, что это произошло потому, что он уже три месяца переносился в больницу.

Он рассказал Натали о своей комнате на следующем сеансе его, и она стала навещать там в конце дня. Нередко физиотерапевты или их ассистенты посещали пациентов в своих отделениях, особенно если в тот день у них был трудный сеанс.

Визиты Натали сталиночными. Иногда они были краткими, иногда она просто стояла в полузакрытом дверном проеме и желала ему спокойной ночи и постояла за его произнесением. В другой раз она сидела у его головы и говорила о том, что во Франции у него никого нет, и о том, что кормление грудью стало ее жизнью. Она расплетала волосы, мотала голову, чтобы они упали на лицо, и слегка отворачивалась от него. Раз или два, когда это случалось, он мельком видел ее угольно-черные глаза, влажные, как лужи воды.

Однажды вечером он рассказал ей о том, как надеется скоро вернуться в море и что это кажется возможным. Он не был особенно близок со своими родителями и, конечно же, не был женат, так что он особо не наблюдался у ком-то, кто остался позади.

Пока он говорил, Натали смотрела на него, а потом смотрела на кровать. Она тихо сказала.

' T n'es pas seul maintenant ' Теперь ты не один.

Ее нежность очерчивает круги на его предплечье, значительно выделяя волосы на ярко-красном лаке для ее ногтей. Он замолчал, и она провела его на руке. В комнате было так тихо, что Куинн красивое жужжание в ухе. Их пальцы соприкоснулись, а руки переплелись. Может быть, это длилось секунд, возможно, сохраняется, но для Куинна это была целая жизнь. Это была первая ночь, когда она поцеловала его в губы, уходя. Это не был затянувшийся поцелуй его, но, целуя, она положила ему руку на плечо, и он ощутил вкус ее теплого дыхания.

На следующий день он не проходил физиотерапию и не посещался в комнате отдыха. Он был вмешательстве. Он знал, что отчаянно влюбился в Натали, но был уверен, что это было безответно и что она просто была добра к нему. Если бы он был честен с самим собой, то знал бы, что он неплохо выглядит, но Натали была только красивой женщиной, которая была не его няней, но и на два года старше его. Ему было неловко, что в его возрасте в него влюбился школьник. Несмотря на то, что больница, гражданка, спокойно относилась к тому, чтобы быть зависимым от жителей - которые в конце концов были назначены персоналом - и медицинскому обществу, дружеская беседа за чашкой чая, вероятно, была пределом того, что они потребовали в виду. Отношения были совсем другими.

На следующий день Натали не было в комнате, когда он спустился на физиотерапию. В течение всего сеанса за ним наблюдал старший физиотерапевт, и какое-то время он наблюдал, что за ним наблюдали старший медицинский офицер и пара морских офицеров в форме, что не было чем-то необычным. Часто, когда наблюдатель исследует предмет обращения к действующей ответственной, точную оценку, пока он проходит этапы.

В тот день он просидел в гостиной по часу по обе стороны от дневного перерыва, но Натали не было видно. Он решил, что она сама осознала, что, по существу, недвижимость пересекла расходы и ушла в другое место. Или, возможно, это была его вина. Две ночи назад она заверила его, что он не один. Он должен был сказать ей тогда, что она тоже не была. Почему он упустил эту возможность, чтобы он заботился о ней? Почему он не обнял ее, когда она поцеловала его, притянув ближе к себе и пообещав никогда не отпускать. Он был опустошен, упрекая себя за свой ответ, который она, должно быть, увидела как его безразличие.

Он включает в себя ванны в отдельной ванной, примыкающей к боковой комнате. Медсестра Слейд, крупная медсестра, от которой всегда пахло табаком, помогла ему принять ванну. Он осторожно снял полотенце только тогда, когда она ушла. Она дала ему двадцать минут, а затем поступила в дверь, прежде чем войти, дать ему время положить полотенце на место, прежде чем она помогла ему выбраться из ванны.

Он любил лежать в ванне с выключенным резким верхним светом. Из его спальни проникло достаточно света, чтобы он мог видеть, что он делает, но он заметил, что лежание в теплой воде в полумраке расслабляет.

Он был в ванне всего пять минут, когда в полуоткрытую дверь тихонько постучали. Для сестры Слейд было еще слишком рано, и в любом случае ее стук в дверь не был тихим. У него было достаточно времени, чтобы схватить полотенце и прикрыться, когда дверь из спальни открылась. В дверях вырисовывался силуэт безошибочно узнаваемой фигуры. Натали вошла, оставив дверь из спальни полностью приоткрытой, так что теперь ванная была залита светом.

Он начал говорить, но положил индикаторный датчик ко рту. Тишина .

- Я сказал сестре Слейд, что мне нужно увидеть вас, и я помогу вам выбраться из ванны. Дверь заперта. Она говорила очень тихо.

Натали помогла ему выбрать из ванны, сняв с него полотенце. Он стоял перед ней совершенно голый, впервые в жизни он был так с женщиной, вода быстро и тяжело стекла с его тела. Он начал глубоко дышать и открыл рот, чтобы заговорить. Она улыбнулась, повернула голову, поместив указательный палец перед его губами, а затем обратила внимание на его движение внутри рта. Не надо говорить . Она смотрела прямо ему в глаза. В полумраке ее глаза были еще темнее и ярче, чем он себе обнаруживает.

'Все в порядке. Не волнуйся. Я же говорил тебе, дверь заперта. Она говорила не более лица, чем шепотом, ее было всего в нескольких частях от его. Nous avons seulement quinze минут . ' Всего пятнадцать минут.

Говоря это, она расстегивала ремень и расстегивала белую форму. Она стояла такая же голая, как и он перед ним, но и до этого он уже начал отзываться. Она подошла к нему так, что теперь их тела соприкасались. Она протянула руку, ее рука скользнула вниз по его голой спине, а затем повернулась вперед, поджигая каждый дюйм его плоти. Она повела его в спальню.

" Венес ".

Следующие пятнадцать минут были всем, о чем когда-либо писали Оуэн Куинн, и даже больше.

Будь осторожен с желанием.

ооо000ооо


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

март 1942 г.

В начале марта, через две недели после того, как Натали вошла в его анализы и в его жизнь, Куинн проснулся от ранней вечерней дремоты и обнаружил высокого уровня мужского пола в темном пальто и шляпе с высокими показателями подвижности, неподвижно сидящего в кресле. в просторных комнатах.

Двое мужчин смотрели друг на друга несколько секунд, прежде чем высокий мужчина нарушил молчание.

"Капитан Эдгар. Не твоя доля. Армия.

Еще немного тишины, чем прежде Эдгар встречал на прикроватном столике Кухню, где стояла бутылка очень хорошего солодового виски. Куинн поднял брови.

'Не волнуйся. Официально санкционирован. Пойми, ты предпочитаешь его рому. Он предполагает свою шутку. Куинн не мог вспомнить, когда он в последний раз пил виски, кроме как во сне.

- Ребята здесь говорят мне, что ты скоро уедешь отсюда, Куинн. Мужчина говорил тихо. Он снял шляпу и при этом осторожно вертел ее в руках сначала по часовой стрелке, потом против часовой, как бы проверяя наличие недостатков. Несмотря на то, что он говорил тихо, он рассмотрел его. Акцента у него не было, уж точно не школьный. Не совсем офицерский класс, подумал Куинн. Может быть, даже малейший след образованного северного акцента, но он никак не мог его определить.

'Да сэр. Я надеюсь вернуться на действующую службу как можно скорее".

- Боюсь, не предвидится. Капитан Эдгар покачал головой. - Мне сказали, что они не думают, что ты готов к этому. Спина недостаточно крепкая. Нога все еще играет.

Куинн полностью проснулся, совершенно ошеломленный. "Но когда я приехал сюда, мне сказали, что я вернулся в море в этом году!"

- Ну, Куинн, самые продуманные планы людей и мышей...

Куинн думал, что злится и расстраивается.

- Но наверняка это то, что доктора...

Капитан Эдгар поднял шляпу, чтобы Куинн не заговорил.

- Но у нас есть план, который понравится тебе, Куинн. Ты собираешься и работаешь на нас.

- Нас?

Эдгар махнул шляпой, словно отмахиваясь от вопроса.

'Все будет отражаться. Мы весьма впечатлены тем, что вы можете предложить, Куинн. Яркий чел. Выан штурм, не так ли, Куинн?

'Да сэр.'

- Специализируешься на погоде и внешних линиях и причинах возникновения?

Куинн изд.

Великолепный. Как раз то, что мы ищем. Лучшего мужчину не найти. Скоро ты познакомишься с одним из наших парней. Арчибальд. Он тебе потом все расскажет. Добро пожаловать на борт.

Когда он встал, чтобы выйти из комнаты, Эдгар закрылся в дверном проеме, его голова была над дверным косяком.

- Только одно, Куинн. Ваша медсестра. Натали Мерсье.

Куинн платье, что краснеет. Он начал говорить.

- Пойми, ты довольно... мил к ней.

Куинн снова начал говорить, но Эдгар вернулся.

- И она с тобой, насколько я понимаю. Не нужно объяснять. Поймите и все такое. Красивая женщина, полностью удерживаемая. Немного... необычно в таких местах, но она уверяет нас, что вы оба... относитесь друг к другу одинаково.

-- Да, сэр, если я могу...

Эдгар покачал головой и встал.

- Нет нужды объяснять, Куинн. Она может пойти с тобой. Просто убедись, что ты поступаешь достойно".

На следующий день его вызвали к доктору Фэрроу, который подтвердил слова капитана Эдгара.

Доктору Фэрроу явно не нравилось сообщать такие плохие новости, и все время, что он разговаривал с Куинном, он чувствительно смотрел на пожеванный карандаш, который крутил в ощущениях.

Он изо всех сил старался убедить Куинн, хотя и обнаружил несколько менее чем убежденным.

Нога хорошо задерживает... но спина не очень хорошо держится, мы не добились достижения прогресса... твоя не вина... одна из тех вещей... слишком рискованно от запуска твоего обратно в море..., мы сказали вам, что на самом деле это не сработало ... очень жаль ... соглашайтесь, мы, возможно, слишком оптимистичны ... знаете, почему вы должны быть разочарованы ... посмотрите на светлую сторону . .. Вас засекли разведчики... большая работа, важная и т. д. д. и т.д. п.

И это было так. Что касается Куинна, то он не мог спорить с Королевским флотом и врачами. Он не собирался возвращаться в море. Каким-то образом он оказался в Разведке, и понятия не было, почему и как.

ооо000ооо

Есть части юго-восточной Англии, которые настолько плоские, что в отдельные периоды года суровые ветры, прилетающие из русских степей, могут беспрепятственно делать это. Последняя неделя марта 1942 года была из одного такого случая. Утром день будет тихим, и достаточно будет солнца, чтобы пациенты, готовые к этому, смогли собраться на обширной террасе перед домом, которую так заботливо обустроили Калькотты.

К полудню ветер усиливается, и через несколько минут он будет хлестать вокруг башен, террас и хозяйственных построек Калькотт Грейндж. Даже самые выносливые офицеры флота загоняли в дома с неизбежными разговорами о том, чтобы "задраить люки".

В последний четверг марта группа пациентов находилась в зале, глядя на длинноподметающую улицу и наблюдая за подъезжающей черной машиной. Оуэн Куинн был замечен из тех, кто больше стремился достичь результата. Его предупредили, что в этот день он должен быть готов к посетителю, тот был в машине, задержанной овцами. Он ждал своего гостя с тех пор, как месяц назад в его комнате появился капитан Эдгар.

Машина неожиданно оказалась перед главным входом, и Куинн посмотрел, как водитель открывает заднюю пассажирскую дверь. Вышедший мужчина был выше среднего роста и носил форму Королевского флота. Один из морских офицеров, Куинн время от времени видел в больнице, приветствовал его и провел в здании.

Прошло еще час, чем Куинна вызвала к удивительному пожилому мужчине, который медленно встал, когда Куинн в первую очередь в комнату, неуверенно подошел к нему, ответил на приветствие Куинна и официально пожаловал ему, прежде чем начать. его к стульям у окна.

Они находятся в маленькой комнате с видом на заднюю часть Кэлкотт Грейндж. Сады за домом не были так ухожены, как перед домом, ближайшая к дому территория, построенная в большом огороде. Окружающие овощи были обращены к деревянным заборам, чтобы не пустить туда путь, и один из садовников ремонтировал часть забора, рассматривая. Приглушенное эхо молотка, ударяющего по столбам, было характерным звуком, пока старший мужчина наконец не заговорил.

"Капитан Джон Арчибальд. Королевский флот большая часть моей жизни. Пытаясь выйти на несколько лет назад, мы купили прекрасный дом в Линкольншире. Бостоном и Между морем. Вы знаете этот район?

Куинн покачал головой.

'Очень тихо. Моя жена годами рассказывала о месте, и я обещал ей, что, когда я покину флот, мы нашли что-то такое. В том месте, где мы получаем, не видно ни души, но чуть дальше по переулку есть великолепная деревня. Все что тебе нужно. Паб, магазин, почта, церковь - именно в таком порядке. В Village Green есть телефонная будка рядом с военным мемориалом, но в остальном она идеальна. Мы пробыли там год, когда началась эта война, и меня вытащили обратно. В свое время видел много занятий, Ютландия, знаете ли. Но после Великой войны я перешел в военно-морскую разведку, и, полагаю, именно поэтому они хотели, чтобы я вернулся. Именно поэтому я сейчас здесь.

Капитан Арчибальд смотрел в окно. Оуэн заметил его тонкие руки с толстыми ощущениями, похожие на руки рабочие. Стук молотком широко распространен, и садовник занимается уведением заблудшей овцу от овощей.

- Я знаю, что ты хотел вернуться в море, и это прекрасно. Но здешние врачи не уверены, что вы полностью готовы к этому. В любом случае, у нас есть для вас более важная работа, большее благо и все такое. Как я уже упоминал, я работаю в морской разведке. Мне нужны такие люди, как ты. Ты умный парень. Многим нравится делать захватывающие вещи, но я понимаю, что вы немного волшебник с картами и диаграммами. Это правда?

Куинн колебался.

- Ну... да, сэр. Я получил степень по географии в Лондонском университете. Побережья, песчаные отмели, метеорология - вот что меня интересовало. Поэтому, когда я пришел в ноябре 39-го, специально в области навигации была мне по душе. Я читаю карты для удовольствия так же, как другие люди читают книги".

- Что ж, хорошо, что ты на борт, Куинн.

Куинн заметил, что хотя это и не была команда, но уж точно и не вопрос. Ни на одном разговоре не было ничего, кроме исключения, что Куинн присоединился к Арчибальду.

- Но я надеялся вернуться в море, сэр. Врач сказал, что...

"Доктор, возможно, думал, что это возможно несколько месяцев, но сейчас он, похоже, так не думает. Вот почему мы хотели бы, чтобы вы присоединились к нам.

- Действительно нет альтернативы?

"Чтобы не быть в море? Я уверен, что в Адмиралтействе есть много офисных вакансий, но позвольте мне сказать вам, что у нас есть парни, которые выстраиваются в свою очередь, чтобы иметь возможность к военно-морской разведке.

- Рад возможности к вам, сэр. Если я действительно не могу вернуться в море, то да.

"Хороший парень. Врачи сказали мне, что тебя не будет здесь через пару недель. Это правильно?

- Итак, я понимаю, сэр. Я хорошо хожу сейчас. Все еще немного боли, но я буду рад выбраться отсюда и работать".

- Это дух, Куинн. Я это понимаю. Вы должны понимать, что вам предстоит сыграть важную роль в военных действиях. Будут времена, когда это не кажется таким. Вам будет казаться, что вы перебрасываете бумажки. Никто из нас не знает, как долго продлится это проклятое шоу, но пока оно не закончится, вы не будете иметь ни малейшего представления о той роли, которую прошли. Еще одно дело, Куинн: Как я понял, вы недавно обручились.

- Действительно, сэр. Все довольно неожиданно... не то чтобы мы должны были пожениться, пожалуйста, поймите меня правильно. Но когда капитан Эдгар пришел ко мне в начале этого месяца, было ясно, что он знает о наших... наших отношениях. Я не хотел, чтобы сестра Мерсье, Натали, попала в какие-то неприятности, капитан Эдгар убедил меня поступить прилично, и я сделал предложение. И сразите меня, сэр, она согласилась! Я самый счастливый человек в мире. Она самая красивая женщина, и я очень люблю ее".

Стук заперм возобновился. Капитан Арчибальд начал говорить, поколебался, убился, а затем заговорил.

- Я хотел сказать, Куинн, что твоя личная жизнь меня не касается, но, конечно же, это неправда. Все, что ты делаешь, все, что касается тебя, будет моей заботой, как только ты начнешь работать в моем отделении. Будьте осторожны. Любовь - замечательная вещь, но у нее есть привычка мешать вещам. Старайтесь держать ноги на земле.

- Вас выписывают отсюда в пятницу, десятого апреля. Вы начинаете с нами в Линкольн-Хаусе на Дьюк-стрит в понедельник, тринадцатого апреля. К счастью для нас.

ооо000ооо


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лондон

1942 г.

Его свадьба оказалась совсем не такой, как доступной себе Оуэн Куинн, что неудивительно, поскольку он никогда особо не задумывался о женитьбе, за исключением того, как предполагалось, что ранее он это сделал. Гораздоважно то, что свадьба их сына определенно была не такой, какой Марджори и Уильям Куинн найти себе.

На протяжении многих лет Марджори Куинн особенно часто обнаруживается у семьи своего единственного ребенка, даже обнаруживается ее личность. Конечно, это будет памятный день. Их друзья и некоторые родственники будут приглашены и впечатлены. Будет светить солнце, церковь будет выглядеть идеально, цветы будут безукоризненно оставлены, и ни одна деталь не останется без внимания. Это было бы верхом вкуса и неизбежно ознаменовало бы их господство в сообществе среднего класса в Суррее. В идеале невеста должна быть из их района и, конечно же, из того же происхождения. Она была бы привлекательна и умна, хотя, конечно, без каких-либо нездоровых представлений к самостоятельности.

Марджори Куинн действительно реализовала, что война может быть использована на ее планах, но рассчитывала ее, что сын просто отложит женитьбу до года или двух после войны. Дочь ее двоюродного брата вышла замуж за американца, и это очень огорчало, но эта часть семьи была из Йоркшира.

Но жениться на француженке, без семьи - и на медсестре, что было почти ремеслом... Марджори было слишком сильно, чтобы об этом думать. Конечно, Уильям маловероятно изменил свое мнение, когда впервые встретил девушку. Трудно было отрицать, что она... привлекательна , это была необходимая беременность. Но Оуэн знал ее всего несколько недель, когда они обручились, и он был ее пациентом. Все это кажется слишком поспешным и мало неправильным. Она задавалась естественным образом, если все это имело место быть.

Она, конечно, никогда не произойдет, что впервые встретится с невестой своего сына, когда они действительно будут помолвлены. В каком-то смысле она винила себя. Им чаще навещать Оуэна после того, как его увезли в Калькотт Грейндж. Путешествие из Сурреи выездо в серию на поезде, которые длились всю вечность, и поезда, как правило, были переполнены солдатами, многие из которых не были британцами.

Как только они узнали о помолвке в конце марта, они подошли. Брату Уильяма удалось использовать несколько дополнительных талонов на бензин, и они нашли его Ford Anglia. По пути наверх они договорились, что отвел Оуэна в сторону и результатов все возможно, чтобы отговорить его от этого. Он всегда был таким импульсивным мальчиком. Уильям сказал, что это потому, что он был обычным ребенком.

День был катастрофой с самого начала; по делу, с точки зрения Марджори Куинн. Как только они прибыли в Калькотт-Грейндж, Оуэн и девушка залезли в машину, и они переехали в, как она должна была найти, очень приятную чайную комнату, где у них был небольшой уголок у пылающего камина. Уильям едва мог отвести взгляд от этой Натали с того момента, как увидел ее. Девушка и Оуэн на самом деле все время держались за руки и даже целовались у них на глазах. Она пила чай без молока и постоянно курила. Марджори игнорировала большую часть надежных отрепетированных и очень вежливых вопросов о ее жизни в Париже и продолжала расспрашивать забавные истории об Оуэне в детстве.

Единственно приемлемым аспектом всей этой печальной ситуации было то, что по мере необходимости Оуэн не собирался возвращаться в море, потому что она никогда не была рада. Ей действительно нравилась новая работа в Лондоне. Это важно, хотя Оуэн эффектл на том, что ему не разрешается ничего об этом говорить.

Молодые влюбленные прибыли в Лондоне в прошлом. Военно-морской флот нашел для них портовую квартиру в Пимлико, откуда в тихую ночь можно было услышать стук поездов на вокзале Виктория. Они также замолвили слово, чтобы вернуться в свою старую память Томаса. Она будет жить в доме медсестер до их начала.

Это произошло в мрачной церкви в Челси. У викария был сильный насморк, но не было носового платка, и по какой-то необъяснимой причине он не мог правильно сообразить "Оуэн". Он был так медлителен, как в речи, так и в движении, что церемония казалась скорее похоронной, чем супружеской. Во время свадьбы и на английском языке после дождя. Марджори и Уильям составили дюжину друзей и столько же родственников. Оуэн собрал двух сотрудников из школы, с которыми он столкнулся, вместе с еще одним морским начальником из своего нового офиса. Натали провела с собой еще три медсестера, ни одной из них, похоже, не особенно хорошо, но все они попробовали большую часть церемонии, протирая глаза.

И это было все. Едва ли они произошли из них в сырой и тускло-англоязычной церкви, которая могла бы поместиться как минимум в десять раз больше. Марджори Куинн действительно обернулась во время церемонии и заметила высокого мужчину в самом последнем ряду, далеко в тенях. На нем было темное пальто, а его лицо было закрыто широкополой фетровой шляпой. Она действительно задавалась, не была ли она из тех людей, которые были обнаружены в церкви, но когда она в следующей раз обернулась, большого количества мужчин уже не было. Она решила, что он просто прохожий, ищущий убежища от дождя.

И вот дождливым июньским днем 1942 года Оуэн Куинн, двадцать четыре года, женился на француженке, которая была на два года старше его.

ооо000ооо

Был сентябрь, и Оуэн Куинн был приятно удивлен, с чем он воспринял свою новую роль в военно-морской разведке, так и семейной жизни.

Он считает, что военно-морской флот чудом помог найти квартиру на Олдерни-стрит в Пимлико. Они действительно не квалифицированы, что они прошли на такие неприятности. Это была перспективная квартира, он должен был ожидать этого. Кухня была немногим больше, чем камбуз, а в маленькой гостиной, ведущей от, она должна быть link два кресла, пара шатких тумбочек и запятнанный обеденный стол. В узкой ванной всегда дулня сквозняк, но, проведя восемнадцать месяцев в море и большую часть года в больнице, у Куинна не было проблем с квартирой, в отличие от новой его жены.

Дом медсестер был лучше, но для своей спальни была единственной, которой Натали была довольна. Каким-то образом им удалось поставить двуспальную кровать, которую купили его родители, и с тех пор спальня стала отдельной их семейной жизни.

Трудно было предсказать смену Натали в Сент-Томасе. Иногда это были долгие дни, иногда неделя ночей, которые он ненавидел. Выходные было трудно спланировать. Похоже, по воскресеньям она работала чаще, чем по воскресеньям, чего он мог не понять, но она обещала ему, что от него не зависят ничего сверх ее справедливой долины. Она подтвердила его, что работа по воскресеньям означает, что ей не нужно работать так много ночей. Его воскресенья на работе подняли, что он мог пообедать с родителями в Суррее.

В конце концов, война шла, и, по сценарию событий, они были вместе. Она более чем компенсировала это за то время, что они были вместе. В тех случаях, когда он оказался один в квартире и стал сентиментальным, он напомнил себе, как изменилась его жизнь чуть более чем за год. Цепляясь за деревянную доску в море у Крита, он думал, что его жизнь кончена. Теперь он не только был жив, но и был женат на женщину, которую любил и которая раньше встречалась только во сне. Его жизнь, как он должен был раскрыться, была настолько идеальной, насколько он мог бы этого желать.

Будь осторожен со своими желаниями, время от времени напоминал он себе. Но он посмеивался, когда делал это. Теперь у него, естественно, было то, чего он всегда желал, и ему действительно не нужно было ничего остерегаться.

В те редкие дни, когда они не работали, они совершали длительные прогулки. Ей нравилось наблюдать Лондон. Оуэн жил в прошлом в студенческие годы, но Натали смотрела на себя совершенно по-другому.

Она замечала достопримечательности, мимо которых проходил он много раз, но никогда не видел. Она была бы в восторге от названных улочек, или в восторге от мелкого магазинчика, торгующего только пуговицами, или ужаснулась бы продовольственными магазинами, которые, по ее заявлению, были отвратительны. Он напомнил ей, что идет война, но она добавила на том, что продовольственные магазины и душевые кафе, в которых они будут сидеть и пить, доказывают, что англичане не заботятся о еде.

Они шли, и Натали всегда смотрела вверх. Их длинные волосы ниспадали на спину, чувственно отдыхая в том месте на полпути, которые он всегда ласкал перед тем, как они заснули. Она занималась крышами зданий и странными сооружениями, вырезанными на них или торчащими из стен.

Они держались под рукой, и она варьировала его длительную историю, некоторые забавные жизни, в основном грустные о больнице. И вопреки здравому смыслу, он улавливает, что будет заботиться о своей работе. Ничего серьезного, конечно, он сказал, ему что это не позволено. Но лакомые кусочки повседневной офисной жизни и населяющих ее людей, естественно, забавляли ее, и в этом, естественно, не было ничего плохого. Она громко смеялась и прижималась к близким противным, и они целовались, и Оуэн замечал взгляды прохожих, одни неодобрительные, а другие - обеспокоенные.

В таких случаях он оказался в состоянии снова арестовать ее жизнь в суде. Он предполагает, что когда они поженятся, он узнает о ней больше, но понял, что на самом деле знает очень мало. Ему было любопытно, в какой школе она ходила, в какой больнице проходила обучение, какие у него были бойфренды, а как на счет расширенной семьи?

Натали никогда не была груба и всегда обращалась к его вопросам, но к концу этого разговора он не сказал ничего существенного. Больница " была очень большой, но вы знаете, на что похожи эти парижские больницы ", чего он не знал. - Но ты никогда не рассказываешь мне о своих подружках! "Есть дяди, тети и двоюродные братья, но мы не дружная семья. Вы теперь моя семья . Он снова задавал эти вопросы в обязанности, после того как они занимались любовью и занимали лицо на подушке, гладя друга по руке. Тогда она должна была быть максимально открытой, но ответы были бы теми же, и шепотом " достаточно " она дала бы ему понять, что этого достаточно. Разговор бы закончился.

Он не собирался подглядывать, но чувствовал, что на самом деле не знает свою жену и все, что он хочет, это является частью ее жизни. Он воображал, что, когда война закончится, они проведут время в Париже. Они прогуливались по реке Гош , останавливаясь, чтобы посмотреть на букинистические лавки и художников на левом берегу. В любое время дня они заходили в приятные бары, и он пил коньяк. Они останавливались в Café des Deux Magots на площади Сен-Жермен-де-Пре, пили настоящий кофе и надеялись поймать интеллектуальные обсуждения вокруг себя. Если бы у них было достаточно денег, они могли бы даже выиграть у Фуке на Елисейских полях.

Он объяснил ее сдержанность замечанием, которое она сделала часто в субботу днем в конце июля, когда они возвращались в сторону Пимлико по реке. Быть может, он недостаточно квалифицирован, что означает бегство из своей страны. Это был прекрасный день, теплый, с событием ветром, и они прошли мимо здания парламента, пересекли Вестминстерский мост, Сент-Томас, по южному побережью, чем пересечь мост Челси и вернуться в Пимлико. На Гросвенор-роуд к ним приближалась небольшая группа солдат. Когда они подошли ближе, он понял, что это Свободные французы, и приветствовал их приветствием ! Ma femme est française . Но Натали казалась застенчивой и неразговорчивой, и после кратчайшей паузы увлекла его, объяснив, что им нужно домой. Когда они отошли от солдата, он указал, почему. Она молчала несколько секунд, пока они шли, и когда она подняла голову, чтобы заговорить, ее глаза превратились в эти влажные темные блестящие лужи.

"Это больше не моя Франция. У меня отобрали мою Францию".

И кафе было. Это было замечено, который беспокоил его в то время, но он обнаружил, что он выскользнул из головы после ее извинений.

Был августовский полдень в четверг, и он закончил работу рано. Натали встретила его на площади Пикадилли, и они пошли по Хеймаркету в сторону Трафальгарской площади. Начался дождь, как бывает по-английски: несколько капель без явного заката, а затем внезапный сильный дождь. Натали была на высоких каблуках и в летнем платье. Она не была одета для дождя. Они нырнули в маленькое угловое кафе и сели у стен за долгим пластиковым столом. Из-за дождя ее платье прилипло к ее фигуре, и Оуэн снял пиджак, чтобы накинуть его на плечи жены. Через несколько минут кафе наполнилось, и к их столику втиснулась семья из четырех человек.

Из их предполагаемого вопроса (" эти места свободы? ") было очевидно, что они французы, и Оуэн с радостью представился. это было, подумал он, быть идеальной встречей для Натали. Из Парижа. Седьмой округ. Рядом Дом Инвалидов. Те несколько фраз, которые придумала Натали, остались до резкости. Родителям было немного за сорок, двоим мальчикам - подростки. Они приехали в Лондон в начале 1940 года. Отец говорил с ними шепотом, пока мальчики щелкали друг друга соломинками. "В 1930-е годы я много ездил по делам в Германию. Я видел, как... - бормотал он жене по-французски.

- Опасно, - сказала она.

"... это было бы опасно для нас, - продолжал он. "Нам повезло, что у нас есть семья в Лондоне. Мы не могли рисковать остаться в Париже. Мы не можем себе представить...

- Представь, - поправила она его.

'... представьте, что там сейчас происходит с нашей семьей и упоминаем друзей. Нам так повезло, что мы сбежали.

Оуэн лечение вопросительно.

- Где вы занимаетесь оформлением?

Прежде чем мужчина успел ответить, Натали, которая большую часть времени смотрела на перечницу, с которой возилась на столе, заговорила.

- Они евреи, Оуэн. Разве ты не можешь сказать?

Оуэн был ошеломлен. Нет, он не мог сказать. Это были первые евреи, которые он мог вспомнить. Но что действительно ошеломило его, так это тон Натали. Она хранила молчание во время встречи, которая, по его мнению, была приятной и даже случайной. Но ее тон и манеры граничили с грубостью.

Прежде чем он успел сказать что-то, Натали встала.

- Нам лучше уйти сейчас, Оуэн.

Ливень не утихал. Во всяком случае, он был еще тяжелее.

'Ты уверен?' Он знал, что если и есть что-то, что она ненавидит, так это промокнуть.

Но она уже пробивалась. Всей семье пришлось войти, чтобы стать им. Снаружи она не ждала его, поскольку он предпочел уйти более вежливо. Ему пришлось уйти, чтобы догнать ее.

- Что это было, Натали?

"Что было о чем?" Она пошла быстро, несмотря на высокие каблуки. Руки были прочно скрещены на груди.

"Почему мы должны были уйти так внезапно? Должно быть, это считается грубым.

Она остановилась и повернулась к нему.

- Вы, англичане, так обеспокоены поведением и поведением. Это все, о чем вы думаете. Я не хотел быть с людьми бесчисленное количество раз. Мы были предоставлены сами себе. Почему они должны были приходить, сидеть там и прерывать нас?

- Натали!

"Они всегда такие, думают, что вмешаться и захватить все, как будто они владеют этим местом".

Оуэн был искренне сбит с толку. Все еще шел сильный.

- Кто "они", Натали? Я не понимаю, что вы имеете в виду.

Она произошла, чтобы посмотреть на него.

- Тогда тебе повезло.

Они больше не разговаривали, пока не вернулись в Пимлико.

Позже той же ночью она извинилась. Она поняла, что, должно быть, была груба. Она сидела с двумя людьми, когда они умерли тем утром в больнице, и она была расстроена. Иногда на запоминание о голосовании по поводу ее поведения в кафе.

ооо000ооо

Дьюк-стрит шла от Пикадилли на север и Пэлл-Мэлл на юг. Линкольн-хаус приходится примерно на полпути к восточной стороне улицы. Это было в квартале от Фортнума и Мэйсона, где Оуэн Куинн время от времени забредал в специальный отдел офицеров, но так ничего и не купил. Через несколько дверей оказалась таверна "Чекерс", небольшой паб, который, по слухам, был первым, построенным в городе после Великого пожара. Это не было, как сообщалось Оуэну в его первый день, рассматривалось под размещение для питья офицеров. Он так и не узнал почему.

Линкольн-Хаус был семиэтажным зданием, принадлежащим более восьмидесяти лет, и его было трудно отличить от других зданий на улице. Она покорно служила менее интересным частям страховой индустрии, пока не была реквизирована в пределах 1940 года. Привлекательность заключена в ее абсолютной заурядности и анонимности. Не раз, даже после того, как он проработал там несколько месяцев, Куинн обнаружил, что проходит мимо мрачных входов с темно-коричневыми дверями и серыми металлическими ставнями, со словами "Дом Линкольна", выведенными выцветающими золотыми буквами, нарисованными на стене. грязная полоса стекла над дверью. Вход примыкал к художественной галерее, которая открывалась редко, а за окном всегда был один и тот же жалкий темный пейзаж. Было уже, чем большинство других на улице, но не настолько, чтобы выделяться. Белый фасад с годами обветшал, случилась лондонская грязь и дожди придавало внешнему виду пятнистый эффект. Теперь в устанавливался ряд офисов, каждый из которых выполнял какую-либо мебель, связанную с безопасностью или разведкой. Вход вел благодаря художественной живописи к приемной и караульному помещению сзади. Оттуда была главная лестница, с одной стороны здания, с дверью, ведущих на каждом этаже, ведущих в небольшом наборе офисов. Когда он впервые пришел к работе на шестом этаже Lincoln House, Куинну сказал, что чем выше этаж, тем более деликатная работа там стоила. Он не был уверен, правда ли это, но, как и многие сплетни, которые в военное время выдавали за информацию, не воспринимал их слишком серьезно, но нашел для них место где-то в своей памяти. Первое, что Куинн определил у капитана Арчибальда, когда тот прибыл в Линкольн-Хаус в понедельник, 13 апреля, было названием подразделения. На кого он работал? Как это называлось - что он должен был сказать людям? Это естественно резонным вопросом, и он не ожидал, что Арчибальд будет колебаться с ответом так долго, как он.

- Это очень хороший вопрос, Куинн. У нас действительно нет имени. Мы являемся частью военно-морской разведки и занимаемся начальниками управления проектами. Сегодня у вас будет инструктаж по безопасности, но проще всего ни с кем ничего не обсуждать. Ты работаешь в Королевском флоте, ты застрял за столом - это все, что нужно знать людям. Это все, что я говорил о себе за последние пять лет. Лучший совет, который я могу дать, происходит в том, что вы должны создавать у людей впечатление, что ваша работа немного скучна, что вы немного смущены тем, что том реализует что-то столь низкое. Будь проще. Так они быстро теряют интерес. Позвольте мне показать вам окрестности.

Смотреть было не на что. Вся анфилада кабинетов выглядела так, как будто ее только что украсили, явственно пахло свежей краской и что в кабинете вмещали утренние ящики и карты. В центре центрального офиса стоял большой картографический стол, а рядом с ним лежали карты и схемы. По всей комнате стояли ряды картотечных шкафов, которые вмещали маленькую, хорошо сложенную женщину по имени Мэри. Вдоль пола было то, что теперь превратилось в стопки коробок, многие из которых, естественно, были заполнены фотографиями.

- Пора познакомиться со всей командой, - сказал Арчибальд. Кроме, Мэри в офисе было еще две женщины. Агнес сидела в одном из трех боковых офисов и совершенно ясно сказала Куинну, что управляет офисом. Вероятно, около пятидесяти, возможно, даже больше. Их седые волосы были собраны в тугой пучок, а на кончике носа сидели очки. Всякий раз, когда она разговаривала с кем-то, она поднимала голову немного выше, чем они ожидали, чтобы видеть их взгляды. А еще была Розмари. Английская роза, подумал он. Он всегда присутствует себе в девушке, с которой он принадлежит, пока его мечты не сбудутся. Он знал тип Роуз; он вырос с ними. Где-то из среднего класса, где-то в родных графствах и где-то между презентабельным и невзрачным. Вероятно, он мог судить, Розе было около тридцати, и, если бы не война, она бы уже давно вышла замуж. Роуз очень серьезно относилась к безопасности, она, естественно, придавала ей чувство важности, которого она никогда не ожидала. Роль Роуз заключалась в том, чтобы печатать отчеты и письма.

В офисе было еще двое мужчин. Был Портером, которого никогда не называли иначе, как Портером. Он не носил униформы и был абсолютно глух. - Атлантические конвои, - ему руководит Арчибальд. Куинну случилось падение, что Портер потерял слух в конвое, но он никогда не выходил на связь - он не был уверен, служил ли Портер в Королевском флоте или на торговом флоте. Он подозревал новость. Что касается общения с Портером, то оно осуществлялось путем написания заметок. Но не было призыва к слишком большому общению. Роль Портера заключалась в том, чтобы управлять картами и диаграммами. Чтобы достать нужные Куинну, уберите те, с датой он закончил, и соберите новые.

И Райли. Он никогда не был уверен, какова роль Райли, хотя он и Куинн делили один из трех дополнительных офисов. Не исключено, что он мог судить, он проверял документы до того, как они поступали к нему, и проверял все, что Куинн создал и что напечатала Роуз. У Райли была только одна рука, пустой рукав был приколот к боку куртки. Как бы ни было жарко - а временами в офисе было очень жарко - всегда в куртке.

Они не были тем, что Куинн назвал веселой компанией. Куинну выявил несколько странных, что группа, ответственная за определенные разведывательные проекты, состоящая из пожилого капитана, вышедшего из отставки и явно, не в лучшем здоровье, раненого лейтенанта, одного глухого и одноруководящего человека. плюс три женщины. Но через неделю после начала своей новой роли Арчибальд упомянул, что они были не принадлежащими военно-морской разведке, занимающимися главами проектов, так что он больше не думал об этом.

Вскоре Куинн случился в рутину. Проект может длиться день, месяц или дольше. Капитан Арчибальд вызвал Куинна и Райли в свой офис и обрисовывал в деталях проекта, а затем Куинн запросил Роуз напечатать заметку для Портера с подробным описанием того, какие карты и схемы ему нужны. Все они должны были быть запланированными военно-морскими операциями, и Куинн должен был составить подробный отчет о маршрутах, береговых линиях, песчаных отмелях и их последствиях. Это была работа, в которой он был хорош и который ему нравился. Он просто хотел, чтобы он был в море делает это.

Его первый проект появился в мае. Однажды утром он пришел в офис, и Арчибальд сразу же вызвал его, сидящего за своим столом.

"Арктические конвои".

На мгновение Арчибальд больше ничего не сказал. Куинн подумал, не отправят ли его в составе арктического конвоя. Его пронзила дрожь страха, за которой возникает возбуждение.

"То, что везут конвои в Мурманск и Архангельск, удерживает Советский Союз в войне. Но когда погода улучшается, они плывут в воде, где никогда не наступает ночь. Это слишком легко. Люфтваффе и подводные лодки топят слишком много кораблей.

"Нам нужны Советы, чтобы связать немцев на Восточном фронте. Они могут сделать это только в том случае, если мы сможем обеспечить их надлежащее снабжение. Если припасы не поступят, Красная Армия может рухнуть. А если это изображение...'

Сказав это, Арчибальд разложил на штурманском столе большую карту Советского Союза.

"...тогда война на Восточном фронте окончена. Это несколько усложнит нам жизнь. Не могу этого допустить. Молотов приедет в Лондон в ближайшую неделю или две. Он должен быть уверен, что все это у нас в руках. Слишком много кораблей.

Арчибальд указывал на приход Германии в Советский Союз. Его карандаш приходится в опасной среде от Москвы. Продолжая рассылать карту Баренцева моря, помещать ее поверх карты Советского Союза.

- Так вот на чем тебе нужно сосредоточиться, Куинн. Лучший маршрут для оценки доставки конвоев в эти порты. Он заказал на Мурманск и Архангельск прямо под ним.

- Лучшие маршруты, сколько источников света будет в любой день, песчаные отмели, любые другие порты, в которые мы сможем зайти. Такие вещи. Прелесть нашего маленького наряда в том, что у нас есть время подумать, придумать варианты, если хотите. Удачи. Помните, что Райли здесь, чтобы помочь вам.

Куинн закупился в арктических маршрутах. Он исследует погоду, количество дневного света, возможные новые маршруты, порты, куда необходимо при необходимости заходить некоторые корабли с меньшей осадкой. Портер постоянно использовал новые схемы и карты, складывал старые и переставлял те, что лежали на столе, на английском языке Роуз патриотично печатал, а Райли читала все, что он писал. Капитан Арчибальд остался доволен. Куинн нашел работу интересной, но не утомительной.

В начале августа у Оуэна и Натали Куинн был недельный отпуск. Они остались с его родителями в Суррее на два дня, а потом одолжили машину его отца и - благодаря большему количеству талонов на бензин, доход его дядей, - поехали в Девон на их первый совместный отпуск. Он вернулся на работу в понедельник, 10 августа. Он первым прибыл в офис, не считая Арчибальда, чье присутствие в офисе вездесущим. Он стоял у штурманского стола, когда вошел Куинн.

"Доброе утро, Куинн. Надеюсь, вы отдохнули после отпуска. Вам легко быть.

Он вызывает неприятные ощущения в присутствии. На нем была карта Ла-Манша, показывающая южное побережье Англии и часть северного побережья Франции.

- Вот наш следующий проект, Куинн.

Арчибальд водил карандашом вверх и вниз по упаковке на карте между Гавром и Кале.

"Дьепп".

ооо000ооо


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Берлин,

ноябрь 1942 г.

Человек в форме немецкого военно-морского флота, остановившийся на верхней ступеньке штаб-квартиры СС, выглядел старше своих пятидесяти лет. Он потер руки и застегнул шинель, прежде чем вынуть из каждого кармана на черной кожаной перчатке. Был поздний полдень понедельника ноября, и несколько за недели до этой руки представляли собой прусской зимы, начали обвиваться вокруг Берлина, их хватка крепла с каждым днем. Это был один из тех дней, когда казалось, что солнце не вышло. Он истории об условиях на Восточном фронте, которые заставляли его дрожать во многих отношениях. По случаю, в городе у вас было какое-то убежище от холода.

Он был недоволен. Он вернулся в Берлин тем утром после выходных в Риме, споря с некомпетентными итальянцами, и провел последний час здесь, на Принц-Альбрехт-штрассе, споря с эсэсовцами. По правде говоря, он не столько спорил с эсэсовцами, сколько они кричали на него. Ты не делишься с нами своим интеллектом , сказал ему. Мы никогда не знаем, что вы задумали. Мы не доверяем. Что насчет еврея, работающего на вас в Мадриде? Если бы только фюрер знал, он бы смотрел на это весьма смутно . И далее так. Он все это уже слышал. Так будет СС. Они кричат, кричат и запугивают вас, и в конце концов вы сдаетесь или, по какому случаю, реализуете вид, что сдаетесь. Дайте мне итальянцев в любой день, подумал он. Какими бы глупыми они ни были, по месту происшествия, они не нацисты.

Если бы он смог увидеть Гиммлера, это было бы не так уж плохо. Он действительно проверен, иногда. Но рейхсфюрер СС, как обычно, был с Гитлером в Берхтесгадене. Ему никогда не нравилось оставлять его одного в Баварии слишком долго. Итак, он провел день с идиотами, которые, как он рассказал, ненавидели и у, как он рассказал, были планы на его организацию.

Он закончил застегивать шинель. Спуск по ступеням штаб-квартиры СС, он изящно облегчается. Ирония судьбы томилась в том, что бывшая школа искусств и ремесел была из самых красивых зданий в одном городе. Но он знал, что сейчас происходит на Принц-Альбрехт-штрассе. Это была не совсем государственная тайна. Эсэсовцы хотели, чтобы люди знали, как пытали своих владельцев, и чувствовали ужас, исходило от здания, как радиоволны. Он всегда говорил своим людям, что они - разведывательная организация. Нет ничего особенно умного или умного , говорил он, в сборе электродов - до тех пор, пока вы правильно подключаете проводку. Люди с кем угодно, лишь бы заставить вас остановиться. Но если вам нужен качественный интеллект, вы присутствуете в своем мозгу.

Он случайно попал на тротуаре и поправил свою морскую фуражку. По сюжету, теперь он вернется домой и хорошенько сможет отдохнуть. Его жена отсутствовала, и он мог наслаждаться одиночеством. Одной из радостей жизни у Ванзе была тишина, покрывшая поверхность озера, словно саван. Вы могли бы замаскироваться в нем.

Юрген вышел из машины и подошел к нему. Он завышен. Он много работал, чтобы окружить себя людьми, доверял, и Юрген был одним из них. Теперь их было трудно найти. Большинство молодых начальников начальники в нацистской партии, и как только они это сделали, каким бы ни были их мотивы, им нельзя было доверять.

'Сэр. Боюсь, вам нужно вернуться в Тирпиц Уфер. Полковник Прейс комиксов на том, что это очень срочно. Он хотел, чтобы я пришел и рассказал тебе лично. Он не хотел, чтобы сообщение было отправлено, пока вы были там. В кивке молодого человека в стороне было замечено недоверие. Он прямо. Если Прейс сказал, что это срочно, значит, это было срочно.

Машина повернула направо на Вильгельмштрассе, а затем снова вернулась на Анхальтерштрассе.

Мужчина на заднем сиденье смотрел на Берлин, который был таким же похожим и в то же время странным. К концу прошлого полного года война город превратился в котел противоречий. Этот когда-то либеральный город теперь был сердцем Германского рейха. Большинство населения с радостью согласилось, но бывало в дни, когда из четырех миллионов берлинцев думали, что они все еще охватывают запах довоенного упадка. Большинство покачало бы головой и отвергло бы это как иллюзию. Очень немногие осмелились бы увидеть в этом знаке надежды. Но, как и все остальные, они молчали. Не стоило даже слишком много думать.

Теперь они поехали по северному берегу Ландвер-канала в Тирпиц-Уфер. Так было и в протоколе, подумал человек на заднем сиденье. Противоречия и паранойя запрашиваются в каждом министерстве и организации города, обслуживаемые самим фюрером. Адольф никому Гитлер не доверял. Он не позволил бы какой-либо организации выделить силы и, следовательно, привлечь для него. Таким образом, на каждом уровне и для каждой функции будет иметь место более одной организации, и они могут оказаться нежелательными в случае выявления, а в лучшем случае - в начале в непростых объединениях с соперничающей ассоциацией. Мышление Гитлера было получено, и с годами оно доказало свою высокую эффективность: вам не нужно думать об организации, если кто-то другой делает это за вас.

Машина проехала мимо Бендлерблока, штаб-квартиры вермахта, и направлена в дом номер 76-78. Это была штаб-квартира абвера.

Абвер был одной из сложных лоскутных организаций, работающих в области разведки и безопасности. Как и произошел Гитлер, каждый из них контролировал другое. Schutzstaffel - СС - был, пожалуй, наиболее очевидным и вызывающим наибольший страх, хотя за честь активно боролась эта тайная полиция Geheime Staatpolizei , быстрее как гестапо . Потом была Sicherheitsdienst - служба безопасности, вкус как СД.

Абвер был отрядом военной разведки немецкой армии, Вермахта. Глава абвера подчинялся ОКВ, верховному командованию вермахта. Человек, вылезший из кузова машины, вошедший в четырехэтажное здание и откликнувшийся на энергичные приветствия охранников, был главой абвера с 1935 года. Адмирал Вильгельм Канарис.

Канарис обратился к лифту и сознанию кабинета на четвертом этаже, но Юрген тронул его за локоть и увел прочь. - Прейс, что нам следует встретиться в Картографической комнате.

Они спустились по лестнице в подвал, мимо комнат, где сомкнутыми рядами сидели шифровальщики и радиомониторы, мимо небольшого склада оружия и затем к двери прямо от них. Канарис использовал ключ на своей цепочке, чтобы открыть один из замков; Юрген сделал то же самое с другими.

Теперь они находятся в узком, тускло в глобальном коридоре, который напомнил Канарису о подводных катерах, а именно он командовал во время Великой войны. Идти можно было только гуськом, и было тонкое, но отчетливое ощущение ощущения по склону.

Коридор медленно извивался влево, а щель между поломкой и потолком сужалась. Оба мужчины сняли шапки. Эхо ботинок двух мужчин отражается вокруг них, предполагаемую иллюзию, что впереди идут люди. Коридор зашел в тупик. Перед ними был небольшой пролет из трех металлических ступенек с коридором. У подножия лестницы стояли двое вооруженных солдат СС.

Они расступились, встречаются мужчины поднимаются по ступенькам. Когда они подошли к вершине, тяжелая дверь распахнулась. Он был в полметра толщиной и сильно набит. Не успели они войти, как дверь захлопнулась. Чтобы закрыть его, усилие двух мужчин. Комната была яркой и круглой, с устойчивыми стенами и потолком. На стенах висели карты, но в комнате доминировал небольшой круг, вокруг которого были расставлены шесть стульев.

Четыре из них были задержаны мужчинами, которые встали, когда Канарис и Юрген вошли в комнату. Канарис очень хорошо знал троих из них и узнал их по именам и кивку головы.

" Гансом " был генерал-майор Ганс Остер. Канарис профессор его своим заместителем, а Остер также возглавил Abteilung Z абвера , или Центральный отдел, который полностью контролировал все остальные части абвера.

Другим " Гансом " был полковник Ганс Пройсс, охвативший Абвер I, который специализировался на разведке.

" Рейнхард " - майор Рейнхард Шмидт, один из старших офицеров Прейса.

Как и двое других, Канарис безоговорочно доверял ему и, как и двое других - как сам Канарис и Юрген - не был членом нацистской партии.

Четвертого человека он не сказал, но предположил, что он должен быть причиной того, что они собрались в Комнате карт. Само название комнаты было эвфемистическим. Это была комната, о которой в штаб-квартире "Тирпиц-Уфер" знали очень немногие. Комната была полностью звукоизолирована и окружена обратным вызовом, чтобы ничто из того, что было сказано, не образовалось воспринято или воспринято иным образом. Привести в судебное заседание было чрезвычайно необычно и свидетельствовало о серьезности того, что вот-вот случилось с девушкой.

Все шестеро сели, и Прейс начал говорить. - Адмирал Канарис, мне очень жаль, что я привел вас сюда за такой короткий срок. Это Георг Ланге. Он работает в Париже и отвечает за вербовку и управление рядом агентов.

Канарис ему.

- Я видел имя в отчетах, Ланге. Хорошая работа, - признал он.

Ланге был развитого роста, но хорошо сложен, что создавало впечатление, что он держит себя в форме. Его густые наверняка были зачесаны назад, и на нем был элегантный костюм, который, как догадался Канарис, был французским. Он нервно поигрывал ремешком часов.

- Вы можете доверять Георгу, сэр. Как и в большинстве коридоров и офисов Германии, как и по всей Германии, люди научились говорить кодом. Разговор может длиться в четыре-пять раз, чем необходимо, из-за необходимости быть уверенным, что человек, с которым вы разговариваете, разделяет вашу точку зрения. Вы бы не стали спрашивать друга, стремясь ли он нехватку продовольствия, это было бы слишком прямо. Но вы можете спросить их, ели ли ли они семейный обед по воскресеньям, их ответ может быть примерно таким: " не каждую неделю ", и в конце концов обе стороны почувствуют себя способными обедами, что им не хватает еды.

Таким образом, фраза Прейса "Вы можете доверять Георгу, сэр" была его способом сказать, что этот человек не был членом партии.

Полковник вернулся.

"Георг уже работал в нашем посольстве до июня 1940 года, сэр. Он завербовал несколько агентов, и, как вы знаете, сэр, у нас с ними смешанные состояния. Я позволю Георгу продолжить рассказ.

'Спасибо, сэр.' Георг озвучил необычные случаи обнаружения в данных обнаружения. Канарис перенес свой акцент из района Франкфурта.

- Мы завербовали агента в 1938 году, сэр. Мы возложили на нее очень большие надежды. Мы дали ей кодовое имя Сорока... Эльстер . Она была очень предана делу Германии и очень красивой женщине. Очень умный, очень быстро обучаемый и с хорошим темпераментом. История о том, как я ее нашла, очень интересна. На самом деле она...

- Это для другого дня, Ланге. Пожалуйста, продолжайте обсуждение обсуждаемого вопроса, - сказал Прейс.

- Нет, - сказал адмирал. - Я хочу услышать, как вы ее нашли.

- Дело в том, сэр, что на самом деле я ее не нашел. Она нашла нас. Она появилась в посольстве в Париже. Она прилично говорила по-английски, а также работала медсестрой, так что ее легенда более или менее написала сама себя. Нам удалось переправить ее в Англию во время эвакуации из Дюнкерка. Нам повезло, что она запаниковала, как и половина Франции, и распространилась на север, поэтому вместо того, чтобы потерять ее, мы смогли добраться до ее в Пикардии, в городке под названием Абвиль. Как я уже сказал, наиболее удобно для Дюнкерки.

- Можем ли мы тогда доверять ей? - предположил Канарис. - Если она сбежала, то есть. Предположительно, ее инструкции заключались в том, что произошло, пока вы с ней не связываетесь - стандартная процедура?

- Я уверен, что мы можем ей доверять, сэр. Мой рассказ вызывает доверие. Она подсчитана, что французская полиция преследует ее. Она путешествовала под своим именем. Она достаточно сообразительна, и если бы она убегала от нас, то использовала бы другое имя. Тогда бы мы никогда не нашли ее.

"План ее прибыл в том, чтобы добраться до Англии, и найти работу в госпитале, а затем в ближайшее время, подать заявление о переводе в военный госпиталь, а не выделить нам информацию. Мы обнаружили, что это будет хороший уровень производительности информации. Она узнает о появлении, какие части были расставлены, где и куда собирается направить людей, когда их выпишет из госпиталя. Было бы неплохо получить информацию - не улучшить качество, но все это было бы очень полезно.

"У нас были опасения по поводу ее способности передать нам информацию, поэтому мы дали ей радиста. Он бельгиец, которой не терпелось лизнуть нам задницы, как только мы въехали в Брюссель. Когда мы узнали, что он любит радио и хорошо говорит по-английски, мы решили его использовать. Мы дали ему кодовое имя Воробей. Это маленькая и обычная птица в Англии; мы обнаружили, что это было подходящее имя.

"Итак, Сорока поехала в Англию в июне 1940 года. В течение года мы ничего о ней не слышим. Мы сказали ей не торопиться, не торопиться, но мы не ожидали, что это будет так долго. Затем, в конце апреля прошлого года, мы нашли наш первый контакт.

- Честно говоря, сэр, ничего особенного. Она хотела, чтобы мы знали, что она работает медсестрой в больнице Святого Томаса в центре Лондона и подала заявление о переводе в военный госпиталь. Она была полна надежды. Очевидно, она слышала, что не хватает медсестер, которые могли бы работать в области физиотерапии, и в этом была необходимость, поскольку они стараются как можно быстрее подготовить солдат к бою. Она сказала им, что обучалась физиотерапии в суде.

"В течение нескольких месяцев ничего не лечили. Она поддерживает связь с Воробьем. Обычное воскресенье, возвращаясь из церкви, он ходит в парк, и когда у нее есть что сообщить, она встречается там. Они располагают друг с другом в парке. Возможно, это очень английское время препровождения. Затем в январе она знает, что ее должны перевести в военный госпиталь. Это называется...

Георг надел очки для чтения и стал читать из блокнота.

"...Калькотт Грейндж. Он находится в сельской местности, к северу от Лондона. Не большой госпиталь, а специальное место, куда отправляют на посадку офицера Королевского флота. Очевидно, цель госпиталя состоит в том, чтобы представить их в том виде, как можно скорее, чтобы они вернулись на действующую службу и сражались с вашими наблюдаемыми товарищами по флоту, адмирал.

Канарис пожелал: пожалуйста, продолжайте .

"Итак, у них есть большое отделение физиотерапии, и Сорока хорошо подходит для этого. Мы в деле. Единственная проблема в том, что ей трудно связаться с Воробьем, но она может собирать выходные по воскресеньям, поэтому, когда у вас есть информация для передачи, она может осуществлять однодневную деятельность в Лондоне. Не идеальное решение, но в данных конфиденциальность безопасна.

"Мы начинаем получать хорошую информацию. Не высший класс, но достойный. Вы знаете такие вещи: какие корабли, насколько хорошо оснащены корабли. Полезная информация о конвоях и особенно о том, что они думают о вооружении на кораблях: какие пушки глушат, какие оценки, что не том. Нет информации, которая меняет ход войны, но вся она помогает более широкому охвату и заполнению пробелов в наших знаниях. Все это было с благодарностью взято у получателей, отправленных нами, особенно, конечно же, военно-морским флотом".

Юрген взял кувшин с водой за столом в дальнем конце комнаты и налил в шесть стаканов. Георг с благодарностью отхлебнул из своего, прежде чем продолжить. Канарис прекрасно обучен, что все, что до сих пор говорил Георг, было очень обыденным. Это была та информация, которая обычно не дошла бы до него. Он жестом попросил человека из Парижа продолжать.

"Тогда..." он сделал драматическую паузу, во время которой осторожно отхлебнул из своего стакана, его руки слегка дрожали, "... молодой офицер Королевского флота влюбляется в Сороку!"

Канарис ему поручил, чтобы он продолжал. Он простил бы драматизм задержания, если бы нашел его оправданным.

"Конечно, мы знали, что с такой красивой женщиной... она будет привлекать мужчин. Это была часть ее влечения к нам! И Сорока не была наивной женщиной. У нее был опыт общения с мужчинами, скажем так. Но это был другой.

- Он на два года моложе ее и всего лишь лейтенант. Эти отношения не случайны, адмирал. Сорока превзошла себя. Ей удалось получить доступ ко всем записям пациентов в его деле, и она обнаружила из записей в его деле, что эта молодая лейтенанта должна была быть обнаружена после изъятия. Согласно пометке в его деле, на "совершенно секретном проекте". Даже он не знал об этом в то время, он надеялся вернуться в море. Судя по досье, он также специализируется на навигации, и его возможности анализировать основные линии и песчаные отмели очень высоко ценится. Таким образом, сказать, она поставила себя в положение, поощряющее отношения. Если бы вы встретились с ней, адмирал, вы бы не удивились, что здоровый молодой человек так охотно клюнул на удочку.

Тишина гудела в и без того очень тихой комнате. Никто в нем не сомневался в значении того, что говорил Георг; меньше всего сам Георг, который, естественно, вырос в росте, когда он, и теперь был в себе языковое самодовольство, когда он продолжал говорить.

Сорока по этому поводу решила ответить на взаимность к ней. Она ...'

- Полагаю, мы знаем его имя?

'Да сэр. Куинн. Оуэн Куинн. Не легко произрастает. Сорока этого события для себя у неповторимого мужчины. Она могла влюбиться в себя, и она произошла с их романом, стать... полностью завершенным, скажем так. Дальнейшие события развивались очень быстро. Она потом боялась, что его выпишут из больницы, а он исчезнет. Он пойдет и будет работать в разведке; у нее не будет возможности соблюдать с ним контакт.

"Затем произошло нечто удивительное". Ланге снова сделал паузу, отхлебнув из своего стакана.

Куинн сделал предложение Сороке! И она, мне не нужно включать, согласилась.

- Они произошли ему это сделать? Это говорил Остер.

Теперь говорил майор Шмидт.

- Помните, сэр, что Сорока должна была получить допуск к госпиталю в первую очередь. Примерно в марте-апреле 1941 года она подала заявление о переводе в военный госпиталь, и перевод состоялся в январе. Девять месяцев. Иногда они использовали это время, чтобы проверить ее.

- А еще, - сказал Георг, - она была чистой, когда приехала в Англию. Ничего о ней не уличающего. Это была работа Воробья. Пусть он возьмет на себя риск за него. У нее не было ни радио, ни кодовой книги, ничего. Во всех смыслах и целях она была именно тем, чем казалась французской медсестрой.

"Я до сих пор нахожусь примечательным, - сказал генерал-майор Остер, - что в течение нескольких дней после их встречи в качестве медсестры и пациента они, по-видимому, спят друг с другом, а через несколько недель женятся. Мы уверены в этом, Ланге?

- Но, как сказал нам Ланге, генерал-майор, Сорока была чиста. У британцев не было бы абсолютно никаких оснований подозревать ее, - сказал Шмидт. "Ланге проделал хорошую работу. У нее была отличная легенда для прикрытия, и он предпринял очень мудрую предосторожность, отправив ее чистоту.

"Джентльмены. Можем ли мы не спорить, пожалуйста. Я знаю, ты нашел это замечательным, Остер, но мы должны помнить об этом: мы тратим свое время на развитие как офицеры разведки. Наша работа - всегда и во всем подозревать. Не все такие, как мы знаем. Британцы увидят в этой девушке полный допуск к секретным материалам и вряд ли удивятся тому, что молодой человек влюбится в нее. Пожалуйста, продолжайте, Ланге. Канарис больше не уставал. Итальянцы и СС остались далеком воспоминанием, а тихая ночь у Ванзее - далекой надеждой.

- Королевский флот, очевидно, очень романтичная служба, адмирал. Они согласились на брак. Куинн переехал в Лондон в начале и приступил к своей работе. Сорока вернулась к своей прежней больнице в Сент-Томасе, и теперь Сорока - миссис Куинн.

- Жить долго и счастливо, - сказал генерал-майор Остер, качая голова.

За дело взялся майор Шмидт.

- Спасибо, Георг. Вы работаете самого высокого качества, которое ожидает сервис". Заявка послышался ропот Австралии.

"Адмирал. Сорока оказывается выдающимся агентом. Пока мы получаем только небольшую долю информации, но то, что мы получаем, является высшим качеством. У нас есть все основания ожидать, что в будущем мы ожидаем больше информации. Лейтенант очень мало рассказывает жене, но по прошествии нескольких месяцев он рассказывает ей больше. Она умеет делать это очень медленно, не проявляя слишком большого интереса к его работе".

- Итак, что мы знаем?

"Его отряд командует капитан..." Шмидт просматривал лежавший перед ним файл в поисках имени. "Арчибальд. Джон Арчибальд. Участвовал в боевых действиях в...'

"...Ютландская битва". Канарис закончил за него фразу. - Я знаю Арчибальда. Выдающийся капитан. Ранен, но продолжена".

- Нам стало известно, что этот капитан Арчибальд после войны работал в разведке Королевского флота. Вышел на осень в 1940 году. Мы знаем, что Куинн работал над планированием маршрутов арктических конвоев, но мы узнали об этом только после того, как он закончил эту работу. Мы не получили многого, но то, что мы получили, было точным".

- Большая новость, - сказал Прейс, сменив теперь Шмидта, - рассказал в том, что Куинн работал над рейдом на Дьепп в августе. Ходили слухи, что он работает над чем-то большим, без подробностей, но потом Куинн сказал Сороке, что активно участвовал в планировании. Проделал большую работу по посадкам, должен был взять на себя отчет о главном управлении и погоде. возможно, он очень расстроился после этого. Какие были цифры? Шесть тысяч канадских и британских солдат перешли? Число, тысяч убитых, две заключенных в плен. Неудивительно, что он расстроился.

"Очевидно, что он работает на самом высоком уровне военно-морской разведки. Проекты, над которыми он работает, самые важные. Если нам очень повезет, адмирал флота, отправит Куинна работать на Второй фронт лишь незначительно время. Вся наша разведка, как вы знаете, говорит нам, что вторжение в северную Европу является приоритетом для союзников. Все их усилия по планированию направлены на это. Сорока не могла бы быть в лучшем месте.

Канарис медленно встал и, глубоко задумавшись, прошел по комнате. Новости с востока были плохими. Русские с помощью своего великого союзника Зимы теперь не только сдерживали немецкое наступление, но и начали местами отражать его. Это переносло, что вторжение союзников где-нибудь в континентальной Европе становилось все более значительным. Планы здесь, в Берлине, и в штабах немецкой армии по всей Европе были одержимы этим. Когда британцы и их союзники начнут вторжение в континентальную Европу и где это будет? Иметь кого-то в положении Сороки кажется Канарису почти слишком хорошим, чтобы быть правдой.

"Воробей нормально работает?" он определил.

- Все его передачи в порядке. У него есть две или три возможности в каждой передаче сообщать нам, если его скомпрометировали, но он, как говорится, чист как свисток. Мы бы знали, если бы это было не так, - ответил Ланге. - И никто больше не знает о Сороке. Не СД, никто?

- Никто, сэр, - сказал Шмидт.

"Давайте позаботимся о том, чтобы так и осталось. Отличная работа, Ланге.

ооо000ооо


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лондон,

июнь 1943 г.

Вопреки здравому смыслу Оуэну Куинну пришлось раскрыть - хотя бы самому себе - что он наслаждается своей работой. Правда заключалась в том, что если бы ему сейчас в Иордании была возможность вернуться в море, он бы колебался. Это была бы дилемма, тогда как еще в начале 1942 года не было сомнений, что он предпочел бы вернуться в море на действующую службу.

Дело было не только в том, что он жил с любимой женщиной в условиях, близких к идиллическим, счастливым, что пошла война.

Кроме того, по мере того, как он становился более занятым и занимающимся, работа казалась ему более интересной и стимулирующей. Дьепп, конечно, был ударом. Не то чтобы он винил себя, и Арчибальд показал на том, что незначительно из того, что он сделал, не произошло катастрофы. Но не хочет участвовать в операции, из которой половина людей, отправившихся на задание, не возвращается.

Но если это и была неудача, то она, естественно, послужила толчком для работы небольшой команды на шестом этаже Линкольн-Хауса. Их задача заключалась в том, чтобы определить возможное место высадки союзников, изучив протяженность северной Европы от Бискайского залива на западе до Вестершельды, которая обеспечивает бельгийско-голландский экспорт на производство. Куинн мог провести неделю, исследуя один порт или один пляж, который, честно говоря, не хотел бы делать настоящую лодке в мирное время и в идеальных поверхностных условиях. Но их всех необходимо было рассмотреть, хотя бы для того, чтобы освободить.

Портер постоянно использовал новые схемы и карты, а Куинн проводил меньше времени в маленьком офисе, который он делил с Райли, и больше времени за большим картографическим столом, пролистывая лежащие перед ним листы. Временами он держал Портера с одной стороны стола, словно помощник на операцию, вытягивая одну карту, заменяя ее другую или собираясь найти еще одну, сложенную только он знал, где на полках с картами, которые были установлены недавно. Иногда он заказывал Англичанку Розу, имя которой он никогда не называл своим лицом, послушно стоял у стола, пока он диктовал заметки и наблюдения о том, на что смотрел, и она записывала их стенографически перед тем, как печатала их. Затем он исследует отчет, ожидая проверки его, а Розыгрыш печатной версии.

К июню 1943 года работа приняла совершенно иной характер.

Обычно он уходил с работы к шести часам. Если Натали работала в ночную смену, он уходил немного раньше, мотивируя это тем, что если он сможет вернуться к шести, она все еще будет лежать в ожидании, и он поддастся на ее уговоры, которые достигаются без всякого сопротивления. Но если у Натали была поздняя смена, а это транзитло, что она не собиралась возвращаться до полуночи, у него была привычка задерживаться в Линкольн-Хаусе. Он предположил, что он полностью задействован в картах и графиках, чтобы Роуз не суетилась вокруг него, без вездесущего захвата Райли и без Портера, вечно пытающегося помочь, но слишком часто мешающего.

Арчибальд обычно уходил из офиса к пяти часам дня. Однажды июньским вечером Куинн был глубоко поглощен изучением Кибервиля-Плажа в Нормандии. Карты были особенно надежны, поскольку ячейке сопротивления в этом районе удалось получить последнюю копию от офиса мэра в самом Кибервилле, и они нашли правду в Лондоне, благодаря любезно вернувшемуся Королевскому ВВС Лисандру. Они были особенно хорошего качества; уклоны пляжа, подходы от береговой линии при различных приливах. Золотая пыль. Он немного боролся с текстом на диаграмме. Если рампа начала восходящего градиента, как он, кажется, помнил, то тогда он предположил, что пенте был нисходящим градиентом. Хотя нет смысла полагать. Если бы только Натали помогла ему, это сэкономило бы столько времени. Это было не то слово, что он мог случайно ввести в свой повседневный разговор. Теперь ему нужно было попросить его перевести, что было громозздким процессом. Возможно, он мог бы снова поднять вопрос о возможности использования Натали для какого-нибудь перевода с Арчибальдом.

- Поздняя вахта, Куинн?

Он был так захвачен картой, что не заметил, как после его появления капитан Арчибальд. Несмотря на теплый вечер, на нем была морская шинель, которую он сейчас расстегивал. Большие настенные часы слева показывали полседьмого. Тот, что был рядом с ним, заказал, что он был часом позже в Кибервиль-Пляж.

- Полезный? Капитан Арчибальд смотрел на карту.

- Очень полезно, сэр. Часть той партии, которую Королевские ВВС привезли в прошлом месяце. Гораздо подробностей, чем у нас было больше раньше. Хотя мой французский не совсем соответствует этому. Нужно сделать несколько переводов. Все эти карты, которые мы рассматриваем из Франции, идеально, как раз то, что нам нужно. Но очевидно, что текст на них весь на французском языке. Перевод замедляет весь процесс. Вот пример. Мне нужно знать, что означает пенте . Я думаю, что это означает нисходящий градиент, но я должен быть уверен. Здесь есть еще один - peu profond .

- Что ж, - сказал Арчибальд, постукивая по большому словарю на столе, - я уверен, что все здесь.

- До некоторой степени, сэр, но иногда требуется больше понимания контекста , чтобы слова имели смысл. Мы должны быть уверены на сто процентов, как, я, вы и ожидаете.

- Никогда не думал спросить у своей жены?

- Конечно нет, сэр. Я никогда не обсуждаю с ней свою работу".

Арчибальд задумчиво кивал головой, как будто с ним что-то наблюдал.

- Что ж, вы совершенно правы, что не спрашиваете ее. Имеет смысл на одном уровне, это, безусловно, было бы удобно. Но не совсем, я боюсь. Очень важно, чтобы вы разделяли эту работу и личную жизнь. Что я сделаю, так это найду для вас приличного переводчика, кого-нибудь, придет кто сюда. В любом случае, я надеялся поймать тебя, пока никого не будет рядом. Мой кабинет?

У Арчибальда была возможность сформулировать приказ так, чтобы он произносил как разумный вопрос. Куинн встречается за ним в его кабинете.

Арчибальд уселся в свое кресло и жестом инспектор Куинн сделал то же самое со стулом за другим столом.

- Ты никуда не торопишься, Куинн?

Не то чтобы это не имело значения, если бы он был . Это был способ сказать Арчибальда, что это религиозное время. Куинн покачал головой.

- Как известно, в марте генерал Морган был начальником штаба Верховного главнокомандующего союзниками. Три месяца назад. Теперь он действительно нажал на педаль газа. В его обязанности входит планирование операций через Ла-Манш. Это означает Второй фронт, освобождение Европы. Я видел краткое содержание. Нет места сомнениям в том, что им нужно. Морган должен спланировать полномасштабное нападение на континент. Теперь они действительно хотели, чтобы он изучил возможность того, что это произойдет в этом году, но он довольно быстро исключил это. Вне вопроса. Это случилось в 1944 году. Черчилль, Сталин и Рузвельт обещают это другу, так что вряд ли ли Морган откажется. Вопрос только в том, когда и где?

"Морган собрал группу старших офицеров, чтобы спланировать это, и я вхожу в эту группу. Всего нас около пятидесяти, британцев и американцев. Свободных французов не допускают к этому. Черчилль сериалов, не доверяет им. Де Голль будет в ярости, когда узнает. Нас называют КОССАК: ничего общего с русскими на лошадях, происходит от титула Моргана, начальника штаба Верховного главнокомандующего союзниками. Объясняет, почему меня нет здесь все время.

"Область, которой я больше всего занимаюсь, - это место, где присутствуют посадки, и именно здесь вы входите. Идите сюда".

Всю боковую панель кабинета Арчибальда занимала большую карту, показывающую южное побережье Англии, северное побережье Франции и большую часть Эстонии до голландской границы и сразу за ней. Арчибальд встал перед картой. Куинн присоединился к нему.

"Есть ряд выборов, которые мы должны учитывать. Возможно, самое главное, что когда мы доберемся, - он держал карандаш между толстыми пальцами, водя им в море над Францией, - значит, мы только начали. Впереди будет много сражений, и мы не должны упускать из виду тот факт, что преследует Германия. Конечно, мы ожидаем оккупированной Европы, новое ключевое значение имеет Германия. Итак, чем ближе мы сможем приземлиться в Германии, тем меньше боевых действий будет по пути туда. Что восстанавливает... -- теперь его карандаш махал над Бретанью и Контентинским полуостровом вокруг Шербура, --... в этой области. Слишком далеко.

- Как вы знаете, есть два случая, которые мы должны принять во внимание, прежде чем решить, где приземлиться. Разумеется, множество других вспомогательных соображений. Но все они будут вытекать из двух основных. Хочешь угадать?

Куинн потирал подбородок правой рукой, нахмурив лоб.

- Я бы сказал, на расстоянии от британского побережья, сэр.

- Десять из десяти, Куинн. Расстояние от британского побережья. Карандаш Арчибальда теперь несколько чувствителен к зависимости над Хэмпширом. Путешествие в британское путешествие.

- Нормандия в ста милях отсюда. Возможно, слишком далеко. Кале, двадцать пять миллионов. Идеал. Бельгия снова отдаляется. Помните, нам нужно переправить армию через Ла-Манш. Морган говорит о двадцати четырех дивизиях союзников, так что чем короче переход, тем больше шансов, что нас не заметят в пути, и меньше шансов, что что-то не пойдет так. Парни должны добраться до берегов на десантном корабле, а затем отправиться в бой. среди армейских парней, многие из них заболели морской болезнью, поэтому чем короче путешествие, тем лучше они будут в состоянии, чтобы встретить пули на другом. Неизвестно также, что нам необходимо воздушное закрытие. Дальность полета "Спитфайра", Куинн?

- Одиндесят семь пять, один восемьдесят, сэр?

- Сто пятьдесят миллионов. Важная цифра, чтобы помнить об этом. Необходимо летать туда и обратно и иметь много топлива, чтобы соблюдать правила сдерживания люфтваффе, пока они там.

- Значит, самое важное место здесь... вокруг Па-де-Кале. Теперь карандаш рисовал воображаемый круг вокруг Кале и там, где береговая линия опускалась на юг, чуть западнее его.

"Идеальное расстояние. Конечно, немцы будут ждать нас там, поэтому у них есть Пятнадцатая армия фон Зальмута в этом районе с пятью танковыми дивизиями для его поддержки. Если мы пойдем к западу от реки Орн, вот здесь... - Карандаш Арчибальда взяли на Уистрим в устье Орна, а скользнул влево над побережьем Кальвадоса: Лион-сюр-Мер, Сен-Обен-сюр-Мер, Арроманш, Порт-ан- Бессен... откуда мы сталкиваемся с 7-й армией. Генерал Доллман. Не в той же лиге, что и Пятнадцатая, и его поддерживает только одна танковая дивизия.

"Поэтому есть соблазн наведется в район, который не так хорошо защищен. Но даже тогда, если мы пойдем в Нормандию, потому что ее оборона более слаба, немцы достаточно быстро пришлют туда под крепление, так что мы не будем удерживать это преимущество слишком долго".

Арчибальд неожиданно бодро отошел от карты.

- Не могли бы вы угадать второй важный фактор, Куинн?

Младший колебался. Было так много соображений.

- Я полагаю, это будет то место, где мы приземлимся - на пляже или в порту.

'Хороший. Как вы знаете, мы должны высаживать не только войска. Там танки, машины - все припасы. Таким образом, порт был бы очевидным местом, но если бы мы усвоили один урок из Дьеппа, как вы знаете, это то, что атаковать хорошо защищенный порт слишком рискованно. Все воздушные разведки, которые мы потребляем, с чем мы сталкиваемся, и говорят нам о том же самом. Все порты доступны смертельными ловушками. Слишком хорошо защищены и сильно заминированы.

"Тогда исход может стать посадкой на берег. Хитрый, конечно. Вам все еще необходимо высадить армию и получить их и все их снаряжение с целым или более менее частью. И дело не в том, что немцы пляжи не защищают. Как вы знаете, они заминированы, заминированы - и там полно бункеров и огневых точек. Роммель проделал хорошую работу, но ему нужно было поговорить о трех тысячах начальников отдела. Даже он не может каждый участок распределяться на владельцев севере Франции. Пляжи должны быть лучшим выбором. Где-то в его доспехах будет щель. Наша задача - найти его.

Была долгая пауза. Арчибальд стоял перед картой примерно в ярде от нее. Руки у него были крещены, карандаш торчал из него, размахивая в солнечном свете, как дирижерская палочка во время особенно мрачного музыкального произведения. Он подошел ближе, пока не оказался в нескольких дюймах от карты. Куинн переехал к нему.

- Иди сюда, Куинн. Много плюсов и минусов, как видите. Мы идем на северо-западной Франции? Он снова прибыл побережью Нормандии. - Длинный маршрут, дальше от Германии, но не так хорошо защищен. Или пойдем на северо-восток? Теперь карандаш завис где-то к югу от Кале. "Лучше защищено, но короче переправа и, конечно, приблизит нас к Германии.

- Но ведь и там нас ждут немцы. В конце концов, у них такие же карты, как и у нас. Но если мы собираемся планировать успешное вторжение, необходимо принять решение относительно того, куда мы идем, и COSSAC принял свое решение. Здесь будет Второй фронт, Куинн, между здесь...

Карандаш Арчибальда попал на Булонь-сюр-Мер. Пока он продолжал говорить, карандаш следовал за берегом вниз по юго-западу.

'... и тут.' карандаш застрял в Его Соммской бухте.

- Ты когда-нибудь был в заливе Соммы, Куинн?

'Нет, сэр.'

'Прекрасное место. Полная дикой природы. Довольно потрясающий. Надеюсь, мы его не испортим, но я ожидаю, что так и будет".

Еще одна долгая пауза.

- Так вот где это будет. Между Булонью и заливом Соммы. Нам нужно выбрать лучший урожай. Морган, кажется, предпочитает здесь... избегайте утесов между Кап д'Альпреш и Эквиан-Пляж, - он встретил точку чуть ниже Булони, - но не южнее Ле-Туке. Это семимильный участок. '

Его карандаш остановился на маленьком городке Plage de Ste Cécile.

"Мы должны держать наши варианты. Нужно еще проверить все побережье вплоть до залива Соммы, еще километров двадцати или около того. Но сконцентрируйтесь на этой верхней области.

- Так что теперь это твоя работа, Куинн. К тому времени, когда вы закончите, вы будете знать каждый этап этого участка центральной линии. Вы узнаете каждую песчинку. Это около семи семидесятых, но вы увидите это во сне и когда будете гулять по улицам здесь, в Лондоне. Нам нужно знать об уклонах, вы держите лишний танки и нашу тяжелую броню. Нам нужно знать о приливах, о необычных течениях. Нам нужно быть в курсе каждой песчаной отмели, каждой скалы. Нам нужно знать, что даже если пляж идеально подходит для посадки, каковы пути отхода? Нам нужно знать, какая погода. Короче говоря, Куинн, нам нужно знать все - и еще немного больше.

Куинн не был уверен, собирался ли он что-то сказать. Он понял, что все, над чем они работали до сих пор, вело к этому. Временами на работе обнаружилось, что ее не хватает, он считал себя спортсменом, готовящимся к большому событию. В течение последнего часа ему рассказали о месте прохождения большого второго фронта, самой тайне войны.

- Пойдем со мной, Куинн.

Арчибальд вышел в центральный офис.

- Вы не одиноки в этом, знаете ли. множество таких операций работают над планированием по всему Лондону. Но нам есть чем помочь. Арчибальд открывал большой металлический шкаф для документов. Был центральный замок, а каждый из трех больших ящиков имел замок.

- Вы помните, что после Дюнкерка Би-би-си передала призыв к людям присылать все, что у них есть на северном европейском побережье? Нам нужно было все, что у них было: карты, путеводители, открытки, фотографии.

Куинн изд. Он вспомнил шумиху, которая подняла его по поводу отправки нескольких потрепанных открыток, которые ее сестра прислала на каникулы во Франции. Она попросила Оуэна посмотреть, что он может сделать, чтобы они были возвращены.

"Думал, что мы сомневаемся несколько тысяч. Пришли. Буквально душ, Куинн. Мне говорили, что люди сошли с ума, разбирая их всех, но они сделали это сейчас. А здесь... -- он обнаружил на уже незапертый картотечный шкаф, --... плодов их трудов. Весь присланный материал, связанный с участком центральной линии. Удивительная сумма.

Они оба уставились на шкаф, напуганные тем, что в него не включены.

- И еще, они будут доставлены в ближайшие дни. Я предполагаю, Куинн, что, возможно, не более двух, а то и трех процентов от всего, что будет полезно. Но эти два-три процента будут иметь неоценимое значение. Посмотрите на эту фотографию.

Это был снимок мальчика и девочки, стоящих у стен, застенчиво прижавшихся друг к другу, их лица частично закрыты мороженым. Арчибальд перевернул фотографию и подпись.

"Иэн и Венди. Ле Туке. Август 1937 года . ' Теперь это именно то, что нам нужно. Кто-то из разведки проследил за этим. Связался с родителями. Разумеется, они измерили рост Йена и Венди каждый день рождения, так что мы знаем, какой рост у них был в августе 1937 года - четыре фута Южной и четыре фута шести дюймов, как указано здесь, - и отсюда мы получили очень хорошее представление о том, высокая эта стена. И поскольку мы можем определить его благодаря этому знаку рядом с ним, мы знаем, что в этом моменте у мальчиков необходимо будет преодолеть высоту примерно четыре фута.

- Я думаю, ты будешь очень занят, Куинн.

ооо000ооо

В характере Оуэна Куинна не было ничего, кроме оптимизма. "Стакан ты наполовину полон", - часто замечал его дедушка; всегда в самом положительном настроении. Но событие в конце июня дало повод задуматься.

Был приятный летний вечер, и он наслаждался прогулкой домой через парк Сент-Джеймс. Натали допоздна работала в больнице, и он никуда не торопился. Он только что вошел в парк, когда услышал, как его зовут. Он обернулся и увидел крупную фигуру в форме Королевских ВВС, которая перебежала дорогу, чтобы догнать его.

"Куинн. Я отказываюсь в это верить! Ты жив!

"Ну, я был этим утром, когда в последний раз смотрел в зеркало!"

- Это я, Линвуд. Запомнить? Он снял фуражку офицера Королевских ВВС.

- Конечно, Линвуд. Боже. Не знал, что ты в Королевских ВВС. Я понятия не имел, что ты делаешь.

- Не думаю, что я видел тебя с тех пор, как мы закончили университет, а? Присоединился в 39-м. Не понравилась твоя доля, склонность к морской болезни. "Армия" звучала немного скучно и летела как раз по моей улице".

- Битва за Британию?

Линвуд покачал головой. "Бомбардировочное командование. Дать им полученную копию лекарства. Теперь, что насчет вас. Последнее, что я слышал, ты был мертв. Утонул в море?

- Почти, Линвуд. Хотя не совсем. Был на HMS Gloucester , когда он был потоплен у берегов Крита в 41-м. Блин, чуть не долетел. Не очень много помню, если честно. Провел месяцы в больнице здесь. По-видимому, недостаточно годен для действительной службы, но служителя по письменному обращению. Ты понимаешь.

- Конечно знаю, старина. Рад видеть тебя живым. Послушай, мне нужно вернуться в Линкольншир сегодня вечером, чтобы меня подвезли. Хочешь выпить сначала? Необходимо наверстать упущенное.

Паб в Виктории опустел от государственных служащих, и они нашли тихий столик в задней части. Линвуд пробрался к нему, изо всех сил стараясь не расплескать пиво.

- Например, пройти через немецкую зенитную артиллерию, а? Вот ты где, Куинн. Пинта лучшего мягкого. Делает ли ты хороший мир. А теперь расскажи мне все.

- Боюсь, мне сказать нечего, Линвуд. Не поддерживай связи со многими парнями из университетов. Вступил во флот, как вы знаете. Хотя я женат".

"Поздравляю!" Линвуд встал, протянул через стол и тепло пожал ему руку, пролив при этом немного пива. - Ты темная лошадка, не так ли? Никогда еще ты не был таким ловеласом. А теперь расскажи мне все о ней.

'Ну, что я могу сказать? Она француженка, приехала во время Дюнкерка. И она медсестра. Она работала в больнице в деревне, куда меня отправили, когда я вернулся сюда - вот где мы встретились".

- Как она выглядит, Куинн?

- Ну, может быть, не мне об этом говорить, но...

- Ну же, старина, если ты не можешь сказать, как она выглядит, то кто же может!

- Я имею в виду, что не хочу результатов хвастливым, Линвуд, но она довольно красива. По поводу событий, я так думаю.

Линвуд переместил свое крупное телосложение и мясистое лицо через стол. Он выглядел очень заинтересованным. - Опишите, пожалуйста, Куинн.

Куинн покраснел. "Супер фигура, прекрасные длинные волосы, замечательные глаза".

- Слишком хорошо, чтобы быть правдой, Куинн. Отказаться верить вам. Есть фотография?

- Вообще-то да, - сказал он, доставая бумажник из верхнего кармана. Он несколько застенчиво передал маленькую фотографию. "Мы здесь".

Линвуд замолчал и внимательно изучил Он перевернул его. Оуэн, вся моя любовь - любовь - Натали ххх.

"Куинн - она прекрасна. Совершенно красиво. Выражение правды. Теперь Линвуд говорил почти благоговейным тоном. - Как, черт возьми, такой парень, как ты...

- Такой, как я, что? Куинн слегка обиделся.

- Нет, нет, нет, не принимайте это так. Просто когда мы учились в университете, ты был довольно тихим типом. Никогда бы за месяц воскресенья не подумал...

Линвуд больше ничего не мог сказать. Он просто помахал фотографией, чем прежде снова внимательно ее наблюдайте. Никогда бы не подумал, что такой парень, как ты, нашелся с такой девушкой, как она. Вот что он хочет сказать, подумал Куинн. Я сам иногда задаюсь этим наверняка, если честно.

- А правду говорят о француженках? Линвуд выглядела весьма покрасневшей.

- Что говорят о француженках, Линвуд?

Его другой наклонился к нему и понизил голос.

- Что говорят о француженках, Линвуд?

- Ой, Куинн! Вам известно. Великие любовники и все такое. Никаких запретов.

"Линвуд! Вы говорите о моей жене! Куинн разрядил любое напряжение смехом.

- У нее есть здесь сестры или друзья? Если да, то я смотрю на встречи с ними в следующем разе, когда буду в отпуске. Скажи мне все!

- Собственно, больше сказать нечего. Я рассказал тебе большую часть этого.

'Откуда она?'

- Где-то в Париже, точно не знаю.

- А семья, что насчитали их?

- Послушай, Линвуд. Не хочу результатов грубым, но я научился не спрашивать. С войной все иначе. И это удобно. Я полагаю, мне нужно вопросы быть деликатными, я не могу задавать слишком много.

- Не расстраивайся, старина. Просто кажется немного... странным, что ты так мало о ней знаешь.

- Ну, как я уже сказал, это война для вас.

- Понятно, - сказал Линвуд, хотя Куинну кажется, что на самом деле это не так.

Вскоре после этого они покинули паб: Куинн прибыли, а Линвуд - обратно в Линкольншир. Они обменивались адресами и требовали соблюдения режима связи.

Остаток вечера он был встревожен на встрече с Линвудом.

Несмотря на то, что он сказал, что он так мало знает о своей жене.

Он был полон решимости узнать больше. Ему нужно было быть более стойким - сама Натали сказала ему об этом.

Возможность представилась на следующий вечер. Натали не было на работе, и когда он вернулся в квартиру, она расхаживала в одном халате. Передняя часть была открыта, и она улыбалась. Через час, закончив заниматься любовью в третий раз, они оба берут на себя обязанности, измученные и счастливые. Натали удалось раздобыть бутылку французского вина, которая была очень хорошей, и теперь она располагалась пустым на прикроватном столике. Пустые тела, пустая бутылка из-под вина. Он считал себя декадентским и совершенно расслабленным.

Натали положила голую на спину и смотрела в потолок. Оуэн перевернулся на бок и склонился над ней. Пальцем он нежно провел по ее груди. Ее черные глаза повернулись к потолку и встретились с ним, и она улыбнулась.

Carpe diem .

- Я хочу узнать о тебе больше, Натали. Вопрос прозвучал неловко, и даже его речь, естественно, нарушила прекрасное настроение. Ваши глаза слегка нахмурились, и улыбка исчезла.

- Что ты хочешь знать, Оуэн? Я тебе все сказал, я скучный человек. Вы хотите, чтобы я был более захватывающим? Сказать вам, что я сюда секретный агент, прибывший на парашюте? Что я потом Наполеона? Задавайте мне любые вопросы, которые. Продолжать.

Была пауза. Замечание Линвуда о том, что он, вероятно, мало знает о ней, задело за живое; он очень мало знал о ней. Как он ни старался, были моменты, когда он обнаружил, что совершенно не представляет, какая она на самом деле. Но он не знал, какие вопросы задавать. Он появился и поцеловал ее в щеку, и она взяла ту руку, которая перестала чертить узоры на ее груди, и начала снова.

ооо000ооо


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Лондон,

июль 1943 г.

Через две недели после того, как Арчибальд рассказал ему о секретных планах вторжения в Па-де-Кале, Оуэн Куинн и Натали были приглашены Арчибальдом на обед.

"Миссис Арчибальда приехала из Линкольншира в один из своих редких визитов, и я подумал, что это будет хорошая идея: мы создали еще две пары. Мелроуз - армейский, но вполне приличный парень. Работайте с ним в COSSAC, хотя вы этого, конечно, не знаете. А Хардисти в Министерстве авиации. Жена француженка, так что вашей жене было весело. Только ничего о работе, конечно.

Натали, которая в последнее время начала гордиться, что Лондон скучный город, тем не менее не был в восторге от приглашения.

"Мой английский будет недостаточно хорош", - сказала она, когда ее муж рассказал ей об ужине.

- Ты почти свободно говоришь по-английски, дорогая.

'Почти?' Она звучала сердитой.

'Ну да. "Почти свободно" - это не критика, это на самом деле означает, что ваш английский превосходен. Уверяю вас, вам не удастся принять участие в разговоре.

"Они все будут говорить о работе".

"Нам нельзя говорить о работе".

'Почему?'

- Я объяснил это тебе, дорогой. Что я делаю, это секрет. Мне просто не разрешено это обсуждать. По той же причине, по которой я никогда не могу тебе сказать ничего. То же самое относится ко всем экспертам там.

"Но что это за слово, которое вы включаете, чтобы описать, как вы находите свою работу? Похоже на "чай"?

"Утомительно" вы имеете в виду?

'Да. Итак, если ваша работа такая утомительная, как она может быть такой секретной?

- Так оно и есть.

- Значит, будет очень скучно. Полагаю, нам говорят о погоде.

'Вполне возможно. И кошки.

"Почему кошки?"

- Это шутка, Натали. Английская шутка. Вы говорите, что англичане говорят о погоде. Что ж, еще одна тема для английских разговоров - их питомцы.

- Но у нас нет домашних животных. Мы можем быть уверены, что не будем говорить о еде. Еда в этой стране никого не интересует. Во Франции произошла бы вооруженная провокация, если бы нам пришлось столкнуться с тем, что вы с удовольствием едите в Англии.

Натали играла с остатками приготовленной процесса запеканки. Оуэн доедал вторую порцию, а она почти не ела. С набитым ртом он поднял свою большую тарелку и показал вверх. - Но это хорошо!

- Это моя точка зрения, Оуэн. Вы удовлетворены этим. Мясо жесткое, да и травы купить все равно нельзя. Вы, англичане, думаете, что перец и соль - это все, что вам нужно. Мне стыдно за эту еду, хотя мне пришлось очень мило улыбнуться мяснику, чтобы уговорить его дать мне еще немного того, что вы здесь осознаны мясом. Даже это тогда не то, что я называю головоломку запеканкой. В основном это морковь.

ооо000ооо

Ужин проходит в клубе Арчибальда, расположенном за углом от Линкольн-Хауса на Сент-Джеймс-стрит. Куинн пришел на работу в своей подходящей форме, и Натали встретила его на улице в семь часов, выглядя восхитительно. Ее не пустили дальше приема, но Куинн наслаждался одобрительными взглядами охранников, когда собирался встречать ее.

Она взяла свою руку в руку, ее пальцы сжали его часть его локтя, а ее плечо прижалось к стойкости. Они прошли по Джермин-стрит, где она могла купить себе костюм, когда они разбогатели, и по Сент-Джеймс-стрит, повернувшись налево, перейдя дорогу и пройдя около двадцати ярдов до клуба Арчибальда.

Куинн вынужден был согласиться, что ужин был бесплатным заданием. Можно было бы написать на военное время еды (суп Браун Виндзор, странно сероватая говядина в густом темном соусе и яблочный пирог), но разговор был несколько неестественным. И это несмотря на вино, которое было очень приличным Кот-дю-Рон.

Как попал, Хардисти познакомился со своей женой в Париже еще до войны, когда он был авиационным атташе в посольстве, поэтому свободно общался по-французски. Больную часть трапезы им удалось выслушать жену Мелроуза, масштабы которой были связаны с проблемами, связанными с персоналом. Капитан Арчибальд и его жена поменяли свою жизнь в Линкольншире, а жена Хардисти и Натали большая часть времени по-французски.

Поначалу Натали постаралась выиграть, из какой части Парижа родом мадам Ардисти ("восьмой округ - от бульвара Осман"). И ты? "О, мы переезжали. Обычно к югу от четырнадцатой улицы, и мадам Ардисти вежливо улыбнулась, теперь ясно, что маловероятно, чтобы их пути когда-либо попадались.

Она достаточно вежливо ответила на все их вопросы, но не поддерживала разговора.

Был приятный июльский вечер, поэтому они вернулись в Пимлико пешком.

- Вам понравился вечер?

"Все было хорошо".

- Вы ладили с мадам Хардисти?

"Она была в порядке. Мы из очень разных... обществ. Она для другого человека. Ты должен понять это, Оуэн. Такие люди живут в совсем другой стране. Франция, которую они надеются найти после войны, отличается сильно от моей.

Куинн хотел предупредить ее, что она имеет дело с обнаружением, но Натали способна прерывать разговор, когда она обнаруживает, чтобы он не зашел дальше. К этому времени они вернулись на Олдерни-стрит, и у него на уме были более важные вещи.

ооо000ооо

Через два дня после ужина в Линкольн-Хаусе произошла небольшая катастрофа. В ответ на просьбу Куинна о помощи с переводом Арчибальд нашел пожилого учителя французской пенсии, который, по его мнению, имел исключительно высокий уровень допуска. Маловероятно, что можно было понять, главным критерием ее высокого уровня вероятности был тот факт, что оба ее брата участвовали в Великой войне.

Таким образом, два или три дня в неделю Лин медленно добиралась до офиса, где она садилась за стол и с помощью большого словаря, который она несла с собой в корзине, кропотливо переводила.

Незначительная катастрофа произошла ранее с сообщением о том, что мисс Лин поскользнулась по дороге на работу и сломала обе лодыжки. Она не вернётся. Мисс Лина заменила француженку лет тридцати, которая была физически сильнее мисс Лин, иначе было бы трудно быть, но эмоционально хрупкой.

Ей стоило только приемник на открытку из Франции, или на фотографию, или даже на карту, как она расплакалась. Всего за неделю Арчибальду пришлось согласиться с тем, что ее психологическое состояние не отличается повышенной чувствительностью к такой чувствительной среде.

- Что мы собираемся делать? - уточнил Куинн у Арчибальда. "Нам нужно, чтобы все эти переводы были реализованы, а до тех пор, пока это нас просто держит".

Они были в офисе Арчибальда. Кун сжимал стопку бумаги, которые нужно было перевести, которые он добавил для дополнительного эффекта. Арчибальд тихо думал, барабаня по ощущениям за столом перед собой. Через английское время Арчибальд тихо сам себе.

- Есть возможное решение, Куинн. Не то чтобы я был доволен, но тот, который может работать. Я знаю, что это упоминалось несколько недель назад, но теперь, что ваша жена... - он надел очки и просмотрел лист бумаги, -... действительно имеет значение более высокого уровня допуска, чем мы сначала поняли, когда она переехала в Калькотт Грейндж. Что мы сделали, так это возбудили ее вопросы еще немного, и мы смогли поднять ее уровень допустимости еще на одну или две ступени, чтобы у вас был правильный уровень, чтобы помочь вам с этим из известного. Помогите переложить все это. Вы предполагаете быть завалены способностями, не так ли?

Куинн согласно утвержден.

"Тогда у тебя нет причин не забрать домой странные низкоуровневые вещи, работать на выходных, тишина и покой и, таким образом, казалось. И так много по-французски, чтобы иметь возможность спросить ее, сэкономит много времени. Очевидно, мы держим все это в секрете, и ей не нужно видеть больше, чем нужно. Ничего сверхсекретного, понимаете. Ничего страшного в этом нет. Ей не нужно знать, о чем все это, и я, конечно же, не собираюсь обращаться ей, где будут приземляться, а!

Куинн был удивлен, но принял, что это действительно звучит разумно. Это обязательно облегчает жизнь. Недавно Натали говорила о том, что он ничего не сказал о том, что делал, и ей было интересно, означает ли это, что он ее не любит.

ооо000ооо

РАФ Скэмптон

Линкольншир

Дорогой Оуэн Куинн,

Меня зовут Энди Вуд, и я был близким коллегой и коллегой летного офицера Энтони (Тони) Линвуда. С обнаружением сожаления пишу, чтобы сообщить вам, что Тони числится пропавшим без вести, предположительно мертвым, после того, как его Ланкастер был потерян во время авианалета в Гамбурге в прошлом месяце. Тони был верным и смелым членом 617-й эскадрильи, и все здесь, в RAF Scampton, очень скучают по нему.

Я подвез Тони обратно в Линкольншир в ту же ночь, когда он столкнулся с вами в парке Сент-Джеймс, и я знаю, как он был взволнован, снова встретившись с вами. В ту ночь он был уверен в очень хорошем настроении, и я, что это во многом благодаря встрече с вами. Он был обеспокоен вами и сказал, какой вы счастливый человек. К сожалению, рейд, в котором он был убит, неожиданно после того, как вы с ним встретились.

Прошу прощения за поддержку с письмом к вам с этой ужасной новостью, но я только недавно нашел ваш адрес среди его бумаг.

С уважением,

(лейтенант) Энди Вуд

ооо000ооо

Родители Оуэна прибыли в Лондон в воскресенье с ожидаемым и ожидаемым визитом. Он и Натали препирались все утро, готовясь к приезду его родителей. Натали сидела на кровати и красила ногти. "Нечасто у меня бывает выходной в воскресенье, - пожаловалась она, - а когда выпадает, я предпочитаю не проводить его с твоей мамой. Она напоминает мне сестер в больнице - всегда критикует, всегда допускает, что я делаю . '

Но ты мало что делаешь, думал Оуэн, передвигая мебель в портовой гостиной. Ему каким-то образом удалось передвинуть одно из имеющихся кресел в их спальню, что они могли подняться, что они могли столкнуться и втиснуться вокруг своего вчетвером, даже если это переключилось, что ему пришлось сесть на подлокотнике оставшегося кресла. Он почти не сомневался, что его мать не одобрит этого.

"Сказать вам, как долго я стоял в очереди за курицей?" - выбранный голос в вашем.

- Ты уже сказала мне, Натали. Два часа.

'Два часа.'

"Ну, это действительно восхитительно пахнет, дорогая. Я, честно говоря, не помню, когда в последний раз ел курицу. Должно быть, это было на Новый год у моих родителей. Они будут в восторге. Вы не можете победить жареного цыпленка.

Она появилась в дверях спальни, чтобы смотреть на перестановку в гостиной. На ней был его халат; дразняще частично открытая спереди, показывающая, что под ней на ней ничего не было. Ее руки были вытянуты перед ней, пальцы растопырены и медленно двигались, когда она растягивала высушить ноги.

- Это всего лишь курица. Во Франции это было бы проживанием на ферме очень цыплят. Даже французским лисам схватило бы ума проигнорировать это. А где ты собираешься сидеть?

- Ради бога, просто прекрати! он крикнул.

- Простите? Она выглядела искренне ошеломленной.

- Просто оставь это. Пожалуйста, перестаньте платить за все подряд. Я имею право пригласить своих родителей и дать им что-нибудь приличное поесть. Я знаю, что эта страна не Франция, но я думаю, что она была довольно приличной для вас. Как бы вы отнеслись к тому, чтобы вернуться во Францию сейчас, когда вокруг все эти чертовы нацисты? Он отступил назад, потрясающий собственной вспышкой.

- Оуэн, - сказала она, мило улыбаясь и одевая халат соскользнуть с ее плеч на пол. - Ты никогда раньше так со мной не разговаривал. Иди сюда...'

- Подождите, вы же понимаете, что шторы открыты и...

Она вернулась в спальню, где были задернуты шторы.

- И что?

Он поставил столовые приборы. Он мог бы закрыть на стол позже, после того, как почистить картошку. Он был в свою очередь, рубашка уже была снята, когда в дверь беспокоили.

ооо000ооо

"Поэтому нам пришлось подумать A3, хотя..."

- Уильям, я уверен, что Оуэн и Натали не хотят ничего слышать о наших сегодняшних путешествиях. Не то чтобы нам пришлось пробиваться всех немцев!

Марджори Куинн взвизгнула от собственной шутки, муж и сын вежливо рассмеялись, а невестка выглядела смущенной.

- Ну, должен сказать, Натали, курица - настоящее удовольствие. Вкусный. Кордон, как вы это избираете в суде? - определил ее тест.

- Они это кордон блю, Вильям, хотя я бы и не подумал, что это кордон блю. Лично я предположил, что моя курица жарилась, но тогда у вас, вероятно, не было большого опыта в последнее время, не так ли, Натали? Вам действительно нужно сидеть за обеденным столом на краешке кресла?

- Мама, пожалуйста!

- Пожалуйста, что, Оуэн?

Его мать, отец и жена перестали есть и смотрели на него.

"Мама... это мой дом и моя жена... пожалуйста, перестань".

Наступивший тишину через десять минут нарушил сильно приглушенный голос Марджори Куинн.

-- Я только говорила... -- тихо сказала она.

Муж похлопал ее по запястьям. "Наверное, лучше ничего не говорить, дорогая..."

Они уехали вскоре после обеда: их путешествие в то утро было таким трудным, что они не хотели уходить слишком поздно.

Как только они вернулись в квартиру после проводов родителей его, Натали повела прямо в спальню.

Час спустя она крепко обняла его за грудь, когда он рассмотрел встать с кровати.

- Но нам нужно убраться.

- Награда еще не закончилась, Оуэн. Почему ты выглядишь такой проблемой?

- Награда за что?

- Что ты уже не мальчик? Она убирала длинные волосы с его влажного лба и зачесывала их назад своими длинными волосами. - То, как ты говорил со мной сегодня утром, как говорил со своим приобретением... ты учишься постоять за себя. Думаю, мне это нравится.

Через час Оуэна радостно убирали в квартиру и весело насвистывали, мыя посуду.

Натали пролежала в прохладной ванне дольше, чем обычно. Жизнь такая запутанная, подумала она. Все начинается с путаницы. А ты потом понимаешь, что ты должен сделать, и ты идешь и делаешь это, и все становится яснее. И тогда вещи мешают. События. Люди. Места. Эмоции становятся завершенными, даже если вы этого не хотите или даже не хотите. Таким образом, вы снова запутались.

ооо000ооо


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Лондон,

ноябрь 1943 г.

- Что ж, все, что я могу сказать, это то, что это очень необычно. Самый неправильный.

- Но Ли, все, что вы, ребята, применяют, совершенно неправильно!

"Я просто не могу себе представить, во что Селбурн думал, что он играет, соглашаясь на эту чепуху".

Майор Эдгар встал, при этом его высокая телостворяло часть воспламенения света. Он был непрочь использовать свой случайный рост, чтобы оказать влияние на ситуацию, и ему нужно было все использовать свое влияние сейчас, в очень напряженной ситуации. Его недавнее повышение добавило ему уверенности в себе.

В комнате повисла тишина. Они содержатся в штаб-квартире Управления специальных операций УСО на Бейкер-стрит. Снаружи стоял постоянный гул транспорта. Внутри очень богато украшенные часы на столе Часы напомнили Эдгару Ли, обогащенные и беспорядочные, из более ранней эпохи.

Эдгар начал раздражаться. Маленький человек, над животными он теперь возвышался, напоминал ему неумелого деревенского священника с под стать ему высоким плаксивым голосом. Эдгар был не высококвалифицированным, почему они выбрали ученых из Оксфордских колледжей, где они выбрали большую часть своей жизни, и предположили, что, поскольку они являются авторитетом в области средневекового французского поэта, о том, что никто не слышал, они посещали в высшие эшелоны общества . Британская разведка.

- Третий граф Селберн - министр экономики войны, доктор Ли. Он отвечает за вашу организацию. Он пошел на этот компрессор.

- Я прекрасно знаю, кто такой Селбурн, Эдгар. Без сомнения, Черчилль вывихнул руку. Но это не мешает этому быть самым неправильным".

Эдгару неоднократно повторялась сдержанность. Либо используется слово "неправильный" почти во всех предложениях за последние десять минут. Его лицо было ярко-красным, а руки бледно-белыми, когда они сжимали подлокотники кресла.

Эдгар Израилев проявлял симпатию к Ли. Его работа не могла быть быстрой. SOE была создана в январе 1940 года как часть Секретной разведывательной службы или МИ-6. Его задачей было работать в тылу в оккупированной Европе, проводя акты саботажа и секретные боевые действия. Его основная роль заключалась в работе с сопротивлением. Большая часть его работы проводилась через страновые группы. Эдгар сказал, что во Франции обычно все сложно. Было две группы. Секция РФ Работала с голлистской фракцией. Секция F была независимой страновой секцией правосудия. Роль доктора Кларенса заключилась в том, чтобы поддерживать связь с секциями РФ и от имени главы SOE. Эдгар предположил, что использовал современную французскую поэзию для разрешения споров. Или начать их.

"Доктор Ли. Я признаю, что между международными организациями существует историческое соперничество, но, конечно же, вы должны понимать абсолютную важность этой миссии.

Майор Эдгар считает, что миссия лондонского контрольного отдела, где он работал, имеет первостепенное значение. LCS была создана Уинстоном Черчиллем в 1942 году для регулирования операций по ввозу в Европу, запланированное на 1944 год. Вторжение было обнаружено с риском, но один из вариантов помочь ему Успех заключался в том, чтобы убедить немцев в том, что вторжение произошло случайно где-то в другом месте. Эдгар был оперативным офицером, ответственным за работу с немецкими агентами, которые работали от имени этого мошенничества. Двое из них добровольно, согласившись стать используемыми агентами. Самый важный из них не знал о решающей роли, которую они в настоящее время играют. Именно из-за этого агента майор Эдгар пережил весьма неприятный день с доктором Ли.

- И вы абсолютно добавляете к тому, что другого выхода нет?

В доспехах Ли появился первый щель. Его покорный тон звучал так, как будто он обратился к студенту, который поздно сдавал сочинение.

'Нет. Если бы это было так, уверяю вас, мы бы пошли по этому пути.

- Хорошо. Я поговорю с Ньюби в секциях F. Лучше всего работать с ними, если вы не хотите, чтобы де Голль пронюхал об этом.

- Большое спасибо, Кларенс. Я не сомневаюсь, что Уинстон будет очень рад услышать о новом сотрудничестве между общественными организациями".

Ли фыркнул. - Но одну вещь я должен прояснить, Эдгар. Это самый нерегулярный бизнес. Во всем, что мы делаем в SOE, безопасность имеет первостепенное значение, и я уверен, что вы это переводите. То, что мы ожидали обучить немецкому шпионажу среди его методов, затем отправить во Францию, ставит под нашу чистую безопасность. Это может поставить под охрану всей нашей планеты. Поэтому мы можем тренировать их в другом месте. При этом нам могут понести большие расходы. Я ожидаю, что ваши люди заплатят за это.

- Конечно, - сказал Эдгар. Это была небольшая цена.

- Тогда очень хорошо. Я увижусь с Ньюби сегодня днем и сообщу ему о ситуации. Вы должны быть в состоянии увидеть его завтра, обязательно в ближайшие несколько дней. Теперь вы можете сообщить мне какие-либо подробности об этом агенте? Под каким кодовым именем он ходит?

Эдгар уже надевал свое большое темное пальто.

"Идет под кодовым именем Сорока. А он - она.

"Ой!" Это было длинное, высокое и слегка удивленное "о". До войны Кларенс Ли жил в мире, где женщины были не более чем второстепенными пациентами, и его до сих пор удивляет, что они вообще были вовлечены в мир шпионажа.

ооо000ооо

Стояла горькая ноябрьская ночь. Осень наконец уступила зиме, и густой туман с желтыми пятнами окутывал город, сжимаясь с легким весом вздохом. Оуэн был бы счастлив остаться в теплом офисе или отправиться прямо домой, но он договорился встретиться с Натали в больнице, чтобы провести ее до их квартиры. Когда он покинул Дюк-стрит, туман был не более чем густым, но с каждым шагом он становился все более плотным, так что к тому времени, когда он достиг набережной Виктории, он едва мог видеть вперед на дворе. Это напомнило ему о том, что он находится в море: скорость, с которой туман окутывал прежде всего, чем видимость, включающую не более нескольких ярдов, и все взгляды на мостике были прикованы к тому, к чему прикованы, пока они плыли в неизвестность. Его темп замедлился почти до ползания, когда он пробирался по стене стены, ее поверхность была липкой. Внизу Куинн слышал шум реки, плеск воды о берег и мост впереди. Шум реки был приглушен густым туманом и было незнакомое эхо.

Во всех смыслах и действиях предполагается, что он был случайным человеком, оставшимся в Лондоне. Вокруг не было ни души, пока полицейский в своем темном плаще ненадолго не обнаружил в поле зрения, а затем исчез, его фонарик только подчеркивал плотность водоворота. Впереди он слышал, как часовые снаружи Вестминстерского дворца маршируют сзади-вперед, их кованые сапоги царапают мостовую, но они остаются невидимыми. Горький, сернистый вкус смог пробраться в горло, и начало тошнить. Его глаза горели. Воздух был питательным. Холодный камень стены поддался, и он понял Веста, что достигла северной стороныминстерского моста. Поднеся к лицу светящийся циферблат часов, он увидел, что сейчас двадцать минут восьмого. Он ожидал встречи с Натали в больнице в восемь часов, и сказал, что она встретится, даже туман. Она была склонна к нетерпению. Хотя церковь Святого Томаса была как раз на южном мосту, у него было бы еще не менее десяти минут, чтобы добраться туда. Он надеялся, что она поймает, но боялся, что ее нетерпение может взять над ней верх.

Он прекрасный прилив оптимизма. Он всегда чувствовал себя так, когда знал, что вот-вот увидит свою жену. Он был женат несколько месяцев, чем прежде понял, что происходит, чем прежде осознал, что, когда он не был с ней, он был лишён, а когда он был с ней, он был цельным, цельным.

Оуэн колебался. По какой-то причине он боялся переходить мост, его продвижение удерживалось трепетом. И он цветок, что это был не туман. Со временем наблюдения в море он хорошо привык передвигаться в сумерках, доверяя чутью навигации. Он колебался добрых минут, за это время туман немного рассеялся, но при этом резко упала температура. Он низко натянул поляка своего морского фуражки и, подняв воротник пальто, вышел в пустоту. Ходить стал легкодоступным. возможность теперь была основана на три, а то и четыре метра. Когда он приблизился к тому, что он принял за середину моста, в поле зрения появилась женщина, идущая по другой стороне моста в противоположном от него варианте. Руки ее были глубоко засунуты в карманы пальто, а голова, обернутая туго завязанным шарфом, смотрела в землю перед собой. Оуэн сделал паузу. Он не мог оторвать от своего глаза: чужой, но до боли знакомой. Когда она поравнялась с ним, он двинулся на дорогу, чтобы лучше видеть, и когда он это сделал, он понял, что это может быть Натали.

Вместо этого довольствуясь неуверенным "Алло?"

Она подняла голову, и за краткий миг прежде всего, чем она узнала своего мужа под кепкой и поднятым воротничком, он увидел ее такой, какой никогда раньше не видел. Ваше лицо другим стало: более, более расслабленным и, главное, беззащитным. Это было бы то самое самое. Неохраняемый. Потом, когда она узнала, что это было его лицо, ее признали более знакомым. Внезапно слегка напряглось, а затем она улыбнулась и почти перескочила к нему, прежде чем чмокнуть его в щеку, а затем переместилась своим теплым ртом к его.

- Почему ты так поздно, Оуэн? Я думал, ты не придешь. Я решил добраться домой самостоятельно.

- Разве ты не заметил туман, дорогая?

Его поцелуй был влажным в уголке его рта. - Я рад, что ты пришел, Оуэн. Ты такой... - Она замялась, достигла подходящего слова - "...надежный".

И с этим, об руку, они вернулись в Пимлико. Задолго до того, как они вернулись в окружающую среду, он обнаружил спутанное обнаружение по мостике, исчезнувшему из его памяти. В последующие годы он часто вспоминал ту встречу на мостике и задавался спецификой, что именно он увидел в ее проявлениях. О том, что именно произошло, и о том, что он видел, то он пришел бы к Соглашению, что она выглядела так, как будто на ней была одета маска. Но чего он не мог сказать, так это того, носил ли она эту маску до того, как увидел его, или после.

ооо000ооо

Портман-сквер располагался в нескольких минутах ходьбы от штаб-квартиры ЗОЕ на Бейкер-стрит, и именно в конюшне сразу за обширной площадью находилась секция ЗОЕ. Секция F следила за операциями ЗОЕ во Франции, и ее главная роль заключалась в работе с французским сопротивлением.

Майору Эдгару пришлось решить, что, хотя он и не совсем квалифицирован, чего ожидает, это необходимо, более солидное и обязательное, чем приятная конюшня, в которой содержится меньше десяти человек. Женщина лет тридцати пяти со смутным центральноевропейским акцентом, который не мог определить его по узким лестницам на этаже. Они переехали по неровному коридору в, как он предположил, часть соседнего дома. Теперь они были в комнате, переделанной из чердака. Большое окно на крыше гарантировало, что, несмотря на ноябрьский мрак, в комнате была залита светом.

Заметки о встрече с мужчиной в штатном разговоре по телефону.

" Оуи, Филипп. Бьен Сур, Бьен Сур. Я понимаю. Согласен. Бьентот .

Он положил трубку и подошел поприветствовать Эдгара. Женщина закрыла дверь, оставаясь в комнате.

- Приятно познакомиться, Эдгар. Ньюби. Тони Ньюби. Майор Ньюби, если вам нравятся разные вещи. В наши дни все существуют майорами, а?

- Надеюсь, вы были впечатлены французами. Боюсь, в широком смысле. Положитесь на таких, как Николь. Я узнал, что если ты продолжаешь говорить d'accord , люди думают, что ты знаешь, о чем говоришь, а?

Очень быстро Эдгар понял, что, хотя это дружелюбие и контрастировало с раздражительностью Ли, оно почти наверняка маскировало сильный характер. Эдгар видел, как глаза Ньюби обобщают его взгляды, а мозг играет с ним. Это был человек, который уже отправил более трехсот агентов в оккупированную Францию, и теперь его попросили отправить еще одного. Немецкий шпион.

- Доктор Ли рассказал мне, что вам нужно, ребята, но что, если я слышал это из первых уст, а? Bouche de cheval - это верно, Николь?

- В некоторой степени, сэр. я бы примерил l'appris de source sûre .

- Спасибо, - сказал Эдгар. - Я понимаю, что это несколько... ненормально, но надеюсь, вы понимаете, что плавные изменения.

"В 1941 году мы обнаружили ранее неизвестного нацистского агента. Она приехала в страну в 1940 году, после Дюнкерка, но большую часть года держала нос в чистоте. Она попала в поле нашего зрения благодаря одному бельгийцу, за которым мы наблюдали с тех пор, как он приехал в страну. Мы повернули его, что было осуществлено к ней. Как вам уже наверняка сказали, ее кодовое имя - Сорока. Сорока - французская медсестра и, по общему мнению, очень хорошая. Я должен добавить, что она также очень красивая женщина.

Новое должно быть одобрено медленным ковком.

"Сорока работала в больнице в центре Лондона, когда мы наткнулись на нее. По счастливой случайности так случилось, что недавно она подала заявление о переводе в военную госпиталь, что имело преследуемый смысл. Если подумать, в такой доброй среде можно почерпнуть много приличного интеллекта. Боевой дух, где базируются люди, куда их отправляют, потери, какая техника работает, какая нет... все полезное для немцев.

"Мы решили оставить ее там, где она была. Следите за ней, но держите ее в рукаве. Конечно же, все получилось как на ура. Мы думали, что если бы мы были умны и удачливы, мы могли бы приблизить ее к разведке союзников, чем могли бы рассчитывать ни она, ни немцы. План был довольно прост: отправить ее в госпиталь для выздоравливающих офицеров ВМФ, уверен, что один из пациентов, для перевозки она только что ухаживала, должен быть переведен в военно-морскую разведку, когда его выпишут из госпиталя. Итак, мы гарантируем, что у вас есть доступ к файлу и что в одном из файлов есть примечание о том, что конкретное должностное лицо действительно должно быть переведено в военно-морскую разведку после его освобождения. Много ссылок совершенно секретно и так далее - вы поняли. Прекрасная возможность для голоса. Как мы и надеялись, она начинает особенно дружить с молодым офицером. Он, конечно, думает, что она самая замечательная женщина, которую он когда-либо видел - ни один молодой парень в здравом уме и его положении не подумал бы так. Мы переселяем молодого человека в его комнату, практически укладываем их в постель друг к другу. Ты не собираешься возвращаться в море, не до этого. Важная работа для вас в морской разведке. Да, и, кстати, мы знаем, что происходит между вами и медсестрой, так что, если вы хотите сделать из своей приличную женщину... не то чтобы бурный роман, майор, но удовольствие приносит.

-- И он... совсем не в курсе...? Майор Ньюби начал говорить.

"Не самая туманная идея. Не могу не вызывать это достаточно сильно, Ньюби. Он не имеет понятия, кто она такая. Он не знает, что происходит. Думает, что эта красивая француженка, которая старше его на два года, влюбилась в него. Похоже на кошку, которая нашла сливки, на самом деле, галлоны всякой всячины. На самом деле все еще есть.

"К концу июня 42-го они счастливо поженились и поселились в маленькой квартирке, которую мы для них нашли в Пимлико. На всякий случай посади одного из наших парней по соседству. Его спальня находится за их вашей, и, по-видимому, он не высыпается. Наш человек устроился в офисе военно-морской разведки, которую мы специально устроили за углом от Сент-Джеймс-сквер. Мы сохраняем все это очень милым в течение большей части года. Мы знаем, что она собирает обрывки его работ и передает все это обратно в Париж. Все полезные вещи для них, но довольно высокого уровня. Им нравится то, что они получают, но скажите ей, чтобы она выжидала. Куинн говорит ей немного больше, чем должен, но в целом он оказался немного более хорошим мальчиком, чем мы надеялись, если честно.

"В июне этого года мы движемся вперед. COSSAC, как вы знаете, должен разработать действительно надежный план обмана. У нас уже есть два или три двойных агента, и сообщение, которое мы пытаемся донести до немцев, состоит в том, что вторжение Конституции в Па-де-Кале. Совершенно необходимо, чтобы немцы наблюдали последовательное сообщение из разных источников. Все они должны дополнить друга. Должны собраться вместе, как головоломка.

"Мы двигаемся вперед с Куинном. До этого он не работал над очень громкими вещами; Идея заключалась в том, чтобы облегчить его. Теперь мы впускаем его в мир планирования второго дня. Он сказал, что высадка союзников будет в Па-де-Кале, и именно этим над этим он собирается работать. О, и мы повысили ее уровень допуска, чтобы он мог забрать кое-что домой и, возможно,. Предназначен для того, чтобы заставить его немного ослабить бдительность, и это работает. Он начинает таскать домой карты, графики, всю эту чертову кучу, извините за мой язык. Она отправляет все обратно в Париж, Абвер упивается, умоляя еще.

Эдгар сделал паузу и рассмотрел повышение через световой люк, который получил уже приобретенный оттенок оттенка. Он подходил к трудной части.

"Обман абсолютно необходим для успеха операции "Оверлорд". Речь идет о высадке тысяч человек, танков, бронетехники, снаряжения и припасов на берегах Нормандии. В дружеских условиях это было бы достаточно сложно. Но с заминированными и обороняемыми пляжами, со всеми опасностями долгого морского перехода и растянутыми путями снабжения - это мягко, говоря, очень рискованная операция. Так что, если удастся убедить немцев, что вторжение будет намного восточным, то, по случившемуся, это свяжет часть их защиты.

"Судя по тому, что ребята из Блечли рассказывают нам, что они узнали от "Ультры", абвер полностью верит в то, что говорит им Сорока. Наряду со всем опытом, который мы проводим на фронте обмана, они убеждены, что Второй фронт пройдет Па-де-Кале.

- Есть еще одна часть этой операции по обману. Мы не просто хотим, чтобы немцы перед днем "Д" подумали, что это Па-де-Кале. Мы не хотим, чтобы в День Д они поняли, что их обманули, а затем перенесли все на Нормандию. Если это так, то вся эта операция дала бы нам отсрочку всего на день или два, и, честно говоря, может быть недостаточно. Нам нужно убедить их еще в день "Д" - и как можно поддерживать после него - что "Нормандия" - это уловка, что настоящее вторжение все же через пару недель в Па-де-Кале. Таким образом, мы сковываем Пятнадцатую армию и все ее танковые дивизии в сотнях дивизий от того места, где они могут нам навредить.

- Вот откуда вы пришли, Ньюби. Мы думаем, что лучший способ удовлетворить немцев не только в том, что является Па-де-Кале, но и в том, что Нормандия будет уловкой, - это послать туда Сороку в качестве одного из ваших агентов. Другими словами, она пусть будет там, в Па-де-Кале.

Майор Ньюби одобрительно головой, что удивило Эдгара. На мгновение он, вероятно, вернулся в свои мысли.

- Звучит довольно интересно, Эдгар. Однако мы работаем так, чтобы связать наших агентов с французским сопротивлением. Я не уверен, как я могу оправдать их опасность.

"Мы все продумали. Мы хотели бы отправить ее куда-то за два месяца до начала второго месяца. В течение двух месяцев эта группа должна была изучить возможность выявления ячейки сопротивления во всей самой судебной системе. Немцы не захотят их трогать, они захотят, чтобы Сорока оставалась активной как можно дольше. Как только она станет неактивной, нам необходимо будет передать сообщение, но это риск. Я принимаю это, но если все получится, мы должны быть в состоянии предупредить их.

- А она знает, что она может завербовать в ЗОЕ?

'Нет. Все зависит от того, что ты планируешь это осуществить?

- Да, я думаю, мы можем. Ты согласна, Николь? Мы обучаем наших агентов в поместье Ванборо. Тех, кто продержится там три недели, отправляют в Больё в Новом лесу. Очевидно, что мы скрывали ее от мест. Тем, что она встречалась с другими агентами или даже со многими из наших людей, нет риска. Мы имеем дело с многочисленными загородными домохозяйствами, которые мы ранее не захватили и вряд ли воспользуемся снова, и наняли несколько армейских парней, которые привлекались к нам с обучением в течение нескольких недель. Мы можем прилететь с ней на Лисандре, и нам не легко обучать ее пользоваться парашютом, что сэкономит время. Есть идеи, куда хотите выслать ее в Па-де-Кале?

"Около Булони".

- Николь?

"ФТП там очень активен. Есть небольшие моменты, происходящие в очень тихо. Это предварительно, пока мы ждем дня "Д"; Идея состоит в том, чтобы активировать их только тогда, когда они нам. Конечно, мы могли бы найти кого-нибудь, к кому ее отправить, если бы мы были уверены, что они могут быть предупреждены, как только они окажутся в опасности. Вы понимаете, что мы не организуем покрытие с планом, преднамеренно жертвующим каким-либо из наших подразделений. Мы должны быть уверены, что у них будет хоть какая-то защита. Это был первый раз, когда Николь говорила так долго. Он все еще не мог определить ее акцент, который точно не был французским. В странном полумире, в котором он теперь жил, он знал, что лучше не спрашивать.

- А знаем ли мы ее настоящую личность?

'Нет. Ее зовут Натали Мерсье, это не ее настоящее имя. Конечно, теперь она собирает как Натали Куинн. Она говорит, что из Парижа, но мы в этом сомневаемся. Она действительно встречалась с французскими коллегами, которая сказала, что не думает, что у нее у парижский акцент. Все это довольно сложно проверить".

- Что ж, - сказал Николь, - нам все равно дают ей новое имя. К тому времени, когда мы закончим с ней, она не будет уверена, кто она такая.

- Я бы не был так в этом уверен, - сказал Эдгар. - Значит, я могу вычислить то, что вы вызываете ее?

Ньюби провел Эдгара вниз. Вместе они стояли во дворе конюшни, булыжники казались неуместными Вот шумного города. Ньюби набивал трубку табаком.

- Николь для этой цели подходит для меня. Довольно блестяще. Но она терпеть не может курить, так что мне приходится улизнуть. Я заставляю ее смотреть за Сорокой. Один вопрос, Эдгар.

'Что это?'

- Ваш парень Куинн будет опустошен, когда узнает, что вы, ребята, выдали его замуж за нацистского агента, не так ли?

Эдгар перешел на другую сторону Ньюби, чтобы не попасть в клуб табачного дыма. Он обдумывал этот вопрос так, как будто он до сих пор не ходил ему в голову.

"Я предполагаю, что он будет, но я осмеливаюсь сказать, что он справится с этим".

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

декабрь 1943 г.

Натали Куинн уже больше часов пряталась в канаве у железнодорожных путей. Лицом вниз на мокром гравии; осколки острого лица врезались ей в. Влажный куст, который она вырвала с корнем из живого изгороди ее позади себя, прикрывал, но теперь влага начала проникать сквозь всю ее одежду. Когда она отправилась в путь двумя часами ранее, ночь казалась удивительной теплой для этого времени года, а луна была достаточно яркой, чтобы она могла найти дорогу через поля.

Но теперь холодного декабрьского ночного воздуха разъедал ее, и она жалела, что не взяла лишний свитер, который предложили перед отъездом. По бескрайнему небу нависло достаточно облаков, чтобы скрыть луну и взять все вокруг кромешной тьму. Теперь она была благодарна за это. Последние полмили передовой железнодорожной веткой были опасными. Она ждала в роще на вершине холма десять минут, проверяя, нет ли нижнего движения. Потом она поползла вниз, убедившись, что по возможности держится под прикрытием деревьев. У подножия холма она спряталась за высоким изгородью на время, достаточное, чтобы отдышаться и проверить, свободна ли дорога.

Вот где они меня поймают. Там поворот на дороге. Они будут ждать за поворотом и выйдут, как только я начну переходить дорогу.

Но можно было прождать всю ночь и все равно не быть уверенным, что там ничего нет, поэтому она проползла через окружающий щель, поцарапав это лицо, бросилась через дорогу и перепрыгнула через канаву в поле на другой стороне.

Она поскользнулась, приземлившись на поле, покрыв себя меловой грязью и слегка вывихнув запястье - " merde ". Но по месту она была ясной. Она заранее определила, что дорога - самая опасная часть путешествия, и теперь это было позади. Теперь у него был выбор: либо пойти кратчайшим путем, пройдя через поле по диагонали, но рискуя ошибкой быть на практике, либо пойти путем, используя прикрытие живого изгороди по периметру. Сгорбившись в грязи, она смотрела на небо. Луна была полностью закрыта облаками. Она бы рискнула пройти через поле. " Время никогда не на твоей стороне", - сказали они ей.

На другой стороне поля она подошла к проволочному забору наверху железнодорожной насыпи, именно там, где ей сказали. Она подождала пять минут на случай, если на линии ниже есть патрули. Проволоку было трудно разрезать, она казалась чрезмерно толстой, чем она ожидала, а из-за мокрой стали кусачки соскальзывали. Ее руки были ледяными. Ей пришлось перерезать проволоку в дюжине мест, чтобы сделать достаточно большую дыру, через которую она могла бы пролезть. Затем она снова привязала проволоку к забору. Это было бы достаточно легко обнаружить, но издалека очевидно бы, что забор цели. Она бросила собранный кластер в Канаву и соскользнула в нее. Она прикрылась, как могла, и ждала.

Полночь миновала. За последний час она насчитала два поезда, которые она ожидала. Все ее тело тряслось, когда поезд проносился всего в нескольких дюймах от нее. Они двигали эти поезда глубокой ночью, так что есть шансы на то, что кто-либо заметит количество танков и оборудования, которые они передвигали, были сведены к минимуму. В любую минуту должен был появиться третий. Если то, что они сказали ей, было правдой, то это было бы пустым поездом с пассажирами. Она была обучена распознаванию различий в шуме. После третьего поезда останавливается ровно шесть минут до напряженного целевого поезда. Шесть минут, чтобы выйти из ее раскрытия, с уверенностью, что путь свободен, заложить заряд и быть хотя бы по ту сторону проволочного забора и за изгородью, когда поезд проедет мимо, когда она нажмет на детонатор. Тогда она может положиться на замешательство, чтобы дать ей достаточно времени, чтобы вернуться на холм и в безопасность.

Шесть минут. Тристадесят шесть секунд. Когда она только начала, она увеличилась в два раза больше времени, чтобы установить заряд.

Прошел третий поезд, двигавшийся медленнее двух предыдущих. Она дождалась, пока его звук перестанет эхом носиться по дорожке, чем прежде откинуть одеяло, поняв, почему ей было тесно и неудобно. Она оказалась в позе эмбриона, потому что теперь ей было трудно выпрямить колени. Она ползла по краю дорожки (" держится как можно ниже, все время... будут искать что-то с двумя ногами, а не с виду "), галька врезалась в нее. Она перевернулась на спину, из-под пальто вытащила взрывчатку и вручную выгребла из-под гусеницы достаточно гравия, чтобы закопать ее. Подсоединила провод, засыпала взрывчатку гравием и поползла обратно канаве. Она прикрепила провод к детонатору, а затем вскарабкалась по разъезду, вонзая длинные ноги в холодную землю, чтобы помочь себе взобраться на сыпь. Отвяжите дыру в заборе, пропустите детонатор, пролезьте через дыру, снова завяжите и двигайтесь вдоль изгороди. Когда она начала это делать, она услышала низкий рокот поезда вдалеке. Она сделала все хорошо за шесть минут. Теперь уйти, может быть, минута, чтобы уйти как можно дальше от трассы. Переползая теперь на ногах и одной рукой, сжимая в другом детонаторе, она продвинулась достаточно далеко в направлении живой изгороди, нацелена и начала заводить машину. Она была вся в грязи, и ее легких болели. Ее левая рука была в крови. Она тяжело дышала и обнаружила, как звук ее теплового удара отдается в ушах. Наверняка, если бы кто-то был рядом, они бы ее услышали. Поезд был уже ближе. Сквозь щель в изгороди она могла видеть, как он приближается к заболеванию, где она будет атаковать. Раз два три ...

Пустой щелчок. Поезд прошел. И теперь на нее светили огни. Не просто факелы, как она ожидала, а большие прожекторы, чтобы она ничего не видела и слышала только крики. Ночь превратилась в день.

Его подхватили за локти, не слишком грубо, перед ней стоял мужчина в толстом свитере и берете.

'Неплохо. Лучше, чем вчера, но еще недостаточно.

Он протянул фляжку горячего сладкого чая.

Со стороны дороги закричал мужчина.

'Это отлично. Достойная связь. Хорошо спрятано.

Человек в берете перегнулся через изгородь.

- И он бы взорвался?

"О, да".

Он вернулся к ней и одобрительно.

- Хочешь знать свою главную ошибку? Вы точно решили, что дорога - самая опасная часть пути вашего путешествия. Вы знаете, почему это было ошибкой?

Она покачала головой, потягивая горячий чай.

"Это ошибка, потому что каждая часть путешествия - самая опасная часть. Помните это. Если вы решите, что одна часть является опасной, то неизбежно возникнут более расслабления в других частях, что и произошло в этой области. Вы выбрали легкий маршрут через поле, хотя у вас было достаточно времени. Тебя слишком долго выставляли заказ. Мы тебя тогда заметили. И ты слишком долго возился с забором. Я сказал тебе взять перчатки. Но вы хорошо заложили взрывчатку и хорошо спрятались в канаве. Мы попробуем еще раз завтра. Теперь ты хочешь принять ванну, не так ли? Его резкий провансальский акцент прорезал разреженный ночной воздух.

Натали отряхнулась. Она хорошо поступила. Человек в берете был суровым надсмотрщиком, и "неплохой" на самом деле переносил "очень хороший". Она была почти там. Она была обнаружена. На дороге будет ждать машина, и она скоро придет в дом, где ее ждет горячая ванна и чистая постель.

Небольшая группа брела обратно через тихую ночь северного Линкольншира.

ооо000ооо

в Рождество Лондон.

Мужчина в берете сообщил ей об этом в доме на ферме, когда однажды поздно вечером они закончили допрос.

- Вас отвезут в Лондон в эту пятницу, это канун Рождества. Вас вернул сюда в среду. После Дня подарков.

- А как я могу сообщить мужу, что я приеду?

- Ему с существующим. Условием для того, чтобы вы отпустили домой, является то, что вы избегаете видеться со всеми, кого вы знаете, кроме вашего мужа, конечно. Это слишком рискованно. Ваш муж это знает. Он сказал своим столом, что дежурит на Рождество и не может покинуть Лондон.

Она показала, что лучше бы не показывать слишком много реакций.

'У тебя много друзей?'

- Несколько - не совсем. Я дружу с некоторыми медсестрами в больнице, и иногда встречаюсь с людьми, когда они в Лондоне, но нет...

'Продолжай в том-же духе. Одно неверное замечание: один человек может все перечеркнуть, и мы не так рискуем. Просто держите себя при себе.

Я понимаю. Что ты будешь делать на Рождество? - задана она его, проникает в его вездесущую холодность.

Он продолжал складывать карту. - Тебе не обязательно этого знать, - огрызнулся он, как всегда холодно.

Последние два дня ее представили инсценированным допросам, и она сомневалась, что на самом деле все происходило намного хуже. Ее щека все еще болела от того места, где он ударил ее этим вечером, но это было меньше из ее унижений.

Накануне ей завязали глаза, возили в машину, как она думала, не меньше часов, прежде чем ее затащили в здание. С ней заговорил мужской голос, который она не могла припомнить, слышала ранее.

- Я дам вам кодовое слово. Вы не должны никому раскрывать это кодовое слово. Ты понимаешь?

Она усерда.

- Кодовое слово - "орала". Пожалуйста, повтори мне.

"Орела".

- И опять.

"Орела".

- Это последний раз, когда ты произнес это слово. Понять?

Она снова устала.

'Ты понимаешь?'

- Да, - ответила она.

Ее отвели вниз по ступенькам в комнату, где сняли повязку.

В комнате было холодно, без окон и ярко настроено. Она предположила, что это был подвал, конечно, казался ниже, чем обычно. Появился сырой, затхлый запах. Она была в нем одна, кроме самых высоких женщин в темном шерстяном пальто. Она заговорила по-французски с характерным марсельским акцентом.

"Я очень опытен. В конце концов я уговорю вас раскрыть кодовое слово. Это не отражается на вас плохо, если вы дадите мне его сейчас. Это покажет суд.

Натали подняла брови и рассмеялась.

'Действительно? Ты думаешь, я глуп?

"Некоторые из методов, которые я буду использовать, неприятности, уверяю вас. Какая разница, скажешь ли ты мне сейчас или позже?

Это имеет большое значение, подумала она. Всему, чему меня научили здесь и в Германии.

Продержится как можно дольше.

Дайте шанс сбежать. Это то, что они будут искать.

Даже один может час Имеет значение.

- Ты знаешь, я не скажу тебе.

Сосредоточьтесь на чем-то другом. Может быть, какой-то предмет в комнате или какое-то занятие, которое вы помните, например, поездка на велосипеде или посещение выставки.

Внимательно слушайте их вопросы. Как много они не знают.

используйте тактику отсрочки: попросите повторить вопрос или устроить приступ кашля.

Старайтесь не есть из себя, какой бы ни была провокация.

Не показывайте от шока того, что они говорят или делают, как бы это ни рас преступили.

'Разденьтесь'.

- Простите? Она играла по тону своих голосов, что звучала потрясающе, чего она не собиралась делать.

- Я сказал, сняли одежду.

Женщина держала большой трость, обычно какую можно увидеть в саду. Она решила о садах Тюильри в Париже, которые посетили тот день, когда прибыл в посольство Германии. Натали сняла кардиган и туфли и натянула платье через голову, заботясь о том, чтобы расчесать волосы на месте руками. Затем идут чулки. Теперь ее пронзил холод. Пол был неровным бетонным, с возможностью регулировки кусочков песка.

'Все.'

Перед ней угрожающе размахивали тростью. Она сняла остатки нижнего белья.

"Ноги врозь, руки за спину".

Женщина подошла к ней сзади и связала ей руки.

В течение часа женщина ходила кругами вокруг: иногда очень близко, иногда дальше. Время от времени она спрашивала:

- Ты уже готов Рассказать мне?

Натали не ответила.

Еще час. Еще час, когда они этим довольны.

Как только вы выходите за пределы часа, каждая минута становится бонусом.

Покупайте время, это ваш самый ценный товар.

Послышались приближающиеся к комнате звуки, которые вызывают шаги, а затем мужские голоса за дверью.

- Мне впустить их или ты мне хочешь сказать? Это очень легко, либо ты мне скажешь, либо я впущу их.

Одно слово, какая разница?

В любом случае, она точно не приведёт в комнату мужчину. Должны быть ограничения. Она представилась какому-то роду в Германии, и даже не зашли так далеко. Один из инструкторов потрогал ее грудь во время инсценированного допроса. Но тогда она была полностью одета. Он казался более смущенным, чем она. Он даже извинился потом.

Женщина подошла, возвышаясь над ней. Она держала конец трости под подбородком. Оно было грубым и царапало ей подбородок.

- Ты скажешь мне код, и они не войдут, и ты придумаешь одеться. Вы продержались дольше, чем мы ожидали. Мы будем рады.

Натали была на грани разрыва. Она нервно покачала головой.

'Ты уверен?' Женщина выглядела удивленной.

Женщина надевает кончиком трости по шее, между грудями и между его ногами, толщиной там. обнаружила, как на глаза наворачиваются слезы, лицо и шея краснеют. Порез на ее подбородке начал кровоточить, и она обнаружила, как струйка крови стекает по ее шее.

'Один последний шанс? Я не хочу их приводить. Пожалуйста, скажите мне.

Натали плюнула в лицо.

Женщина не дрогнула. На ее лице не было никаких проявлений, когда на ее левой щеке скатилась небольшая струйка слюны. Она наклонилась к Натали и прошептала ей на ухо.

- Они нехорошие люди, ты же знаешь. Они могут быть животными. Я никак не ожидал, что нам визуализируют. Кодовое слово?

Она отступила назад, ожидая, что Натали снова плюнет. До сих пор нет ответа.

- Войдите, - позвала она. Натали уловила в ее голосе нервное сопротивление.

В приемную вошли мужчины, она никогда раньше не встречалась. Один из них намного моложе ее, другой намного старше. Ей пришлось остаться там, пока они окружали ее, говоря на языке, который она не знает.

До этого в комнате было холодно, и она дрожала. Теперь ей было жарко, и она оказалась, как пот стекает по ее спине. Мужчины осматривали ее, как будто она была зверем на рынке, а они - потенциальными покупателями.

- Скажи мне слово, и они сейчас же уходят. Женщина казалась раздраженной, даже взволнованной. Натали молчала.

- Мне оставить тебя одного с ними или ты хочешь сказать мне кодовое слово?

Натали ничего не сказала, дерзкая, но в то же время слишком напуганная, чтобы говорить. Она обнаружила, как в руке кожаной перчатке скользит по ее спине, скользит по ее руке и останавливается у основания позвоночника. Молодой человек стоял в младенчестве от медленно оглядывающей ее сверху вниз, скорее вниз, чем вверх, с легким обращением на лице, когда он медленно оглядывал губы. Он положил холодную руку на подбородок, приподнял ее, а другой рукой провел пальцами по ее волосам. Она рассмотрела, как грубый подол касается его внутренних дел.

Пожилой мужчина теперь держал обе руки на тыльной стороне ее бедер, очень медленно двигая им внутреннюю поверхность ее ног и вверх. Она обнаружила его дыхание, горячее и влажное, на затылке. Позади молодого человека она могла видеть женщину, которая выглядела взволнованной.

Если он поднимет руки выше, я скажу ей кодовое слово. Это невозможно.

Руки в перчатках задержались на самой верхней части ее бедер. Молодой человек теперь стоял прямо напротив него, их тела соприкасались. Его лицо было так близко к ней, что она не могла как следует сфокусироваться на нем. Она обнаружила форму его тела.

- Не говори ей, - прошептал он. - Я не хочу, чтобы ты говорил ей кодовое слово. Я наслаждаюсь этим". Он отошел на дюйм или два, чтобы его ледяные руки могли ходить вверх и вниз по ее телу, царапая ее пальцами ног.

- Кодовое слово? Женщина отошла в дальний конец комнаты, как будто не желая видеть слишком много того, что происходит. кажется, ее голос дрожит.

Молодой человек поднимается и покачивает головой. - Не говори ей, - снова прошептал он.

Она ничего не сказала.

Теперь его руки сжимали ее груди. Она была близка к пределу.

- Даже... - начала она говорить.

- Даже что? женщина.

Она колебалась. Даже немцы не вели себя так , как она хотела сказать.

- Даже... если это продлится еще день, я ничего не скажу.

Пожилой мужчина обвил ее шею руками в перчатках. прикосновение было очень легким, и он почти гладил ее. Но очень медленно хватка стала крепче. В то же время молодой человек взял ее соски между своими костлявыми глазами; сначала играя с ними, затем сильно щипая их. Она обнаружила, как слезы текут по ее щекам.

Физические пытки можно вполне выдержать , сказал ей.

Вы будете поражены тем, сколько боли может выдержать человеческое тело.

Важно помнить, что причинение вам вреда не задерживается. Тогда ты будешь для них бесполезен.

Британцы, конечно, не ожидали, что кто-то вроде меня сможет выдержать все это? Если так будет продолжаться, они наверняка начнут что-то подозревать. Они будут удивлены, как я выдержу все это.

- Лемеха! она выплюнула это слово и в то же время резко ударила коленом молодого человека в пах. Он рухнул на пол в агонии, в то время как пожилой мужчина сжал ее шею так, что чуть не задушил ее.

"Останавливаться!" - воскликнула женщина. 'Закончилось. Иди сейчас.

Старший неохотно ослабил хватку.

Молодой человек медленно подтянулся, схватившись рукой за пах.

Она уже отошла от него на несколько шагов, но он набросился на свой кулак, которого она едва успела избежать.

'Я сказал: прекрати!' - закричала женщина. - Хватит, - сказала она мужчинам. - Вы можете уйти сейчас.

Младший перед ней выглядел разочарованным. Старший обнаружил свою руку с выпадением ее груди и коснулся ее груди, за их стойкостью там на мгновенье.

- Я сказал, хватит. Идти! Женщина казалась рассерженной.

Когда мужчина вышел из комнаты, она повернулась к Натали, избегая смотреть на нее прямо. Она выглядела потрясающе.

- Мы не ожидали, что ты протянешь так долго. У вас хорошо получилось. Одевайся сейчас же.

Как только она оделась, мужчина в берете вошел в комнату, чтобы снова надеть повязку на глаза.

Было подсчитано, что из-за того, что так хорошо выдержала допросы, ее отпустили домой на Рождество.

ооо000ооо

Ее подвезли к дому ранним днем в канун Рождества. Эй сказал, что Оуэн будет дома к четырем.

Это было странное ощущение - вернуться домой в место, которого она никогда не считала таковым. В квартире было тихо и холодно, в случае возникновения, внутри было холоднее, чем снаружи. Она ходила по пустым комнатам, даже не удосужившись включить свет. Она взглянула на шумящие кухонные часы. 1:50. Еще два часа, прежде чем он будет дома. И снова это ощущение, необъяснимое чувство ожидания встречи с Оуэном, которое повергло ее в шок, когда она впервые увидела эту красавицу, и что удивило и смутило ее сейчас.

В гостиной она взяла с полки их свадебное фото. Когда она впервые увидела его, она увидела, что они выглядели как два незнакомца, случайно посаженные рядом с другом. Оуэн, лицо, казалось, стояло в свете, его сияло гордо. Она была немного в тени и чуть дальше от него, чего можно было ожидать.

На фотографиях он выглядел чуть больше подростка, даже для своих лет. Но рядом со свадебной фотографией была фотография, которую она раньше не видела, сделанная в Гайд-парке, когда вокруг кружились осенние листья. Проходивший мимо канадский офицер любезно сделал снимок, и вот они: лица прижались друг к другу, оба улыбаются, оба повсеместно. Больше не чужие

Я изменился или он?

Она продолжала ходить по квартире.

Просто в гостях, подумала она. Просто проходной. Всегда, просто проходя мимо.

Место было тщательно продумано, как она и ожидала. Оуэн всегда была опрятнее ее. В вашем случае она заметила свои тапочки, аккуратно разложенные у изножья кровати. Она скинула туфли, звук их стука о плинтус эхом разнесся по квартире. Все еще в пальто, она плюхнулась в кресло.

Только тогда она осознала, насколько сильно устала. Последние два месяца застали ее врасплох. А так она была достаточно занята тем, что Оуэн присвоил себе обратно. Он думал, что был осторожен: приходил домой раньше, а потом ужин за столом со своими картами и схемами, пока она готовила. Так легко было ожидать к нему сзади, поцеловать в шею, игриво прикрыть глаза руками и посмотреть на график. Так вы могли бы многому научиться. Иногда он просил ее о помощи слова или фразы, никогда не говоря ей, с чем это связано, но она смотрела на это с большим вниманием, чем нужно, чтобы как можно больше информации. Это может быть просто странное слово, но все это имеет значение, и сообщения, которые она получает в ответ на это ужасное малое бельгийца, убийство, что люди в Париже были в восторге.

Оуэн пришел домой и сказал, что капитан Арчибальд хочет, чтобы она познакомилась с дамой. Итак, все трое отправились в отель на Мэрилебон-Хай-стрит, где к ним присоединилась дама, которая бегло говорила по-французски, но не была француженкой. Она так и не поняла, откуда она.

Они сидели в маленькой пристройке гостиной, вне пределов слышимости кого-либо еще. Дама представилась Николь и жестом изобразила Натали к ней на диване.

- Мы думаем, что вы можете нам помочь, - сказала дама. "Не могли бы вы помочь делу возвращения Франции, вернувшись туда? Это было бы небезопасно.

Натали осмотра на Оуэна, который наклонился и наклонил голову. Она вспомнила, что он выглядел испуганным.

Женщина продолжала говорить очень быстро и очень тихо с образованным акцентом. - В силу характера своей работы ваш муж знает о нашем интересе. Важно, чтобы он в какой-то степени знал, что происходит. Вы бы получили его поддержку, но это должно было быть вашим решением. Мы тебя потом обучим, а тебя полетят во Францию. Вы бы работали там со своими соотечественниками.

- Если ты выразишь свое согласие сейчас, Натали, тогда мы продолжаем. Если нет, то эта встреча никогда не состоялась. Но нам нужно знать это сейчас.

И это было так. Было бы ей интересно? Она оказалась на Оуэна, который казался ошеломленным. Он предположил, что он думает, и он ничего не ответил, только со слабым здоровьем.

Всего через неделю она была где-то в Линкольншире. На самом деле она не имеет значения, где именно находится, и даже не могла быть уверена, что это Линкольншир. Она притворилась сп, пока они ехали по Великой Северной дороге, и примерно через три часа заметили темную массу тела, возвышающуюся вдали, после чего машина связалась на востоке. Вскоре после этого мимо них проехала карета, перешедшая в версию с надписью "Линкольн" на доске назначения. В этот момент Николь задернула шторы в задней части машины (" чтобы ты мог немного отдохнуть "), и через час они прибыли в пункт назначения. По расположению луны и звезды можно было сказать, что они продолжались на северо-востоке, поэтому она предположила, что все еще находится в Линкольншире. Немцы получают ее достаточно для обучения этим жалким картам необходимого развития, чтобы она использовала разумное представление о том, где находится.

Кроме инструкторов, она была единственной в изолированном фермерском доме. Дом стоял у подножия большого холма и окруженного лесом. Было тихо, особенно ночью. Судя по тому, что это были в основном бомбардировщики - "Ланкастеры", почему бы и не предположить, десятки за раз, летели низко и на юг.

Единственной другой компанией в этом районе случились скворцы. Тысячи из них. Днем они собирались темной массой деревьев на деревьях, глядя сверху вниз, как будто только они знали правду. В сумерках они летали бесшумно, но если их что-то беспокоило, то звук был оглушительным.

Столовая в фермерском доме была превращена в классную комнату с доской на большой комоде из сосны. Наверху было три спальни. В шкафу в ванной она шла на газеты на полках, где хранились простыни и полотенца. Это были копии " Линкольнширского эха" за декабрь 1942 года. Она не могла быть уверена, были ли они оставлены там преднамеренно, чтобы сбить ее с толку, или они были оплошностью. Если это было недавно, то это была серьезная ошибка.

Николь спала в одном из спален, один из других инструкторов, который всегда носил берет и никогда не носил пальто, - в другом. Его звали Клод. Другие инструкторы, которые приходили на день или два, спали внизу, вряд ли могли предположить. Их всегда будет как минимум двое.

Тренинг разделен на три основные части. Во-первых, была инструкция по использованию радиовещания. Она знала, что это будет безнадежно, но вряд ли можно было бы им сказать, что абвер крайне отчаялся в ее неспособности найти и мастер-коды, что завалил ее этим ужасным бельгийцем. На этот раз инструкторы были более терпеливы, и она добилась увеличения прогресса.

Потом была тренировка по взрывчатке. Натали сама удивилась тому, что она приобрела территорию со взрывчаткой. Другое дело, что она собиралась делать с ними во Франции. Едва ли можно было взорвать железнодорожный путь. Она также прошла обучение с желанием. Американский Sten Mark 3 был тем, в чем она, естественно, преуспела, и она привыкла все время носить с собой револьвер Webley.

Заключительная часть ее обучения была самой доступной. Снова и снова пересматриваю ее легенду. Зная все о своем новом я. Как скрыть свою настоящую личность. Что делать, если попали в плен ( продержится сколько, но не меньше суток - это дает возможность товарищам шанс на побег ). Как устроить свидание ( в максимально близком месте ). Что делать, если человек, с видами вы встречаетесь, нет на месте ( продолжайте идти в том же темпе, не возвращайтесь на то же место ). И далее так. Все было довольно знакомо. Это был единственный раз, когда она по-настоящему скомпрометирована. Ей нужно было напрячь все чувства, чтобы ничего не выпустить. Они постоянно напоминали себе. Я должен совершать преднамеренные ошибки. Я невинная медсестра, которую только что завербовали в ГП.

Она, должно быть, задремала, потому что ее разбудил крик " милый ", когда входная дверь квартиры открылась.

Оуэн вошел в гостиную с большой коробкой, которую он поставил на стол, прежде чем броситься к ней.

Обычно такой разговорчивый и полный расход, Оуэн говорил очень мало в те длительные выходные. уверен, он был счастлив просто потому, что она была с ним. Они вообще не выходили из квартиры ни в субботу, ни в воскресенье, ни в понедельник. Было холодно и сыро, и они оба, казалось, были счастливы остаться дома, дремать в своих креслах и слушать патефон. Коробка, которую он с собой дал, была корзиной капитаном, любезно предоставленной Арчибальдом, и в ней было достаточно еды, чтобы они были сыты, а также извлекли из всех мыслей о рационе. Их соседа Роджера была слышно в соседней квартире. Он был государственным служащим, который привлек их к прошедшему Рождеству, но ни она, ни Оуэн не признали себя обязанными возвращать приглашение. Кроме него, оставшаяся часть дома казалась пустой большой частью выходных.

Натали наблюдается, что нагоняет пропавший сын; она постоянно просыпалась и обнаруживалась, что Оуэн смотрит на себя, словно проверяя, ды лишит она еще. И когда она действительно выходила из своего сна, она улыбалась ему, и тогда он подходил, садился на край ее кресла и гладил ее по волосам, или обхватывал вручную ее подбородок и притягивал ее голову к своей.

Оуэн ни разу не указан, где она была и через что ей пришлось пройти. Она установила, что он должен что-то знать, но устояла перед искушением сказать ему.

Он должен знать.

Он должен был знать, подумала она, почему она отшатнулась, когда они занимались любовью в первую ночь, когда она вернулась, и он провел осмотры по ее волосам, как ему нравилось делать, и как нравилось ей. Но теперь это напомнило ей о молодом человеке на допросе, который проводил свои холодные руки по ее волосам. После того, как они занимались любовью той ночью, он гладил ее грудь, когда внезапно бросился. Он заметил, что ее кожа покраснела и слегка покрылась синяками.

Я расскажу ему. Тогда он поймает.

Но в конце концов она рассказала неубедительную историю о том, как попала в ловушку, когда перелезала через ворота, и больше об этом ничего не было сказано.

Он должен знать, почему она хотела спать с закрытым ночником. Иначе она не может заснуть, опасаясь, что у нее все еще завязаны глаза.

Погода стала мягкой во вторник, за день до ее возвращения. Днем они отправились на долгую прогулку, оба погрузились в свои мысли. Оуэн был таким же замкнутым, как и все Рождество. Это было так нехарактерно, подумала она. Обычно он был полон выезда и хотел так много раз вспомнить. Теперь он почти казался просто с ней и ничего не говорил. Она была измотана: путешествие, в которое, как сказал Георг Ланге, она безвозвратно отправилась, будет продолжаться. Она бы все отдала, чтобы это повсеместно было.

Должно быть, они прошли несколько часов, потому что стемнело, и никто из них этого не заметил; город в темноте. Они были на небольшой улице в Челси, свет над магазином, который, несмотря на затемнение, отбрасывал на удивление много света вокруг первых темных зданий, выявляя окна и дверные проемы, блестящие кирпичи. Свет поймал очертания высоких собак, молча сидящих на обочине. Его темные глаза отражали свет, а поворачивались медленно, наблюдая за ними, пока они шли к пабу, которые заметили в конце дороги.

Внутри паба была сумрачно, залита желтым светом и тихо. Облако табачного дыма висело прямо под потолком. Двое стариков сидели в одиночестве по обеим сторонам бара, подозрительно глядя на них и друг на друга. На скамьях по бокам маленькой комнаты сидело полдюжины человек, сидящих в одиночестве, все были заняты своими мыслями. Единственный шум исходил из-за столика, который армейский капрал делил с двумя женщинами: обесмотрел его старше и слишком дешевым макияжем.

- Ты просто пытаешься напоить нас, не так ли? - увещевала одна из них, опрокидывая еще один стакан чего-то похожего на джин.

За соседним столиком сидела пожилая дама с большой сумкой. Она крутила содержимое своего порошка, очень короткая сигарета не зажглась во рту.

Оуэн и Натали сидели за кем-то большим, который был чрезвычайно каменистым, что им приходилось держаться за его часть, чтобы она оставалась неподвижной. Несмотря на это, их напитки все еще лились на поверхности.

- Я сожалею об этом, - сказал он ей.

'Извините о том, что?'

'Это место. Не очень вознико.

- Все в порядке, Оуэн. Не волнуйся. На самом деле мне это очень нравится.

'Нравится! Я думал, ты ненавидишь такие вещи?

- Что за вещь?

"Пабы, английский образ жизни и способы помогли".

Она улыбнулась, вытягивая ручейки из лужи пива, пролитой на их стол. "Может быть, тогда я начинаю любить английские вещи".

Он наклонился, взяв обе ее руки в свои.

- И это включает меня?

Она наклонилась к нему и поцеловала его под хриплые возгласы соседнего стола.

ооо000ооо


Линкольншир, январь 1944 г.

Она снова была в канаве в Линкольншире, скрывая листьями, ожидая, пока собака найдет ее, чтобы она могла вернуться в холодный дом и принять ванну.

Был конец января, земля промерзла, луна ярко светила. Сегодня вечером дали большой утяжеленный рюкзак, который она должна была нести через поля и канавы. Ей предстоит получить ответ, отправить короткое сообщение и дождаться ответа. Затем ей пришлось взобраться на высоту более шести футов и ворваться в запертый сарай, прежде чем заложить взрывчатку под мостом через ледяную ручей.

Она сделала все это, а затем нашла, где спряталась, как было приказано. Она прошла мимо, чтобы найти ее после того, как она покинула мост. Прошло уже более двадцати минут, когда большая рука спустилась в канаву и вытащила ее. Клод, мужчина в берете, похлопал ее по плечу.

- Ты готов, - только и сказал он. В его голосе и манерах по-прежнему не было тепла.

Женщина стояла позади него. " Très bien ".

Она ожидала немного большего восторга, но, возможно, они были измотаны так же, как и она.

На ферме вода в ванне была едва теплой, а постель казалась холодной. Возможно, она вернется во Францию. Она ожидала возвращения при совсем других обстоятельствах.

Завтра она вернется в Лондон с Оуэном. Когда она заснула, ее подавляющая мысль была обнаружена, как она была удивлена, что действительно с подозрением ждет возвращения к разуму. Холод делает с тобой странные вещи.

ооо000ооо


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Берлин,

январь 1944 г.

Шофер сообщил, что перед этой конкретной поездкой следует посоветоваться со своим пассажиром.

- Короткий путь или длинный путь, сэр?

Адмирал Канарис просмотр на часах. Он предпочел длинный путь. Что угодно, лишь бы отсрочить прибытие в это убогое здание. Приятная поездка по Тиргартену снимает его нервы. Но единственное, что вы не рискуете, так это заставляют их ждать. Людей расстреливали за меньшее.

- Лучше иди последующим путем, Карл.

Длинный черный "Мерседес-Бенц Туренваген" отъехал от штаб-квартиры из абвера в Тирпиц-Уфер, а повернул налево на Потсдамер-штрассе, где они притормозили перед первым контрольно-пропускным пунктом. Эсэсовцы заглянули в заднюю часть машины, синхронно щелкнули " зиг хайль с" и махнули им вручную. Затем на Потсдамской площади, где они свернули на второй съезд на Герман-Геринг-штрассе. Канарис поднят. Их высокомерие означает, что они даже не прибавляют в весе иронии в том, что указывает на широкую дорогу толстяка. Через несколько мгновений они подошли к барьеру безопасности на въезде на Фосс-штрассе. Еще несколько заглядываний в заднюю часть машины, проверка в блокноте, разговор с водителем о том, где припарковаться, Зиг Хайль или два, и они закончили.

Канарис не переставал удивляться и ужасаться этому зданию. Когда он открылся в январе 1939 года, миф, что Шпеер собрал его за год. представьте, какие мы замечательные! Это великолепное здание построено всего за год! Канарис сказал, что это заняло два года, но он также сказал, что лучше не распространять людей в таких магазинах. Как он любил говорить, люди расстреливали за меньшее.

Он поднялся по дюжине ступенек перед входом с высокой колонной, решив пройти через его середину. В главной приемной задержали толстого генерала СС, который жаловался, что его водитель не ждет. Он сообщил женщине за стойкой, что прибыл, и сел ждать своего эскорта, изо всех сил стараясь не смотреть в глаза Генриху Мюллеру, который вышел из здания. Меньше всего ему сейчас нужно вести светскую беседу с главой гестапо. Баварец был высоким мужчиной с худощавым лицом. Само собой разумеется, что Канарис не доверял ему. Хуже всего было то, что Канарис оценил способности Мюллера. Его нельзя было недооценивать. Но посмотрите на него, это была проблема с Германией в эти дни. Страной управляют сержанты и капралы. Люди без класса.

Краем глаза он заметил, что Мюллер теперь идет к нему. Это будет сложно. Как раз рядом с ним появился особенный молодой, светловолосый и голубоглазый оберштурмфюрер СС. Они обменивались Зиг-Хейлами - один с большим расходом, чем другой - и отправились вместе. Адмирал Канарис всегда думал о Даниэле в этот момент. У него было острое наблюдение во львином рве.

Молодой оберштурмфюрер СС шел быстро, и Канарису пришлось концентрироваться на том, чтобы не отставать от него. Через центральный двор и мимо нелепых статуй обнаженных юношей в сторону центральной части тела.

Теперь они ходили в сердце Reichskanzlei, в рейхсканцелярию. Кабинет Адольфа Гитлера.

Через несколько шагов вы поставились часовые, коридоры и комнаты вокруг них стали все более богато украшенными. Сапоги оберштурмфюрера СС эхом отдавались от стен. Тем не менее они продолжают идти, мраморные полы отражают свет из маленьких окон, великолепные гербы украшают стены. Он подумал, что это необычное здание. Вы должны были передать это Шпееру. Ему удалось спроектировать здание, которое одновременно впечатляло и пугало тех, кто входил в него. Долгая прогулка была преднамеренной. У вас не осталось никаких сомнений относительно важности того, куда вы направляетесь.

Оберштурмфюрер СС повернулся, ведя Канариса в великолепный приемный зал. Он щелкнул каблуками, обнаруженными на одном из кресел, выставленных вокруг незажженного камина. Затем он спокойно встал на внутреннюю сторону двери.

У Канариса было время подумать и удивиться. Когда вас вызвали в рейхсканцелярию, вы никогда не могли до конца понять, о чем идет речь. Это было трудно предсказать. До сих пор у Канариса это получалось хорошо, но он устал от ожидания быть на шаг впереди неприятностей.

Если ему повезет, речь пойдет о повышенной вязкости идеи Гитлера: где и когда высадятся союзники в Европе Европы. По случаю, он мог сказать ему то, что хотел услышать. Тем утром он обсуждал это с Остер.

"Важно не то, что думает абвер, а то, что думает фюрер. Этот упрямый ублюдок несколько месяцев назад решил, что союзники вторгнутся через Па-де-Кале. Все, что мы сделали, это сказали ему то, что он хочет услышать. Он до сих пор считает себя великим военным стратегом.

Пока фюрер остается убежденным в Па-де-Кале, тем скорее может закончиться эта проклятая война, думал он.

Его размышления прервало появление в комнате Мартина Бормана. Канарис внутренне стонал, внешне приветствовал его. Личный секретарь Гитлера всегда был груб. Он никогда не относился к нему с уважением. Несколько минут где-то около тридцатилетней давности, и эти клерки теперь думают, что они достаточно важны, чтобы управлять Германией.

- Только ты, Канарис?

- Только я, Борман.

"Гм. Я думал, что с тобой будут другие. Вы уверены, что никто не присоединится к вам?

"Я уверен".

- Очень хорошо, следуйте за мной.

Канарис оказывается за Борманом, а за ним - оберштурмфюрер СС. Через дверь, по короткому узкому коридору, мимо двух часовых и в внутренний кабинет. Когда бы он ни вошел сюда, его больше всего поражала высота комнаты. Великолепные мраморные коричневые стены были высокими с домом и вели к великолепному обшитому панелями потолку. Проведя так много времени на подводных лодках, Канарис потерял себя в такой комнате.

Все трое шли гуськом по длинному ковру. Вокруг большого стола стояли четыре стула.

Борман сел на одно из кресел и жестом сценариста Канариса сесть на другое.

- Он хочет, чтобы я оценил ваши отчеты разведки, Канарис. Все говорят ему разное. Он не любит вас, но уважает абвер.

- А вы, Борман?

- Я не люблю тебя и не уважаю абвер, Канарис. Но я здесь, чтобы делать то, что говорит фюрер. По сути, он ищет хорошие новости. Он не получает много из этого в эти дни. Россия, Северная Африка - это все ужасно. На этой неделе он одержим Вторым фронтом. Это все, о чем он говорит. Иди сюда.

Канарис оказывается за Борманом к большому столу, увешанному картами и схемами. На столе была разложена большая карта с изображением северного побережья Франции и южного побережья Великобритании.

"Он одержим попытками союзников снова высадиться в Северной Европе. Он думает, что лучше знает об этом. Он не доверяет своим генералам. Посмотрите, что произошло, когда они закупались приземлиться в Дьеппе. И теперь им можно высадить целую армию, а не шесть тысяч человек. Исход войны будет западным от того, врач ли вторжение союзников в северную Европу, Канарис.

"Если они потерпят неудачу, то они не получат назначения в течение многих лет - и к тому времени, когда мы перевооружим армию, у Люфтваффе станут новые и лучшие самолеты, а военно-морской флот сильнее. И пока мы это делаем, мы можем перебросить достаточно дивизий из Европы, чтобы разобраться с русскими на производстве. Но все зависит от того, чтобы их вторжение не удалось. И лучший способ сделать это - уверен, что мы готовы к ним, когда они приземлятся. Что хочет знать фюрер, так это то, где, по вашему мнению, они приземлятся?

"Я считаю, что это будет в этом районе". Канарис указывал на Па-де-Кале, к югу от Булони.

- И скажи мне, почему?

- Потому что это приближает их к Германии, потому что там больше мест для высадки, потому что переход по морю короче, потому что окружающая среда облегчается, и потому что у них будет больше прикрытий с воздухом. По сообщению Геринга, за последние несколько недель ВВС Великобритании потеряли больше рейдов над Па-де-Кале, чем над любой другой частью северной страны. Фон Рундштедт и Роммель циркулирует по всему северному побережью, слишком распределяя наши силы. Я считаю, что мы должны сосредоточиться на нашей обороне на Па-де-Кале. По случаю, фон Рундштедт оставил Пятнадцатую армию в Па-де-Кале, и там находится большая часть танковой группы.

- А почему вы так уверены?

"Наша разведка. Как вы знаете, у нас в Британии произошло как минимум два агента - поляк и испанец. Оба особенно надежны, и сообщение, которое мы получаем от них, является последовательным: союзники вторгнутся в Па-де-Кале. Конечно, они происходят совершенно независимо друг от друга, но оба сообщают, что Первая армия генерала США Паттона базируется здесь, в Кенте, и находится в идеальном месте для короткого перехода через море. Все десантные корабли находятся в Дувре и Фолкстоне. Я рад сообщить еще об одном важном событии, о котором вы можете сообщить фюреру".

Борман поднял брови и отступил на полшага от стола.

"Я рад сообщить, что у нас есть еще один очень хороший агент. Ее кодовое имя - Сорока. Она находится в Англии с 1940 года, но по-настоящему активна только с 1942 года, когда она находится в отношениях с начальником разведки Королевского флота. В последние несколько месяцев качество материалов, которые мы наблюдаем от него, было совершенно выдающимся - и все это произошло на том, что произошло вторжение в Па-де-Кале. Это интеллект самого высокого качества, который доступен всем остальным нашим интеллектам. И сегодня я могу сообщить об очень важном событии".

Теперь все внимание Бормана было приковано к Канарису. Он заходит в его сторону. . _

"В конце прошлого года британское управление специальным завершением сделки Сороку. Из-за того, что она тренировалась с ними, мы очень мало слышали о ней в последние месяцы. Контакт был очень прерывистым. Но мы знали, что ее обучали работе с французским сопротивлением в том районе, где должно было быть молодое вторжение. Это заключалось в том, чтобы обеспечить подготовку группы сопротивления ко вторжению. Сейчас она завершена обучение. Она скоро улетает во Францию.

- А вы знаете, где?

- Нет, - пренебрежительно ответил он, встречается Борману сделать паузу, чтобы он обдумал свой вопрос. "Конечно, куда они не собираются говорить ей, она направляется. Когда она приедет. Но я ожидаю здесь.

Он использовал на карту.

- Где-то вокруг... здесь. В Па-де-Кале. К югу от Булони.

Борман одобрительно.

"Итак, - сказал он, - собирая бумагу и поднимая перчатки, дай понять, что инструктаж окончен, - я могу сказать фюреру то, что он хочет услышать. Он это оценит.

Канарис приблизился и поклонился Борману, жестом пригласил его выйти из комнаты первым.

Борман случайно в дверях и подошел к Канарису.

- Лучше бы ты был прав, Канарис. Помни, ты мне не нравишься и я тебе не доверяю.

Покидая канцелярию, Канарис украшен, что в конечном счёте он был доволен, что не поддался искушению, названному этим чувством взаимным.

ооо000ооо


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Англия

20 апреля 1944 г.

Дверца темно-коричневого "хамбера" захлопнулась, и прежде чем она успела повернуться, помахать рукой на прощание и отправить воздушную поцелуй, как она знала, от ожидаемого, машина прибавила скорости. Последним взглядом мужа Натали была расплывчатая, но одинокая фигура, ступившая с обочины на дорогу, чтобы держать машину в поле зрения, даже когда ее задние фонари исчезли в ночи.

Куинн снова вышел на тротуар, и капитан Арчибальд подошел к тому месту, где он стоял у входа в красивое увитое глием убежище в Холланд-парке, где Натали провела почти три месяца. Чувствительный к настроению, пожилой мужчина какое-то время молчал, медленно подпрыгивая на каблуках.

- Подними голову, Куинн. Ожидайте, что вы увидите ее достаточно скоро. Судя по тому, как идут дела, может пройти всего несколько недель.

Куинн шел впереди Арчибальда, не желая, чтобы он видел слезы, которые, несмотря ни на что, теперь наполняли его глаза и читатели катились по его щекам. Он хотел сказать что-нибудь подходящее в ответ, чтобы показать, что согласен, но не ходил слов. Арчибальд ясно видел ситуацию.

- Вот что, Куинн. почему бы тебе не прогуляться вокруг квартала? Очисти голову. Ты можешь остаться здесь на ночь, а завтра взять выходной. Это подарит вам длинные выходные. Вероятно, что вы выйдете из дома завтра к девяти часам утра. Нужно подготовить место к этому моменту, когда мы вернем его владельцам.

Итак, Куинн пришла на долгую прогулку, объезжая Холланд-парк. Он не знал этого района до того, как сюда перевели Натали, когда она вернулась с тренировки в конце января.

"Лучше держаться подальше от Олдерни-стрит", - они преследуют. - Не хочу, чтобы кто-нибудь задавал неудобные вопросы. Это место безопаснее. Она останется здесь, пока не придет время двигаться дальше.

Они понятия не нужны, как долго она пробудет в конспиративной квартире, возможно, несколько дней, несколько несколько недель, месяцев. В конце концов прошло три долгих месяца.

Днем ей разрешалось гулять одной, а разрешалось ему навещать ее и даже оставаться на нескольких ночей, хотя в доме всегда был кто-то еще, что ему естественно неудобным. Всякий раз, когда он просыпался среди ночи, что случалось часто, он постоянно ловил ее с наблюдателями, смотрящими в такую же темноту.

Было так много вещей, которые были необходимы, но их отношения произошли в своем молчании. В результате разговора произошло, это несколько облегчило мебель: Натали, естественно, всегда предполагала тишину и не считала заполнение пустотой необходимости, как это делалось Оуэн. Хотя она явно нервничала, она также казалась более расслабленной с Оуэном, более склонной к потенциальному контакту, чем раньше. Теперь она часто держала его за руку или гладила его по лицу, при этом кладя ладонь под его подбородок и размеры ее там какое-то время. Если бы он когда-нибудь рассмотрел тему ее отъезда, она бы напомнила ему, что не может обсуждать это. Тебе лучше знать, Оуэн.

Какое-то время он всплывает себе воображать, что Натали, возможно, все-таки не отошлют. Может быть, они передумали, может быть, она выросла не так хорошо, как они надеялись, когда ездила на тренировку, может быть, они сомневались в ней. Она определенно провела в конспиративной квартире гораздо больше времени, чем он ожидал. Из того немногого, что он смог собрать, она провела большую часть своего времени в доме, изучая легенду для раскрытия и применения своих навыков радиосвязи, но в последние недели, следовало, этого стало, а вокруг ждали значительно большего.

Но в глубине души он знал, что это была безнадежная надежда, и ко второй поездке апреля Натали стали гораздо более ограниченными. Ей больше не разрешалось собираться из дома одной, а Оуэну больше не разрешалось оставаться на ночь. Было ясно, что ее отъезд неизбежен.

Оуэну по-прежнему разрешали навещать ее после работы, но он не мог оставаться более часа. Он обнаружил, что к тому времени, когда он приехал, Натали уже поела и сидела в маленькой гостиной, и он присоединился к ней на диване, где они неловко разговаривали. Ни один из них не мог говорить о работе, а в пределах слышимости одного из помощников Натали, который неизбежно околачивался на кухне, им было почти не о чем говорить. Если они когда-нибудь понизят голос, смотритель подойдет ближе.

Вскоре ему сообщат, что машина готова отвезти его обратно в Пимлико, и он уедет, не уверен совсем, когда увидит ее снова.

В третьем понедельнике апреля Оуэн прибыл на конспиративную квартиру в Холланд-парке сразу после половины седьмого и заметил, что Натали ждет его в маленьком холле в легком плаще и с сумочкой в руке. Капитан Арчибальд вышел из гостиной.

- Думал, вы двое заслужили вечеринку. Это прекрасный вечер, поэтому я предлагаю вам прогуляться до Ноттинг-Хилла и найти там где-нибудь поесть. Вернитесь, пожалуйста, не позднее восьми тридцати.

Так они прогулялись до Ноттинг-Хилла. Оуэн то и дело оглядывался, когда они тронулись в путь.

- Ты их не заметишь, Оуэн.

"Найди кого?"

"Кого вы ищете. Конечно, они преследуют нас. Не так ли? Теперь они меняются на меня, как ястреб.

Оуэн обнял жену за талию и притянул ее ближе к себе. Она ответила, что у него кожа на голове и слегка наклонена его голова в сторону.

- Их будет четверо. Север, юг, восток и запад. И мы не будем иметь ни малейшего представления о том, кто они.

- Ну, это хорошо, не так ли? - сказал Оуэн.

Она пожалела об этом в ключе, как будто никогда не думала об этом.

- Это может случиться со дня на день, ты знаешь это, не так ли, Оуэн?

Он прямо. - Я знаю, что не должен спрашивать тебя об этом, но я не думаю, что ты вообще имеешь представление о том, куда идешь, не так ли? Вы знаете, что вы должны делать, когда доберетесь туда?

Она резко отстранилась от него, их руки расцепились.

'Оуэн! Ты же знаешь, что не можешь спрашивать меня об этом.

Они были в районе Ноттинг-Хилл-Гейт, и в конце улочки рядом с кинотеатром, по соседству с кондитерской, они нашли симпатичный рыбный ресторан под названием "Гилс", где их попробовали к столику в первый же день. задержаны, где было всего три других стола, два из которых были задержаны.

Несмотря на свое презрение к английской еде, Натали набросилась на большой кусок трески, как будто не ела целую неделю. Оуэн не мог вспомнить, когда в последний раз ел такую большую и вкусную пикшу.

К тому времени, когда она закончила, Натали выглядела немного более расслабленной. Элегантно одетая пара лет шестидесяти столов занята рядом с ними, поэтому они говорят тихо, изо всех сил обнаруживают голоса друг друга.

Натали держала в руке чип, играя с ним, пока говорила.

- Ты должен принимать вещи, знаешь ли, Оуэн. Она по-прежнему использовала его имя так, будто это было два слова.

- Я не уверен, что ты имеешь в виду.

- Как люди, возможные за нами, которые мы не видим. Два человека, которые только что сели за соседний стол. Они наблюдают за нами. Ничто не является тем, чем кажется. Это война. Люди делают на войне вещи... из-за войны... чего они не сделали бы иначе. Это то, что вы должны принять. Эта война меняет все, и когда она заканчивается, только тогда вы можете правильно судить обо всем".

Оуэн не совсем понял, что она имела в виду, но теперь она потеряла чип и держала его руку, ее пальцы переплелись с его, когда она наклонилась над столом и поцеловала его в губы. Было только то, что восемь часов, и они знали, что не могут опоздать, поэтому расплатились по счету и отправили обратно в Холланд-парк.

Ранее в четверг вечером Арчибальд заказал машину, чтобы отвезти Куинн домой с работы. Он был там к шести часам. Хотя не говорил об этом, было ясно, что она уезжает сегодня никто вечером. Разговор был непростым. Он не хотел, чтобы она уходила, но знал, что не может намекать на это. Натали явно нервничала: ее не раз физически тошнило, но в ней была стальная решимость. "Мой долг". Оуэну не нужно было говорить, что окно для высадки союзников в Северной Европе было узким, между серединой весны и серединой лета. Он понял, что ее миссия во Францию должна быть связана с вторжением союзников.

В семь часов вечера в доме появилась женщина по имени Николь и отвела Натали в маленькую гостиную. Приехал Арчибальд и повел Куинн на кухню.

- Сегодня вечером, Куинн, я уверен, ты уже это понял. Она уедет примерно через два часа. У тебя будет шанс попрощаться, но он сохранился... я заметил, не усложняй ей аксессуары. У нее впереди долгая ночь.

Так что он не усложнял. На самом деле он был страшен в этом . 'До скорого. Заботиться. Я люблю тебя", когда он был уверен, что они доступны вне пределов слышимости. Подъезжающая машина, быстрое объятие, зарубежное ближним светом, фар проезжающей мимо машины, новости " что бы ни случилось, ты должен знать, что я всегда буду любить тебя", прошептал ей на ухо так тихо, что он не был уверен, что она услышала . . Ее рука коснулась его лица, ее пальцы задержались на его губах. Его теплый рот прижался к его щеке, и теперь он быстро шел мимо домов шикарных с их белыми фасадами и прекрасно устроенной флорой и по высоким проспектам.

Слезы часто были, но их сменило дурное предчувствие.

Оуэн Куинн задавался вопросом, увидит ли он когда-нибудь снова свою жену.

ооо000ооо

Николь задернула шторы в машине, как только она тронулась, так что Натали опять не имеет значения, в каком смысле они едут. Это не имело значения. Она направлялась во Францию, и это было все, что имело значение.

То, что она обнаружила в тот момент, было обнаружено, в чем она могла быть уверена. Она не могла быть уверена в том, кто она такая. Была ее настоящей личностью, затем она была Натали Мерсье, приехавшей из Франции в 1940 году, была Натали Куинн, вышедшей замуж за Оуэна Куинна в 1942 году. Затем она была Сорокой для немцев и ее новым кодовым именем для британцев, Райдер. . И ее новая французская личность, Жеральдин Леклерк. Шесть личностей. Сегодня она стала Джеральдиной Леклерк.

Она, конечно, забыла о Натали Мерсье и Натали Куинн, они больше не меняются.

У нее не было часов. Все остальное, что она возьмет с собой во Францию, будет передано ей позже той же ночью. Она выбрала, что они поехали почти два часа, когда машина съехала с дорог и по-французски время поехала по более ухабистой дороге, прежде чем это произошло.

Машина подъехала к воротам длинного одноэтажного дома. Была полная луна, но она показывала только пустой сельский пейзаж, деревья и живые изгороди на горизонте и запах земли на берегу. Она последовала за Николь в здании и в скудно обставленной комнате с подозрением на появление посередине и стульями у стены. В стене в дальнем конце была сделана дверь. Окна были окрашены в черный цвет.

На столе лежит одежда и различные документы. Николь стояла за столом у Джеральдин.

- Ваш рейс во Францию отправлен через час. Вы должны быть готовы сейчас. Пожалуйста, используйте всю одежду. Все твои украшения, все.

Джеральдин медленно разделался, Николь наблюдала за ней.

- Ты должен понять, это может спасти тебе жизнь. Если у вас есть при себе что-нибудь, что не произошло бы доставлено из Франции или раскрывается ваша истинная личность, это образовалось бы очевидно к тому, что немцы вас арестовали".

Джеральдин ненадолго постоял в кабинете врача, чем прежде Николь руководил ей, чтобы она продолжала. Ее лифчик и трусики присоединились к небольшой куче одежды, оказавшейся позади нее. Николь протянула ей большой халат.

- Положите драгоценности сюда. Николь толкнула для себя через столовую коробку. Она сняла все, включая обручальные и обручальные кольца.

- Есть еще одна вещь, которую я должен сделать. Мне жаль. Пожалуйста, иди сюда.

Она подошла к Николь. При этом она услышала рев, который, по-видимому, приземлился недалеко от здания. Пожилая женщина рассмотрела часы, и достала большие ножницы. Она используется на стуле.

'Садиться. Мне нужно подстричь тебя.

- Пожалуйста, не слишком коротко.

"Твои волосы будут привлекать к себе внимание, как сейчас. Он очень длинный и очень красивый. Вы должны выглядеть как можно более анонимно".

Спустя несколько минут пол вокруг него был покрыт прядями ее волос. То, что осталось, теперь было выше ее руки. Она не могла вспомнить, когда в последний раз это было так коротко.

"В любом случае старайтесь носить его стянутым назад. Так он будет сравниваться с вашими фотографиями. Это помогает, если ваши волосы все равно имеют значение от фотографии. Таким образом, любой немец, смотрящий на ваше удостоверение личности, сосредоточивается на фотографиях, а не на какой-либо другой детали удостоверения личности. Они ожидают, что женщина изменит прическу. В настоящее время. Ты принимаешь душ. используйте это полотенце, это мыло и шампунь. Они французы, вы, наверное, их помните. Вы даже почувствуете запах французского, когда приземлитесь. Самый слабый намек на быстро исчезающую улыбку.

Душа была в маленькой ванной за главным. После душа она оделась в вещи, которые Николь вручала ей за другую. На этикетках было видно, что каждая из них была из Франции. Перед упаковкой она включает в себя несколько различных предметов, которые лежат в ее рюкзаке, а также несколько других предметов, таких как часы, туалетные принадлежности и фонарики. Револьвер Webley Mark 3, который она использовала в Линкольншире, тоже был там вместе с большими развлечениями.

- Ты будешь носить это. Это были очки, когда ее сфотографировали. Окулист пришел в дом в Холланд-парке, чтобы проверить ее обзор, и наблюдать, что все равно можно носить мягкие линзы. Рамы были толстыми и поцарапанными, часть их скрепляла клейкая лента. Они должны выглядеть старше. Она взглянула в зеркало, которое Николь держала перед собой. Теперь она была другой женщиной. Она не могла себе представить, чтобы у него было много общего.

- Мы почти готовы. Второй раз за этот вечер Николь изящна что-то похожее на улыбку. - Теперь документы.

Она вручила ей всю важную Carte d'identité, удостоверение личности.

Имя: Леклерк.

Преном: Джеральдин.

Профессия: уврьер.

Она родилась 14 января 1914 года. Это была тридцатилетняя фабричная работница из Арраса. Она обнаружила себя такой.

Немного денег и несколько продуктовых талонов. Письмо друга, работающего в Тулузе ( "...к нам хорошо относится, и погода замечательная "). Статья, вырванная из журнала о моде на лето 1944 года. И две помятые фотографии ее новых родителей (" avec notre amour ") и брата и сестры, которых у нее никогда не было ( Henri - dix ans, Juliette - sept ans ).

И это было все. Ее новая жизнь запихнута в рюкзак и в карманы куртки.

Николь ненадолго вышла из комнаты и вернулась с подносом, который поставила на стол перед Джеральдиной. Один бутерброд с сыром, яйцо вкрутую, одно яблоко и стакан молока. Последний ужин, который ей не нужен.

Очень невзрачный тридцатилетний фабричный рабочий из Аррасы теперь был готов вернуться во Францию.

ооо000ооо

Летний лейтенант Тони приговор из 161-й эскадрильи Королевских ВВС давно уже перестал путаться, хотя сегодня вечером это оказалось труднее, чем обычно. " В этой работе вы будете сбиты с толку каждую минуту каждую минуту, если перестанете думать об этом, так что лучше не думать об этом ", - был полезный совет, который дал, когда он присоединился к эскадрилье восемнадцать месяцев назад.

Эскадрилья, конечно же, перестала летать на Дальнем Востоке и беспокоилась о том, что с ним будут японцы, если он когда-нибудь спасется. Его новая эскадрилья базировалась в RAF Tempsford в Бедфордшире. Ближе к дому, никаких чертовых мух и приятная смесь работы. В основном это были полеты Уитли с его парашютом, что настройки параметров навигации.

Но когда было полнолуние, вышли лизандры, как граф Дракула. Забавный самолет, на самом деле . Один двигатель в носовой части, высокое крыло над кабиной и прочее прикрепленное шасси, прикрепленное к крылу невероятно обширными подкосами. Он начал свою жизнь в качестве самолета-разведчика, но вскоре они поняли, что неподвижное шасси и общие характеристики охватывают, что он идеально подходит для посадки на пересеченной местности, особенно в полях, поэтому им нужна была полная луна. Сельскохозяйственные районы, как правило, не имеют места для посадочных огней . Тони наказания любил шутить. "Лизандра" была крейсерской скоростью сто шестидесяти миллионов в час, но мог приземляться и, что особенно важно, взлетал со скоростью всего восемьдесят миллионов в час. "Хороший самолет", - подумал о заболевании, хотя не против и не скажешь. Надежный - вот слово, которое он использовал, чтобы описать его, и оно соответствовало тому, для чего оно использовалось.

Они специализировались на десантных агентах и оборудовании во Франции. Иногда их называли "Шпионское такси", что было действительно забавно, потому что его брат до войны водил такси в Лондоне. Никаких чаевых от одного пассажира, хотя это была еще его шутка. Вы можете взять с собой пару человек и какое-то оборудование, прилететь во Францию, приземлиться в поле, высадить их, возможно, взять кого-нибудь с собой и вернуться домой к завтраку. Несколько раз он возвращал пилотов RAF, которые были сбиты и спрятаны сопротивлением, что всегда было приятно. Хорошо, что они вернулись. Агенты, о которых он ничего не знал. На самом деле, вы не должны были бы перекричать рев двигателя - и даже не смотреть на них должным образом.

В любом случае, было слишком много о чем подумать. Вы должны были проложить свой маршрут через Ла-Манш, а затем высмотреть взлетно-посадочную полосу. Убедитесь, что они мигают с вероятностью сигнала азбуки Морзе, а затем заходите на посадку. Остерегайтесь деревьев и телеграфных проводов. L-образная факельная дорожка. Приземлитесь, развернитесь, чтобы снова взлететь, и доставьте пассажиров и все припасы. Для подключения к левой стороне фюзеляжа была прикреплена лестница. В идеале вы должны снова оказаться на берегу через три-четыре минуты, при этом двигатель все время должен работать.

Они всегда взлетали из RAF Tangmere недалеко от Чичестера. Обычно это была база истребителей, но она располагалась прямо на побережье, что увеличивало дальность полета. У "Лизандры" была нормальная дальность полета в шестьсот миль, но ее можно было увеличить до девятисот с дополнительным топливным баком.

В тот день он, как обычно, прилетел из Темпсфорда в Тангмер и ждал его указаний. Метеорологический отчет может обеспечить хорошую ясную ночь над Ла-Маншем и над большей частью Франции, так что это было хорошо. В четыре часа ему звонят.

Вы летите к югу от Булони, так что вам не нужен дополнительный топливный бак, вместо него вы можете взять еще немного припасов.

Отлично.

О, и ты не улетаешь отсюда. Примерно в пятнадцати милях отсюда есть небольшая взлетно-посадочная полоса. Практически не использовал. Хочу, чтобы ты прилетел туда, когда стемнеет, набрал пару пассажиров и снова в путь.

Расскажите о службе такси.

Вот почему лейтенант Тони наказания был сбит с толку. Не желать лететь из Тангмира.

Он пролежал на земле части. Небольшой грузовик привез кое-что из припасов, которые он помог перевезти. Два длинных контейнера цилиндрической формы, в которых обычно перевозится оружие и транспортные средства, и ящики меньшего размера, в одном из случаев обнаруживаются радиопередачи. К самолету подошел мужчина, охвативший темные брюки, толстый свитер и берет.

- Мы будем готовы через минуту. Я и один пассажир. Вас это устроит?

Наверное, француз, подумал он. Хамбер с задернутыми задними занавесками подъехал к левому краю борта. Мужчина в берете открыл заднюю пассажирскую дверь. Один коротко пожалел руку другого, чем прежде снова сесть в машину, которая быстро отъехала от звука. Женщина встала рядом с мужчиной в берете, передала ему свою сумку и забралась в "Лизандр", а за ней мужчина. Как только они устроились и пристегнулись сзади, предписание поговорил с Тангмиром, сразу же получил разрешение на посадку и запустил двигатель Бристоль Меркьюри. Самолет подпрыгнул над полем и внезапно поднялся в воздух, с ростом роста живых изгородей, которые его немного беспокоили.

Они все еще поднимались, когда голубой лунный свет высветил берег Суссекса, исчезнувший под ними, а затем блеснул над морем.

"Я бы не стал слишком усложняться", - крикнул диагноз в хвосте. - До приземления осталось всего несколько минут.

ооо000ооо


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Па-де-Кале,

апрель 1944 г.

Она выжила как Натали Мерсье, когда приехала в Англию, потому что стала Натали Мерсье. Дело было не в том, чем она притворялась, а в том, кем она была. Это был единственный способ. Ей удалось так успешно скрыть истинную личность, что ей пришлось хорошенько подумать, чем прежде она обнаружила ключ, настолько, что если она когда-либо слышала свое настоящее имя, то больше не реагировала на него чувствительно. Было достаточно легко. Вы относитесь к этой части своей личности как к работе. Когда она стала Натали Куинн, она поняла, что это просто продолжение Натали Мерсье. Вы должны были обратиться, кто у вас есть. Если вы сами в это не верите, как вы можете ожидать, что кто-то другой сделает это? У никогда не было особых проблем с тем, чтобы скомпрометировать свои убеждения. В любом случае, подумала она, в ее прежней личности было не так уж много чего упустить.

Так что где-то между шумным и неудобным самолетом, вылетевшим с того поля в южной Англии, и его посадкой в поле на севере Франции, она должна отбросить Натали Мерсье и Натали Куинн над Ла-Маншем и никогда больше не сможет их приходить в голову. Любые сожаления или эмоции, которые могли быть у Натали, должны уйти в море вместе с ее личностью. Но она была неустроена. Может быть достаточно легко отбросить личность и детали, которые с ней покрываются, но эмоции - это совсем другое дело. Иногда она удивляла себя в Англии, и ничто не удивляло ее больше, чем мимолетные проблески чувств, которые она проповедовала в Оуэну за последние несколько месяцев. Очень часто, но в последние недели несколько чаще. В то время они застали ее врасплох, и она по депрессии отмахнулась от них; Может быть, она просто использовала взаимность на его очень свойственных свойствах, играя роль, как всегда. Это просто переносло, что она хорошо делала свою работу, но было бы неправильно делать вид, что они не смутили ее и не придумали задуматься. Это, безусловно, замедлило, почему она была так грустно сегодня вечером.

Это Джеральдин Леклерк спустился по трапу в поле недалеко от Булони. Сорока была ее работой, а теперь Райдер была ее второй работой. В ее оценке все было ясно. Истинная личность, хотя и стала несколько ближе к дому.

Посадка была неприятной. Пилот пересек побережье Франции к югу от Булони, а оттуда резко сбросил высоту. Они подошли к наблюдателям приземления очень низко и очень быстро. Из-за летних штормов земля была высокой, из-за чего самолет скользил при ударе о земле. Пилот боролся с потреблением (" Никто не говорил мне, что он находится на дерновом склоне! "), "Лизандр" скользил вправо и обратно, подпрыгивая на грязном поле. Вскоре они были отправлены, двигатель все еще работал. Мужчина с ней расстегнул ее ремень, открыл окно и велел ей взойти на лестнице. "Быстрый". Нет до свидания. Не повезло. Нет времени.

Мужчина помог ей спуститься на дно и передал женщине, которая взяла ее за руку и быстро повела к роще, часть бегущей, часть идущей, часть скользящей по жирной земле. Она оглянулась и увидела, что канистры разгружаются. За рощей была небольшая дорожка с прислоненными к деревьям велосипедами, а за ней поле с массой деревьев вдалеке.

Когда все оборудование было снято с пленкой, двигатель заработал, и через минуту он снова поднялся в воздух, его серая фигура быстро слилась с черным небом и стала невидимой. Трое мужчин все еще несли канистры в рощу. Женщина, которая вела ее за руку, побежала обратно в поле, чтобы погасить маяки. деревьями уже была вырыта яма, в которую опускали канистры, а потом засыпали. Молодой человек с темными, закрывающими его лоб, улыбался, разбрасывая листья и ветки. Он используется на канистры. - Мы соберем их завтра.

Он и еще один мужчина оба были вооружены пистолетами, которые обнаружили по своему заболеванию с обнаружением пистолетов-пулеметами Mark 3. над дырой, в которой они спрятали канистры, отбрасывая лишний покров из листьев на поверхность. как он это сделал. Когда женщина присоединилась к ним в роще, пожилой мужчина жестом приказал им всем пригнуться. Пятеро из них сели в небольшой круг, окруженный деревьями. Земля вокруг них была покрыта колокольчиками, их цвет был едва заметен, несмотря на темноту. Джеральдин был очарован их присутствием. Высоко над ними ветер заставлял листья на самых верхушках деревьев шелестеть. Пахло высокой землей и Францией. Она реализовывала свои очки и продолжала их снимать. Большинство причинял ей боль в носу. Она совершенно не привыкла носить очки.

Старший мужчина наклонился к ней, протягивая руку. "Пьер". - Джеральдин, - ответила она.

Остальные представились. "Франсуаза", женщина, которая привела ее в рощу. "Люсьен", старший мужчина, и "Жан", младший, с темными встречами, падающими на лицо, и посещающими.

- Мы подождем здесь Это очень ясная ночь. Если немцы пойдут сюда, мы скоро их услышим.

Так и сидели молча. В поле на другой стороне трассы разошлись шорох, и Джеральдин резко повернула.

- Немцы? прошептала она.

- Не беспокойтесь, - сказал Пьер. "Просто коровы".

- То же самое, - сказал Джин. Нервные улыбки и снова тишина.

- У вас есть пистолет? - предположил Пьер.

Джеральдин достала свой "Уэбли", вытащил его из кармана пиджака. Пьер уверенно с вопросительным выражением лица. - Ты предпочитаешь это? Это хорошо.

Спустя, вероятно всего, десять минут, но, естественно, надолго, Пьер отправил Жана и Франсуазу в разные стороны проверить, все ли в порядке. Когда они вернулись, Пьер говорил на диалекте, который она не знала.

- Астер .

Он сделал извиняющийся жест в ее сторону рукой.

'Извиняюсь. Я говорил сейчас. Мы часто используем местный говор. Немцы этого не имеют, так что это полезная привычка. Выходим отсюда за один, с пятиминутным интервалом. Кроме вас. Ты пойдешь с Джин. Ты будешь жить в доме его отца. Завтра Люсьен встречается с Джин, чтобы забрать канистры. Ты останешься дома весь завтрашний день. Я вызываю на какое-то напряжение. Тогда у меня будет для вас больше бумаги.

Они ушли в ночь, как летучие мыши, бесшумно разбегаясь в разные стороны. Она и Джин ушли от опасностей. Когда они вышли из леса в поле, она ясно увидела его в лунном свете. Он едва ли был мужчиной, вероятно, еще не достиг подросткового возраста, но двигался с уверенностью и опытом человека, который был значительно старше. Он повел ее, обняв за талию, к краю поля, и под прикрытием сначала живой изгороди, а от деревьев они шли добрых пятнадцать минут. Они пересекли две дороги, посидели молча, пока собаки в невидимом дворе неохотно перестали лаять, а потом перелезли через шлагбаум. Впереди она имеет только начало силуэта деревни. Они спустились с пологого холма, перепрыгнули через прилегающую речку и приземлились на пружинистой траве с другой стороны. Теперь они были всего в нескольких ярдах от конца ряда из дюжины коттеджей, и ни в одном из них не было ни проблеска света. Справа от них на фоне нелюбимых темных очертаний церкви. Было два часа ночи. Ухнула сова, и ей показалось, что она услышала звук удаляющегося автомобиля на далекой дороге. Ряд высоких деревьев возвышался над коттеджами, их верхушки мягко покачивались в странном унисоне.

Они ждали, пока она отдышалась. Внезапно она услышала впереди драматический визг, похожий на кошачий крик, четыре раза подряд. Пауза, потом еще три раза. Она подпрыгнула, и Джин ободряюще положил руку на бедро. Он наклонился к ней и прошептал.

'Не волнуйся. Это павлины. Они живут в замке. Тебе мультики к ним привыкнуть. Он указал вперед. - Второй дом слева принадлежит моему отцу. Яйду по первому. Когда я пробуду там одну минуту, я подам сигнал фонариком: одна короткая вспышка, две длинные. значит понятно. Приходи тогда в дом. Задняя дверь будет открыта. Если вы не увидите сигнала от меня через три минуты, вам удастся быстрее вернуться к тем же самым видам, которые мы пришли. Когда дойдете до второй дороги, которую мы пересекли, отследите по ней в Булонь. Спрячьтесь, когда доберетесь до города, затем идите на станцию, когда она занята, и спросите Люсьена. Ты видел его сегодня вечером. Будьте осторожны, в Булони полно немцев. Везде.

Через пару минут она вошла через крохотную кухонную будку. Жан уже был в маленьком холле, указывая на лестницу. Он отвел ее в ожидании спальню, проверив, закрыл ли шторы. Оказалось, что там была еще одна спальня.

- Это будет твоя комната. Он был моим. Я нужна тебе выпить. Ты голоден?

- Нет, я в порядке. Хотя было бы неплохо. Где твой отец?

'Германия. Служба обязательных работ. Тысячи мужчин из этого региона ушли, как рабы. Мой отец электрик. Такие люди, как он, нужны им на их фабриках.

- Как давно его нет?

- Уже почти два года. Он пишет каждую неделю. Ему гораздо труднее".

'И твоя мать?'

- Она умерла, когда мне было двенадцать одиннадцать. Джин улыбнулась, не желая, чтобы она смутилась. Она поняла, что, вероятно, вопросов задает слишком много, но ты знал, что это еще один.

- Сколько тебе лет, Джин?

- Восемнадцать, но шестого июня мне исполняется девятнадцать.

Когда она легла в постель, она не надеялась заснуть этой ночью. Ее тело было замечено, но ее разум был повсеместно. Ей не удалось избавиться от Натали через Ла-Манш; часть ее личности осталась застрявшей внутри нее, а это переносло, что Оуэн тоже. Она по напряжению не заснула, опасаясь, что выкрикнет его имя, но произошло в беспокойный сон, который стал восприниматься только после того, как Оуэн сказал ей не волноваться, что он сказал ей не волноваться. Ее разбудили сразу семь после, когда Джин постучала в дверь и просила ее спуститься. Приехал Пьер. Она быстро оделась и вошла в маленькую переднюю комнату, в входную дверь вела прямо за занавеской. Комната была скудной, скорее утилитарной, чем удобной. На темном деревянном полу лежали два потрепанных ковра, которые ложились друг на друга. Дубовый стол с шестью стульями вокруг него был главным украшением помещений. Перед камином стояло потрепанное кресло. На каминной полке висело несколько фотографий: молодой Джин; молодой Джин и его родители и красивая женщина лет тридцати. Она предположила, что это его мать. Как и большая часть в комнате, они нуждались в чистоте от пыли. На внешней стороне стены комнаты, напротив каминной доски, доминировало большое позолоченное зеркало. Некоторые зеркала исчезли пятнами, но золотая рама была богато украшена и неуместно смотрелась в комнате.

На столе стояла полупустая бутылка кальвадоса. Она заметила, что это настоящий кальвадос, произведенный на ферме. Она помнила, как ее устроил большой шум из-за того, что купил немного на ферме, когда они отдыхали недалеко отсюда. Это был его любимый напиток. Рядом с бутылкой стоял липкий стакан и две немытые чашки, в которых, вероятно, когда-то стоял кофе. В маленьком буфете содержится запыленная библия, три закрытых бутылки красного вина и еще одна фотография красивой женщины.

Пьер сидел за столом. Она слышала, как Джин на кухне кипит.

"Это необычно, что вы остаетесь здесь с другой частью нашей группы, но случай нам помогла. В прошлом месяце немцы заразили все дома в селе и сказали людям, у которых есть лишние комнаты, что они должны разрешать жить в них. В больших домах расквартированы немцы. Так что, я полагаю, вы остаетесь здесь с одобрения немцев.

"Я преподаю в школе в Булони. Джин была моей ученицей до года назад. Он может продолжить обучение, но оставаться в школе для него было слишком рискованно. Большинство мужчин в деревне работают в сельском хозяйстве, по крайней мере, до войны. Это означает, что немцы классифицируют Жана как его поглощающую силу, и поэтому вряд ли отправят в Германию. Это также дает ему хорошее раскрытие информации о перемещении по местности.

"Люсьен - cheminot , железнодорожный рабочий. Он базируется в Булонь-Вилль, главном вокзале Булони. Железнодорожная линия проходит чуть южнее отсюда. Люсьен женат на Франсуазе, с которым вы тоже познакомились значимой личностью. Франсуаза работает надзирателем на фабрике в Булони. Они собирают электрическое оборудование, такое как выключатели и вилки. Некоторые из них для немецкой армии. У них очень не хватает персонала, поэтому ей было очень легко найти тебя на работу на фабрике. Вы начинаете там в понедельник. Франсуаза тоже родилась в деревне. Из-за всех бомбардировок городских союзников она и Люсьен беспокоились о детях, когда она была на работе, поэтому теперь они живут с ее родителями в деревне. Они с другой стороны церкви. До войны это была очень маленькая деревня, но бомбежки в Булони были настолько убиты, что многие люди переехали сюда. А потом у нас есть наши гости: немцы тоже не хотят, чтобы их войска находились в городе, поэтому у нас их много. Нам, конечно, нужно быть осторожными, но сопротивляться в этом районе очень мало. Мы собрались вместе как ячейка только в последние несколько недель. Мы предполагаем, что мы были собраны как ячейка, чтобы помочь вам.

- У тебя есть велосипед, и на нем ты поедешь в город. В Булони небезопасно. Союзники бомбят его все время. Порт необходим для немцев и, конечно же, является большой базой подводных лодок. Просто там нужно быть очень осторожным.

"Сегодня вы можете отправиться в город на велосипеде. Вам необходимо будет зарегистрироваться в органах власти, а также получить рабочие документы с завода. Вот, я нарисовал вам карту, куда вам нужно идти. Запомни, не бери с собой. Если вас обыщут и у вас найдут что-то возможно, они сочтут это очень характерным. У вас хорошая обложка, вы должны быть в порядке, когда регистрируетесь. Хорошо, что ты из Арраса, это был хитрый ход Лондона. Город чрезвычайно сильно разрушен, что немцы почти не проверяли данные, если они говорят, что они были ввезены. Попробуйте изобразить пикардийский акцент. Это не просто.

Джеральдин Эдуарда. Акцент был из характерных для Франции, поэтому она имела место концентрироваться на тонких различиях, например, наиболее частое использование окончание "в словах".

-- Немцы непременно поверят вашему акценту, -- сказал Пьер. - Но вам не о них нужно Общаться. Мне стыдно признаться, вам нужно общаться о других французах. Даже в этой области слишком много людей были довольны жизнью и согласовывались с оккупацией. А коллаборационистов, их слишком много. Полиция, местные чиновники. Никому не доверяй, ничего не предполагай. Информатор может быть кто угодно. Говорите очень мало и не собирайтесь говорить как можно проще, иначе вас может запутать собственная деталь. Ты понимаешь?

Как выяснилось, она была уязвима.

'Ты понимаешь?'

Джеральдин Эдуарда. 'Извиняюсь. Должно быть, я все еще устал.

Пьер говорил с чувством безотлагательности. Жан вошел в комнату и поставил перед ней и Пьером большую чашку кофе, а также немного хлеба и варенья. Пьер Махнул вручную: "Вы должны поесть. В настоящее время. Что вы можете рассказать нам о своей миссии?

Она сделала глоток обжигающего кофе, который был лучше всего, что она пробовала в Англии. - Союзники вторгнутся через Па-де-Кале. Мы не знаем, когда именно, но это должно было быть в ближайшие два-три месяца. Мы обнаружили предупреждение о вторжении. Наша главная задача - принять участие в Plan Vert , ди на железнодорожных путях. Мы придумываем, где их взорвать. Би-би-си будет транслировать закодированные сообщения, которые сообщат нам, когда это будет сделано, но это будет необходимо, если мы будем стремиться к обеспечению безопасности подкреплений в этом районе после высадки союзников. А до тех пор приказов делать очень мало. Они не сильно рискуют тем, что нас поймают до дня "Д". Поэтому мы продолжаем разведку местности, спланируем точные точки, где мы собираемся заложить взрывчатку, как только сообщение, и сосредоточимся на том, чтобы нас не поймали.

Пьер Эд. Он понял. Он встал, чтобы уйти, допив последний кофе перед.

- Джин скоро уедет. Он пойдет работать на ферму, а Люсьен присоединится к нему позже. Они забирают грузовик с фермы и перевезут припасы, которые вы привезли с собой, в более безопасном месте. У нас есть дом в деревне, где мы можем хранить задержания. Запомните эту карту. Вы отправитесь в Булонь после того, как Жан уйдет на работу. Если у вас возникли проблемы при регистрации у немцев, вы должны иметь представление о своей истории. Документы у вас очень хорошие, а немцы не всегда так эффективны, как о них думают. Просто действуй нормально.

А потом, как бы мимоходом: "Если тебе не верят, продержись как можно сохранить". Это даст нам время исчезнуть. Удачи. Увидимся позже.

Когда он ушел, Джин подошла и присоединилась к ней за столом. Он раздвинул шторы после того, как Пьер ушел, и теперь полностью в комнате хлынуло солнце. Отдернув шторы, он встретил облако мелкой пыли.

Джин люксей, завтракая. Его глаза были угольно-черными, как и у него, когда он улыбался, у него был абсолютно чистый набор белых зубов. Он был до странности похож на женщину на фотографиях. - Вы не носите очки все время?

Джеральдин понял, что забыла их надеть. Она также забыла завязать волосы. Судя по тому, как Джин не мог оторвать от себя глаза, она выглядела не так просто, как когда ездила из Англии. Она поняла, что в спешке оделась, когда пришел Пьер, три верхние пуговицы ее рубашки были расстегнуты, и Жан изо всех сил старался не смотреть на нее. Его оболочка была расстегнута до груди. Любой немец, ворвавшийся сюда сейчас, решил бы, что это любовники, наслаждающиеся выпивкой, и той невысказанной близостью, которая возникает после занятий любовью.

- Я повернулся около шести вечера. Комендантский час начинается в восемь часов. Я могу есть на фермах, чтобы мы могли поесть. Обычно я обедаю с Жиронами по соседству, но я сказал им, что теперь у меня есть жилец. Не волнуйтесь, в наши дни люди знают, что лучше не задавать здесь слишком много вопросов. Приятного вам дня в Булони".

ооо000ооо

Она была удивлена тем, каким сильно оказалась Булонь. Было понятно, что Королевские ВВС атакуют область перед вторжением, но масштабы повреждений все еще шокировали ее. Кроме того, что она видела в Дюнкерке, Франция, которую она покинула четыре года назад, была той Францией, в которой она выросла. Но это место едва ли можно узнать, как город, не говоря уже о французском; здания, расползающиеся по тротуару и дорогам, дорожные знаки на немецком и западном побережье, пустые магазины, немногочисленные мирные достопримечательности, которые выглядят растрепанными и избитыми, повсюду немецкие войска.

Зарегистрироваться в Hôtel de Ville в укрепленной части старого города было несложно, хотя и потребовалось время. Все ее документы были в порядке. Она ходила от одного стола к другому, чтобы поставить на их печать, затем пришлось на фабрику, чтобы проверить еще один документ, прежде чем вернуться в Hôtel de Ville для окончательного оформления. Ни на одной встрече никто не задавал ей сложных вопросов. К ней относились с чем-то близким к презрению. К чему она не привыкла, так это к тому факту, что ни один из мужчин, имевших с ней дело, не удостоил ее второго взгляда. Это предопределено, сколько она осознает, что помнила, она привыкла к этому затянувшемуся взгляду, к улыбке, которая немного сохраняется, чем следует, к взгляду, следящему за ней по комнате, к готовности помочь, если даже в этом нет необходимости. Это была часть ее жизни в течение последних десяти лет, и теперь она дошла, как сильно она на это полагалась. Она осознала масштабы этого только сейчас, когда это больше не практиковалось. Только не для Джеральдин Леклерк. Очки в толстой оправе, скрепленные лентой, и туго вытянутые назад нечесаные волосы превратили ее в одного из безымянных серых черт, населяющих массовые сцены жизни и которые она всегда презирала. Она должна была выйти замуж, что британцы хорошо с ней поработали. Никого не интересовала Джеральдин Леклерк, тридцатилетняя фабричная работница из Арраса, поселившаяся в маленькой деревушке недалеко от Булони. Она была анонимной, кем-то, кто легко мог бы слиться с фоном.

К настоящему времени было двенадцать часов дня. С тех пор, как она покинула деревню, она исходила из-за границы, что сопротивление будет преследовать ее. У них было мало оснований подозревать ее; в конце концов, они своими глазами видят, как она вылезала из Королевских ВВС. Но в то же время она была ожидаема. Ее связь с Парижем была очень ограниченной с тех пор, как к ней впервые обратилось З, но одно из сообщений от них заключалось в том, что она должна делать все, о чем ее требуется сопротивление, как только она прибудет во Францию. Было очень важно, чтобы они ничего о ней не заподозрили. Несчастный маленький бельгиец далей на память номер телефона. Как только она приедет во Францию и станет безопасно звонить, она должна будет позвонить по этому номеру.

Возле ратуши она указана старика, как ей найти почту. Он медленно повернулся всем телом к ней, сосредоточившись на ней.

'Откуда ты?'

"Аррас".

Он огляделся. - Неужели в Аррасе все так плохо?

Худший.

Он покачал головой. - Направляйтесь к порту. Гранд Рю привела вас туда. Не то, чтобы они называли это так сейчас.

Она вопрос лечения на него. Он приблизился к ней и понизил голос. Его рука крепко схватила ее за запястье, притягивая ближе к себе.

- Теперь они называют ее улицу Марешаль Петен. Он очень медленно повернулся, проверяя, не смотрит ли, а потом очень намеренно кто плюнул на тротуар.

Его глаза сверкнули на нем. Она нашла это утомительным, но сделала то, что от нее ожидали, и показала голову в слегка потрясающей манере.

Почтовое отделение находилось на Quai de la Poste, напротив реки Лиана. Она припарковала свой велосипед и села на ближайшую скамейку, поедая хлеб с джемом, который она принесла с собой из дома, наблюдая за происходящим вокруг. Она заметила, что кто-то из людей в собственности, но ее беспокоил-то еще, кто мог наблюдать за ней. Если бы только она могла пройти на почту незамеченной. Рядом с почтовым отделением была узкая мощеная улочка. У входа в переулок был выставлен немецкий часовой механизм, который пропускал лишь часть человека. Если она пройдет туда, маловероятно, что кто-то, следующий за ней, тоже рискует пройти мимо. Она дождалась, пока перед часовым выстроится небольшую очередь. К часовому подошел человек в дешевом костюме.

- Мой кабинет там, внизу, мне проще...

" Нейн ".

"Мне нужно забрать посылку из задней части Австралии, вот мой билет..."

Дешевый костюм был показан жестом.

"Мне нужно сходить к булочнику..."

" Нейн ".

А потом Джеральдин. Она уже сняла очки и распустила волосы, тряся ими при этом. Она улыбнулась молодожённому часовому.

"Мне нужно забрать посылку, но у меня нет билета. Мне сказали, что если я покажу ему свое удостоверение личности, то этого достаточно, и я...

Часовой не слишком внимательно смотрел на ее удостоверение личности. Она обнаружила ее в глазах и улыбнулась, на что она ответила, в то же время позволив своей руке коснуться его.

'Хорошо. Но не втягивай меня в неприятности!

Она еще раз улыбнулась и проехала на своем велосипеде, позаботившись о том, чтобы снова надеть очки и завязать волосы. В задней части почтового отделения была открытая дверь, из-за которой она могла видеть мужчину, выходящего с посылкой. Она прислонила велосипед к стене. Никого не было видно. Она достала из кармана пиджака простой коричневый его платок, намотала на голову и вошла.

Пожилая женщина за окном попросила у нее билет.

'Мне жаль. Я оставил его в своем офисе. Мой босс будет так зол на меня.

- Ты помнишь номер билета?

- Нет, но если бы я мог ему позвонить, он мог бы дать мне номер.

"Я не могу использовать телефон. Вы должны использовать один через там. Я впущу вас.

Она отперла дверь в часть почтового отделения. Вдоль стены слева от него стоял ряд из восьми телефонных будок. Использовались три. Она выбрала ту, по обеим сторонам которой были свободные кабинки, и повернулась, чтобы убедиться, что она стоит спиной к комнате.

Она набрала парижский номер.

"Да?" Отвечающий человек говорил по-французски, но с немецким акцентом.

- Это дантист?

'Это. С каким зубом у тебя проблемы?

"Мой корневой зуб".

- А когда это начало болеть?

'Вчера вечером. Вчера очень поздно.

- А с вами кто-нибудь есть?

'Нет. Я звоню с почты. Рядом со мной никого нет.

Долгая пауза.

- Добро пожаловать обратно во Францию, Сорока. Так давно мы не уничтожили! Добро пожаловать домой.

Разговор был срочный и по делу. Где ты? Где ты остановился? Кто те люди, с которыми вы встретитесь? Где вы работаете? Какой у вас номер удостоверения личности? Ответы были быстрыми и столь же по делу. Она обернулась, но никто не обратил на нее внимания. Она изобразила улыбку, как будто в разговоре с другом или семьей.

- Все ли так, как ожидалось?

'Да. Они гарантированно идут через Па-де-Кале. В этом районе. Я в авангарде.

'Хороший. Вы называете себя как обычно. Я приеду в Булонь на следующий день или около того. Я свяжусь с вами, что это безопасность. С этого момента вам будет легко передана информация.

Весь разговор занял не более пяти минут. Она вернулась в посылочный пункт, поясняет, что ее начальник не может найти билет, поэтому и поехал обратно в деревню пути реки.

Когда она снова села на велосипед, мужчина лет тридцати небрежно вошел в пыльный дверной проем магазина. На всякий случай он прикрыл лицо, сложив руки чашечкой, чтобы зажечь сигарету. Любой, кто стоял очень близко, увидел бы, как в его бледно-голубых глазах и каштановых волосах на мгновение блеснула спичка. Здорово, подумал он про себя. На нем было синее пальто, в котором он ждал ее по почте. Он позаботился о том, чтобы вывернуть его наизнанку, так что видна была только бежевая подкладка. Она делала именно так, как ожидалось. Лондон был бы рад услышать это. Очень доволен.

ооо000ооо

Георг Ланге поднял трубку другого своего телефона держателя еще до того, как закончил говорить с Сорокой.

- Соедините со мной майора Шмидта в Тирпиц Уфер, - приказал он телефонисту. Это событие было чрезвычайно важным, что Берлин должен был узнать об этом первым. Кому вы могли доверять в Париже? Он встал, готовясь поговорить со своим начальником. Однажды он сказал, что при важном телефонном звонке всегда следует вставать. Очевидно, это придавало вам авторитет. При его росте это было важно. Он вызвал ожидание соединения с Берлином.

"Гертруда". Он понизил голос и обхватил трубку вручную. - Мне нужно ехать в Булонь сегодня вечером. Я могу быть там Пожалуйста, договоритесь о машине и о том, где остановиться. Но, пожалуйста, будьте осторожны. Вся авеню Фош не должна знать.

- Ланге?

"Майор Шмидт, добрый день. У меня есть для вас очень хорошие новости. Сорока вернулась в свое гнездо. Британцы доставили ее значимость в качестве агента ЗОЕ. Они сэкономили нам на проезде. Он усмехнулся своей маленькой шуткой.

- А где она? Голос в Берлине был устойчивым.

- В Булони, майор. Она приземлилась в поле за городом весомой ночью. Она связалась с небольшой ячейкой сопротивления, расположенной в деревне на окраине города. Она уверена, что находится здесь, чтобы помочь подготовиться к основной высадке союзников в Па-де-Кале.

- Истинно, Ланге. Истинно. И что вы предлагаете делать теперь?

- Я сам поеду в Булонь сегодня вечером. Я имею доступ к ней лично.

- Молодец, Ланге. Она у нас именно там, где мы хотим!

- Действительно, майор.

ооо000ооо

Когда Ланге готовился к путешествию на север, майор Шмидт передал хорошие новости начальству.

Случайно случайно адмирал Канарис был вынужден покинуть свой пост, абвер стал частью СД, поэтому генерал Вальтер Шелленберг был проинформирован об этом не отправленном на совещание с Гитлером. Ему нравилось быть вестником хороших новостей.

ооо000ооо


Лондон, 12 мая 1944 г.

12 мая 1944 года кабинет доктора Кларенса Ли на Бейкер-стрит был настолько переполнен, что ему пришлось самому использовать дополнительные стулья из соседней комнаты. Если бы рядом была его секретарша, она бы все уладила, но была пятница, полдень, и по нескольким, которые он так и не понял, ей нужно было уехать на выходные в деревню, а это отправило, что ей разрешено выезд в пятницу в обед . "Надеемся, что день "Д" не выпадет на пятницу, - подумал он, спросите сесть на другой стул. В Оксфорде были носильщики, которые занимались похожими вещами.

Помимо него, там были Ньюби и Николь из отдела F, а также этот опасный самодовольный майор Эдгар, который все еще вел себя так, судит приговор в одиночку, и еще один парень из лондонского контрольного отдела. Ли ранее не встречался с капитаном Арчибальдом, но он казался совершенно другим человеком. Довольно обаятельный. Появился с манерами. Видно, очень выдающийся в свое время флотоводец.

"Райдер находится во Франции уже три недели. Подумал, что это будет полезная возможность для нас наверстать упущенное. Посмотрите, как она поживает. Ли был ошеломлен. Он созвал собрание, потому что у SOE были опасения по поводу всей операции. Теперь Эдгар управляет завладеть им. В своем кабинете. Это было очень нерегулярно.

Ли прочистил горло. Он был полон решимости быть очень спокойным.

- Майор Эдгар, капитан Арчибальд. Как вы знаете, нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы провести этот компрессор. Нам пришлось найти загородный дом, предметы мы никогда ранее не захватили и не смогли использовать снова. Нам пришлось пригласить французского офицера для обучения и сопровождения ее во Францию. Николь здесь была обнаружена контактным лицом Райдера, что постоянно ограничивает ее возможности для работы с агентами. И мы даже не смогли вылететь на ней с нашей обычной, нам пришлось использовать специальную взлетно-посадочную полосу".

- Как известно, доктор Ли, мы весьма благодарны...

- Но что больше всего беспокоит меня и секцию F сейчас, так это исключает опасность для сопротивления в Нор-Па-де-Кале. Оккупация там была особенно жестокой. Я не уверен, знаете ли вы, но регионом управлял сам Брюсселя генерал фон Фалькенхаузен, и они сильно повлияли. Несмотря на это, у ФТП есть..."

"ФТП?" - уточнил капитан Арчибальд.

- Прошу прощения. Расшифровывается как Francs-Tireurs et Partisans. Ключевая организация сопротивления, даже если многие из них коммунары. Как я уже сказал, они были очень активны в этой области. Очень хорошо организован и дисциплинирован. Обычно они работают в отрядах, состоящих примерно из тридцати пяти мужчин... и женщин. Но внутри каждого отряда они организованы в клетки и клетки не имеют контакта с другим. Таким образом, мы чувствуем риск того, что люди предрасположены к другим клеткам, если их поймают. Обычно две камеры из четырех подчиняются шефу группы . Начальник будет командовать одной командой из четырех человек, а его или ее помощником или помощником будет другой ячейкой из четырех человек.

"Очевидно, что мы не хотели подвергать риску всей структурной резистентности в Нор-Па-де-Кале, какой бы ни была эта операция Райдера. Итак, что мы сделали, так это повлияло на новую ячейку, что было не так уж сложно, потому что FTP особенно силен в районе Булони. Ячейка состоит из четырех человек, поэтому Райдер делает их пятью. И эта ячейка теперь ни с кем в этом отряде не контактирует. Шеф -повар группы сказал, что это связано с тем, что Райдера необходимо держать в зоне безопасности в день "Д". Так что у нас была оставшаяся часть участников отряда. Но при этом мы освободили эту ячейку из четырех человек. Это значит, господа, что четыре доблестных бойца испытывают очень большую опасность...

Эдгар нетерпеливо поерзал на стуле и прервал его. - Но, как мы повторяем вам, доктор Ли, они в полной безопасности, пока они нужны немцам. Если они прикоснутся к ним, то разоблачат Райдер, а если они это принесут, то перестанут получать всю информацию, которую она предоставляет".

- О, мы это понимаем, майор Эдгар. Но в какой момент немцы решат, что Райдер им не нужен? Через час после начала Дня Д? Что происходит тогда? Поймут ли они, что их обманывают, и захватывают ее вместе с людьми в транспорте?

Капитан Арчибальд заметил, что лицо доктора Ли покраснело и несколько взволновано. Он предлагает успокоить ситуацию.

"Этого не будет. Райдер уже получил информацию, предупреждающую немцев о возможности того, что первоначальная атака союзников в день "Д" на самом деле будет уловкой. Как только наступит День Д, мы сообщим ей об этом. Чем дольше мы сможем продолжать в том же духе, тем лучше. Что угодно, только бы сковать 15-ю армейскую и танковую группу "Запад" в Па-де-Кале, как можно дольше. Из "Ультры" мы знаем, что немцы предвкушают финт, поэтому переводят, что они проглотят эту информацию. Если мы честно можем привлечь их к участию в этой неделе, мы выиграем драгоценное время, но, если это выиграет нам день или два, это может спасти жизненных союзников".

- И действительно ли немцы все еще покупаются на Па-де-Кале?

Лиизо всех сил старалась не проявляться слишком скептически.

Эдгар Эд.

- Мы так думаем. Немного испугался в случае задержания Канариса. Похоже, он поверил линию Па-де-Кале, в основном мы думаем, потому что это то, что убили его агенты, такие как Гарбо и Сорока. Так что, пока он руководил абвером, мы знали, что Па-де-Кале был узким местом европейской разведки. До сих пор немного неясно, что произошло в Берлине в встрече. Скорее всего, Гимлеру наконец-то надоел Канарис, и Гитлер добился его структуры. Канарис в настоящее время находится под арестом, так что он, вероятно, не в курсе. Мы были бы удивлены, если бы он снова появился. Парень по имени Вальтер Шелленберг, который руководит СД, также присматривает за абвером. Но мы не думаем, что это произошло на разведданных Па-де-Кале, которые мы им отправляем. наиболее важным фактором является то, что Гитлер по-прежнему считает, что второе будущее в Па-де-Кале, и пока он так думает, Па-де-Кале, так сказать, является фаворитом в берлинских букмекерских конторах. Сказать, что это, я не уверен, какова линия нацистов в отношении азартных игр".

- И как долго вы - мы - соблюдаем это притворство? Скептический тон все еще был заметен в голосе Ли.

- Что ж, - сказал майор Эдгар, - после Дня "Д" наступает момент - возможно, через несколько дней, возможно, через пару недель - или немного сохраняется, если Боги с нами, когда ультра и все остальное с нами, что немцы уже не верят, что Нормандия - финт. Тогда они узнают, что вторжения в Па-де-Кале не будет. В этот момент мы говорим вам, и вы как-то конструктивно сообщаете на камеру, чтобы скрыться. Если повезет, то только на несколько дней.

- И что они собираются делать с Райдером?

- Это их дело, - сказал Эдгар. Если она все еще здесь.

Тишина в комнате. Ли знал, о чем думал Ньюби из отдела F, он сам видел обоснование этого. Они приняли все меры предосторожности, которые только могут быть, но вероятность того, что легкие пожертвуют ячейкой из четырех реагирующих в Булони. Высшее благо и все такое.

'Очень хорошо. Мы будем действовать на этой основе.

- И как, - определил капитан Арчибальд, - она там сидит?

Ли махнул открытой ладонью в сторону майора Ньюби.

- Майор Ньюби этим занимается лично. Главный?

"Он принял это довольно изящно. Если честно, новая камера была немного смешанной. Мы не собирались рисковать кем-то очень опытным, но она, кажется, привела их в форму. Мы передаем все ваши громко сообщения и четко, но, конечно, мы не знаем, что она с ними делает, как только получает их. Мы предполагаем, что довольно легко установить контакт с тамошним абвером. Один из наших парней наблюдает за ними, так сказать, издалека. Похоже, ей понравился молодой человек в захвате. Кстати, как ее муж?

'Скучаю по ней. Изучил свои карты и выпил слишком много виски, - сказал Арчибальд. "Убежден, что они скоро снова будут вместе и будут гулять рукой об руку по Елисейским полям".

ооо000ооо


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Па-де-Кале,

5 июня 1944 г.

К девяти часам вечера в понедельник, 5 июня 1944 года, несезонные штормы, которые всю неделю хлестали по Ла-Маншу из Атлантики и обрушивались на север Франции, начали утихать. Теперь это больше похоже на типичную сезонную плохую погоду, характерную для всех угроз.

Не только к морю обращались в тревожно опасные регионы Нор-Па-де-Кале. За последние несколько недель союзнические бомбардиры региона усилились. " Bientôt " было предметом, теперь доступным обычно приветствовали друга друга, когда были уверены, что доступны вне пределов слышимости немцев. " Il sera tres bientôt ". - Это будет очень скоро .

В деревне Эсден-л'Аббе, в пяти милях к югу от порта Булонь, молодой мужчина и женщина шли рука об руку по улице Рю-дю-Мон-де-Тюн. Хотя дорога обычно была тихой, в деревне были расквартированы десятки профессиональных солдат, и их грузовики и автомобилисты требовали привычку мчаться со слишком тусклыми огнями, поэтому пара решила катить свои велосипеды по обочине дорог. Справа от них маячил серый шпиль церкви Сен-Леже семнадцатого века. Слева от них был Шато Клери, который, видимо, клялся, что когда-то останавливался Наполеон, хотя это была бы необычная французская деревня, если бы здесь не было собственности, требующей визита, пусть даже краткого, императора. Теперь замок был местом жительства квалифицированных специалистов. Деревня начала сливаться с местностью, и рядом с одним из богатых пашней, поддерживаемых этим районом, стоял ряд из пяти частых домов, более солидных, чем другие в деревне. Пара сделала паузу и упала в объятии друга друга, размеры объятия достаточно долго, чтобы иметь возможность наблюдать через плечи друга, что все было ясно. Удовлетворенные этим, резко повернули в узкий подъезд ко второму дому, который был огражден от дороги и соседей увеличенными рядами хвойных деревьев.

Когда пара подошла к боковому входу в дом, дверь открылась. Их ждали. Они молча обнаружили пожилую даму за дверью, поставили велосипеды за занавешенную нишу в коридоре и поднялись на два лестничных пролета. На верхней площадке мужчина подобрал метлу, прислоненную к стене, и легонько постучал по люку над головой. Два прогноза, пауза и еще два прогноза.

Люк открылся, и на земле опустилась лестница. Пара забралась на чердак, чтобы пригодиться к пожилому мужчине. Они посоветовали другу.

- Вы оба в порядке? Уверены, что за вами не следили? - старший сказал.

- Пьер, доверься нам. Ты всегда спрашиваешь.

- И я буду продолжать это делать, Джин. Джеральдин, как дела?

Она сказала, что с ней все в порядке, так как она убедилась, что люк плотно закрыт. Пьер возился с циферблатом, стоящим перед ним радиоприемника, Джеральдин регулировал антенну в стропилах крыши, а Жан снял предохранитель с американским автоматическим пистолетом "Кольт", у них было всего две недели и предметы еще предстояло Королевству.

Каждую минуту они были настроены на французскую программу Би-би-си. Прослушивание этой передачи в соседнем доме в прошлый четверг, Пьер услышал сообщение:

L'heure де борется с виендра.

"Час скоро придет. "Вторжение было неизбежным. В сопротивлении сообщалось, что вторжение в ближайшие пятнадцать дней. Той ночью он рискнул нарушить комендантский час, чтобы сообщить об этом как можно большему количеству людей. С тех пор по их мере трое из каждого вечера слушали передачи.

На следующей ночи, 2 июня, они услышали следующее сообщение:

Les sanglots lourds

Des violons

L'automne.

Это были первые три строчки стихотворения Верлена. Школьный учитель определил, почему стихотворение цитируется неточно. Он сказал, что есть две ошибки. Не волнуйся , Джеральдин успокоила его. Ты сейчас не в классе. Они знали, что это будет сигналом к тому, что вторжение исхода на следующий день.

Теперь, три ночи спустя, они сидели на чердаке, окруженные пылью жизни влюбленной семейной. Теннисные ракетки, детские игрушки, старая одежда, стул без сиденья и, завернутые в коричневую бумагу, свертки газеты сопротивления " La Voix du Nord" .

Все трое собрались как можно ближе к радио, громкость была настолько низкой, что они едва могли слышать его. Если немцы и собирались их свойства, то только по радиосигналу, а не по шуму, но от привычек избавиться было трудно.

Циферблат радио излучал достаточно желтого света, чтобы поймать их лица. У Пьера морщинистый и загорелый человек, который всю жизнь ловил морской бриз. Жан был напряжен, жевал пальцы, падали ему на глаза, пока он слушал передачу. На Джеральдине все еще был шарф, который она носила на улице, ее волосы развевались из-под него, ее темные глаза умудрялись пронзать мрак.

Передачи поступили из серий закодированных сообщений французскому сопротивлению. Случай из сообщений был бы для всех остальных, даже для других групп сопротивления. Но для конкретной группы, на которую было направлено каждое сообщение, смысл был бы очень ясен. Сегодня вечером сообщениям предшествовало объявление:

Сегодня Верховный Главнокомандующий поручает мне сказать следующее: в свое время по этому каналу вам будут даны очень важные указания, но не всегда будет возможность дать эти указания в предварительное объявление. Поэтому вы должны взять за привычку слушать в любое время суток.

Далее следует список сообщений. Обычно это длилось пять минут, но уж точно не выдерживается десять. Но сегодня список сообщений растянулся на беспрецедентные двадцать минут. После последних сообщений волосы встали на затылке, а глаза наполнились слезами по всей оккупированной Франции:

Bercent mon cœur

D'une langueur

Monotone.

Это были разные строчки стихотворения Верлена: "Сердце мое ранило / Однообразным томлением".

Двое мужчин жали правую руку друга. Пьер прикусил обратно губу и отклонил голову от двух других. Жан обнял Джеральдин левой рукой, нежно лаская ее за плечо и притягивая к себе. Она смотрела на него своими пронзительными черными глазами и ожиданием своих ногтями, осторожно смахивая слезу с его лица. Она придумала и подумала одно слово.

" Демен. ' Завтра.

От виноградников Бордо до округов Парижа, от угольных мест, рожденных северо-востоком, которые до замков Луары, от Пиренеев до участия Лиона и от виллы, Проклятие к великим городам-собваноров Шартра и Руана, группы сопротивления , сохранились пламя Франция мелькала, некоторые четыреста лет считались так же, как небольшая группа ютилась на чердаке в Па-де-Кале.

Освобождение правосудия начнется завтра.

ооо000ооо


Париж, 5 июня 1944 г.

Сопротивляющиеся были не встречались среди людей во Франции, которые в ту ночь слушали передачу Би-би-си и ее высококлассного оборудования. В стадесяти семи милях к югу от того места, где небольшая группа в Па-де-Кале собралась вокруг радио на чердаке, худощавый мужчина в очках делал то же самое в более удобной комнате с подветренной стороны Триумфальной арки.

Авеню Фош была одной из двенадцати авеню, ответвляющихся от площади Этоталь в центре Парижа, а на авеню Фош, 72 собрались крупные штаб-квартиры двух организаций, внушавших большой страх: тайной полиции, объединенных как гестапо, и Sicherheitsdienst. служба безопасности, своим немногим друзьям и многим врагам как СД. выделения главой отдела радиомониторинга СД, Карл-Хайнц Грац, конечно, не был поклонником Би-би-си, но за несколько последних недель, даже месяцев, он только и делал, что проверял ее передачу. Четырнадцать часов в день, семь дней в неделю. Теперь он начал слышать передачу во сне. Даже когда он не спал, ему было трудно выбросить из головы надоедливый рефрен " ди-ди-ди-да " из Пятой песни Бетховена, которая Би-би-си использовала для объявления передач.

Какая ирония, подумал он, использовал музыку хорошего немца!

Гестапо и СД выпытали у захваченных бойцов сопротивления в подземельях под авеню Фош достаточно информации, чтобы Грац знал, к чему прислушиваться. Сегодня вечером он высидел двадцать минут закодированных сообщений, яростно строчит в своей блокноте. Сообщения никогда не длились так долго. В то утро он цветок, что дошел до изнеможения, теперь же он знал, что наверняка не будет спать всю ночь и, возможно, до утра. Он столкнулся с волнением, которое не было выявлено у промышленного, смешанное с чувством страха, которое он и сделал.

На короткое мгновение он снял наушники и закричал "Юрген!", но молодой помощник, вероятно, снова уснул. Нет выносливости у молодых людей. Его сердце произошло так быстро, что ему удалось сделать радио погромче. Он слышал звук смеха в коридоре и, казалось, в соседнем офисе была какая-то вечеринка или сборище. Все это заканчивается очень скоро.

Когда трансляция закончилась, Грац снял наушники, посидел немного, а затем стукнул кулаком по столу, крича:

Джа . Так есть. Das es bevorstehend. ' Так вот оно что. Это неизбежно.

Через несколько минут дом 72 по авеню Фош ожил. Люди бегали из кабинета в кабинете, кричали друг на друга, раздавались отчаянные призывы высокопоставленных квалифицированных специалистов с постелями их французских любовниц. Большинство срочных сообщений были отправлены в штаб армии в Берлине и в различные группы немецкой армии во Франции. Грац стоял у входа в свой кабинет, наблюдая, как вокруг него бушует хаос. Он был похож на школьника, который озорно жаловался на пожарную сигнализацию, не предвосхищая, к каким последствиям это настроение. Мимо него протиснулись два полковника СС. Фельдмаршал Роммель, кажется, вернулся домой в Германию, отмечая шестидесятилетие своей жены. Вторжение неожиданно. Некоторые присутствующие.

Той ночью, в одиннадцать часов, Грац стоял у большого окна своего кабинета и смотрел на авеню Фош в сторону Триумфальной арки в центре площади Этоль. Великий символ французской республики уже давно был заменен восстанавливающей свастикой, висящей внутри арки. Флаг был выделен направленными на него прожекторами и неловко показывался на ветру, как будто знал, что это самозванец. Париж был излюбленным местом содержания немцев. Грац знал, что скоро все может закончиться.

Он глубоко вздохнул, а на выдохе иронично придумал: " Хайль Гитлер!" пройти мимо его губ, но не раньше, чем осторожно оглашаться через плечо, чтобы предположить, что он один в комнате.

ооо000ооо


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Лондон,

6 июня 1944 г.

Оуэн Куинн вздрогнул от глубокого сна утром первого вторника июня. Следующие восемь месяцев он снова не мог нормально спать.

Яркие лучи света пробивались сквозь затемнение и шторы. Он проспал, и пустая бутылка из-под этого Талискера на две трети на полу у одного человека из-за причин.

Согласно прикроватным часам, было чуть больше четверти девятого. Будильник не был установлен на обычное время без четверти семи. Он должен был быть на работе больше лет назад.

Когда его тело достигло того момента, когда оно было скорее бодрствующим, чем спящим, он начал вспоминать. Вчера я видел нескончаемый поток карт и сводок погоды, ощущение природной срочности, разговоры шепотом в коридоре, все руки к насосу, еще больше фотографий, прибывающих каждый час с каждым.

Незнакомые лица атмосферы в офисе, мало времени, чтобы поболтать со знакомыми. Безопасность в состоянии ожидания. В понедельник его трижды останавливала охрана с момента, когда он вошел в здание, до прихода в свой офис. Военный полицейский снаружи весь день. И ВРЕНЫ. Их питательная униформа и деловые манеры были верным знакомством с тем, что что-то неладно. Он и остальные не должны были быть найдены драгоценное время на сбор файлов. Полуночный финиш. В течение вечера офис был заполнен униформой, и это был известный капитан Джона Арчибальда, который отвел его в сторону, когда он собирался уйти.

- Хорошая работа сегодня, Куинн. Не долго, теперь. Похоже, мы, возможно, взломали его. Высшее руководство счастливо. Сделали свою часть. Вы были великолепны. Лейтенант-коммандер Куинн, прежде чем вы это узнаете!

Арчибальд всегда говорил немного громче, чем нужно, и иногда фразами, а не возможными предложениями. Это результат кому-то было трудно тебя услышать, поэтому он научился экономить на словах. Оуэн Куинн знал это чувство. У Арчибальда был шумный кашель, и ему пришлось сделать паузу, чтобы отдышаться.

- Возьми это, Куинн, и наслаждайся. Вы это заслужили. Завтра позднее начало. Необходимо, чтобы служба безопасности заразилась этим местом, так что лучше держаться подальше от них до полудня. Арчибальд сунул ему в руки бутылку.

Куинн посмотрел вниз и увидел, что это виски. Он был благодарен, но подозревал, что выпьет слишком много. Он заразился этикеткой. Талискер. Солод передан, что это было серьезно.

Когда Куинн повернулся, чтобы уйти, Джон Арчибальд сделал то-то, что в то время нашел ему необычным. Пройдет несколько часов, чем он прекратит истинное значение этого.

Пожилой мужчина осторожно взял на себя ответственность за его локоть и ввел в свободный гардероб, оглядываясь при этом через плечо. Когда он говорил, то необычно тихим голосом.

- Удачи, Куинн. Теперь он пожимал ему руку, при этом кладя начал на запястье руку Куинна.

"Возможно, меня не будет здесь несколько недель, но всего наилучшего, Куинн. Что бы ни случилось, помни, что ты встретил свою роль.

Капитан Джон Арчибальд всегда вел себя прилично, но был сдержан в своих эмоциях. Не совсем холодно, но и не очень далеко от этого. Но сегодня вечером, когда он ослабил хватку, Куинн мог поклясться, что уловил нотку в голосе Арчибальда.

Поняв теперь, что он не проспал, паника Куинна улеглась. Он вытянулся, его правая рука висела на пустой части тела, холодное напоминание о ее отсутствии. Подушка рядом с ним все еще была пухлой. В течение нескольких недель после того, как она ушла, он почувствовал ее запах. Теперь он не мог быть уверен, были ли все более редкие намеки на ее запах просто плодом его воображения. Бывали случаи, когда во время мучений ночи он зарывался лицом в ее подушку, просыпаясь беспокойным утром, обнаруживал, что она все еще влажная.

Он подождал, пока боль в спине и ногах утихнет, прежде чем медленно встать. Так сказали ему врачи. Ваши первые движения дня имеют решающее значение. Потянитесь, когда проснитесь, подождите, а потом встаньте с мисс. Медленно. Никаких резких движений. Когда кровать не была пуста, по утрам шансов на это было меньше, когда Натали была особенно внимательна. У него даже появилась привычка ставить будильник на двадцать минут раньше. С тех пор как она ушла, его спина обнаружила себя намного лучше, и он всегда приходил на работу вовремя.

Он начал запускать ванну в безнадежной надежде, что горячая вода будет именно в то время, когда он захочет принять ванну. Вы рисковали, когда могли, с горячей водой, точно так же, как и со всеми эмоциями, чего не наблюдалось. Спустя почти пять лет войны это покрыло большую часть вещей.

Вода похолодела. Куинн натянул халат, не привыкший к такому вынужденному расслаблению в будний день.

Это было время, когда он скучал по ней больше всего, незапланированные моменты, когда нечего было делать. Он был в порядке, когда был занят, что случалось большая часть времени, или измучен, что часто составляет остальное время. Пока у него был график работы, он мог на территории. Но такие тихие моменты, как этот, в одиночестве в квартире, на прогулке у реки или в постели, - они потребляли ресурсы. Тогда он не может избежать своих мыслей; ничто не замечало его, ничто не мешало ему думать о том, что он сказал, если бы она там, и как бы она была доказана. Она отсутствовала всего несколько недель, но начало казаться, что это было очень долго. Временами он изо всех сил вспоминает тон ее голоса, то, как ослепляли ее глаза, когда она вошла в комнату, и ощущал, который сохранялся еще долго после того, как она ушла. Он беспокоился, что его воспоминания о ней исчезают. Затем он злился на себя за иррациональность и сентиментальность; это было нехарактерно. Потом отмахивался и жил дальше. Теперь это ненадолго.

Крошечная кухня была всего лишь камбузом рядом с гостиной, так что Куинн мог сидеть в пожилом кресле, который достался вместе с квартирой и принадлежал там еще долго после того, как они с Натали покинут его. Пока он ждал пока закипит чайник, Куинн отдельных радио. Некоторое время шум закипающего чайника резонансился с потрескиванием радио, настроенного на домашнюю службу Би-би-си. На несколько секунд он слился в один сбивающий с толку звук.

Засвистел чайник, в комнате хлынула музыка BBC, и Куинн расслабилась. Боли в ногах и спине все еще были, но скованность после ночного сна ослабевала, и вскоре он сможет получить первую из своих таблеток. Он заварил большую кружку чая, насыпал две чайные ложки сахара, помедлил и добавил третью. Тост мог обнаружиться. Он будет слушать радио, завтракать, бриться, снова принимать и идти на работу, допустимую при этом много свободного времени. Он начал чувствовать себя расслабленным. Из того, что Арчибальд намекал на значимость человека, из всей активности, которую он видел вокруг себя, и из того, что он слышал, очевидно, что война может скоро закончиться. Не так скоро, как все надеялись и некоторые ожидали, но, возможно, к концу года и уж точно в течение года. К тому же времени Натали ожидается, и они впервые начнут вести нормальную жизнь.

Горячий, сладкий чай вселял в него оптимизм и даже радость. Музыка радио по стихла, и ее заменил знакомый голос. Куинн поставил свою кружку на столике перед собой и увеличил громкость радио.

Это домашняя служба Би-би-си, а вот специальный бюллетень, прочитанный Джоном Снагге. День Д настал. Рано утром союзники начали штурм северо-западной стены гитлеровской европейской крепости. Первая официальная новость пришла сразу после половины девятого, когда Верховный штаб союзных экспедиционных сил получил коммюнике номер один. В нем отмечается: "Под командованием генерала Эйзенхауэра военно-морских сил союзников при поддержке воздушных сил сегодня утром началась высадка союзных армий на северном побережье Франции".

Куинн не мог сказать точно, как долго он так просидел. Конечно, к тому времени, как он потянулся за кружкой, чай стал холодным как камень, а на поверхности образовалась неприятная пленка. " День Д настал ". Эти слова крутились у него в голове. Он должен был быть в эйфории, но вместо этого сначала купил себе неловко, а потом смутился. День Д был тем, над чем он работал больше года. Он посвятил ее подготовке большой части своего бодрствования, а в последние три месяца жена была еще более завершена в нем. Но легкое чувство облегчения или волнения гасится чувством беспокойства. Атака союзников, как следствие в радиопередаче, была на " северо-западной части европейской крепости Гитлера ". Что это значит? Могли ли они действительно ошибаться в такой высокой скорости? Это может быть преднамеренной ошибкой. Может быть, он слишком много вчитывался в передачу. В конце концов, в ожидаемом будущем, что союзные войска высадились " на северном побережье Франции ", но северное побережье Франции простиралось от Дюнкерка на бельгийской границе до того места, где Бретань впадала в Атлантику. Северо-западная окраина, оккупированная нацистами Европы. Первоначальное слово первого официального объявления о дню было тщательно взвешено, рассмотрено и передано в подкомитет. Куинн прекрасно, как решить эти вопросы. Зачем им говорить "северо-запад", когда, как слишком хорошо знал Куинн, настоящая атака обнаруживается на множестве сотен миль дальше по побережью, в Па-де-Кале?

Беспокоиться не о чем, решил он. Он слишком волновался. Главное, что это скоро закончится.

Котел в большом доме на Олдерни-стрит, очевидно, знал, что настал день "Д", и Куинн наблюдал, что у него достаточно воды для глубокой и по-настоящему горячей ванны в течение нескольких недель. Он побрился, приготовил себе тост на гриле, который не был как следует вычищен с тех пор, как она ушла, выпил еще кружку сладкого чая и надел свой темно-синий военно-морской мундир.

Оуэн Куинн покинул квартиру в Пимлико не приговорен к одиннадцати и достиг в двухмильной прогулке до Дьюк-стрит в Сент-Джеймс. Когда он впервые приступил к этой работе, на брифинге по вопросам безопасности ему сказали менять маршрут на работу и с работы. Это был совет, который Куинн с радостью придерживался. Он предпочитал ходить пешком, используя его спину, хотя, если пошел дождь, он ехал на автобусе. В зависимости от того, когда он покинет квартиру, он может выбрать более прямой маршрут через центр Виктории, через парк Сент-Джеймс, а затем через Пэлл-Мэлл. Или он мог бы выбрать более окольный маршрут, направляясь к реке, вниз по Миллбэнк, мимо здания парламента, а вниз по Уайтхоллу. Это был маршрут, на который его, скорее всего, остановят, особенно если он охватывает пересечь Сент-Джеймс-сквер. Иногда это делалось для проверки безопасности или из-за того, что дорога была закрыта, но пропуск обычно не проходил. Или он может пойти по среднему пути. Или комбинация, иногда сворачивающаяся назад, просто чтобы быть абсолютно уверенным, что за ним не следят, а затем время от времени бросаясь в поворот, который он никогда раньше не использовал, просто чтобы разнообразить распорядок. В конце концов, он был специалистом по навигации.

К тому же времени, когда он пришел в путь, все сомнения, возникли формулировки передачи, рассеялись, и в его шагах появилась пружинистость. Несмотря на то, что это был тот же самый путь, что и накануне, Куинн вернулся от многолетней попытки и пошел тем же прямым путем. В то утро он прибыл в офис в Линкольн-Хаус за двадцать минут до полудня.

В то утро среди охранников на первом этаже Линкольн-Хауса не было знакомого лица. Это было необычно, но не беспрецедентно. Иногда привозили новые группы, так что Куинн поначалу не обращал на это внимания. Таким образом, не было хорошего настроения, ни дружелюбия от знакомых лиц, ни "доброго утра, лейтенант, надеюсь, не слишком сильного бокового ветра, сэр", которые он делал бы вид, что его забавляют, как если бы они были первыми. время, когда он это услышал. Вместо этого младший капрал, который взял у него пропуск, передал его прямо капралу, который попросил его "подождать здесь минутку, если вы не возражаете, сэр" и исчез в дверях караульного помещения.

Через пять минут Куинн слегка разозлился. Раньше он не ожидал ожидания в приемной, где он работал, и на вопрос младшему капралу, есть ли какие-либо проблемы, он ответил пренебрежительным: "Я бы так не подумал, сэр".

Он сел в маленькой приемной, охранникам удалось проследить за ним, избегая любого зрителя контакта. Их это обучали, сказал он себе. Это и работа с буфером обмена. Металлический стул был неудобным, но он шел быстро и теперь чувствовал знакомые покалывания в спине и тупую боль в ногах.

К тому времени, когда его ждали двенадцать минут, его отравление превратилось в сильно скрытое загрязнение, которое охранники старались игнорировать.

Через пять минут капрал вернулся вместе с сержантом в специальную форму и красной фуражке военной службы. - Если хочешь пойти со мной, лейтенант Куинн, мы тут же все уладим. Просто небольшая проблема с пропуском, сэр. Его пропускали по служебной лестнице.

Двери, которые он когда-то слышал, как люди разговаривают по-немецки, за вторым и четырьмя этажами, где он никогда не видел, были плотно закрыты, двери были плотно закрыты, мимо четвертого этажа. , который всегда был на лестничной площадке и за пятым этажом, где дверь иногда была открыта и через которую он видел массу электрооборудования, стоял часовой. Когда они подошли к его кабинету на шестом этаже, двое охранников с широкими коробками вошли на лестницу, заставив Куинна и военного полицейского пройти гуськом, прижавшись к стене. Куинн оказался впереди начальника, от которого пришлось отступить еще дальше, чтобы дать охранникам больше места для отправления.

Куинн протиснулся коу в кабинеты на шестом этаже, полуслыша, но не обращая внимания на крик сержанта: "Не входите, пожалуйста, лейтенант". К тому времени, как сержант догнал его, он понял, почему. Его явно не суждено было увидеть. Большой центральный зал, из которого вели три небольших кабинета, был пуст. Стены, двенадцать часов назад, были использованы схемы, карты и фотографии, оставшиеся голыми. Большой стол с картами в центре комнаты был разобран и прислонён к окнам с тяжёлыми решётками. Картотечные шкафы с тысячами фотографий исчезли, как и коробки с письмами, открытками и другими документами. В центре комнаты стояла коробка, полные черных телефонов, а рядом с ней стояли два больших офисных часа. Одни часы всегда показывали среднее время по Гринвичу, другие - среднеевропейское время. Одни часы назначены сразу после трех, другие - сразу после четырех.

- Пожалуйста, сэр, не здесь.

- Но это мой кабинет.

- Боюсь, нам нужно подняться еще на один лестничный полет, чтобы разобраться с этим, сэр.

- Но я не понимаю!

Теперь Куинн прибыл в центр больших комнат, озадаченный и полный решимости посмотреть, что стало с его отдельными маленькими кабинетами. Он быстро двинулся по обшарпанному зеленому линолеуму, избегая внимания сержанта, который теперь сидел у него за плечом, но когда он это сделал, то заметил, что его путь преграждает знакомую фигуру, одетую в черную шину, возвышающуюся выше своих собственных шести ощущений. Рамка.

- Капитан Эдгар!

Высокий мужчина и сержант. 'Оставь это мне.'

А потом к Куинну. - Не доволен тем, что ты так прыгаешь вперед, Куинн. Как видите, тут небольшая зачистка. У сержанта были инструкции, которые вас видели на верхнем этаже. Кстати, теперь это майор Эдгар.

С самой первой встречи с Эдгаром в два года назад любые отношения были для них чем-то опасным. Куинн затруднился бы. Он рассказал о холодности майора, о тихом его голосе без заметного акцента, который тем не менее, естественно, доминировал в комнате. Он отметил тот факт, что, несмотря на то, что он встречался с майором несколько раз, он наблюдал, что почти невозможно вспомнить какие-либо существенные детали-либо его физические характеристики, кроме роста. Но больше всего он помнил тот страх, который вселял в Куинн. Никакого террора, уж точно никакого преступления, но непреодолимое чувство, что все, что майор требует или требует, не подлежит уголовному преследованию. Его эффект был почти гипнотическим.

К этому моменту майор уже вывел Куинна из кабинета на шестом этаже, где он жил последние два года, на лестничной клетке. Майор заколебался, глядя на седьмой этаж, где Куинн никогда не был.

- Вот что я тебе скажу, Куинн. Пойдем гулять.

Однажды на Дьюк-стрит майор аккуратно прикрепил к своей знакомой фетровую шляпу, осторожно повернув ее, чтобы она сидела как надо. Он носил ее ниже, чем Куинн замечал у других людей, а поля шляп казались шире, чем обычно. В результате большая часть лица майора оказалась в тенях.

Они прошли на юг, через Пэлл-Мэлл и Мэлл-Мэлл, и вошли в парк Сент-Джеймс возле эстрады. Прогулка проходила в остроте тишине, но Куинн все время думал о том, что капитан Арчибальд сказал накануне: "Возможно, меня не будет здесь несколько недель, но всего наилучшего, Куинн. Что бы ни случилось, помните, что вы встретили свою роль . А теперь заброшенный офис вместе с объявлением BBC о дне "Д" и ссылка на северо-западную часть Франции. Чувство беспокойства, которое испытал Куинн, когда произошло раскрытие передачи Би-би-си в квартиру, вернулось.

Они спустились к озеру, все так же молча, как и с тех пор, как покинули Линкольн-Хаус, если не считать периодического кашля майора Эдгара. Так они стояли позади торгового центра, напротив озера, и молчали добрых две минуты.

Когда майор начал говорить, то своим обычным тихим голосом. Шум города родился Куинна подходит к Эдгару ближе, чем он чувствовал себя комфортно, но он не хотел пропускать ни слова.

"Куинн. Я хочу, чтобы вы очень внимательно слушали то, что я собираюсь сказать. Я не ожидаю, что вам понравится хотя бы одно слово, и я не сомневаюсь, что к тому времени, как я закончу говорить, вы возненавидите меня. Но важно, чтобы вы проверили, приняли все это, а затем забыли последние два года и занялись своей жизнью".

Майор Эдгар внезапно, когда двое мужчин в котелках встали со скамейки от них. Когда они отошли, Эдгар задержал на скамейку, где они просидели в ближайшие двадцать минут.

В это время майор говорил своим тихим, командным тоном. Эдгар большую часть времени наклонялся вперед, упираясь локтями в бедра и оглядываясь по сторонам, куда угодно, только не прямо на Куинна. Куинну предполагалось ожидаться вперед, чтобы ловить каждое слово. Прохожему массовому распространению, что имело место импровизированное происхождение, которое, возможно, было не так уж далеко от истины.

- Вы, очевидно, слышали новости, Куинн. Посадки?

Куинн изд. Конечно.

- Мне нужно тебе кое-что, и с твоей точки зрения это будет не очень приятно.

Наступила пауза, пока Эдгар надежно располагал манжеты рубашки и внешнего галстука, в то же время нервно отталкивая гравийно-начищенного до блеска башмака. Он кашлянул и поерзал на скамейке.

- Как давно вы не видели свою жену, Оуэн?

Куинн выглядел озадаченной. Он думал, что это было не то, о чем они пришли поговорить.

- Шесть... семь недель? Что-то такое.

- И, конечно же, вы видели ее лишь изредка в месяцы, особенно предшествовавшие этому?

- Пока она тренировалась, да.

- Я полагаю, ты скучаешь по ней.

Куинн выглядел неуверенным. Эдгар был не тем человеком, с предметами, которые он обнаружил себе.

'Да, конечно. Естественно.

- Ты... приспособился к тому, что ее нет рядом?

- Ну, я управляюсь, если ты это имеешь в виду. Но я опасаюсь по ней скучаю. Возможно, больше, чем я ожидал. Слушай, я не понимаю, почему ты задаешь мне эти вопросы.

- Оуэн, я должен тебе, что Натали не та, за кого ты говоришь ее читаешь. Мы не знаем ее настоящего имени, но это точно не Натали Мерсье. Что мы знаем, так это то, что она въехала в эту страну в июне 1940 года под этим именем. Она действительно медсестра. Это удобно сказать, но я должен сказать вам сюда, что она приехала как немецкий шпион...

С той стороны скамейки, где сидел Куинн, повисла тишина и не было никакого движения. Эдгар взглянул на него; он ожидал большей реакции, чем эта. У молодого человека было озадаченное выражение лица, как будто он плохо расслышал, что сказал Эдгар. Эдгар задумался, нужно ли повторять это. Тишину нарушила пара уток, шумно переваливающихся перед ними и яростно спорящих. Бровь Куинн начала хмуриться, когда сначала его охватило недоверие, а затем гнев. Он трясет головой.

- Нет, нет, не будь таким смешным, Эдгар! Куинн встал, потом снова быстро сел, но нерешительно, так собирался снова встать.

- Если вы думаете, что я пришел сюда слушать подобную чепуху, то...

"Послушай, Куинн, Оуэн. Я знаю, что это тяжело, но я говорю вам больше, чем должен. Просто слушай. Возможно, это раз единственный, когда ты это слышишь. Эдгар принял твердый тон. Куинну сомневается в том, что он говорит.

- Нам стало известно, что ваша жена - немецкая шпионка, совсем недавно. Конечно, после того, как ее отправили во Францию - само собой разумеется, что мы не отправили ее туда, если бы знали, что она немецкая шпионка. Я не могу сказать вам многого, но сказать вам следующее: вскоре после того, как она прибыла во Францию, мы наткнулись на некоторые сведения, которые произошли и заподозрили ее. Ты должен доверять мне, Оуэн. Эта информация. Мы должны быть уверены, и я боюсь, что мы уверены. Мы заподозрили ее перемещение с тех пор, как она прибыла в эту страну, и я могу вам сказать, что в этом нет никаких сомнений. Мы чувствуем себя довольно плохо из-за этого, как, я уверен, и вы. Мы узнали об этом сейчас, а точнее несколько недель назад. Если бы мы этого не сделали, я думаю, последствия могли бы быть ужасными".

Оуэн рассмеялся.

'Ага, понятно! И они уже не "совсем ужасны", как вы активились?

Эдгар неловко поерзал на своем конце скамьи, примирительно вытянув руки перед собой.

- Конечно, они ужасны для тебя, Куинн. Мне жаль. Мы не дураки. Я не хочу, чтобы вы думали, что мы равнодушны к вашему затруднительному положению. Мы видим, что вы будете совершенно опустошены. Но лучше знать, чем не знать, а?

Куинн не был так уверен. Так было до нескольких минут назад. Он не знал, что делать с тем, что играл Эдгар. Эдгару придумывает такую нелепую историю. Он не был уверен, что был в поле зрения Эдгара, и даже не был уверен, что то, что против него было правдой.

- А за кем она должна была шпионить - за мной?

'Вполне возможно. Пока - если - у нас не будет возможности попросить ее, мы просто не иностранцы. Мы не знаем, шпионила ли она за вами или просто подавляла положение, когда мы ее завербовали. Как я уже сказал, мы узнали, что она шпионка, всего несколько недель назад.

- И все это связано с делом в Нормандии?

- Что ты имеешь в виду, Куинн?

- Ну, видимо, вторжение началось несколько часов назад в Нормандии. Все, над чем я работал, обнаружилось на предположении, что вторжение в Па-де-Кале. Так что происходит, Эдгар? А где Натали, в Нормандии или в Па-де-Кале?

Эдгар хотел было заговорить, но тут же замялся, как будто не ждал вопроса.

- Она может быть где угодно во Франции, Оуэн. Больше я вам не могу сказать, да и вы от меня этого не ожидаете. Что же касается Па-де-Кале, то... все, что я могу сказать, это то, что операция "День Дня началась" едва ли двенадцать часов назад. Пока еще слишком рано говорить, что Стан, когда... и где.

Снова тишина с той стороны скамейки, где сидел Куинн. Эдгар бросил на него еще один взгляд и заметил, что его глаза влажные и он часто моргает. Он, естественно, был в шоке и постукивал ногами по земле. Куинн вытащил из кармана униформы длинный белый носовой платок и выморкался.

- Так зачем ты мне все это рассказываешь, Эдгар? Почему вы не продолжали держать меня в неведении, как вы, очевидно, были достаточно счастливы, так как вы, очевидно, наблюдали, что она шпионила несколько недель назад?

"Мы говорим вам сейчас, потому что вы должны знать об этом. Если быть абсолютно честным с вами, то я должен признать, что мы не собирались говорить вам так скоро. Но сегодня произошло событие неожиданное, из-за чего нам нужно было сообщить вам об этом раньше, чем мы ожидали.

'И что это?'

- В Лондоне на свободе шпион. Неуловимый парень этот. Мы гордимся тем, что у нас выдаются успехи в поимке надежных шпионов в этой стране, но не он. Мы преследовали его в 1940 году, так и не смогли заполучить его. С профессиональной точки зрения им надо восхищаться. Он довольно выдающийся оператор. Причинил нам нескончаемые неприятности. Однако несколько недель назад мы заметили, как он наблюдал за вами, сразу после того, как мы обнаружили, что ваша жена была шпионкой. Мы думаем, что произошло следующее: немцы хотели быть уверенными, что то, что им говорила ваша жена, была правдой, поэтому они предполагают, что это ожидаемо, что вы действительно существуете - что вы работаете там, где она им говорила, на флоте... такого рода вещи.

"Примерно неделю назад этот агент снова исчез в эфире, как он и делал. Однако сегодня утром мы перехватили его передачу в Берлин. Через пару часов его заметили возле твоей квартиры. Приходилось ждать, конечно, но как только ты ушла двенадцать одиннадцать, он преследовал тебя до самой Дьюк-стрит. Было важно, что ты пришел на работу.

Куинн осматривал парк. Он перестал вытирать глаза, но они все еще были красными и влажными.

- А что, если он окажется за нами?

- Конечно нет, не здесь было бы так глупо видеть вас, если бы он это сделал, не так ли? Мы наблюдали, как он наблюдал за вами на Дюк-стрит, потом сел на такси и поехал на север. Держу пари, что пока мы говорим, он будет делать почтовую передачу из своего дома на север Лондона, а оттуда отправляется в новое место. Вероятно, есть два или три пути в любое время. Он вернется к тебе, Куинн. Наверное, пойди и проверь, дома ли ты сегодня вечером, а утром будешь там. Что возвращает меня к тому, почему нам нужно, чтобы ты играл с нами в мяч.

Молодой человек фыркнул и скривился.

- Я понимаю, Куинн. Осмелюсь опросить, что это, что вам хочется делать. Нам нужно, чтобы вы сделали это. Боюсь, что у вас действительно нет альтернативы - прочтите этот приказ. Пожалуйста, загляните внимательно.

Эдгар изложил план. Это было довольно подробно. Куинн был удивлен, что смог все это воспринять. Эдгар проверил на Куинна, как будто проверяя, понял ли он.

- Мне нужно будет уходить, Куинн, - тогда ты знаешь, что ты должен сделать.

Эдгар наклонился вперед, упершись предплечьями в бедра, сложив руки в знакомой ему молитвенной позе и склонив голову к земле. Куинн снова был очень спокоен и говорил тихим голосом, без тени гнева или сарказма, которые он предъявл ранее.

- Вы в этом уверены, Эдгар - Натали и все такое?

- Боюсь, что да.

Молодой человек смотрел вперед, эмоции, естественно, снова поднимались в нем. Он прикусил эту губу и очень крепко сжал руки. Последовал еще один долгий период молчания, когда он произошел в сообщении размышления. Пара уток прошла снова перед ними, их спор не разрешился. Эдгар и Куинн смотрели, как они с шумом забрались обратно в озеро, чем прежде Куинн снова заговорил.

- Если... и я говорю, если... если то, что вы говорите, правда, как вы думаете, что мне остается? Как вы думаете, могли ли ее чувства быть искренними?

- Думаю, только она может ответить на этот вопрос, Куинн. Мы должны опросить, что ее отношения с вами были частью ее работы в качестве немецкого шпиона. Это не значит, конечно... что... Эдгар убился. Он действительно не знал, что сказал.

- Я полагаю, у вас были... супружеские отношения? Я имею в виду, были ли у вас здоровые физические отношения?

Куинн покраснел и исправился.

- Ну вот. Слушай, ты красавчик. Хороший характер, обаятельный. Я уверен, что вы были к вам чувства.

Закончив говорить, майор откинулся на спинку скамьи, расположил руки в любимой молитвенной позе, и поднялся вверх на белые облака, выделяющиеся на голубом небе. Куинн сидел совершенно неподвижно. Так они и стояли, пока приближается колокол, не пробили два часа. Словно по сигналу, майор Эдгар встал и неловко встал перед Куинном, нежно похлопав его по плечу, прежде чем молча уйти.

Куинн немного подождал, чем прежде повернулся и посмотрел, как Эдгар идет обратно в торговый центр. Там ждала черная машина, и когда Эдгар подъехал к ней, появилась форма в форме, чтобы открыть заднюю дверь для майора. Через несколько секунд машина умчалась в сторону Уайтхолла.

Куинн повернулся и начал вставать, но его ноги так отяжелели, что он не мог пошевелиться. Его тяготили его мысли. Воспоминания о времени, проведенном с Натали, обрывки того, что говорил Эдгар, и воспоминания о его детстве, но когда эти воспоминания испарились, он остался с суровой реальностью того, что рассказал ему Эдгар. Хотя это явно маловероятно, он постоянно приходил к выходу, что Эдгар не выдумал. Просто не было бы никакой выгоды, если бы он сказал ему что-то неправдоподобное.

Он пробыл на скамейке в шоковом состоянии до трех часов, когда полицейский, который уже проходил мимо него, многозначительно определил, все ли в порядке, Оуэн ответил, что да, и медленно встал, чтобы покинуть парк.

Куинн был слишком поглощен своими мыслями, чтобы заметить, что происходит вокруг него. Он, конечно, никогда не замечал маленького человека, наблюдавшего за ним с моста справа от того места, где он сидел. Любой, кто смотрел бы на него достаточно долго, мог бы назвать его обладателем, а не толстым, что мало кто удосужился бы сделать. Его красное лицо венчал котелок, возможно, на один размер меньше. Он легко проскользнул в ярдах в пятидесяти позади Куинна.

Куинн ни разу не обернулся, когда вышел из парка и пересек аллею Птичьей Клетки, но даже если бы он это сделал, маловероятно, что он заметил бы того же человека, наблюдаемого за ним с достаточного наблюдения.

ооо000ооо


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Лондон,

6 июня 1944 г.

Его первоначальные мысли в первые несколько секунд после пробуждения всегда были о том, кто он такой. Несколькими днями ранее он присутствовал в Лондоне лекции по экзистенциализму. 'Кто мы?' это было вызвано, и он сел в конце зала, улыбаясь при мысли о серьезной встрече, беспокоясь о своей цели в жизни и о том, кто они на самом деле.

Ты хочешь попробовать меня. Вы хотите знать, каково это - быть другим человеком несколько недель, постоянно менять свою личность. И попробуйте сохранить это на долгие годы.

После стольких лет потери каждый день вспоминать, кем он был, читатель утомлять.

Он никогда прежде не слышал телефонного звонка в главном зале дома в такое утреннее время. Из его спальни на первом этаже звук эхом разошелся по коридору с облупившейся и шумной плиткой на полу, вверх по претенциозно обогащенной лестнице с дешево залакированными перилами и отсутствующими балюстрадами и по вытертому ковру в его комнате, акустика забрала его присутствие так же громко, как будто телефон звонил снаружи его двери, а не где-то под ней. Первый раз позвонил в шесть утра. Два пронзительных взрыва, из тишины. Он повернулся, чтобы снова заснуть, и понял, что он не один. Кто бы это ни был, она крепко спала и выглядела далеко не так привлекательно, как значимой личностью, что обычно и имело место. Сквозь призму стекла все они приобрели лесной блеск на какое-то мероприятие вечера. Смею обследования, что они думали о нем так же. Он не усвоил урок, но, судя по тому, что он мог вспомнить, и по состоянию постельного белья, оно, вероятно, того стоило.

Что-то, начинающееся на "С", кажется, он помнил. Ни Сьюзи, ни Шейлы - хотя Шейла была не так давно. Шейла из Стоквелла. Сандра? Может быть Сандра. Сандра была в глубоком сне, лежала на спине, голова была запрокинута на подушку под странным углом, рот приоткрыт, макияж, который она не удосужилась удалить, размазался по ее лицу, наволочке и, возможно, еще немного по коже. его тоже. Простыни были собраны вокруг верхней части ее бедер.

Он включает там какое-то время, созерцая ее груди и соски, которые почему-то все еще были твердыми. Может быть, если бы он был очень...

Телефон снова зазвонил. Только два пронзительных взрыва. Он наблюдает за своими часами. Пять минут седьмого. Он задумался. Нет. Невозможно. Невозможно, на самом деле. Только в крайнем случае.

Он дотронулся до маленькой полоски плоской кости между грудями Сандры, хотя теперь не был уверен, была ли это все-таки Сандра. Стефан Не было значения, если вы не могли вспомнить правильное имя, лишь бы вы не использовали неправильное . Он медленно прикасался к ее телу, сначала легкое прикосновение, потом более твердое. Она начала реакции во сне, сначала корчась. Его рука была как раз у ее пупка, когда она начала пробуждения, зажав его между руками своими ногами. Она открыла глаза и повернулась к незамеченной, ее широкой улыбке обнажила зубы, испачканные дешевой помадой. Некоторые ее ресницы были склеены каплями туши, и от нее пахло сигаретами. Он видел лучше в самых суровых барах Гамбурга, но как только они начали реагировать, это не имело значения. Она потянула его к себе.

Еще три взрыва телефона.

Это было невозможно. Два обычных звонка, затем телефон отключился на полпути между двумя функциями. Три кольца. Ровно через пять минут после последнего звонка. Он слышал, как мистер Фрейзер вышел из своей квартиры на первом этаже и сердито говорил, отвечая на звонок.

'Привет? Алло... есть кто?

Не было бы.

Теперь она усердно работала над ним. Никакой тонкости, но достаточно опыта, чтобы компенсировать это. Она родилась достаточно быстро. Он уже был внутри и мог бы связаться через минуту, если бы хотел. Он всегда мог по утрам. две минуты, и он мог бы даже заметить ее, что не обязательно, но, тем не менее, всегда является бонусом. Помог последовал ответный визит, как он выражался. Но телефонные звонки сигнализировались о чем-то более срочном. У него не было и минут.

Он быстро вышел из нее, грубо оттолкнув ее руки, пока она сдерживала уговорить его вернуться.

- Вы должны уйти сейчас же.

"Какая! В это время утра? Кто это был, кто был вокруг меня минуту назад? Ты разбудил меня из-за этого!

- Вы должны уйти. Вы должны идти сейчас.

Он был уже не в постели, голый.

- Я вижу, ты все еще хочешь...

Он подошел к ее телу и довольно грубо вытащил ее из нее. Он взял ее одежду из кучи рядом с ее кроватью и сунул ей.

'Мне жаль. Я вдруг понял, что опаздываю на что-то. Вы должны пойти. Вот, возьми. Он взял за стол свой бумажник и протянул ее банкноту в один фунт.

- За девушку какую ты меня принимаешь?

"Я принимаю тебя за очень милую девушку, которую я хотел увидеть снова и пригласить на ужин. Это для такси.

"Крики. На эти деньги я мог бы купить такси. Где я возьму такси в это время утром?

"Пожалуйста, ведите себя тихо, когда будете уходить. Слушай... - Он задумался, не пробовал ли он использовать имя Стефани, но в заключении слишком большой риск ошибиться в ее имени. "... Я обещаю, что зайду к тебе в бар сегодня вечером, и я обещаю, что приглашу тебя на ужин в ресторан по твоему выбору".

- Ты обещаешь?

"Конечно". Самое простое в мире было обещание, которое ты не собирался сдерживать. Ты просто... мог. Это было то, что он сделал.

Он подождал, пока она из парадной двери, и смотрел, как она исчезает на улице. Конечно, мистер Фрейзер, это не обрадуется. Даже сейчас он будет записывать, сколько времени она достала, в своем маленьком блокноте своим паучьим почерком ("У меня есть доказательства, мистер Уайт, моя достаточная рука "). Он предпочитал квартирных хозяйок, всегда мог вычислить то, что сможет очаровать любую женщину. Но мистер Фрейзер и Шарм жили в разных мирах.

"Вы знаете, это совершенно против моих правил, чтобы вы посещали... - говорил он.

Пока что фунт или два, вложенные в костлявые руки мистера Фрейзера, сработали. Вероятно, не будет снова, но это не имело значения. Он все равно должен был покинуть это место до полудня. Такова была процедура: если вы получили аварийный сигнал, прерывается в течение шести часов. Чем скорее, тем лучше.

Он заразился, заперта ли дверь, вставил лишний болт на место, прикрыл свое пальто щель в части двери и отодвинул комод от окна. Половицы открывались достаточно легко, как он и рассчитывал. Передатчик теперь лежит на комоде. Он зацепил антенну высоко внутри окна, сразу за сетчатыми занавесками, и обнаружил рассеяние. Подключился на удивление быстротой. Он нацарапал закодированное сообщение в блокноте справа от себя. Передача длилась всего минуту. Он расшифровал его еще до того, как убрал прием, что было неправильно.

"Крупномасштабное вторжение в Нормандию продолжается. Срочно требуется раскрытие по первому сектору. Срочно проверьте Неро, чтобы подтвердить перемещение.

Лучший совет, который он когда-либо получил в этом бизнесе, заключался в том, чтобы не паниковать. Это было легко сказать, так говорят все. Это было очевидно. Но человек, который научил его, был начальником разведки во время Великой войны и пережил допрос британцев, убедился в том, что он глухонемой. Его совет был таков: когда вы окажетесь в действительно трудном положении: остановитесь. Выкури сигарету и подумай. Пять минут.

Так он случился на пять минут, выкурил и задумался. Вероятность потери квартиры остается слишком рискованно. Конечно, ему уже было куда идти - он никогда не попадет в ситуацию, когда не будет запасной позиции. Но посыл был ясен. предъявляет Неро. Это переносо быть в Пимлико около восьми и снова следовать за ним. всегда предполагал это делать. Неро был неплох, он всегда менял свой маршрут, но для человека лет двадцать пять он был медленным, что должно было быть из-за его травмы. Не совсем уверен во всем, да и не его дело было уверенным. Когда он впервые приехал сюда, работа была более разнообразной. Путешествие по стране. Больше волнения. Теперь он просто следовал за мужчиной, его несколько недель назад - за женой. Но это было то, чего хотел Берлин, и то, чего хотел Берлин...

Он начал собираться. Все требуется в двух больших чемоданах и в одном поменьше. Это будет раньше из дома в семью - это будет казаться слишком рано. Это немного подтолкнуло бы его; сначала ему нужно было добраться до Клэпхэма, но если он потом возьмет такси от Клэпхэма до достижения Виктории, это поможет. Это был старый прием: если вам понадобится помощь такси, доезжайте до места назначения. Необычное. Теперь он мог взять с собой один большой чемодан, оставить его в Клэпеме, а к восьми уже быть в Пимлико, чтобы забрать Куинна по пути на работу. Вернитесь сюда, заберите другие чемоданы, отправьте сообщение в Германию, прежде чем он покинет это место, заплатите мистеру Фрейзеру ("Нет, нет, пожалуйста, сохраните залог за ваши проблемы . слово "приспособляемость" творит чудеса с английской мелкой буржуазией, к тому что заметно стремился мистер Фрейзер. Это было то, чем они занимались всю свою жизнь. Затем он отнесет другие дела в Клэпэм. Сегодня вечером ему будут искать запасной вариант для Клэпхэма. Это был долгий день.

Самое смешное, что он никак не ожидал, что они воспользуются кодом экстренной помощи, чтобы настроить его связь с Берлином. Два звонка на телефоне. Разрыв пять минут, еще два звонка. Затем один перерыв в пять минут, три звонка. Это означает связаться с Берлином. Срочный. Очень срочно. Самым интригующим было то, что в Англии был кто-то еще, кто мог позвонить, и каким-то образом Берлин мог связаться с ними. Британцы забрали так много агентов. То, что он не был, мало утешало.

"Широкомасштабное вторжение в Нормандию идет полным ходом . "Ну, есть сюрприз. Это было, на самом деле. Неудивительно, что вторжение началось, они не торопились с этим. Но Нормандия была неожиданностью.

"Срочно проверьте Неро, чтобы обнаружение обнаружения", - событие вспыхнуло. Чем еще я задерживаюсь за последние несколько месяцев? Пимлико в Сент-Джеймс. И назад. Два-три раза в неделю. Как часто Берлину нужно было подтверждение, что да - вот где он работает, да - выходит каждый день, весь день.

"Срочно требуется разъяснение по первому сектору". Откуда ему было это узнать? Подойдите к Куинну и похлопайте его по плечу. - Извините... вы, ребята, не были сегодня утром на природе Па-де-Кале? Следуйте за ним в офис и спросите: "Что же тогда происходит с Нормандией?" Мультипликаторы работают над этим.

Он допил вторую чашку чая, решив, что день будет напряженным, и налил большую порцию из бутылки бренди, прежде чем упаковать ее в коробку. К утру он уже отказал себе в одном удовольствии, так что имел право на ограниченную выпивку.

ооо000ооо

Эдгар встал с четырех утра. Первоначальные отчеты были довольно хорошими, хотя американцы, вероятно, немного потрепали западные пляжи.

В значительной степени один из дежурных офицеров МИ-5.

- У Коньяка была ранняя утренняя тревога, сэр. Три звонка на домашний телефон с шести до десяти седьмого сегодня утром. Абонент повесил трубку после пары гудков.

Коньяк. Человек, доставивший им больше проблем, чем целые немецкие дивизии. Они знали, что он въехал в страну в начале 1940 года, и предполагали, что его задержание, как и всех остальных, - вопрос времени. Он был создан агентом Абвера. Один из лучших. Он был куплен в Вест-Энде в мае 1940 года в составе МИ-5, и были другие подтвержденные наблюдения в Манчестере, Ливерпуле и Глазго. Но они так и не смогли поднять на него руку. У него была вероятность исчезнуть, разреженный воздух и все такое.

Он приобрел почти заслуженное качество в кругах МИ-5, но, вырос с удачей со стороны Коньяка и выявил некомпетентность некоторых из его последователей, его способ. с женщинами. Эдгар внешности на одном из интервью с ними. Женщина лет сорока, чей муж был военнопленным на Дальнем Востоке. Коньяк прожил у нее пару месяцев в 1941 году, предполагаемое въехав к ней в качестве жильца. Она была совершенно одурманена им. - Я никогда раньше не был доволен мужчиной, сэр. Я бы сделала все, что бы он ни сказал, - призналась она, внимательно глядя на кружевной платок, который скручивала в руках, пока говорила. Она хорошо постаралась изобразить стыд, но нетрудно было увидеть страсть в ее глазах, когда она говорила о Коньяке.

Потом удача. В сентябре 1943 года они следовали за Куинном на работу, что было обычным делом, они делали это один или два раза в неделю, следили за ним и его женой. Человек, следивший за Куинном в то утро, который особенно хорошо держался за свою работу и имел возможность следить за кем-то очень давно, заметил Коньяка между ним и Куинном. Вместо того, чтобы запаниковать, как имеющиеся, и доступные Коньяку уйти, он раскрывается за Коньяком. Вернулся в дом в Хендоне, где у него была маленькая квартирка. После этого нужно было следить за Коньяком, который, в свою очередь, следил за мистером и миссис Куинн.

Эдгар предположил, что абвер был так доволен тем, что они получили от Сороки, что они подлили им коньяк, чтобы быть абсолютно уверенными, что она была там, где она сказала, и что Куинн то делает, что, по ее мнению, он делает . Так что, в свою очередь, МИ-5 следила за Коньяком, но всплыла ему продолжать. Он держал их достаточно задержанными, проверяя Куинн и Сороку, а затем слоняясь по барам второго и третьего дивизиона в Вест-Энде. Обычно везло, заметил Эдгар. Он предпочел вернуться к ним или резервировать короткий номер в гостинице, где менеджер был готов игнорировать заполнение формы в течение часа в обмен на двойную плату. Он редко брал одного из них к себе домой.

- Да, сэр, - сказал сотрудник МИ-5. "Те телефонные звонки в дом, очевидно, были сигналом для Коньяка, свяжитесь с Берлином. Почтовое отделение отследило, что звонки исходили из нескольких телефонных будок на станции Уэверли в Эдинбурге и вокруг него. Коньяк связался с Берлином около двадцати. Радисты триангулировали передачу по его дорогам в Хендоне, но Блетчли все равно перехватили передачу. Все еще работаю над финальной общественностью, но они считают, что это связано с Днем Д. Кажется, Коньяка сегодня внимательно присматривается к вам за мужчиной. Ссылка на первый сектор тоже. Блетчли работает этим над.

Эдгар нестабильно Арчибальду.

'Джон. Я думаю, вам лучше прийти поболтать. Я знаю, что мы не собирались этого делать, но я думаю, нам нужно будет сказать об этом Куинну сегодня".

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Лондон,

6 июня 1944 г.

Куинн мало что помнил о пути обратно в Пимлико. Он смутно оказался, как на водопаде полегчало, люди хлопали друг друга по спине, незнакомцы обменивались улыбками.

"Добрый день".

- Безусловно, не так ли?

"Не долго, теперь".

Проходя мимо Вестминстерского аббатства, он заметил постоянный поток входящих людей. Облегчение, которое люди проповедовали, ожидание окончания войны, было невозможно преувеличить, хотя до эйфории было далеко.

Оуэн Куинн не мог представить себя более подавленным. Шок, ошеломивший его с тех пор, как Эдгар заговорил с ним в парке, начал проходить. Его заменила кипящая ярость против несправедливости его за то, как была разрушена жизнь. Физические нагрузки при ходьбе были затруднены. Как это часто случалось во время стресса, у него начала болеть спина.

Как только он оказался на Олдерни-стрит, его шаг ускорился. Он вылезет из мундира, примет ванну и, главное, выпьет. Он думал о самолете Эдгара. Импульсы согласились с этим, альтернативы не было. Ему нужно было упаковать чемодан. По какому-то поводу, это приобретение его квартиры на несколько дней.

Он поднялся на возвышенность в дом, прикрыв дверь открытой для странного вида чиновника, который всегда держал котелок и жил в соседней квартире. Так что он сегодня тоже пришел домой пораньше.

Куинн зараженный стол в холле на наличие в Австралии. Высокая аспидистра, покрытая пылью, стоящая на страже над многочисленными счетами и рукописной корреспонденцией. Всего одно письмо для него, конверт с характерным почерком его матери. Его тема была бы знакомой ("... выглядит совершенно великолепно, как и сад перед домом ... поэтому, пожалуйста, Оуэн, постарайтесь приехать и навестить вашего отца и меня, ни один из которых не получает ничего ...").

Роджер. Так соседа позвонили. Он был достаточно полезен, когда они только въехали, даже испытали услуги собственного уборщика.

Был зарегистрированным вечером не арестованным до их первого Рождества, когда Роджер инспектор Натали и себя засыпал. Роджер, как показал, не пил. В случае возникновения, не алкоголь. Вечер чая с ячменной водой и немного твердого печения, видимо, испекшего мать Роджера. Они посоветовали другу. Двое мужчин и женщин следовали за Роджером, который придержал для них дверь. Куинн не видел их, но не придал это значение, в любом случае это был временный дом.

Он взбежал по лестнице так быстро, как только всплыли его спина и ноги. Он решил, что выпьет этот напиток как перед купанием, так и после него. Роджер тоже был позади него, что было странно - он не убился возле своей квартиры.

- Оуэн, ты в порядке? Роджер стоял прямо за ним. Он мог слышать, как люди поднимаются по лестнице. Оуэн эд.

- Не возражаете, если я войду, Оуэн? Прежде чем Оуэн сказал это, на самом деле, да, он возражал, Роджер протиснулся мимо него в портовой прихожей и прошел в гостиную. Оуэн стоял в холле. Двое мужчин и одна женщина, которые обнаруживаются за ними в доме, теперь стояли у входа в квартиру Оуэна, ожидая, пока коридор восстановится, чтобы они тоже могли войти.

- Проходи, Оуэн. Позвольте мне объяснить.

Роджер уселся в одно из больших кресел. Это было то самое место, в котором обычно сидел Оуэн. Это было то самое, на что он сидел меньше семи часов назад, когда проверял новости. Оуэн сидел в другом кресле. Никто не сидел в нем с тех пор, как Натали ушла. Он услышал, как закрылась его входная дверь и голоса в зале.

Роджер был довольно полным мужчиной с румяным фасадом и обильным отделением. Он заметно шел быстрее, чем обычно, потому что изо всех сил старается отдышаться. Его шея выпирала из тугого воротника, узел галстука скрывался излишками шеи. Он вытер мокрое лицо большим носовым платком.

- Могу я спросить, что, черт возьми, происходит, когда ты сюда врываешься?

В конце концов, у Роджера перехватило дыхание, чтобы внезапно заговорить, хотя это и прерывалось частыми паузами.

'Оуэн. Это не просто счастливое совпадение. Я ваш друг майора Эдгара, как и трое моих коллег, которые в настоящее время столпились в ближайшее время. Я въехал раньше, как раз тебя. Моя задача заключалась в том, чтобы присматривать за вами и вашей леди-женой. Убедитесь, что ничего странного не происходит. Я думаю, что мэр Эдгар вам разработает ваши планы на ближайшие несколько дней?

'Да.'

'Хороший. У меня сейчас две задачи. Во-первых, позаботьтесь о том, чтобы завтра, когда вы отправитесь в путь, наш новый друг поехал с вами. Очень важно, чтобы он видел, куда вы идете. Кстати, его кодовое имя - Коньяк. У него есть вкус к этому, так мне сказали. Сам не вижу в этом влечения, на самом деле грязная штука, но на самом деле очень много иностранных напитков так и есть. Где мы были? О да. Завтра. Улицы вокруг здесь будут хорошо обеспечены. Мы, что Коньяк придет сегодня вечером, чтобы проверить дома ли вы. Мы предполагаем, что утром он тоже будет наблюдать за вами. Собственно, мы на это и рассчитываем. Как только мы убедимся, что он там, вы уйдете. Вам не нужно думать, я буду здесь, чтобы сказать вам, когда и куда идти. Это ясно?

'Уже.'

"Великолепный".

'Но...'

- Подожди, Куинн. Моя следующая задача вообще несколько менее приятна. Нам необходимо тщательно обыскать квартиру, и я боюсь, что мой приказ состоит в том, чтобы удалить из этой квартиры любые следы вашей жены. Мне сказали, что из соображений безопасности. Я думаю, что майор Эдгар ее новый разъяснит... статус безопасности? Ну, из этого следует, что ему необходимо пройти по всем ее вещам, обнаружив? Все, что я боюсь. По-видимому, даже самый уязвимый элемент может иметь решающее значение. Не моя область, как это бывает, но мне сказали, что в наши дни они могут найти почти все, а! Я знаю, что это нехорошо, но мне сказали, что через языковое время часть может быть возвращена вам. Если хочешь, то есть. Мои коллеги в зале позаботятся об этом. У вас были какие-нибудь ценности?

"Некоторые украшения - немного. Серьги, ожерелья и способ помогли. Безделушки, правда, но я бы не...

'Очень хорошо. Я уверен, что в конце концов все ценное будет возвращено. А теперь, если вы не возражаете.

Оуэн провел следующий час, сгорбившись в кресле, так как все следы его жены были тщательно удалены вокруг него. Ему в руку положили большой стакан виски и снова наполнили его, пока двое мужчин и женщин методично пробирались по квартире. Он никогда не был представлен ни одному из них. Роджер суетился по квартире, раздражая остальных троих, которые, видимо, считали, что оказывают, и проявляя елейное внимание к Оуэну. ("Еще виски?? Бисквит? Поднимите Чайи ноги, старина ... ").

Ящики были опустошены, и каждый предмет прошел через них. Все, что имело отношение к Натали или его работе, сразу же помещалось в дело. Другие версии были проверены с Оуэном. Все документы тоже ушли в дело. Даже счет.

Оуэн сидел, сгорбившись, в кресле, сморщившись от отсутствия и покорности. Стакан виски был снова налит, и он начал чувствовать сильную усталость.

К тому времени, как они закончили, Оуэн боролся с желанием свернуться калачиком и уснуть. Он слышал, как Роджер сказал троим чемоданы в его квартиру по соседству. - Мы можем убрать их завтра, когда все будет чисто.

Роджер план объясни на вечер. Двое мужчин существуют с ним ("Не волнуйся, Оуэн, им будет хорошо в креслах!"), "чтобы быть уверенным, что все в порядке". Ты имеешь в виду, чтобы охранять меня, подумал Оуэн. Он устанавливается по соседству с женщиной ("Ей будет моя кровать! Я на диване").

Из кухни волшебно приготовленный ужин, и Оуэн принялся за него, пока два его защитника с аппетитом ели. Между ними не произошло ни слова. Разговор сводился к изредка тщательному замечанию ("перец... соль... еще воды?"). ванна. Ему не нравилось говорить, как его мать, но, несомненно, в то время, когда молоко стало уходить намного быстрее. Оглядев спальню, стало ясно, что теперь не осталось никаких продуктов, что Натали когда-либо растительна, не говоря уже о том, чтобы жить здесь. Фотографии свадьбы ушли вместе со всей ее одеждой, вместе с ее макияжем, украшениями, расческой, шелковистыми чулками, которые висели на внутренней поверхности дверцы их шкафа и наблюдалось обнаружение причесаться, когда она открыла ее, ее немногочисленные книги, даже подозрительные, неуловимый ее запах , который он время от времени улавливал, и у него перехватывало дыхание.

Если бы сейчас кто-нибудь пришел в квартиру и рассказал, что его когда-то здесь жила жена, то наверняка усомнились бы в его психическом здоровье. Она не исчезла, в одном множестве случаев.

Он разделся для ванны, собирая вещи. "Тебя не будет две недели, - сказал Эдгар. Максимум три. Вы будете в форме. Тогда не сложно упаковать. Последней вещью, которую он бросил в чемодан, была дорожная сумка для записок, которую Натали купила ему в ночь на день рождения. Он еще не использовал его, и она была раздражена. Он расстегнул сумку. Удобная вещица. Аккуратные отделения для его бритвы и помазка, дорожной зубной щетки, держателя для мыла, расчески, расчески. Подняв, он ювелирный грохот, исходящий из мыльницы.

Он закрыл дверь спальни ("просто раздеваюсь") и открыл мыльницу. Там было пусто, если не считать чего-то тяжелого, завернутого в папиросную бумагу. Полоска липкой бумаги размером пакетик на месте, но один конец оторвался, отчего пакет и дребезжал.

Он открыл ее. В папиросной бумаге была аккуратно завернута красивая брошь-камея, кремовая голова женщины с длинными локонами волос, вырезанная из черной раковины, на золотой основе. Он перевернул его. Прямо под булавкой было написано одно слово.

Тужур .

Всегда.

ооо000ооо

После ванны он сидел у открытого окна в своей комнате, шторы и затемнения были отодвинуты в сторону. Легкий намек на ветер проникал в комнату, но его влияние на удушающую жару было заметным. Было светло до десяти часов, но когда стемнело, он снова начал злиться. Его удивило, что после возвращения в квартиру он оказался скорее измученным, чем расстроенным или даже сердитым. Возможно, он все еще был в шоке. Он вспомнил, что оказался после того, как его спасли из моря. Усталость пересилила все остальные эмоции. На подконнике лежит открытая пачка "Сеньор сервис". Осталось всего две сигареты. Он выкурил восемь с тех пор, как вернулся в квартиру. Дорога снаружи была тихой, изредка возвращалась домой парочка, всегда одна чуть более пьяная, чем другая. Велосипедист. Две собаки тянут за собой пожилую женщину. Прихрамывавший надзиратель воздушной тревоги с ближним фонариком, который излучал желтый свет всего в футе или около того от него.

Так кто из вас Коньяк?

Один из двух его охранников осторожно добрался до двери, открыв ее до того, как Оуэн успел попросить его войти. Он несведущий поднос с большим стаканом виски, еще одной кружкой чая и тарелкой с печеньем.

Чай был немного слабее, чем раньше, больше оуэну, но все еще нравился горьковатый вкус частиц. Это было странно. Он снова обнаруживается на брошь-камею, поворачивая ее в полумраке, ощупывая каждый ее контур, изучая его в поисках подсказок.

Возможно ли, что брошь в футляр положил кто-то другой, кроме Натали? Он не может представить, кто. Он напряг свой мозг, чтобы увидеть, может ли он представить ее в любое время с брошью. Она сама написала toujours или специально написала? Неужели это слово уже было на броши? Вероятно, он мог судить, что брошь не была новой, но слово toujours выглядело свежо. Кремовая женщина выглядела так, как будто когда-то была белее, на золотой реверсе виднелись портовые царапины. Где-то в глубине сознания он вспомнил, как его мать и мысль обсуждали брошь-камею и заметили, что обнаруженные дефекты в скорлупе являются приобщением к свободе. Он предположил, что брошь была семейной реликвией, которую Натали, или как там ее имя, привезла с собой из Франции. По какому-то случаю она спрятала его, его желая, чтобы только он нашел. Он поднес его ближе к глазу. В самом верху реверса, в центре, были две большие опасности заглавные буквы. КТ? Он повертел брошь в руке. Cможет быть G, часть ее исчезла. Он подошел и поднес его прямо к ночнику. Это был G.G.T. Кем был ГТ? Это были настоящие истоки Натали? Или у ее матери - и если да, то была ли это ее девичья фамилия или фамилия по мужу? Или бабушка? Или тетя? По правде говоря, это мало что он сказал, но немного сблизило его с ней.

В какой-то момент брошь дала возможность получить надежду. Действительно ли немецкий шпион останется после себя в подарок на память? Возможно, она успокаивает его. Но потом он подумал, что, возможно, это был ее способ оставить один сувенир и ожидать, что он будет им доволен.

Он откинулся на спинку кровати, потянув дополнительную подушку напротив Натали, и сделал еще глоток чая, но решил от этого предпочтения. В любом случае виски всегда был случайм. Он поднял стакан с щедрой порцией виски. Как и брошь-камея несколько минут назад, она отражала угасающий свет. Он заметил странное явление. Мелкие белые кристаллы, плавающие на дне стакана. Их дюжина, и они закрываются, только если держать стекло на уровне глаз и прямо против света.

Он задумался, потом а понял. Усталость и даже спокойствие, которые он обнаружил с тех пор, как вернулся в квартиру, не были случайностью. Должно быть, он был под наркотиками. Бесконечные стаканы виски и горький чай. Они должны были сделать его послушным. Это гарантировало бы, что с легкостью будет в пределах того, что они задумали на следующий день.

Он поставил стакан с виски обратно на прикроватную тумбочку и положил там, став все более беспокойным по мере того, как сходил на нет эффекта того, чем его усыпляли. Ветер усилился, когда сгустилась тьма, и вместе с этим ему пришла в голову самая ужасная мысль, которую он отбросил как нелепую.

Он встал, чтобы закрыть шторы. Он забрался в постель. Ему нужен был хороший ночной сон.

Но сон оказался безнадежной перспективой. Страшная мысль, которая была у него прежде всего, грызла, сокрушала его. Он резко сел на кровати, полностью проснувшись.

Что же сказал Роджер ранее, когда вошел в квартиру?

- Я въехал как раз, чем ты раньше. Моя задача заключалась в том, чтобы присматривать за вами и вашей леди-женой. Убедитесь, что ничего странного не происходит.

Они переехали в эту квартиру в июне 1942 года. Два года назад. Но, по словам Эдгара, они узнали, что Натали была шпионкой, только после того, как она уехала во Францию. Это не имело смысла. Если они действительно не имели значения, что его жена была женой, то почему Роджер следил "за вами и вашей шпионкой-леди-женой" почти два года?

Кроме того, были и другие вещи, которые крутились у него в голове, когда они случались, и которые он проигнорировал. Возможно, теперь у них было правоподобное описание.

Счастливое совпадение ее попадания в Калькотт Грейндж; он так неожиданно сказал, что он не собирается в море, несмотря на заверения врачей до того момента; то, как Королевский военно-морской флот с таким пониманием относился к их отношениям и так любезно относился к их свадьбе, даже помогая найти им эту квартиру.

Он подумал, что это странно, хотя эта мысль, как и в случае с другими, никогда не отклонялась слишком далеко от его разума, что она разрешима выбрать одну из конспиративной квартиры в Холланд-парке. А потом тот факт, что в конце концов, легко забрать секретные документы и даже использовать свою жену в качестве неофициального переводчика. Даже тогда он был удивлен, что Арчибальд допустил это, тем более что это совпало с началом работ по высадке в Па-де-Кале.

Он распахнул дверь в затемненную гостиную, где двое охранников развалились в креслах.

- Приведите мне Роджера.

- Уже довольно поздно, сэр. Может быть, утром...

Низкорослый из двоих встал; он явно не спал. Он осторожно посадит куртку, осторожно засовывая в руку.

- Мне плевать, что уже поздно, я хочу увидеть его сейчас же.

Другой охранник встал.

- Очень хорошо, сэр. Просто говори тише, если хочешь. Не видеть, как ты беспокоишь соседей.

Через минуту вбежал Роджер, проникай в большой клетчатый халат поверх полосатой пижамы. Он недоумевал, в чем дело.

- Я этого не делаю.

- Что делать?

- Делать то, что ты хочешь, чтобы я сделал завтра. Я решил этого не делать.

- Боюсь, это не твой вариант, Оуэн. Я знаю, ты расстроен, но ты также устал. Хорошо выспитесь, и утром вы будете чувствовать себя хорошо. Будь хорошим парнем. Может быть, еще виски?

Куинн встал прямо перед Роджером, возвышаясь над ним. Один из охранников двинулся к нему, но Роджер жестом приказал ему сдержаться.

- Что такое, Оуэн? Какая разница? Поговорим в твоей?

Оуэн говорил. Не долго. Пяти минут захватил, чтобы убедить Роджера, что это выше его звания. Он открыл дверь спальни и обратился к охранникам.

- Мне нужно, чтобы вы пришли за майором Эдгаром и попросили прийти сюда. Это довольно срочно. Спасибо.

ооо000ооо

Эдгар прибыл в течение часа, слишком недовольным своим вызовом. Он сказал Роджеру и встретился с охранниками в квартире Роджера.

- Я так понимаю, Куинн, вероятно, содержит какую-то проблему? - сказал он с ожидаемым преуменьшением. Его смысл был ясен: лучше бы это не было пустой тратой моего времени.

- Как давно ты знаешь?

- Что известно, Куинн?

- Как давно вы знаете, что моя жена - немецкий шпион?

- Я говорил тебе в парке. Мы узнали об этом вскоре после того, как она уехала во Францию. Несколько недель назад.

- А до этого вы не знали?

"Нет".

- Не думаю, что верю вам, майор Эдгар.

-- Куинн, -- сказал Эдгар, -- прежнее раздражение, которое теперь стало поводом для гнева, -- не говорю о том, что я говорю. Ваше отношение граничит с наглостью и...

Куинн продолжал, не обращая внимания на Эдгара, его голос дрожал от гнева. - Я скажу тебе, что думаю, Эдгар. Я думаю, вы подозревали, что Натали была шпионкой. Я не уверен, когда вы узнали, но я начинаю думать, что вы, возможно, знали все это время, определенно до того, как я встретил ее.

- Не будь смешным, я сказал...

- Думаю, меня подставили, Эдгар. Думаю, я использовал как вашу часть хитроумного плана. Твой парень Роджер, он обмолвился ранее, что переехал в квартиру по соседству как раз перед тем, как мы въехали. "Чтобы присмотреться за тобой и твоей леди его-женой", - были слова. Зачем ему это делать, Эдгар, если ты тогда и понятия не имел, что Натали шпионка? Скажи-ка?

Эдгар ничего не сказал. Он сидел неподвижно, глядя на Куинну, как боксер, пытающийся пробиться на плотную оборону соперника.

- Видишь ли, Эдгар, мне кажется, ты рассчитывал, что я сначала буду в шоке, что, конечно же, и было. А потом, когда я вернулся сюда - ну, Роджер и его друзья были арестованы больше, чем официанты в "Савое", угощавшие меня чаем и виски. План состоялся в том, чтобы содержать меня в хорошем состоянии, успокаивать и успокаивать, не создавать никаких проблем, а? Так что, как только я это понял, я перестал принимать жидкое освежение. И тогда я начал мыслить более ясно, что произошла большая оплошность бедного старого Роджера. И знаете, что я думаю? Я думаю, вы все время знали, что Натали была немецким агентом. Я даже думаю, что вы знали об этом до того, как я встретил ее.

- И я скажу вам, почему я так думаю. Когда твои успокоительные начали действовать, я выбрал себя, почему я поверил тебе в парке? Почему я просто не встал и не сказал тебе убираться? Почему, несмотря на то, что вы не дали мне никаких доказательств, я в глубине души знал, что то, что вы сказали, вполне может быть правдой? Я вам почему. Потому что в глубине моего сознания были вещи, к которым я должен был обнаружить более подозрительно. Маленькие вещи. Например, то, что я так мало знал о Натали. Почему такой важный проект, как тот, над которыми я работал, был такой маленький офис и такую откровенно второсортную группу людей для работы? И почему мне разрешили взять работу домой? Мне, конечно, неудобно было это делать, но толку от этого не было, правда?

Эдгар начал было говорить, но Куинн поднял руку. Ждать.

- Так что я заключу с тобой встречу, Эдгар. Ты говоришь мне правду. Все. Тогда я соглашусь с твоим планом. Иначе я не играю. Вы можете арестовать меня, избить, посадить в чертов Лондонский Тауэр, мне все равно. Но я знаю, что вам нужно, чтобы я сотрудничал с вами, поэтому я думаю, что вам нужно собрать мне все.

- Ради бога, Куинн. Хватит вести себя как школьник, у которого отобрали биту и мяч. Это война, а не какая-то глупая игра, в которую вы сами решаете, хотите вы играть или нет. Я думаю, вы обнаружите, что должны...

'Да неужели? А что ты будешь делать? Таскать меня туда в наручниках? Это будет выглядеть хорошо, не так ли? Это убедит всех, кто смотрит. Скажи мне всю правду, Эдгар.

Куинн тяжело дышал через нос, скрестив руки на груди.

Эдгар откинулся назад и снял фетровую шляпу, которую носил с тех пор, как свою вошел. Он внимательно следит за Куинной. Возможно, он недооценил его. Там было больше стали, чем он мог себе представить. Он медленно повертел шляпу в руке, внимательно изучая поля и стряхивая с собой пушинку. Они не ожидали, что Куинн освоится так быстро. Грузоподъемный самолет для этого. Он должен был сказать ему. Если он не будет контролировать завтра - на самом деле сегодня позже, подумал он, взглянув на часы, - то эта точность запланированной операции провалилась, если не сказать слишком хорошо.

Он положил шляпу на столик перед ними и вернулся к Оуэну.

- Выдачи на баланс Нормандии - наш главный путь в Европу - наш единственный путь в Европу. В Па-де-Кале высадки не будет.

Молчание от Куинн, который выглядел ошеломленным. Его дернулась в голову Эдгара и осталась его в том же положении, брови нахмурились в замешательстве.

- Я хочу сказать, Куинн, что Нормандия была и всегда признавалась главным выбором для высадки. Па-де-Кале был попыткой обмануть немцев. Это все еще так. Нам необходимо, чтобы они как можно дольше считали, что Нормандия не является главной целью и что основные высадки будут в Па-де-Кале.

- Итак, все, над чем я работал...

"Все, над чем вы работали, является чрезвычайно важным случаем мошенничества. Я надеюсь, что со временем вы поймали, что тоже восприняли свою роль. Но, конечно же, все ваши планы не были нацелены на настоящее второе.

- Но для чего тогда?

- Я не могу делать вид, что это не самое сложное, Куинн. Благодаря вам мы смогли ввести немцев в заблуждение. Вы, если хотите, были невольным, но очень важным проводником для передачи неверной информации.

- Ваша жена была завербована во Франции перед войной как немецкий шпион. Мы не забрали ее, когда она приехала сюда. Мы обнаружили о ней только после того, как в 1941 году арестовали еще одного немецкого шпиона - бельгийца, как в Японии. Как вы знаете, в то время Натали работала в больнице Святого Томаса. К моменту времени, как мы о ней узнали, она уже подала заявление о переводе в военный госпиталь. На этой встрече у нас был выбор. Мы могли бы арестовать ее, но толку от этого было бы мало. Для начала у нас не было никаких улик против него - только слова нашего бельгийского друга. Или мы могли видеть, что она задумала, и для этого нам нужна была рука помощи. Поэтому мы наблюдаем ее перевод в военный госпиталь. Она оказалась в Кэлкотт Грейндж, где познакомилась с тобой.

"Мы знали, что она попросилась в военный госпиталь, чтобы получить прямой доступ к информации, которую можно получить в таком месте. Нам пришло в голову, что это дало прекрасную возможность ей возможность встретиться с кем-то, кто имел доступ к высшим разведданным. Нетрудно заметить, что вы говорите о сверхсекретном проекте военно-морской разведки. Даже вы не знали об этом. Нам не представилось труда устроить вам и ей встречу. Ей, так сказать, хочется с вами познакомиться, и мы знали, что и вам будет интересно, хотя совсем и по другим личностям.

- Мы устроили вас на работу в военно-морскую разведку. Поначалу работа была на достаточно низком уровне, и мы знали, что Натали не сможет узнать много о том, чем вы занимаетесь. Но идея заключалась в том, чтобы быть очень конструктивным и очень постепенным. Мы не хотели, чтобы немцы пронюхали, что все это может быть слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это всегда было из одного риска этой операции. Но к середине 1943 года мы хорошо спланировали вторжение в Европу, и ключевой частью этой операции была операция по обману, которая должна была убедить немцев, что вторжение Солнца не там, где оно должно было быть, если вы понимаете, о чем я. . Довольно рано было решено, что Нормандия имеет место быть. Немецкая оборона слишком хороша в Па-де-Кале. Там ждали; все, что мы перехватывали у них, говорили нам об этом. Так что мы просто сказали им, что они думают в любом случае. Если хотите, мы укрепили его для них.

Куинн смотрел в пол, как и все время, пока Эдгар говорил. закрыто, он закрывает лицо. Он грыз ноги.

- Как вы знаете, мы обнаружили, что вам удалось взять с собой кое-какие материалы. Довольно необычно, конечно, но это была лучшая вероятность того, что Натали получила информацию. Конечно же, она передавала его обратно в управление своего абвера в Париже.

- Естественно, я не могу вдаваться в подробности, но уверяю вас, что это была только одна часть обмана. Есть много других аспектов этого. Но что было важно, так это то, что немцы обнаруживают - и действительно получают - непротиворечивую историю, благодаря тому, что различные источники подтверждают друг друга. Если они знают, что агент А не имеет никакой связи, например, с агентом С, но оба говорят одно и то же, то то, что они оба говорят, вызывают доверие".

- Если... если это правда, то зачем ее отправили во Францию?

- Вишенка на торте, если хотите. Чтобы еще больше убедить немцев. Мы отправили сотни агентов, они обнаружили связь с сопротивлением. В ее случае она предполагает вторжение в Па-де-Кале. До случая утраты это то, что мы убивали. Сейчас они говорят, что главное вторжение все же будет в Па-де-Кале, что то, что происходит в Нормандии, на самом деле уловка. Если они поверят в это пусть, даже ненадолго, то сохранят свои силы в Па-де-Кале и отложат под крепление Нормандии. Тогда абсолютно необходимо, чтобы туда немцы получили это сообщение, поэтому мы отправили ее.

- А что будет, когда все закончится?

"Если мы доберемся до нее, она предстанет перед законом".

Несколько минут тишины, пока Куинн впитывал все это, насколько мог. Как бы ему ни хотелось поспорить с Эдгаром, в его словах было что-то, что имело смысл, как бы он не хотел этого. Несмотря на то, что он прожил с Натали полтора года, в глубине души он почувствовал, что никогда по-настоящему ее не знал. Вопросы, которые он постоянно задавал о ее жизни во Франции, ответы, которые ему ничего не запрещают. Времена, когда она казалась ненадолго отвлеченной личностью до такой степени, что казалась другим, только для того, чтобы вырваться из этого и вернуться к неизменному обращению. С другой стороны, ее принадлежность к не была служащей. Когда он вернулся домой, она была искренне рада его видеть. Она была страстной любовницей, он не мог вспомнить его много случаев, когда она отвергала ухаживания и часто подстрекала к занятиям любовью.

- Но ты обманул меня!

- К сожалению, мы это сделали. Мы должны. Это был единственный способ. Таким образом, у нас не было другого источника информации.

- Зачем ты мне все это рассказываешь, Эдгар? Что, если этим я что-нибудь сделаю?

Эдгар рассмеялся. - Говорю тебе, Оуэн, потому что ты настоял, раньше меня просто перебили, не так ли? Не уверен, что вам лучше знать, что вы осуществляете, невежество - это блаженство и все такое. Но что ты собираешься делать, Оуэн? Идти в полицию? Расскажите в газетах. Давай, старина. Идет война. Вам никто не поверит. Мы не позволим никому общаться с вами. Они решат, что вы сошли с ума. Все, что вы скажете, будет отвергнуто. Это никогда не лечится. Не правда. Жена работает у нас, уехала во Францию, больше о ней ничего не слышно. Бывает на войне.

- Но вы только что сказали, что если вы поймаете ее, она пойдет под суд.

"Я думаю, что я сказал, что если мы найдем ее, она предстанет перед надлежащей процедурой наблюдения. Если мы ее найдем.

- А если нет?

- Тогда это может быть лучше во всех отношениях. Смотри, Куинн. Я пошел на расчетливый риск, говоря вам сейчас; ты действительно не оставил мне альтернативу. Но нам нужно, чтобы ты играл с нами. Мы уверены, что они все еще следят за вами, и если это так, нам нужно, чтобы вы попробовали то, что они от вас ожидают. Возможно, вам было бы лучше продолжить рисовать карты, что и было первоначальным планом. Но вы все равно через несколько дней обнаружили бы, что никаких вторжений в Па-де-Кале не будет. Лучше так, мы говорим вам, в состоянии алкогольной зависимости. Мы в долгу перед вами. У вас есть все основания считать, что с вами плохо обращались".

- Но она обманула меня - вы меня обманули! Что мне теперь делать?

"Теперь приходит гнев", - подумал Эдгар. Давно пора.

"Ты живи своей жизнью. Смотри, Куинн. Никто не делает вид, что это приятно для вас. Но посмотрите на это с нашей точки зрения. У нас есть шанс в день "Д". Если это не так, мы можем попробовать снова. Мы должны использовать все имеющиеся в нашем распоряжении уловки, чтобы найти, что он не подведет. Вы, я боюсь, один из трюков. Вы преодолеете это. Военно-морской флот позаботится о тебе, сделай доброе дело. Просто поиграй с нами в мяч еще несколько недель. Ну давай же. Завтра насыщенный день. Попробуй немного поспать.

ооо000ооо

После ухода Эдгара Куинн накопил новую бутылку виски, чтобы быть уверенным, что выпьет неподдельный напиток. Странное спокойствие охватило его. Может, это было из-за виски, может, из-за ночной тишины, может, он все еще был в шоке. Вполне возможно, что это была комбинация всех трех. Но больше всего спокойствия исходило от решимости найти свою жену. Что бы ни случилось и сколько бы времени это ни заняло, он найдет ее, и брошь была первым шагом.

Один из мужчин в гостиной громко храпел; он может слышать, как другой шаркает вокруг.

Он забрался обратно в постель голым. Впервые с тех пор, как она ушла, он перевернулся на ее сторону тела. Он снова обнаружил, что он коснулся ее запаха на наволочке и поместил ее вмятины на матрасе. Он часто просыпался ночью и каждый раз смотрел на брошь-камею на прикроватной тумбочке, прежде чем снова заснуть.

Он проснулся в четырех часах на ее части тела и опирался, наблюдая, до первых признаков рассвета, когда снова заснул. Он думал о главном, единственном человеке, которого он и потерял. Он вспомнил последний тот разговор с ним, когда он решил, чем он хочет заниматься, когда старше, и тот ответил, что хотел бы играть в крикет за Англию, над чем дед рассмеялся. А потом он сказал, что хотел бы жениться на красивой француженке. Это действительно было то, чего он желал тогда. "Будь осторожен со своими желаниями", - был ответ его деда.

Эти слова вернулись, чтобы преследовать его сейчас.

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Лондон,

7 июня 1944 г.

Оуэна Куинна разбудил звук голосов, доносившийся из гостиной. В ту ночь он не спал больше часов. Было семь часов.

Он занял место в администрации, пока не разошелся стук в дверь. Был семьёй. Один из его охранников, за неимением лучшего слова, вышел с кружкой чая.

- Роджер предполагает, что нам, возможно, придется думать о переезде примерно через час, сэр. Снаружи никого не видно, но на всякий случай, чем обнаруживаются шторы, лучше обнаруживаются в холле. Не торопитесь, сэр.

Он не торопился. Проверил, не пропустил ли что-то еще, пил чай, собирал чемодан и читал новости. Это были хорошие новости. Накануне в Нормандии высадилось более пятидесяти тысяч солдат союзников, а также около двенадцати тысяч дополнительных средств. Именно последняя цифра произвела на него впечатление. Вы можете спланировать все в мире, но пока не поставите танк на берег, вы не будете знать, что происходит.

В восемь человек в гостиную вошел Роджер. Куинн был одет в форму, сидел в кресле и пил третью кружку чая. Рядом с его стаканом стояла бутылка талискера, которую дал ему Арчибальд, осталось выпить меньше четверти бутылки.

- Хорошие новости, Оуэн. Коньяк заскочил на своем байке. Быстро взглянул вверх и вернулся к Клэпхэму. И еще лучшая новость сегодня утром в том, что он вернулся в этот район, так что он говорит о себе именно так, как мы ожидали - теперь нам просто нужно дать ему приманку: вы. Мне еще раз посмотреть планы?

Он вышел из дома без четверти судьбы, после того как Роджер пробежал по плану. Исход был точно срежиссирован. Роджер уехал в свое обычное время без десятидесятилетия, хотя он пробирался окольным путем к назначению Оуэна. Один два из охранников Оуэна, чье имя, как он теперь узнал, был Эндрю, вышел из дома прямо перед, другой мужчина и женщина сразу за ним. Когда он запер дверь своей квартиры, пара уже ждала его на лестничной площадке. - Мы присмотрим за ключом для вас, - сказал мужчина, протягивая руку Оуэну. Он колебался, чем передал ключ.

Он остановился у подножия лестницы, один раз оглянувшись на дом, не уверенный, когда снова войдет в него, и не уверенный, что хочет этого. Это был приятный день. Просто погода для его поездки. Неся свой чемодан и идя немного медленнее, чем обычно, он достигает в пути. Через несколько минут он въехал на станцию Виктория с Бридж-плейс.

"Не торопитесь, когда доберетесь туда, Оуэн, - сказал ему Роджер. - Дайте Коньяку шанс догнать вас и сориентироваться. Иди и купи газету, посмотри на табло отправления - что-то в этом роде, а потом иди и купи билет. Первый класс. Что бы вы ни попробовали, убедитесь, что вы садитесь в поезд, который не собирается уходить. Не могу рисковать, что он теряет тебя.

На это было мало шансов. На станции толпились люди, более значительно задержанные, чем он ожидал. Под табло отправилась толпа, и небольшие, но шумные группы образовались вокруг любого члена персонала станции, сделавшей ошибку, остановившейся на месте. Проходя мимо одной группы, он услышал мольбу взволнованного билетного контролера.

- Если мы все будем кричать и рассуждать вместе, мы сегодня ничего не добьемся, не так ли? В сотый раз: большинство у наших рейсов на южное побережье серьезно задерживаются. Некоторые из вас, возможно, слышали эту новость. Это означает, что мы пускаем меньше поездов. Теперь, мадам, если хотите...

Куинн подошел к табло отправления. Сейчас было пять минут девятого. Было ясно, что задержки были на всех маршрутах, особенно на южном побережье. Некоторые услуги, кажется, полностью собраны. Следующий поезд в Дувр был назначен на 9:30, что было бы идеально, но это было заказано "задержать". Мимо прошел еще один встревоженный контролер, изо всех сил стараясь не задавать. Оуэн встал перед ним и определил о поездах до Дувра. Вокруг билетной кассы к нему присоединилась небольшая толпа, люди обнаруживали, что происходит. Он просто надеялся, что тот, кто должен был преследовать его, понял, что происходит.

- Поездов до Дувра пока нет, и я сомневаюсь, что в течение всего дня будут ходить прямо поезда, сэр. Если вы хотите попробовать свои силы, я бы поехал в Мейдстон-Ист и там проверил, что там происходит. Если вам повезет, вы получите соединение либо через Фавершам, либо через Эшфорд. Удачи, сэр.

Поезд собирался отойти от платформы номер три: облако белоснежного пара двигалось более или менее горизонтально в вестибюль приближался. Пронзительный свист охранника, крик " давай же !" и внезапный бросок к закрывающимся воротам. Канадский солдат поставил свою сумку и нежно погладил девушку, которую он обнимал рядом с Куинном, прежде чем поднять свою сумку и перепрыгнуть через ворота. Трое матросов поспешили мимо, приветствуя его при этом. На небольшой скамейке согнулась женщина с закрытым лицом. Рядом с ней стоял мальчик лет десяти. Он выглядел сбитым с толку; его рука неуверенно легла на ее вздымающееся плечо.

Куинн понял, что Коньяку будет трудно следить за ним в этом хаосе. Он медленно подошел к газетному киоску и встал в длинную беспорядочную очередь. Люди стремились проверить все, что могли, о дне "Д", и это контролировалось к наплыву газеты.

"Как я только что сказал джентльмену перед вами, сэр, у нас не осталось ни " Дейли геральд" , ни " Дейли мейл" . Daily Telegraph , очень хорошо, сэр. Да сэр?

Куинн купил один из последних экземпляров The Times . Он старался не оглядываться. "Избегайте искушения. Вы, конечно, не заметите Коньяка, но он вполне может обнаружить, что вы осматриваетесь. Просто действуй нормально.

Как и было показано, он дождался, пока у первого окна класса в кассе образования была небольшая очередь, и он пошел в нее.

- Пожалуйста, первым классом до Дувра. Снова следуя за природой, он тихо заговорил.

- Куда? - выбранный билетный кассир.

- Дувр, пожалуйста. Я понимаю, что мне, возможно, легко ехать через Мейдстоун-Ист. Это правильно? - повторил Куинн, на этот раз немного громче для клерка.

- Это должно быть Дуврский монастырь, сэр. Ни сегодня, ни до конца этой недели поездов в Дувр Марин нет. Безопасность. Вы поймете. Отправляйтесь в Мейдстон-Ист. Следующий поезд должен отправиться в десять часов. Вероятность, еще одна задержка вдобавок к этому. Платформа четыре, сэр.

Час спустя его втиснули в купе первого класса, когда пожилой локомотив вытащил со станции из восьми вагонов. Он сел в поезд, как только было объявлено, что он едет в Мейдстоун-Ист, но даже в этом случае ему не повезло, что он нашел место в спешке. В его шестиместном купе стояло даже три человека. Он заметил человека, очень похожего на Роджера, но в фетровой шляпе, которая была ему слишком велика. Мужчина протиснулся через переполненный коридор, мельком заглянув в свое купе. Оуэн открыла свою газету. Он заметил, что сегодня всего было восемь страниц. В наши дни было редкостью, чтобы было больше, чем это. К тому времени, когда его вытащили с приближением Виктория, он уже ответил на шесть подсказок в кроссворде "Таймс".

"Он пойдет за тобой", - сказал Эдгар накануне в парке. "Теперь немцы захотят узнать, является ли "Нормандия" уловкой. Будет ли основное вторжение через Па-де-Кале? Вот что их беспокоит. Вот мы и решили отправить тебя на море".

Эдгар и Роджер довольно подробно разъяснили его роль. Немцы считают, что Куинн участвовал в планировании второго дня в Паде-Кале, поэтому теперь они будут смотреть на его поведение после дня "Д", чтобы увидеть, соответствует ли оно этому. Немцы также полагали, что на юго-западе Англии собирается огромная армия союзников. Это будет армия, которая вторгнется через Па-де-Кале.

- ФУСАГ, - сказал ему Эдгар. "Расшифровывается как Первая группа армий США. Это четырнадцатая армия США и четвертая британская армия, по месту жительства, так считают немцы. Командовал генерал Паттон. Полностью вымышленный, конечно, за исключительный Паттона, хотя, я насколько понимаю, многие из высших начальств хотели бы, чтобы он был вымышленным. Хитрый парень, видимо. У нас есть все повторы, что его купили немцы. Некоторые из их агентов - теперь, конечно, работают на нас - нашли довольно много времени на юго-западе, обнаруживая соединения, танки, десантные корабли. Все место гудело от радиопереговоров. Базируясь вокруг портов Кента, короткая поездка в Па-де-Кале.

- Так что имеет смысл спуститься туда сегодня. Они будут думать, что основное вторжение неизбежно, так что ваш переезд в Дувр будет соответствовать их ожиданиям. Коньяк сможет следовать за вами в Замок и смотреть, как вы входите. Он не может идти дальше, но это не имеет значения. Мы предполагаем, что затем он вернется в Лондон и сообщит Берлину, что один из планировщиков Па-де-Кале перешел в FUSAG.

Двадцать четыре часа назад в его мире, естественно, все было хорошо. Затем он рухнул. Теперь, как поезд, ведомый по рельсам, вел его, почти не контролируя пункт назначения.

ооо000ооо

Коньяк гордился своим хладнокровием. Это всегда очень важное преимущество секретного агента. Сохраняйте спокойствие, делайте осторожные суждения, избегайте глупых ошибок. Сегодня утром его самообладание было полностью подтверждено.

Предыдущий день был достаточным. После утреннего волнения он спустился на метро в ночлежку в Клэпеме, откуда оставил свой большой чемодан, а взял такси до Виктории. Короткая прогулка, чтобы быть рядом с домом. Следуйте за ним на Дьюк-стрит, посмотрите, как он войдет, подождите пять минут, сколько он может рискнуть, а затем в последний раз верните такси в дом в Хендоне. Последняя передача в Берлине, сообщающая о том, что Куинн работает в обычном режиме, а затем собирает оставшиеся сумки.

Урегулировать арендную плату с мистером Фрейзером. Сутулая фигура его домовладельца открыла его дверь прежде, чем Коньяк закончил стучать в самом, несомненно, заглядывая в глазок, как он делал обычно всякий раз, когда открывалась входная дверь дома. Из-за слегка сгорбленной спины мистер Фрейзер казался ниже, чем был на самом деле. В его акценте был очень легкий след Шотландии, откуда он переехал много лет назад. Как всегда, он был простужен и постоянно вытирал нос скомканным носовым платком, который, возможно, когда-то был белым. Какими бы ни были намерения его домовладельца, они изменились. Мало того, что Коньяк велел залог оставить у себя ("Я уверен, что там будет странная царапина и треснутое блюдце"), он еще и сунул в его благодарные руки пятифунтовую банкноту ("На всякий случай, если кто-нибудь из моих подруг Если бы вы могли говорить им как можно меньше . поймает. Он оставил мистеру Фрейзеру фиктивный адрес для пересылки, а затем предпринял серию маршрутов на автобусе в Клэпхэм. Они сбили его с толку и, надеюсь, произведут такой же эффект на любого, кто последует за ним. В течение дня его время от времени ощутил сожаление о приступе: Стефани, как он теперь был уверен, было ее имя, была страстной любовницей - очень более отзывчивой, чем большинство женщин, встречавшихся в этой стране. Жалко, он мог бы повеселиться еще несколько дней.

Позднее той же ночью он поехал на велосипеде в Пимлико, поездка подтвердилась, когда он увидел характерный профиль Куинна у окна.

Вернулись туда в восемь часов утра. Хорошо, что в лабиринте дорог есть много укромных мест для ожидания. Углы улиц всегда были хорошими, пару маленьких кварталов, которые он мог бы обойти, естественно, что, если Куинн покинет свою квартиру, он не уйдет далеко к тому времени, когда найти за квартал.

Как обычно, вышел круглый офицер с рыжеволосой и в смешной шляпе. Куинн ушел без четверти судьбы, но сегодня был с чемоданом - и тоже не маленьким. Это было интересно. Он повернулся налево, а не повернулся или прямо, как обычно. Коньяк совсем не удивился, обнаружив, что они направляются в сторону Виктория.

Толпа на вокзале была полезной. Много открытий. Конечно, ему пришлось работать значительно усерднее, чтобы следить за Куинном, но это было не так уж сложно - его добыча была высокой, а его фуражка Королевского флота была достаточно характерной, чтобы быть очень полезной.

Он стоял в очереди рядом с Куинном. Лучший способ следовать за кем-то, как учили его много лет назад, - это не отставать от него все время. Люди слишком много внимания уделяют тому, что у них за спиной. Вы никогда не ожидали, что кто-то будет преследовать вас. Небольшой риск, если он доберется до билетной кассы раньше Куинна, но сегодня он голландский беженец, английский его бедный, так что его непонимание клерка может отсрочить дело достаточно долго, пока он не узнает, куда направляется Куинн.

Дувр. Он никогда не был там, хотя за последние несколько месяцев продолжил движение в Кент, чтобы узнать, что он может найти обо всех войсках союзников, собирающихся там для вторжения. "Многие из них" были сутью его докладов. "Повсеместно, черт возьми", как сказали бы англичане. Зато много безопасности. Там вначале нужно было быть осторожным. Это была его самая надежная личность.

Путешествие должно было занять менее двух с половиной часов, но к тому времени, когда они пересаживались в Мейдстон-Ист, а затем в Фавершаме, оно заняло у них большую часть четырех часов. Платформа была так переполнена. В последнем поезде из Фавершема в Дувр он оказался в купе рядом с молодым морским офицером. Он выбрал место прямо у двери, чтобы следить за своими передвижениями.

Очень понравилось. Танки, припаркованные в полях вдалеке, буквально сотни. Примерно в пяти милях от Дувра он заметил серьезные отклонения, установленные на железнодорожных вагонах, припаркованных на подъездных путях. Они были покрыты камуфляжем, и их было трудно обнаружить в воздухе. Всего он насчитал из пяти. Он выделяет все детали. Начальник станции объявил:

"Этот поезд останавливается здесь. Все меняйте пожалуйста. Довер Марин не обслуживается.

Даже если он сейчас потеряет Куинна - а его могла ждать машина - у него все равно будет о чем доложить сегодня вечером.

Он убедился, что прошел через пропускной барьер впереди Куинна, затем убил, чтобы зажечь сигарету. По всей видимости, станция сильно бомбили. Конец одной платформы был отгорожен, а одно из зданий построено в груду щебня. Куинн подождал возле станции, огляделся, взглянул на часы, взглянул на небо и дорогу в путь.

Станция находилась на вершине холма. Куинн спустился с холма в центре города, чтобы обнаружить дорогу у полицейского, а затем пошел дальше, на этот раз вверх по другому холму. Примерно через выходные после выхода со стоянки он подъехал к Дуврскому замку. Безопасность была очень высокой. Коньяк рассказал, что достиг конца своего пути. В отражении окна чайной он увидел, как Куинн прошел через барьер безопасности на дороге за пределами Замка, а оттуда через хорошо охраняемый главный вход, получил при этом приветствие. легкие зайти в чайную и чашечку отвратительного английского чая на тот случай, если кто-нибудь захочет узнать цель его прогулок в гору. Затем он вернется в Лондон.

К тому времени, как Коньяк вернулся на станцию Дувр-Приори, он устал. Было четыре часа, и на станции было тихо. Возможна дежурили трое полицейских, которые проверяли всех, кто туда входил. Это было бы слишком рискованно. Коньяк позаботился о том, чтобы снять пальто и шляпу, но ему все равно нужно было быть осторожным. Было бы трудно объяснить полицейскому, почему он приехал в Дувр меньше, чем на два часа, чтобы купить чашку чая ("Разве в Лондоне не продают чай, сэр?").

Он решил пройтись по пересеченной местности. Тебя, конечно, учили, но было примечательно, как заманчиво было не обращать на это внимания. Если вы находитесь в Манчестере и вам нужно добраться до Лондона, очень легко выбрать прямой маршрут. Но если за вами следят - а вы всегда должны предполагать, что это так, - то вы достигаете максимальной степени измельчения для тех, кто контролирует за вами, что с таким же успехом можно носить на обратной стороне табличку, говорящую, что вы работаете на абвер. Однажды Коньяк вылетел из Манчестера в семь утра и прибыл в Лондон только в сотни часов вечера. Четыре поезда и шесть автобусов. Три универмага прошли между автобусами и поездами. Трудно превзойти хороший универмаг за то, что в нем кого-то потеряли, с его лифтами, черными лестницами и мрачными коридорами.

Через дорогу была небольшая автобусная станция, и он направился туда. На одном из трех автобусов, которые в тот день указали какие-либо признаки того, что он собирается куда-либо отправиться, на табло назначения было написано "Сделка", а водитель только что за двигатель. это должно было быть сделано. Это было направление, противоположное влияние, куда он направлялся, но само по себе это было неплохо. Теперь он знает свою карту Британии лучше, чем она знает свою страну.

Он оплатил проезд и плюхнулся на заднее сиденье. Мать и две шумные девушки занимали большую часть задней стойки, и Коньяк предпочел сесть перед ними.

Они прибыли в Дил сразу после пяти. Когда они подъехали, они ждали еще один автобус, указывая пункт назначения Рамсгейт. Он по-прежнему будет ехать из Лондона, но оттуда он сможет сесть на поезд. В идеале он предпочел бы провести или около того часа в Диле, на случай, если за ним будут наблюдать, но было уже поздно, и он сел в автобусе.

Дорога заняла еще один долгий час. Автобус ненадолго отправился в Сэндвиче, наполнился людьми, а затем прибыл в Рамсгейт. Он прибудет прямо на вокзал. Ограниченное движение по этому маршруту по южному космодрому, которое было так очевидно утром, не рискованно. Ему лучше всего, как сказал ему человек в кассе, поехать в Чатем. Оттуда он должен сесть на прямой поезд обратно в Викторию.

Обратный путь сопровождался чередой задержек. Вскоре после того, как поезд покинул Чатем, он повернул на запасной путь, чтобы пропустить три поезда с экипажами и техникой. Он точно подсчитывает количество вагонов в каждом поезде и даже выбирает серийные номера танков. Он закрыл глаза, сохранился, борясь со сном.

Было около девяти тридцати, когда он вышел из теперь тихой станции Виктория, купив по дороге номер " Ивнинг ньюс ". Было еще светло, хотя ночь была не за горами. Он заметил четыре такси, ожидающих у стоянки, но знал, что должен сопротивляться искушению. Накануне ему повезло с такси. Две поездки на автобусе будут в четыре раза длиннее, но безопаснее.

Было четверть одиннадцатого, когда он добрался до ночлежки в Клэпеме. Он зашифрует свое сообщение и сделает его как можно кратче, хотя сегодня вечером было о чем вспомнить Берлину.

Он опустился на узкую кровать с засаленным покрывалом из фитиля свечей и легким наклоном к стене. Не то место, куда он мог бы кого-то вернуть. Ищи другое место. Он боролся со сном.

Он знал, что он хорош, вполне возможно, лучший, поэтому он так долго выжил. Судя по тому, что он смог собрать, он был из восприимчивых агентов, все еще обнаруживаемых в Британии. Может быть, теперь, когда женщина была во Франции, он был обнаружен, кто остался поблизости, хотя он подозревал, что у него, возможно, где-то там был радист и, конечно же, кто бы ни звонил по телефону накануне. Сегодня он был осторожен, как всегда. Но в глубине души он знал, что рано или поздно его поймают. Полицейскому повезет, иначе он ошибается. На обратном пути он так утомился, что не хотел даже думать о том, что случилось бы, если бы его целью была полиция в Диле или Рамсгейте, или если бы какой-нибудь назойливый кондуктор поезда решил помешать.

И все для чего? Германия собиралась проиграть войну. Даже с учетом пропаганды союзников вечерняя газета ясно дала понять, что вторжение в Нормандию пока кажется самым простым.

Что тогда?

Куда он пойдет?

Сдаст ли его кто-нибудь в абвере во время допроса?

И стоило ли оно того?

Первые несколько лет, конечно, так и было. Тогда он был верующим. Но теперь это был просто вопрос выживания. Возможно, пришло время поставить себя на первое место. Подумай об итогах на дату. Он обнаружил появление из-под тела. Спросите меня, стоило ли оно того, когда меня выводят из камеры смертников. Спроси меня, стоило ли оно того, когда они набрасывают петлю на мою шею. Спроси меня тогда.

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Па-де-Кале

, 5-7 июня 1944 г.

Джеральдин вышел из дома на окраинской деревне, где они слушали передачу Би-би-си. Комендантский час был в самом разгаре, поэтому они охраняют велосипеды в доме и возвращаются в свой коттедж Джин по крытой тропинке позади дома. Это вывело их на проселочную дорогу, которую они должны были пересечь, прежде чем войти на кладбище через задние ворота. Кладбище было защитно обернуто вокруг церкви, лунный свет высветил некоторые надписи на надгробиях. Они пересекли кладбище, мимо унылого мемориала с большим крестом наверху, на которые металлическими буквами были выведены имена двадцати пяти жителей деревни, павших в Великой войне. В менее спокойных моментах она обнаруживается, как они вызывают нарушение иммунитета. Мемориал даже стал сниться ей во сне. Каменные ангелы, украшавшие надгробия, выработали привычку прилетать в ее сны, быстро прибывать и неохотно уходить, как нежелательные из гостей. Она едва могла спать по ночам из-за шума, который они издавали в оконное стекло. В эти дни, когда она ходила на кладбище, она все время смотрела вниз, изо всех сил стараясь избегать преследующих взглядов. Когда она была совсем маленькой, отец взял ее на кладбище, где были похоронены его родители. "Здесь люди, - говорил он, указывая на статуи и могилы, - они единственные, кто знает обо всем , что происходит". Ей голосось почти двадцать пять лет, чтобы обратиться в это.

Вдалеке было слышно пение павлинов на территории замка, когда они вошли в Импас-де-л'Эглиз и в коттедж Жана.

Шторы в гостиной были плотно задернуты, и они сидели вокруг стола в темноте, если не учитывать полосы бледного света, проникавшей через полуоткрытую дверь, ведущую на кухню. Жан налил два бокала вина.

- Что нам теперь делать, Джеральдин?

Когда она впервые встретила Джина, она увидела его не более чем мальчиком, подчинялась ей, ищущим ее одобрения и наслаждалась присутствием женщин в доме. В другое время он был мужчиной, и вскоре он был человеком, и когда они были ночью в поле или в лесу. Он никогда не паниковал и проявлял редкое мужество. Она никак не могла предугадать, если Джин, с предметами она разговаривает, Джин-мальчик или Джин-мужчина. На случай, когда она встала на ночь, чтобы использовать стакан, и увидела Джина в своей комнате, вытирающегося полотенцем. То, что нервировало ее в ту ночь, не было вида Джина, а воспоминаниями о том, что она видела его таким, как Оуэн. В ту ночь она входит в должность, не естественно, от чего бы не отказалась ради возможности передать с ним всего одну беспокойную ночь. К тому времени, как рассвет пробился к красивым занавескам, она пожалела, что не провела ночь с каменными ангелами.

Теперь он был мальчиком Джин, полагая, что он знает, что делать.

- Вы слышали сообщение сегодня вечером. План Грин, железные дороги. Завтра нам нужно будет связаться с Лондоном, так что можно использовать перенос. Когда мы будем знать, когда мы должны начать саботаж. Они также предоставят нам дополнительную информацию. Нам нужно поспать, Джин, вторжение может начаться очень скоро. Это может даже начаться прямо сейчас.

Никто из них не спал хорошо в ту ночь. В Па-де-Кале тоже мало кто это сделал. Самолеты союзников над головой беспрестанно летали. Звук разрыва бомбы в мембране Булони и дальше на север были оглушительны. В какой-то момент Джин постучала в ее дверь и указала, нужно ли им что-нибудь делать.

- Например, Джин?

- Может быть, стоит отправиться в горы, если союзники придут сегодня ночью, им понадобится помощь.

"Мы остаемся здесь; попробуй уснуть.

Он колебался в дверях. На один напряженный момент она наверняка задалась, собирается ли он войти. Она не могла рисковать этим.

На следующее утро Пьер заехал домой. Ходили слухи, что началось вторжение союзников, но намного дальше на запад, возможно, в Нормандии. Священник сказал, что некоторые из собранных встречаются, что произошло в британских десантниках. Несомненно, были и другие сообщения о том, что генерал де Голль уже марширует по Елисейским полям. Триколор летал над ратушей в Булони?

- Мы снова встречались сегодня вечером. К тому времени мы будем знать, если что-то случилось. А пока мы живем как обычно. Я хожу в школу, Джин, на ферму. Джеральдин, иди на фабрику.

На дороге в Булонь и в самом городе было больше блокпостов, чем обычно. На каждом блокпосту дежурил как минимум один дополнительный солдат. Один солдат, изучавший ее карточку на последнем блокпосту перед фабрикой, выглядел не старше восемнадцати. Его шлем был великоват, но что было особенно заметно, так это то, что руки дрожали, когда он достиг удостоверения личности, прежде чем поднять его вверх ногами. Джеральдин улыбнулась ему в ответ, и он выглядел так, словно вот-вот расплачется от благодарности.

Она увидела вдалеке клубы дыма, поднимающиеся над портом, и проехала мимо одного квартала, который за ночь превратился в руины. Но если вторжение и началось, то не в этом районе. Вне обычных звуков города, не было никакого шума и активности, она ожидала бы от вторжения. Но закодированные на Би-би-си сообщения были очень четкими. Вторжение уже должно было начаться.

Какофония заводского шума разговора. Кроме того, ее было трудно слушать, что всегда было преимуществом в ее мимолетных разговорах с Франсуазой.

- Вы что-нибудь слышали?

- самые те слухи, которые все слышали. Филипп говорит, что по Би-би-си передали, что второе началось, но никто ничего не слышал и ничего не видел.

Через час прошел Франсуаза, слегка прижав ее к скамейке. Джеральдин не подняла головы, продолжала собирать вилку и закончив, пошла в туалет. Франсуаза мыла руки, они теснее прижались друг к другу. Франсуаза открыла кран, чтобы приглушить голос.

- Один из водителей только что вернулся из Кале. Он говорит, что немецкое радио сообщило о крупном содействии союзников в Нормандию - на основе материалов. Они говорят, что их войска успешно обороняются.

- Они бы сделали.

"Конечно, они бы не сообщили о чем-то, если бы это не произошло. В этом случае это было второстепенное событие.

'Я тоже так думал. Еще может быть. Это может быть попытка обмануть немцев - заставить их отвести свои силы из района".

- Посмотрим сегодня вечером.

В обед Джеральдин вышла, сказав Франсуазе, что собирается поехать в город, купить хлеба и узнать, не думает ли ей разузнать какую-нибудь информацию. В квартале от фабрики она направилась, спешилась и встала на колени у дороги, чтобы завязать шнурки. Мимо проехал открытый грузовик с солдатами. Она привыкла к тому, что ее окликают, но этот грузовик проехал молча, все солдаты сурово смотрели вперед. Уверена, что никто не смотрел, она пошарила под седлом и действительно обнаружила там записку. Ланге была на связи, она не удивилась. она взглянула на него и поспешила на встречу.

Она прошла мимо пекарни, заметила меньшую, чем обычно, внезапно и неожиданно, чтобы купить хлеб, радуясь, что вспомнила свой купон.

Церковь Святого Николая находилась на полпути между Hôtel de Ville и почтовым отделением. Единственное одно здание вокруг церкви уцелело. Женщины сгорбились в щебне, копаясь в Германии, как будто это было время сбора урожая, не совсем понятно, что они ищут. Было время, когда вы могли бы увидеть церковь издалека, но верхняя половина шпиля исчезла во время рейда RAF в мае. Каким-то чудом все витражи каким-то образом остались нетронутыми, и церковь до сих пор функционировала, отметая нарушения как устраняющие неудобства.

Хотя он, как опытный человек из Абвера, менял места встреч, это было очень важное место встреч Георга Ланге. Ему нравилась смесь шума и тишины и контраст между потрясающими людьми разрушениями и великолепием архитектуры, повергавшим их в трепет. Люди пришли в церковь, чтобы помолиться, или укрыться, просто или посидеть несколько минут. Некоторые пришли с друзьями. Многим, без сомнений, нравилось верить, что его святость давала им временный иммунитет от войны, даже если они знали, что это выдумка.

В обеденное время церковь была занята, но не переполнена - в Нотр-Дам в центре города народу должно было быть больше. Ланге сидел на сьекам перед церковью, капитан. Он позаботился о том, чтобы не сидеть вокруг него, и никто не сидел на ближайшем к проходу, очевидно, в глубокой том молитве. Немногие сочтут себя способными побеспокоить его и попросить пропустить. Джеральдин закрепилась в ряду позади него, слева от него.

Она перекрестилась и, вероятно, тоже участвовала в молитву. Ланге откинулся на спинку сиденья, стараясь осматриваться. Рядом с ними никого не было.

- Вы слышали новости? Союзники высадились в Нормандии. Многие из них прорвались. Их десятки тысяч. Это не Дьепп.

- Значит, это основное вторжение?

Ланге обернулся, глядя прямо в глаза с едва заметным намеком на очень короткую улыбку.

- Именно это я и надеялся, что вы нам расскажете. Он повернулся к алтарю, где пожилой и тучный священник в грязной рясе ковылял с помощью палки, грозившей в любой момент сломаться. Он взял подсвечник и скрылся за занавеской, выпустив пыль из-под дождя.

"Информация, которую вы нам дали, была очень четкой - основное вторжение будет в этом секторе. Вполне вероятно, что это все еще так и что вторжение в Нормандию - это всего лишь диверсия, но нам нужны более подробные сведения. Я не могу сказать вам, каково это сегодня. Одни генералы хотят перебросить войска отсюда в Нормандию прямо сейчас, другие думают, что это ловушка. Фюрер убежден, что основные силы союзников все же высадятся в Па-де-Кале. В одну минуту они хотят, чтобы я вернулся в Париж, а в каждую минуту я должен остаться здесь. Вы очень важны для нашей разведки, надеюсь, вы понимаете это. Каковы ваши инструкции?

"Одно из закодированных сообщений значимости было для нашей группы. Мы Plan Green, что означает, что мы должны саботировать железнодорожную систему. Видит бог, мы достаточно часто проверяли великолепные места. Мы должны связаться с Лондоном сегодня вечером, тогда мы должны получить более подробную инструкцию. Мы идем к хижине дровосека в лесу. Вы можете сделать так, чтобы патрули держались подальше от него?

"Это так сложно. Я не смог узнать истинную причину, по которой я здесь. В гестапо просто думают, что я здесь для большей части разведывательных, но они подозревают. Они знают, что я работаю агентом, они не полные дураки. Ты же знаешь, что это для мальчиков. В них нет тонкости. Они просто арестовали всю камеру. Они бы испортили компрессор. Здесь командует гарнизоном генерал-лейтенант Хайм. У нас есть общие друзья во Франкфурте. У него есть представление о том, почему я здесь. Я поговорю с ним во второй половине дня и предложу, чтобы вечером он выставил дополнительные патрули на береговую линию. Это было бы слишком рискованно просить о чем-то большем. Вам просто нужно быть очень осторожным. А Сорока?..

"Да?"

- Я не хочу, чтобы вы взрывали железнодорожные пути, переводите?

- Я понимаю, но нам показано атаковать железнодорожные пути. Как это будет выглядеть, если мы этого не сделаем? Я тот, кто прошел обучение. Если мы не совершим захват, у группы возникнут подозрения".

'Я знаю. Вам легко быть умным. Но если гестапо узнает, что один из моих агентов взорвет железную дорогу, это даст им все необходимые оправдания. Как бы то ни было, они хотели бы встретиться с вами. В любом случае, мы не можем рисковать испортить железные дороги. Они нужны нам для перевозки транспортных средств и снаряжения. Это лучший способ вождения танки. Мы не должны стрелять себе в ногу. Увидимся завтра в то же время. Нотр-Дам. Ланге уже встал. Проходя мимо, он пришел по ее багету и выбросил.

ооо000ооо

Булонский лес лежит к северо-востоку от деревни, через ряд полей, поднимающихся вверх. Из самой деревни виднелась первая полоса берез и ясеней, ночью лес производил впечатление огромной черной тучи, спустившейся на землю. В лесу было несколько небольших дорог и тропинок, но его размеры вмещали в себя безопасность. Немецкие патрули очень редко выходили за пределы дорог и путей. Вам нужен был жизненный опыт леса, такой как Жан и Пьер, чтобы найти дорогу в темноте. Всего в нескольких ярдах от деревьев тропы стояли неправдоподобно близко друг к другу, а подлесок густо покрывался ежевикой и папоротником.

Четверо из них ушли в лес в ту ночь, шестого июня. План выполнен в том, чтобы путешествовать парами, выбирая разные маршруты к управлению назначения. Джеральдин поедет с Жаном, Пьером с Люсьеном. Как только они встретятся, Джин и Люсьен установят антенну, а затем разойдутся, чтобы стоять на страже, в то время как Джеральдин и Пьер присмотрят за перемещением. Это всегда было случайно. К риску перехвата их передач добавлялась постоянная опасная опасность патрулей. Они предмутируют необходимые меры воздействия: преобладание короткой дозы, изменение скорости, если она будет продолжаться более пяти минут, а затем быстро продемонстрироват оборудование, как только она закончится.

Немцы почти наверняка перехватят передачу, а затем триангулируют ее местонахождение, но если все пойдет по плану, то к тому же времени, когда немцы прибудут в лес, группа благополучно попадет в деревню. Вероятность обнаружения либо случайно наткнувшегося на них прошедших мимо патруль, либо в ту ночь в этом районе оказалась мобильная группа обнаружения.

Они встретились в заброшенной хижине лесорубы на месте, которое когда-то было небольшой поляной в центре леса, вдали от каких-либо следователей. Хижина не использовалась много лет, но это было хорошее место для встречи. Поляна уже заросла, и лес начал процесс освоения потребляемого участка земли.

Тусклый лунный свет в ту ночь изо всех сил пытается проникнуть сквозь полог леса, и по небу пронесся устойчивый поток облаков. В лесу было так темно, как Джеральдин помнила. Она и Джин ждали с подветренной стороны хижины двух других. Она вздрогнула. Инстинктивно он обнял ее. Она подошла ближе к нему, положив ладонь на его грудь. Он уже собирался заговорить, когда молча подошли к другим. Краткий разговор. Пьер знал каждую пядь леса. Им предстояло пройти пять минут на восток. Природа там была очень густой, но было несколько деревьев, по развлечениям было свободно взбираться.

Найдя место, Пьер и Джеральдин приготовили рацию. Жан снял куртку, привязал антенну к задней панели и с помощью Люсьена забрался на дерево, опустив кабель, чтобы они могли присоединить его к разъему. Все они были вооружены автоматами Стена. Пьер и Джеральдин кладут свои вещи на землю рядом с ними. Джин и Люсьен разошлись веером по обе стороны. Через несколько секунд они скрылись из виду.

Пьер ненавидел это дело. Он предположил, что они прошли проверку на то, что сообщения будут получены через Би-би-си, но признавал, что были времена, когда им нужно было связаться с Лондоном. Как только они установили контакт, он посветил фонариком на часы. Было одиннадцать источников три. Если бы они все еще передавали в одиннадцать восемь, им необходимо было бы изменить частоту. Немцы могли определить вероятность смерти до десяти лет. Это должно быть достаточно безопасно. Его беспокоили фургоны с мобильными приемниками.

Джеральдин сильно постукивала по клавишам азбуки Морзе и записывала ответ в блокноте, который Пьер использовал фонариком. Одиннадцать начал восемь он просигналил - необходимо изменить частоту. Она поднялась вверх: еще одна минута. Через три минуты она сняла наушники и отключила передачу. Пьер тихо ухнул, и через минуту к ним присоединились Жан и Люсьен.

Пьер Эд Джеральдин.

'Что они говорят?'

"Основное вторжение по-прежнему будет существовать в этом районе. Скоро. Мы должны быть терпеливы. Они хотят, чтобы мы начали саботаж.

Через пять минут антенну разобрали, а получили упаковали. Его закапывали ближе к рельсам, и Люсьен утром забирал на машине своего тестя.

Пьер и Люсьен ушли первыми, выбрав самый прямой путь обратно в деревню. Джеральдин и Джин молча стояли, прислонившись к деревьям. Они ждали три минуты, а затем усмотрели в другом экземпляре, который уводило их к северу от леса, сначала подальше от деревни. Затем они огибали лес за пределами леса, стараясь оставаться в пределах линии деревьев. Они должны вернуться к первой половине ночи. Джеральдин часто споткнулась в подлеске и упала. Она привела к тому, что Джин поднял ее, и он продолжал ее удерживать.

Возможно, из-за этого или, возможно, из-за того, что облачный покров Возможно, стал более густым, пока не стало слишком поздно. Они приблизились к одной из троп, протянувшихся через лес. Обычная процедура заключалась бы в том, чтобы остановиться далеко от пути, и Джин ползал бы вперед, пока он не мог бы видеть его должным образом. Если все будет чисто, он даст сигнал Джеральдине идти вперед, она перейдет дорогу, а Джин прикроет ее, а он последует за ней, а она прикроет его.

По какой-то причине они наткнулись на дорожку, чем раньше ее заметили. Они случились только тогда, когда Джеральдин оказался на трассе, Джин сразу за ней. Было слишком поздно. Немецкий мотоцикл и коляска были припаркованы на другой стороне трассы, не более чем в пяти ярдах от них. Спиной к ним, закуривая сигарету, стоял солдат. Джин и Джеральдин замерли. Жан сделал реверсивный жест руками. Они отодвигались назад под прикрытием деревьев и прятались. В этот момент солдат вернулся на середину пути и небрежно вернулся к ним. У них было преимущество в том, что они получили его удар за две или три секунды до удара. В ту секунду, когда он оказался там, шеломленный и прикованный к отравлению, на мгновение не в силах среагировать, они оба бросились на него. Джин бросился на солдата, ныряя ему в бедро и используя свою скорость и инерцию, чтобы сбить его с ног в регбийном захвате. Винтовка солдата упала, когда он перевернулся. На земле солдат и Джин боролись. Солдат был исключен и попался мужчина. Как только он оправился от предполагаемого шока, он, видимо, восстановил свои силы и проложил себе путь на Джин, прижимая его к пыльной земле. Он потянулся к кобуре.

- Помогите мне, - позвал Джин.

Из-за пояса Джеральдин вытащил стандартный нож ЗОЕ. Единственный раз, когда она использовала его ранее, был на соломенном манекене в сарае в Линкольншире. Теперь она вонзила его в спину солдата. В тот момент ее поразили две вещи. Во-первых, ничтожно маленькое количество костей, в которых вонзится нож. Она думала, что он просто войдет внутрь. Вторая была кровь. Должно быть, она попала в артерию, потому что из нее брызнул фонтан крови.

Когда это произошло, Жан бросил солдата и прижал его руками к шее. Он держал их там, крепче сжимая. Глаза солдата, казалось, увеличились вдвое, и в каждой черточке его лица отразился ужас. Даже в темноте она могла сказать, что он синеет.

- Осторожно, будет еще один, - выдохнул Жан.

Она обернулась. Конечно. Мотоцикл и коляска. Их было бы двое. Другой приблизился к ней. Должно быть, он пошел в лес, чтобы ходить в туалет, потому что теперь он выбегал, его штаны болтались на бедрах. Одной рукой он пытается их удержать. Джеральдин бросился на него с ножом, но он парировал ее удар, и нож заскользил по дороге. Она вспомнила, что, должно быть, опустила свой Стен-пистолет, когда достала нож. Солдат поднимал к нейтронной винтовке, его штаны теперь были прекращены до щиколоток, а сенсор был на спусковом крючке.

Пуля, которая, как она думала, убила ее, попала сзади и в будущем второго солдата рухнула на гусеницу. Она обернулась. Одно колено Жана крепко вцепилось в горло уже неподвижного солдата. В его руках был автомат, из которого он застрелил второго солдата как раз перед тем, как выстрелил в нее.

Он заразился пульсом первого солдата и подошел к ней. Теперь она стояла на коленях на дороге, исчерпав всю свою энергию. Он поднял ее, прижав к себе. В этот момент он вскрикнул. Второй солдат бросился на Джин. Должно быть, он нашел свои ножи Джеральдины и, несмотря на раны, смог атаковать. Джеральдин схватил автомат Джин. Солдат и Жан были в отчаянной борьбе. Она прицелилась, но в темноте было трудно разглядеть, в кого она целится. Она подошла к ним вдвоем, держала пистолет у спины солдата и нажала на курок. Его тело приглушило шум, и он рухнул на рельсы, из-под его тела вытекла темная лужа.

На мгновение она испугалась, что тоже ударила Джин. Его плечо было в крови, но он вылез из-под второго мертвого немца. Это было ножевое ранение.

- Быстро, - сказал он. - Мы должны их переместить. В настоящее время.

Они поймали каждого солдата как можно дальше в подлесок. Их будет трудно найти ночью, и у них будет достаточно времени, чтобы вернуться в деревню. Но след был залит кровью, и в любом случае собаки скоро их найдут. Потом мотоцикл и коляска. Они вкатили его в подлесок на другой стороне тропы, но не смогли продвинуть его дальше, чем на пять ярдов, прежде чем подлесок не сделал возможным дальнейшее движение. Они идут в минуту или две, натягивая на него ветки и кусты. Он мог почти прикрыть его в темное время суток, но в первых лучах солнца поисковые группы легко его заметят. Джеральдин заразился рану Джин. Нож пронзил переднюю часть его адвоката, но это не выглядело слишком серьезно. Она дала ему свой шарф. "Держите это прижатым к нему".

Было почти час дня, когда они прокрались в доме утром 7 июня. Через несколько часов весь район будет заполнен поисковыми отрядами. К счастью для них, они убили солдата на тропе восточной окраинской леса, которая ушла в сторону Булони. Другие деревни были ближе. Не было бы ничего, что связывало бы нападение с этой деревней. Они пошли наверх. Оба они были заражены грязью и кровью. Сначала нужно было разобраться с Джин. Он сел на свою кровать. Занавеска в его комнате была очень плотной, так что они могли рискнуть зажечь лампу. Даже в тусклом свете она могла сказать, что он был бледен.

'Сними свою рубашку.'

Он снял рубашку. Рана перестала кровоточить, но ее нужно промыть, чем прежде она может сказать, нужно ли накладывать швы. Она беспокоилась, что ему может понадобиться медицинская помощь. За пару лет до этого был застрелен врач из близлежащего Искеса помощь раненому резистенту . Из ванной она принесла миску с холодной водой и губку. Импульсы сжечь свою одежду. Она промыла рану, а затем намазала ее из маленькой аптемазочки, которую нашла в ванной. Она положила на рану подушечку и велела ему придержать ее, пока она не найдет что-нибудь, чтобы удержать ее на месте. Рана не казалась слишком серьезно. Настоящей заботой сейчас можно было бы ожидать, что он не заразился.

Приоритетом было удаление всех следов грязной одежды. Если немцы обыщут дом за домом, они родятся грязными и окровавленными. Она расслабляет спокойствие. Когда Ланге поймал, что произошло, он придет в ярость, но у него не было другого выхода. Самым важным было сохранить ее прикрытие. Она опустилась на колени, развязала ботинки Джина и сняла с него носки. - Тебе нужно снять штаны, Джин. Он не мог сделать этого, все еще держали повязку на ране, поэтому она расстегнула его ремень и брюки, чем прежде вытянула их. Она вытерла грязь и кровь с уже пораженного тела губкой. Небольшая куча грязной одежды теперь лежит на полу рядом с его кроватями. Когда она обернулась, Джин натянул покрывало, чтобы прикрыться.

ооо000ооо


Па-де-Кале, 7 июня 1944 г.

Той ночью ее разбудил приглушенный фон новых бомбардировок. На этот раз они звучали не так близко, как Булонь, но это создавало странный и стойкий фон. Она вспомнила, что должна что-то сделать с одеждой. Она связала их в узел и спрятала на чердаке. Они пережили случайный обыск дома, но ничего более надежного. Жану легко взять их с собой на работу и уничтожить. Она знала о машинах, несущихся по деревне, что было необычно в это утреннее время. Велись поиски пропавших солдат.

Утром она заразилась плечом Джин. Это не произошло больше, чем скользящий удар. Она еще раз почистила его и сделала. Он был бы в порядке.

Они спустились вниз завтракать. Жан приготовил кофе, и они молча сели за стол. Ни у кого из них не осталось хлеба с джемом. Вчера Жану исполнилось девятнадцать лет, и они отметили его, убив двух немцев.

Пьер зашел по пути на работу. Он прокомментировал количество немцев на дороге, и они рассказали ему, что произошло. Пьер ходил взад и вперед по маленькой передней комнате, изо всех стараясь видеть в порядке свои мысли.

- И ничего нет, что образовалось бы связать эти смерти с вами... с нами?

"Ничего - только одежда и уничтожение тех, кто сегодня на работе".

- Нет, слишком опасно. Везде будут блокпосты. Обыщут всех. Пока держит одежду там, где она есть. Вы не забрали их оружие?

- Нет, мы не думали, - сказал Джин.

'Не волнуйся. Может, так все-таки безопаснее. Когда наступают тела, будут расправы. Просто придерживайтесь своей распорядка. Нам лучше отложить саботаж до конца недели.

Поэтому они придерживались своего распорядка. Джин, как обычно, уехала на ферму. На нем был один из отцовских жакетов; дополнительный объем поможет скрыть его повязку на плече и любые неловкие движения.

Джеральдин въехала в Булонь. На блокпостах было меньше солдат, поэтому она предположила, что они еще не нашли пропавших солдат и все еще ищут их. Франсуазе на работе. Это было бы слишком рискованно.

В обеденное время она отправилась на встречу с Ланге в Нотр-Дам внутри укрепленного старого города. По всей территории были блокпосты, все останавливались и обыскивали. Может быть, теперь они нашли тела.

Она опоздала на несколько минут, когда добралась до церкви, а Ланге не было видно. Она нашла пустую боковую часовню и вошла, зажег свечу перед тем, как есть. Что, если бы немцы напали на нее за это? Может быть, они думали, что теперь она агент союзников, который ввел их в заблуждение по поводу вторжения и теперь убивает немецкие войска. Почему они возвращаются из леса? Он должен был знать, что она каким-то образом причастна к смертям.

Ланге прошаркал в часовне и сел перед ней, чем прежде обернуться.

- Вам лучше объяснить.

Она сделала все возможное. Если бы она ничего не сделала, то ее и Джин арестовали бы. Его прикрытие было бы брошено. После этого она была бы бесполезна. Вы больше не получите разведданных от союзников. Никаких намеков на вторжение. Ничего такого. Что она собиралась делать? И разве он не должен был быть уверен, что минувшей ночью на суше было меньше патрулей? Это была не ее вина. Это была неудача.

Ланге успокоился. Его не так сильно беспокоила гибель двух никчемных новобранцев, но если гестапо или СД обнаружат связь с абвером, ну это совсем другое дело. Но им не нужно это приумножать, а?

Для Ланге была важна информация, которую она получила, когда разговаривала с Лондоном. Так что вторжение через Па-де-Кале все-таки Стан. Это будет скоро. Они должны были быть терпеливы. Саботаж должен был начаться.

В часовню вошла пожилая женщина в черном. Ланге ушла, а Джеральдин растворилась за ней.

Они спустились по крутой лестнице от Нотр-Дам, повернули налево и пошли по узкой переулку, по обеим сторонам которой тянулся высокий рост. Ланге шел в нескольких шагах впереди нее. Когда они появились, они услышали шум впереди себя, со стороны Hôtel de Ville. Она колебалась, не понималась, что происходит. Ланге остановился и подождал, пока она его догонит.

"Тебе следует посмотреть на это", - сказал он, когда она подошла к нему. - Это может научить вас быть более осторожным в будущем. По крайней мере, он снял кепку, приблизился и уехал.

Она была сейчас на площади Годфруа де Буйон, прямо напротив ратуши. Она кишела немецкими войсками, окружившими площадь по периметру. Толпы мирных жителей были привлечены за пределами территории. В центре стояла дюжина эсэсовцев, проникших в черную форму, которые смеялись и шутили друг с другом. Отдельно от них стоял отряд из примерно десяти солдат вермахта, охраняемый совокупностью мировых жителей.

Ее оттеснили к кордону. Солнце было теперь просто великолепным, заливая площадь и отражаясь от аккуратных рядов булыжников.

Офицер СС подошел к большому грузовику, взял с приборной доски микрофон, заразил его, а затем подвергся воздействию большого и острого шума на беглом французском языке.

- Прошлой ночью в районе Булони были убиты два верных солдата.

Шум в толпе.

"Эти убийства могли быть совершены только французскими преступниками. Таким образом, в соответствии с военными приказами, применяемыми в министерстве здравоохранения Нор-Па-де-Кале, теперь будут казнены двое французских граждан. Если будут какие-либо ограничения преступных действий, два лица будут казнены за смерть каждого немецкого солдата".

Она могла слышать рыдания и вздохи в толпе. Джеральдин заметил, что некоторые люди тайком крестятся. Женщина позади по подавленности уходит. Солдат оттолкнул ее.

Из группы мирных жителей, задержанных под прицелом в центре площади, были выловлены молодые люди. Когда его подтянули ближе к такому происшествию, где стояла Джеральдин, она увидела, что он, вероятно, ненамного старше Джин, вполне возможно и моложе. Его рубашка была порвана, а лицо в синяках. Двое эсэсовцев подошли к тому, кто пострадал, где его повалили на землю. Один из них что-то сказал ему, и он указал головой и закричал: " Нон ". Другой эсэсовец ударил его плетью по лицу и сильно ударил по животу. Мальчик рухнул на землю. Первый эсэсовец теперь был позади него, его револьвер "Люгер" был наготове. Он медленно развернул его, наклонился, поставил к затылку мальчика и выстрелил. Тело качнулось вперед, голова искривилась под странным углом, что она была повернута к небу. По булыжникам с удивительной быстротой побежали струйки крови.

Шокированная тишина в толпе. Джеральдин слышал, как мужчина рядом с ней бормочет "Радуйся, Мария".

Группа заложников снова закричала. Вытащили женщину, ее крики разнеслись по площади, отскакивая от стены и пронизывая всех, кто там стоял. Их потащили ко всем еще смеющимся эсэсовцам и повалили на землю перед ними, не более чем в ярде от тела мертвого мальчика.

Она встала на колени, умоляя солдата, сложив руки перед собой в молитве. Эсэсовцы кружились вокруг него, смеялись и курили. Один из них схватил ее за платье и разорвал. Она держала голову в руках, пока два солдата доставали револьверы. Они оба выстрелили одновременно, но это были выстрелы в тело, и ее тело все еще двигалось после того, как оно упало на землю, тихие камни разносились по безмолвной площади. Даже некоторые солдаты, охранявшие оцепление, казались потрясенными. Через некоторое время офицер вермахта сказал, что скоро появится эсэсовцы. Они пожали плечами, и офицер подошел и прикончил ее.

Толпе приказали разойтись. Джеральдин пошла забрать свой велосипед. Было бы легко объяснить, где она была и почему опоздала. Ей лучше не забыть купить хлеба.

ооо000ооо


Берлин, 8 июня 1944 г.

Генерал Вальтер Шелленберг не знал, что делать с бесчисленными типами Абвера. С тех пор, как в Гитлере произошло, уволил адмирала Канариса, шелленберговская служба безопасности - СД, или служба безопасности, - взяла на себя разведывательные функции абвера.

Они, конечно, много знали о разведке, повсеместно были впечатляющие шпионские сети. Но Шелленберг мог видеть, почему Гитлер не доверял им. То, что ты не нацист, почти почетным знаком среди лучших абверов. Действительно, Шелленбергу было известно о достаточном количестве доказательств того, что некоторые из них действительно были антифашистами . Он этого не требует.

Один из возможных оставшихся на месте офицеров абвера был майор Рейнхард Шмидт из 1-го абвера. Это был отдел, который не имел успеха внешней внешней разведкой. Они были ответственны за некоторые очень полезные разведданные, не в последнюю очередь сразу после вторжения союзников в Нормандию.

В связи с этим майор Шмидт сказал о встрече с ним. Его выбор времени был удачным. Было бы трудно назвать имя одного из французских генералов или одного члена Генерального штаба здесь, в Берлине, который не связывался с ним в течение последних сорока восьми часов.

Все они хотели знать одно и то же: настоящее ли это вторжение? Я думал, вы сказали нам, что это будет в Па-де-Кале.

Шелленберг сделал все возможное, чтобы их успокоить. Нормандия - это воспринимающая тактика, и основное вторжение все равно будет проходить через Па-де-Кале. Это наша оценка. Мы поддерживаем это. Не паникуйте и, конечно же, не бросайте Па-де-Кале.

Мы должны оставаться там в полном составе.

Но это удобно, подумал Шелленберг. Они хотят, чтобы я сказал им, что делать с 15-й армией и куда направить их жалкие танковые дивизии.

Он мог думать только о том, что для обмана союзники высадили огромное количество войск в Нормандии. Это не выглядело хорошо. Эта чертова разведка должна быть достоверной. Шелленбергу не следует объяснять это Гитлеру.

В дверь пришли, и вошел майор Шмидт.

- Лучше бы это были хорошие новости, Шмидт.

- Думаю, да, сэр. Помнишь, я проинформировал тебя о нашем агенте в Лондоне - Сороке? Она вышла замуж за офицера разведки Королевского флота, и из-за того, что мы располагаем такой хорошей информацией о планах союзников, занимаем основное место в Па-де-Кале. Это сообщение было получено от наших агентов в Британии".

'Я помню. Продолжай, Шмидт.

- Как вы знаете, затем она была завербована в ЗОЕ и высадилась в суде в суде, как раз в день рождения фюрера. Мой человек Ланге с тех пор был в этом районе, чтобы поддерживать с ней связь. Сорока была связи с Лондоном. Ей сказали по-прежнему ожидать вторжения через ее набор. Мы также следили за ее мужем. Вчера он был в Дувре. Его предстоящее рассмотрение в Дуврском замке, который, как мы полагаем, является главной базой генерала Паттона для группы армий США, FUSAG. Так что он назвал себя именно так, как мы и ожидали".

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Па-де-Кале,

июнь 1944 г.

Когда Жан услышал новости о казнях в центре Булони, он был безутешен. У него не было никаких сомнений в том, что он берет за них ответственность. Как она ни старалась, Джеральдина не могла убедить его в обратном. Убитому мальчику было всего семнадцать, и Джин учился в школе со своим братом. Женщина была занята двумя маленькими детьми; ее жена отправила на работу в Германию. Если бы он был в то время на площади, сериал Жан, он бы сдался, чтобы спасти жизнь заложников. Он не мог понять, почему она не сделала этого сама. Он хотел сдаться сейчас, чтобы не пускать новых футбольных заложников. Они были ответственны за это.

Их аргументы должны были вестись шепотом на случай, если соседи услышали. В ту ночь она могла слышать, как он ходит взад-вперед, и нежные всхлипы.

Только когда на следующее утро Пьер пришел в себя, им удалось убедить Жана, что они ничего не сделали. Они не собирались убивать опасных солдат, поэтому они не были преднамеренно безрассудными с жизнью мирных жителей. Они обладают значительной пользой, оставаясь активными на единицу сопротивления.

К пятнице Джин успокоилась. Перспектива начать саботаж на выходных сосредоточила его мысли.

Напряженность в этом районе роста после дня "Д". К этому немцы, расквартировавшиеся в деревне, использовали ее в основном как ночлег, ограничиваясь случайным патрулированием, а теперь немцы постоянно спрашивали у пропуска людей. В пятницу вечером они проезжали немецкий фургон с радиодетекторами. Пьер решил, что они должны сделать все, чтобы снизить риск для группы.

"Наша работа проста: саботаж на железнодорожных путях. Если нас поймают раньше, чем за нарушением комендантского часа, это будет безответственно". Он слушал передачу Би-би-си в одиночестве на чердаке у старушки. Дом обнаружен всего в нескольких шагах от его дома.

В субботу все они встретились в доме, днем куда попали Франсуаза и Люсьен. Родители увезли детей в Самер, где жила сестра Франсуазы и со дня на день ребенка ждала. Ее муж также был отправлен в Германию.

Они собрались вокруг стола на большой кухне. Плита и духовка были загружены продуктами на разных стадиях приготовления. Если бы немцы появились, когда они все были там, то они сказали бы, что все пришли пообедать. Это не было большой защитой, но даже после четырехлетней оккупации немцами все еще были ошеломлены одержимостью французов едой. Они могут просто общаться в этом.

Кухня наполнилась ароматом жаркого и выпечки и шумом булькающего супа, когда Пьер открыл большую карту местности. Он был нарисован на оборотной стороне картины с изображением коровы и уток, написанной Франсуазой и маленьким сыном Люсьена. Если бы немцы вошли, карту можно было бы перевернуть. Это дало бы им небольшой шанс убедить немцев, что они наткнулись на невинную компанию друзей.

Из Булони железная дорога шла в трех направлениях. Был один маршрут на север, в Кале и обратно. Далее этот маршрут проходит по югу от города. Чуть южнее того места, где они сейчас жили, осталась деревня Эдиньель-ле-Булонь, на другой стороне главной дороги, ведущих из Кале в Париже. В Hesdigneul-lès-Boulogne линия разделилась: одна колея шла на восток в сторону Лилля, а потом в Париж. Другой путь шел прямо на юг, в Абвиль и в Нормандию.

"Железные дороги - это самый быстрый способ для немцев перебросить большое количество войск и транспортных средств. Если вторжение будет в этом районе, то захотят послать под крепление, особенно отсюда... - Пьер задержан на восток и в центр Франции, - и отсюда. Нормандия. "В данный момент они должны быть неуверенными - как и мы. Они не уверены, является ли Нормандия успешным районом второго дня. Если они решат, что это так, то они захотят перебросить 15-ю армию из этого района в Нормандию вместе с танками. Если здесь будет вторжение, то они придут в обратном порядке. В любом случае, железные дороги жизненно важны для немцев. Без их возможности передвижения значительно более ограничены. Они будут ограничены дорогами и помните, что другие группы будут сопротивляться Планом Бирюза, что означает, что у них будет задача саботировать дороги.

"Итак, наша проблема - помешать немцам использовать железные дороги, чтобы попасть в этот район или покинуть его. Люсьен.

Люсьен был немногословен. У него были большие усы, и он был сложен, как подумала Джеральдина, как локомотив. Типичный химино .

- Вероятно, нам известно, что британские ВВС бомбили этот район. Они очень похожи на железнодорожные пути, но с очень ограниченным успехом. Это сложно, они летают ночью и с их высотой трудно быть точным. Любые повреждения, которые наносятся, как правило, довольно опасны - может быть, разъезд обвалится, но это все довольно легко починить, как бы неэффективно мы ни старались!

Остальные рассмеялись. Они знали, что железнодорожники, cheminots , находились в центре воздействия сопротивления по всей Франции. Тысячи рабочих ежедневно рискуют своими жизнями, затрагивают все возможные, чтобы скомпрометировать систему. Не всегда учитывались акты саботажа. Как любил напоминать им Люсьен, если пятерых рабочих отправили на ремонт какого-нибудь пути и они отправили два дня на работу, которые могли бы сделать за один, то немцы потеряли пять рабочих дней. Умножьте это на то, что практиковали во Франции, и поймайте, что эффект был массовым.

"Видите ли, прямое попадание в трассу может произойти серьезное нарушение, а это еще не произошло в этом заболевании. Альтернативный способ - установить взрывчатку точно в нужном месте.

- И, - добавил Пьер, - сделать это прямо перед прохождением поезда.

- Действительно, - сказал Люсьен. "Таким образом, неизбежно еще много дней, чтобы снять поезд, чем прежде нужно даже начать ремонт пути".

- Не забывай, конечно, что если это военный поезд, то ты и солдат убьешь, и машину повредишь, - сказал Пьер.

- Наши инструкции - сосредоточены на этом районе. Пьер с помощью вилки очертил небольшой круг вокруг Эсдиньёль-ле-Булонь. "Там, где линия раздваивается. Таким образом, мы нарушаем маршруты в Лилль и из центра, а также в Нормандию и обратно. Другие группы будут присматривать за линией Кале.

"Будут ли расправы над мирными близкими?" - определил Джин.

Франсуаза положила руку на руку Жана. "Жан. Все, что мы делаем, поможет довести до конца оккупации. Сколько еще можно позволить людям страдать? Если мы остановимся и учтем все последствия наших действий, то сопротивление не будет, а без сопротивления оккупация продолжится".

"Завтра вечером, - сказал Пьер, - мы отправляемся в путь через Морлинген, где линия Лилля проходит через лес. Джеральдин, сколько у нас взрывчатки?

Джеральдин попросила Пьера выполнить вопрос. Она думала. У вас не было возможности связаться с Ланге ни сегодня, ни его завтра, чтобы предупредить о нападении. Они договорились, что, когда она узнала о месте происшествия, он обнаружил присутствие немецкой патрульной службы на линии, которую группа обнаружит и прервет свою миссию.

- Неужели воскресенье такой хороший день для этого, Пьер? она указана.

'Почему?'

- Может быть, будет... слишком тихо?

- Но атака будет поздно ночью. Неважно, какой сегодня день. В любом случае Люсьен работает завтра и закончится в шесть вечера. К тому же времени у него будет хорошее представление о том, какие движения происходят на линии этой ночью. Сколько у нас взрывчатки?

- Достаточно для трех основных взрывов. Может быть, мы могли бы разделить их и пойти на множество крупных атак и множество или три поменьше - например, на раскрытие коробки или сигнальное оборудование.

- Очень хорошо, - теперь Пьер сворачивал карту и засовывал ее обратно в подкладку куртки. "Мы идем в крупную атаку завтра ночью в Морлингене. Мы встретимся в доме Джин в восемь. Будь осторожен.

ооо000ооо

Они вышли из дома Джин между девятью часами и десятью часами наблюдаемого дня.

Люсьен сообщил, что не арестован до одиннадцати из Булони отправлен поезд с припасами, направляющийся в Лилль. Он не был уверен в том, что было в поезде, не стоило задавать слишком много, но главное, что у них была возможность взорвать путь с поездом на нем. Как отметил Люсьен, если бы они могли взорвать рельсы, когда они шли через лес, поезд было бы еще труднее. Если повезет, это выведет из этой линии построения как минимум на три-четыре дня, а вполне возможно и на неделю.

Накануне вечером Джин и Джеральдин вытащили взрывчатку и взрывное устройство из того места, где оно было стано в лесу, прямо и спрятали его в водопропускной трубе под дорогой Кале-Париж. Они полагали дом один за другим, с десятиминутным интервалом. Жан шел первым, направляясь строго на север, а затем поворачивал против часовой стрелки к Морлингену. Это был длинный маршрут, опасный, но Джин так хорошо знал местность, что мог рискнуть. Пьер тоже расходуется на север от задней части дома, по часовой стрелке к лесу. Остальные три расходились веером в южном прикреплении.

К половине одиннадцатого все они пересекли реку Лиану, протекавшую по пологой предварительной местности, и случившуюся на месте встречи в Буа-дю-Кенуа. Они присели близко друг к другу, пока Пьер еще раз тщательно повторяет инструкции. Железнодорожная линия прорезала верхнюю часть леса, большая часть которой находилась на южной стороне железнодорожного пути. Пьер и Франсуаза охраняют северо-восточный и северо-западный углы, Жан - южный. Люсьен поедет с Джеральдиной на трассу. Если все пойдет хорошо, то четверо из них будут к северу от трассы в момент взрыва. С той точки зрения, которую они выбрали, до их деревни было относительно небольшое расстояние через поля, хотя и в гору. Оставалось ожидать, что они вернутся в деревню до привлекательных немцев. Настоящая опасность была бы, если бы расквартировавшиеся в деревне немцы услышали взрыв и вышли бы на разведку. В ту ночь не было замечено ветра, и Пьер опасался, что взрыв донесется до Эсдена. Им просто нужно быть очень осторожными, когда они обратятся.

Спускаясь по крутому берегу к дорожке, Джеральдин вспомнил свои тренировки в Линкольншире. Тогда было намного холоднее, но, как ни странно, сейчас она чувствовала себя спокойнее. Тогда она была задержана тем, что обучение было ловушкой, что, возможно, они узнают ее настоящую личность.

Если бы имел место быть, то были бы ЗОЕ и сопротивление, если бы он был не удовлетворён, то были бы довольны немцы. Она все еще неизвестна, что делать, ей удалось осуществить и посмотреть, какие возможности ей представятся. Странным это, естественно, подытожило ее затруднительное положение; все больше она чувствовала, что соскользнула в состояние неопределенности. Она была уверена, что далеко она находится от другой стороны.

В небе было мало облаков, но из-за высоких деревьев было трудно что-то разглядеть. Она и Люсьен ждали у обочины, сканируя в бинокль пути и поперек полосы в поисках движения. Они подождали пять минут, внимательно прислушиваясь к вниманию к сигналу от остальных трех. Все ясно . Люсьен перешел дорогу, пригнувшись к южной линии. Джеральдин приступила к работе с северной стороны. Подгребая гравий руками, она запихнула внутрь взрывчатку, а затем прикрепила проволоку. К этому моменту она не была уверена, какой курс вызывает интерес. Она подумала о том, что сказал Ланге. Она обнаружила, какая будет группа. Люсьена, предполагается, больше тщательного осмотра и осмотра дорог, чем то, что она делала. Приняв решение, она закончила приготовление, разровняла гравий по проволоке, а затем превратила его обратно в запасной путь, позаботившись о том, чтобы разбросать несколько камней сверху, чтобы он установился на месте. Люсьен присоединился к ней, и вместе они взобрались на берег и вернулись в лес. Джеральдин позаботился о том, чтобы взять с собой достаточно провода, чтобы они могли добраться до дальнего края леса. Они выбрали вариант, который давал им возможность видеть линию, так что она могла видеть поезд, который вот-вот въезжает в лес. Через две секунды после этого она нажмет на зарядку.

Только они случились, как услышали первый отдаленный грохот. Было трудно понять, откуда он до отклонения, но уже через минуту это был безошибочный звук поезда, идущего по линии со стороны Булони. Они услышали стук, когда он замедлился и пересек мышцы в Эсдиньёль-ле-Булонь, а несколько секунд показала через поле зрения темная масса. Когда поезд въехал в лес, они вместе сосчитали " раз, два... ", и Джеральдин сильно нажала на детонатор. Инстинктивно они все закрыли головы, не сколько из-за борьбы с мусором, сколько из-за опасности любого летучего металла или массового потребления.

Но ничего не было. Только порыв ветра, когда поезд мчался по лесу, и тревожный шум птиц. Перед всеми подлесок пробежало маленькое существо.

Пьер следует за Джеральдином. Что случилось?

Я не понимаю. Это не имеет никакого смысла. Что же нам теперь делать? она указана.

Пьер выглядел потрясенным. - Оставаться слишком рискованно. Мы даже не можем рисковать, возвращая взрывчатку. Мы должны тянуть как можно больше проводов, от которых можно идти. Должно быть, была неисправная связь, я не понимаю. Ты заразился этим, Джеральдин?

- Конечно, я заразился! Как ты думаешь, что я там делал, Пьер? Мы проверили это, не так ли, Люсьен?

Железнодорожник правлен.

Пьер покачал головой. Это было близко к катастрофе.

"Люсьен. Вы извлекаете и восстанавливаете провода как можно больше. Я прикрою тебя. Вы двое, назад в деревню. Жан догадается, что что-то пошло не так, и найти сам. Он был явно зол и что-то бормотал Франсуазе на случай наречии, чего он избегал делать в ее приближении с момента ее первой ночи во Франции. Он качает голову и говорит " динон ".

Джин вернулся сразу после полуночи. Джеральдин уже был в своей постели, когда он бесшумно вошел в дом. Он вошел в ее комнату, в изнеможении прислонившись к дверному косяку.

'Что случилось? Почему не было взрыва? Он был зол, его тон был почти обвиняемым.

- Я не могу объяснить, Джин. Как вы думаете, что я представляю? Когда я тренировался в Англии, иногда случалось, что взрывчатка не срабатывала. Может быть, на провод попала крыса, может быть, мы деньги с Люсьеном потянули его ноги - я просто не знаю. Возможно, взрывчатка отсырела при хранении. Я сделал все возможное, я сделал проверку соединения. Я тоже не понимаю.

"Такая упущенная возможность. Мы не можем рисковать, возвращая эти взрывчатые вещества.

Он стоял там, с качающейся головой.

ооо000ооо

Тринадцатое июня было вторником, ровно через неделю после дня "Д". Ланге оставил инструкции в обычном месте под седьмой эпизод, когда и где она должна встретиться с ним. Она проехала на велосипеде по узкому переулку сразу за старым городом и наткнулась на магазин с пыльным фасадом, невероятно зажатый между двумя обширными магазинами. Она случилась там, измученная. В эти дни она стала уставать, и после ночных случаев у него заболела спина. Вывеска магазина гласила : "Леви - Шапеллери" . Была неуклюжая попытка стереть слово "Леви" , но удостоверение личности исчезнувшего, как призрака, преследующего нового владельца. Джеральдин посмотрел на усталую выставку из части мужских шляп, когда он сам материализовался мужчиной. Когда он убедился, что вокруг нет никого, Ланге тихо заговорила в сторону окна.

- Они тебе верят?

- Простите?

- Ваши товарищи, как вы думаете, кого я имею в виду, - саркастически сказал Ланге. - Они тебе верят? Насчет вечера воскресенья?

- Что ты знаешь о воскресном вечере? Я собирался рассказать тебе об этом.

"Направление, что я офицер разведки . Я обучаюсь делать выводы. Вчера утром патруль наблюдал на трассе в Морлингене обрыв проводов. Они знают о моем интересе к широкому кругу вопросов, связанных с транспортным транспортом, поэтому меня вызвали. Мы нашли взрывчатку. Вы не подключили провод к взрывчатке. Это было даже не тонко, не так ли? Если бы один из них вернулся, чтобы проверить связь, это было бы очевидно и для них".

"Конечно, я его не подключил. Вы хотели, чтобы я взорвал поезд?

'Точно нет! Все, что я говорю, это то, что вам нужно быть осторожным. Вы поступили правильно, но я хочу знать следующее: подозревают ли они вас?

- Я так не думаю. Пьер сердится, но я думаю, что он просто считает меня либо некомпетентным, либо невезучим. Люсьен связи был рядом со мной, но он никогда не видел фактической, он был слишком занят просмотром трека".

- Лишь бы тебя не подозревали. Они убьют тебя, ты же знаешь. Мы внедрили человека в камеру недалеко от бельгийской границы. Какое-то время он был полезен, очень полезен. Но он, должно быть, сделал ошибку. В конце мая его повеселили на дереве. Части тела, которые они отрезали, были не обнаружены. Прежде чем его повесили.

- Я уверен, что они меня не подозревают.

"В тот момент, когда вы думаете, что они это последствия, вы приходите ко мне, и мы вытащим вас из района. Гестапо очень захочет заполучить ваших "друзей".

Джеральдин выглядел потрясающе.

'Не волнуйся. Вы будете хорошо в игре. Это не будет иметь для вас значения, не так ли? Теперь это ненадолго. Скоро мы должны точно знать, будет ли вторжение в эту область. Ваша работа будет выполняться.

Лавочник открыл дверь и одарил их елейной походкой, надеясь, что они задержались у его витрины, может посмотреть к какому-то столь необходимому делу. В наши дни никто не интересовался шляпами. Все, что их интересует, это еда. Он думал, что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, когда ему предложили забрать магазин, когда владелец был отослан. Жена сказала ему, что это ошибка. "Это может быть использовано только на случай", - сказала она. Сейчас он, конечно, сожалел об этом, но было уже слишком поздно. Даже его собственный брат не хотел с ним играть. Соседи перешли дорогу, когда увидели его. Все эти слухи он слышал. Ему снились кошмары о том, что с ним будет, когда закончится война. А если бы старый хозяин вернулся? Он печально покачал головой, пока пара шла по переулку в залог собора. Жаль. Они были бы первыми его клиентами на той земле.

ооо000ооо

Булонь и весь регион Нор-Па-де-Кале продолжали подвергаться ударам британских ВВС. Однажды ночью, чуть более чем через неделю после дня "Д", триста самолетов Королевских ВВС приняли участие в налете в районе Булони. Джеральдин и Джин смотрели, как небо чернеет от роев бомбардировщиков "Ланкастер" и "Галифакс". К 20 июня Булонь был едва узнаваем, как город с его идентифицируемой инфраструктурой дорог, дорожных знаков, магазинов, домов и рабочих мест, почти разрушенных. Его ландшафт теперь приобрел странное измерение, а щебень, напоминающий горы, образованный за захватом лет.

Даже через несколько часов после бомбардировки воздух все еще был кожей пылью, а на улицах текла вода там, где прорвало канализация или канализация. Джеральдин больше не собиралась работать; фабрика была взорвана во время большого ночного рейда. Половина оставшегося населения города теперь казалась бездомной. Многие жили в подвалах или развалинах своих домов. Еда была в дефиците. Всякая иллюзия нормальности, которую немцы так отчаянно терпели во время оккупации, теперь исчезла. Дети были куплены на улицах, просившимися. Люсьен рассказал им, что ранее, уходя с работы, он увидел, как молодой солдат вермахта сунул кусок хлеба мальчику, который едва мог остаться. Через несколько минут он увидел, как прошедший мимо офицер СС пнул того же мальчика в сточную канаву.

Было ощущение, что закон и порядок рушатся. Поступали случаи мародерства в некоторых регионах, и некоторые немецкие солдаты уже не казались строгими, хотя и не менее жестокими. Немцы не были дураками. Они будут иметь представление о том, что происходит, они будут сплетничать в своих бараках, будут ходить слухи. Они знали, что вторжение в Нормандию не было отражено. Они подозревают, что долго не заставит себя ждать.

И это знали не только немцы. Франсуаза встретила женщину с фабриками в очереди за хлебом, которая рассказала ей о молодой женщине на ее улице, которая очень хорошо преуспела в своих отношениях с многочисленными немецкими солдатами. Люди боялись ее, но в последнее время над ней начали смеяться. Две ночи назад она бросилась с крыши заброшенных руин.

Один из учителей, где преподавал Пьер, столкнулся с чиновником в ратуше. До войны он был второстепенным должностным лицом, но его стремление регулировать с оккупантами осуществляется к тому, что его повысили до высокого поста. "Поднимается, как мразь ", - уничтожение они. Он был особенно эффективен в выполнении их приказов. Осенью 1942 года немцы решили собрать всех евреев в Нор-Па-де-Кале. Он особенно усердно разыскивал несколько еврейских семей в Булони, эту роль он повторил в январе 1944 года, когда немцы окружили цыган.

Теперь, по словам коллеги Пьера, он вел себя как чувствительный: умолял, чтобы его поймали, отчаянно пытались уверить любого встречного, который действовал в лучшем преследовании правосудия, что он только делал то, что он убивал.

Франсуаза нашла управляющего фабрикой. Он говорил всем, что они должны оставаться на месте. Он не знал, собирается ли вновь завод открывается. Так что люди, у которых еще были дома, остались в них.

И так было до конца июня и до июля. Люди, пытающиеся выжить, воздушные налеты, анархия оккупантов и нарастающий страх перед коллаборационистами.

Они все еще ожидаются из Лондона, что сообщения должны готовиться к высадке: очень скоро. Это было всегда, очень скоро. Ланге продолжала воодушевляться и говорила, что для сохранения доверия к ней необходимо проводить несколько ограниченных, но успешных актов саботажа. Они успешно взорвали несколько точек и ветку. В то время группа не считала потери населения, и Пьер был разочарован, но Люсьен сообщил, что, по данным немцев на станции, потери были значительно ниже, чем естественно на первый взгляд.

К концу июня BBC сообщила, что в Нормандии высадились полмиллиона солдат союзников. Закодированные сообщения все еще правительства им, что Па-де-Кале был главной целью. Скоро. Очень скоро . Но через месяц после дня "Д", когда в Нормандии все еще бушевали ожесточенные бои, даже в том месте, где они присутствуют, очевидно трудным образом указать, что союзники будут хранить еще больше людей в резерве для вторжения в Па-де-Кале.

Однажды ночью на второй неделе июля Джеральдин и Джинели за столом в гостиной. Еда была в дефиците во всех районах, и хотя Джин обычно привозил с фермы немного больше, он настоял на том, чтобы отдать большую часть семьи по соседству, где дети были замечены голодными. Джеральдин играла с водянистой похлёбкой, состоящей в основном из тонкой моркови и репы, с хрящеватым оттенком кролика, который Джин поймала существенную часть тела.

Это была непривычно тихая ночь. Группа решила не выйти на улицу одну или две ночи, у них было очень мало взрывчатки, и Пьер, что они должны были оставить то, что у них есть, до второго. Вот уже несколько дней вопрос был не в том, "когда" Становится вторым, а в том, "если". Она задавалась наверняка, ей они не поверили или британцам. Она больше кому не была уверена, верю.

- Пьер не думает, что здесь будет вторжение, знаете ли, - сказал ей Жан. Он уставился на тарелку, передвигая вилкой остатки моркови в жидком соусе.

Джеральдин пожала плечами. - Никто из нас не знает, не так ли? Мы знаем только то, что говорят нам британцы. Немцы должны еще думать, что что-то будет. В наличии у них не было бы такого количества военнослужащих в военном ведомстве, не так ли?

Теперь очередь Джин пожимать бедрами. - Я только знаю, что Пьер подозрительный. Обо всем.

Он избегает контакта с наблюдателем с ней, вместо этого неловко оглядывая комнату.

Тишина.

- Что мы будем делать после войны?

Джеральдин был потрясен. "Кто?"

'Нас. Ты и я. После войны. Ты вернешься в Аррас?

'Мне легкие. Моя семья. Они... что ты будешь делать?

"Я хотел бы поступить в колледж. Пьер всегда говорил, что у меня есть способности. Я хотел бы быть инженером. Я подожду, пока мой отец нашелся в Германии. Я не знаю...'

- Ты полагаешь, что немцы потерпят поражение, Жан!

- Как ты думаешь, они не будут?

'Я не знаю.'

После этого они легли спать. Джеральдин не мог уснуть. Это была не жара и не тишина. Жан сказал что-то, что она не могла забыть выбросить из головы: " Я только знаю, что Пьер подозрительный. Обо всем. ' Он был. Она заметила блеск подозрения в глазах Пьера. Теперь он открыл местный разговор о ней, и она подозревает, что он часто говорит о ней. Она видела его недоверие к ней в ту ночь, когда не сработала взрывчатка, и видела это с тех пор, когда продолжалась заверять их, что вторжение грядет. Она знала, что в тот момент, когда они поняли, кто она такая, ей конец. Лучшее, на что можно было рассчитывать, это достаточное количество времени, чтобы сбежать. Она подумала о человеке, висевшем на деревне у бельгийской границы с отрубленной большей частью конечностей. Может быть, кто-то из них видел ее с Ланге? Могли ли ее преследовать фабрики в обеденный перерыв?

В ту ночь она приняла решение.

ооо000ооо

По какой-то причине она использовалась, что лучше всего в понедельник, хотя и не так, почему. Остальные будут на работе и не вернутся в деревню до вечера. Ланге начала общения о том, как с ней связывались, и стало появляться сообщения под кирпичами у ворот фермы между деревней и городом. Когда она видела в последнем разе, он был задержан и обвинен в ее. Он говорил о возможности вернуться в Париж. Он уже даже не был уверен, должен ли он работать на абвер или на СД. Она боялась его теперь почти так же, как и Пьера. Она не знала, от кого на самом деле убегала, от немцев или от сопротивления. Сам факт того, что она была так неуверенна, только еще больше смутил ее.

Сообщение ждало ее в воскресенье. Ланге хотел увидеть ее во вторник утром возле почты. Если бы она уехала в понедельник, по ее расчетам, убежал бы от всех.

Она дождалась, пока Джин уедет на ферму в понедельник утром, а затем собрала кое-какие вещи. У нее были дополнительные деньги от Ланге и удостоверение личности на имя Элен Блан, которое она нашла в развалинах дома возле фабрики, когда несколько дней назад помогала откапывать выживших. Удостоверение личности было изъято из сумочки трупа, которую она помогла вынести из здания. Натали заметила большое значение, осторожно повредив тело на обочину дороги, сняв с него пальто, чтобы прикрыть себя, и, воспользовавшись случаем, вытащить из пальто сумочку. Женщина была старше ее, ей была известна семья, но она не могла пройти мимо. Очки были похожи. это должно было быть сделано. Она просто брала рюкзак с едой, джемпер, нижнее белье и запасную пару обуви. И Уэбли. Она не может далеко унести револьвер, но он может ей случиться на первой части пути.

Она находилась в гостиной и наблюдала за фотографией Джина с родителями. Все они улыбались. Он был еще мальчиком. Она поколебалась, а затем открыла ящик, где хранила Джинила бумагу для писем. Она немного помолчала, затем закрыла ящик. Она не должна позволять чувствам или эмоциям мешать ей. Она вела себя глупо. Она снова наполовину открыла ящик, вытащивший пожелтевшие листы бумаги и начала писать. Она оставила ему записку на столе под бутылкой вина. Он обязательно увидит его, когда войдет в тот вечер.

А потом ушла, не оглянувшись ни разу. Она хорошо к этому привыкла, бросая жизнь одну, неуверенно погружаясь в другие. Теперь она поняла, что это никогда не обходилось даром, всегда оставалась небольшая часть ее. И чем больше она выделялась малой части, тем больше она уменьшалась по мере продвижения вперед. Она выехала из деревни на юго-восток, в Самер, по N1, главной парижской дороге. Это была самая опасная часть пути. Если бы кто-то из других увидел ее тогда, ей, вероятно, понадобился бы Уэбли. Поездка заняла больше времени, чем она ожидала, теперь она ездила определенно медленнее. Примерно через три мили, видя Самера, она свернула в небольшой лес и закопала пистолет вместе со своим старым удостоверением личности, предварительно разорвав его на мелкие кусочки. Несколько недель назад она бросила Натали Мерсье вместе с Натали Куинн где-то за Ла-Маншем. Теперь останки Джеральдин Леклерк были захоронены под деревом. Древесина была довольно густой и практически не показала его следствия, поэтому она засунула велосипед глубоко в подлесок и изо всех сил постаралась скрыть.

Это была Элен Блан, которая прошла прошлой милю до торгового города Самер.

На площади Гран-Плас Фош отряд солдат Вермахта в серой форме забирался в грузовики. Она ждала в мэрии теней, пока грузовики не умчались. На большой площади было тихо, хотя еще был полдень. Возле церкви она заметила женщину ее возраста, которая изо всех сил подавляла коляску по булыжной мостовой. "Если сегодня есть автобусы , - сказала она в ответ на ее вопрос, - они отправляются туда".

Теперь она беспокоилась. Она и подумать не могла, что исход, если она не сможет сесть на автобус из Самеры. Не желая привлекать к себе внимание, она медленно шла по площади. Минут через сорок на площадь с шумом въехал автобус.

Она подошла к автобусу, когда водитель сменил указатель с Самера на Сент-Омер . Она попросила билет до Сент-Омера.

- Посмотрим, - сказал водитель, не глядя на нее. "Сначала мы отправимся в Десвр, а потом ожидаем, что сможем продолжить путь". Измученный жандарм заразил ее удостоверение личности и пропустил ее в автобус.

Ей повезло. После короткой остановки в Девре автобус вернулся своим путем до Сент-Омера, прибыв туда во второй половине дня. Она развивала развитие дальше так быстро, как только предполагалось, но город кишел немцами, и один из них развивался на своем и удостоверении личности два или три раза, чем кивнуть ей через контрольно-пропускной пункт. Возможно, карта была недостаточно хороша. Она опасалась, что это может привлечь внимание, если она сразу сядет на другой автобус, поэтому немного прогулялась по городу и тихонько присела на скамейку на площади Сен-Бертен. На скамейке прямо за ней сидели две женщины ее возраста. Одна из них не только больше пошла, чем Элен Блан, но даже намек на акцент ее родного региона. Никто не заметил, как она быстро наклонилась под скамейку и быстро встала, направляясь обратно к автобусной остановке, где с облегчением увидела, что часовых заменили.

Она уже была в автобусе до Лилля, прежде чем женщина на скамейке на площади Сен-Бертен заметила, что ее сумочка вынута из-под нее.

Когда автобус въехал в Лилль сразу после шести вечера, у него было два удостоверения личность: Элен Блан и Николь Ружье. По дороге в Лилль у вас были серьезные сомнения. Николь Ружье почти наверняка уже сообщила бы о продаже сумочки. Французская полиция сообщила бы немцам о том, что в нем пропало удостоверение личности. Использовать его было бы слишком рискованно. Она стала небрежной. Элен Блан.

Джин как раз сейчас домой и увидит записку. - Отправляйся в лес, как только получишь это. Оставайтесь там", - написала она. - Не говорикритика. Это небезопасно. Я найду тебя . Последнее было неправдой, но оно должно было держать его подальше от деревни достаточно долго, чтобы она могла сбежать. У многих людей была потребность, но она все еще была труднодоступной. Так что не в характере.

Она зашла в туалет и осмотрела сумочку. Она достала из сумочки деньги, чистую кружевной носовой платок и немного духов, разорвала карточку Николь Ружье на мелкие кусочки и смыла в унитаз, а пустую сумочку сунула за бачок, чтобы ее не было видно.

Она лишь кратко о том, что она оставила после себя. Было слишком много, чтобы думать об этом.

ооо000ооо

Все бы обошлось, если бы Георг Ланге не был так не терпелив, а Ланге был так не терпелив, только потому, что Берлин был так не терпелив. Теперь, когда шоу управлялось СД, казалось, что все вокруг охватило чувство паники. В понедельник утром они разговаривали по телефону. Он знал, что это было срочно, так как они говорили ясно, без исходного кода.

"Мы должны знать, что происходит... в Нормандии отчаянное положение... что ей говорят?... мы можем ли мы еще доверять ей?... что значит, вы ждали до вторника?"

Поэтому он согласился, что не может ждать до вторника, как они договорились, он поедет к ней сейчас, в деревню. Он притворялся чиновником с завода. Они вновь открылись, как он сказал, в другом месте и нуждались в ней. Это было бы его прикрытием, если бы он увидел кого-нибудь еще. Но ее не было дома. Женщина в коттедже в конце ряда, что увидела, как утром она выехала на восток на своем велосипеде. Он начал волноваться, поэтому вошел в дом. "Не беспокойтесь, - сказал он соседу, - я с фабрики". Она не выглядела спокойной. Внутри дома не было никаких признаков чего-либо. Она только что вышла.

Он уже собирался уходить, когда заметил на столе бутылку вина, а под ней лист бумаги. Его руки тряслись, когда он читал ее записку. Помимо любых других соображений, это может передать его конец. Он понял, что он никогда полностью не доверял этой женщине.

Задолго до того, как Элен Блан прибыла в Лилль, гестапо принялось за работу.

Жана арестовали, когда он шел домой с фермы: "Ситроен" Traction-Avant пересек ему дорогу, и его втолкнули в багажник, чем он успел среагировать. Люсьена задержана на вокзале: в шуме машинного депо он так и не услышал, когда к нему подошли сзади. Они никогда не арестовывали Пьера. Он был в комнате наверху, когда увидел, что Traction-Avant выстрелил перед своим домом. Он знал, что это историческая машина гестапо. Он потянулся за пистолетом, когда пятеро мужчин ворвались в дом. Он услышал крик жены. Если бы он смог добраться до своего пистолета-пулемета Стена, у него, возможно, был бы шанс, но он, должно быть, знал, что это безнадежно. Он сунул дуло пистолета себе в рот и нажал на курок, когда первый гестаповец достиг вершины лестницы. Он был еще не совсем мертв, когда его нашли, но был мертв, когда его снесли вниз.

Франсуаза и ее отец навещали ее сестру, которая только что родила в Самере. Когда они ворвались в дом ее родителей в деревне, ее там не было, поэтому гестаповцы забрали ее мать и двух ее мальчиков. Когда стало ясно, что произошло, пошел источник священнику. Отец Раймонд проехал весь путь до Самеры, где рассказал об этом отцу Пьеру, который вовремя предупредил Франсуазу. Отец Раймонд вернулся в церковь в Хесдине как раз вовремя, чтобы в тот вечер отслужить мессу перед большим, чем обычно, собранием.

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Берлин,

август 1944 г.

Адмирал Вильгельм Канарис предвидел это. Это было неизбежно, от чего не стало легко. Ирония его ситуации в настоящее время заключалась в том, что визиты на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, он был достаточно неприятным, когда он был томом немецкой военной разведки и имел дело с главой СД на основе наблюдений. Как ни неприятно, это была часть его работы. После своих встреч он мог уйти, даже если это был неприятный привкус во рту.

И вот он снова здесь. Это было не для встреч с богатой кожей. Теперь он был как Договорный эсэсовцев в подвалах.

Правда заключалась в том, что с самого начала войны он вел опасную игру. Если и было какое-то событие, которое натолкнуло его на путь, который привел в эту камеру, то это произошло в Бендзине, в Польше, в 1939 году. Он был в Польше сразу после начала войны, чтобы посетить побережье фронта. Именно в маленьком городке Бендзин он стал свидетелем того, как войска СС загнали в синагогу и сожгли ее, убив всех внутри.

После этого он позаботился о назначении ненацистских отрядов на руководящую должность в абвере. Он не произойдет с достижением. Попавшемуся в беду офицерам ненацистского вермахта оказалась сдержанная поддержка. Он помог некоторым евреям бегут из Германии. Ранее во время войны в его разведывательных отчетах завышалась оборона Великобритании, что, по некоторым представлениям в Берлине, помогло отсрочить и в конечном итоге решить любое немецкое вторжение на Британских островах. Были тайные контакты с британцами. Некоторые из них были через доверенных посредников. Он использует свои частные визиты в Испанию для встречи с британской разведкой. Он передал информацию. А потом, в 1943 году, начал управлять другими высокопоставленными офицерами-ненаистами, которые знали, что единственный способ спасти Германа от полного унижения и разорения - это избавиться от Гитлера и его соратников.

И это было его мотивацией. Он хотел спасти Германию. Он мог видеть, что Стан. Германия будет стремительно двигаться к полному поражению, от коммуны возьмут верх. Чем раньше заканчивается война, тем лучше.

Конечно, на него положили глаз СС и СД. Начало конца было в ожидании 1944 года. Гитлер уволил его, и большая часть работы абвера тогда перешла к СД и генералу Шелленбергу. В конце концов он получил место в каком-то анонимном министерстве, но это был лишь вопрос времени. Он мог бы сбежать, но остался. Заговоры против Гитлера теперь расширились. Крупнейшей из них была операция "Валькирия" 20 июля, но Гитлер каким-то образом пережил бомбу, заложенную под столом в Волчьем логове. Канарис был оскорблен через три дня вместе с десятками других и доставлен в Академию пограничной полиции в Фюрстенберге. По иронии судьбы, он даже не особо отметил участие в разговоре 20 июля. Может быть, если бы он был, подумал он, это не потерпело бы неудачу.

Его немного потрепали в Фюрстенберге, ничего страшного. Он смог бы быть на территории; может быть даже есть шанс сбежать. Но как только его привезли сюда, на Принц-Альбрехт-штрассе, он понял, что шансов нет.

Он был здесь пару недель. Каждый день, а иногда и ночью его пытали. Никогда не было ясно, что они хотели, чтобы он им сказал. Возможно, все, но секрет выживания на допросе заключен в том, чтобы следователи не знали. Как только вы узнали это, вы знали, чего им не говорить. И когда вы знали то, что знали они, не было ничего плохого в том, чтобы сказать им об этом. Именно этим они научили агентов Абвера. Но то, что имело смысл в теории, было трудно на практике.

Он не принял во внимание то, что недостаток снаряжения сделал ваш с разумом. Они заставляли гореть острые огни днем и ночью, и если он когда-нибудь засыпал ярким сном, его разбудили шлепки или холодная вода, брошенная на нем. Потом был голод. Должно быть, ему посадили на урезанный паек, потому что было почти нечего. Если у тебя был хоть какой-то шанс пройти допрос, ты должен был встречаться, а сосредоточиться было трудно, когда все, о чем ты мог думать, это еда.

Ничего, конечно, из того, что сделали СС, не стало шоком. С того дня в Польше, когда он увидел, как мужчины, женщины и дети загоняют в синагогу без теней эмоций на лицах, он понял, что люди эти охватывают всех.

Они держали его в цепях, а иногда, чтобы раз особися, охранники СС вывели его в коридор, забрали вставать на четвереньки и выгуливали, как собаку.

Большую часть времени он имеет в одиночной передаче. Там же допрашивали некоторых заговорщиков 20 июля, и генерал-майор Остер, его бывший заместитель по абверу, тоже был в плену.

Но время от времени необходимо место контактов с другими сделками. Такой контакт, как правило, был мимолетным, но два невнятных предложения могли поддерживать вас в течение нескольких дней. Конечно, нужно быть осторожным, быть уверенным, что они не марионетки СС, подброшенные туда, чтобы заставить вас что-то раскрыть.

Этот человек, сгорбившийся на полу рядом с ним, не был марионеткой СС, он был в этом уверен. Он знал Франца Германа еще до войны. Очень умный юрист, специалист по банковскому праву, насколько мог вспомнить Канарис. Канарис знал, что Германн был социал-демократом в начале тридцатых годов, но не очень активным. Он продолжал практиковать во время войны и сдержанно, но Канарис сказал, что он был связан с сопротивляемостью себя в Берлине. В последний раз он встречался с ним, когда ему прислали отчет, в том, что касается того, что Герман исчез из еврейской семьи, скрывавшейся в Берлине, в Швейцарии. К счастью, доклад попал в абвер, а не в гестапо, куда он и должен был попасть. Он был удобно подшит в неправильном месте и забыт.

Теперь рядом с ним сгорбился Германн, лицо его было в синяках, вокруг носа и рта запеклась кровь. Он дрожал.

- Когда ты приехал сюда, Германн?

Адвокат повернулся и посмотрел на Канариса опухшими глазами.

"Канарис? я не узнал тебя. Меня привезли сюда два дня назад, может, три. Я не знаю. Я больше ничего не знаю.

'Зачем?'

"Лучше спроси, что не для чего".

- Что происходит снаружи?

Иронический смех Германа.

'Разве ты не слышал? Мы выиграли судьбу, и Гитлер созывает свободные выборы. Социал-демократы - фавориты на победу".

Канарис криво усмехнулся. Германн понизил голос и увидел сломанные зубы и сломанную губу настойчиво заговорил.

- Последнее, что я слышал, было, что союзники вырвались из Нормандии. Сейчас они мчатся по Франции. Наша защита не выдерживает. Все эти разговоры о том, что основное второстепенное объединение будет проходить дальше на востоке Испании, по-видимому, не том массовом восприятии. Этого никогда не должно было случиться.

Канарис с головой. Охранник заметил, как они разговаривали, и подошел к ним, вертя в руке длинную дубинку.

- Конечно, нет, - сказал Канарис. - Это был хитрый обман. Хорошо, что мы убедились в этом так долго, как часто, а?

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Лондон

, август - сентябрь 1944 г.

Не было ни единого момента, когда Оуэн Куинн точно знал, что все кончено. Не было ни единого момента, когда он сообщил, что высаживают союзников в Па-де-Кале, не будет, хотя ему об этом сказали в день "Д". Эдгар не погиб ужасной ошибки. Не было ни единого момента, когда он узнал, что его жена действительно обманула, как и союзники. Короче говоря, не было ни единого момента, когда он начал ожидать, что ему снится кошмар, и понял, что вместо этого переживает его.

Он завершился в Дувре до конца июля, что очень долго длилось, чем он длился. Эдгар навещал его раз в неделю, визиты, которые, конечно же, не были вызваны заботой о его благополучии. У Куинна сложилось впечатление, что Эдгар убедился, что он слишком упрямо и не сходит ли с ума. Он оказался довольно близко к последнему. В Дуврском замке у него было очень мало дел. Королевский флот был совершенно счастлив видеть его там, и он мог помочь со сводками погоды, но было очевидно, что для него создавалась работа.

У него было слишком много времени, чтобы обдумать свое жалкое положение. Через несколько дней он понял, что, должно быть, несколько дней приходится в шоке. Если бы у него снова было время, он бы напал на Эдгара или решил бы что-то сделать с этим. Что он не знал, но возмущался на то, что шел во сне из парка домой и обнаружил Роджеру и его друзей из квартиры все следы Натали, а, как послушного зверя, увидел его в Дувре.

Его визиты на грань безумия отчасти были выявлены у него выявленной несправедливостью положения. Он был верным командиром Королевского флота, который через несколько минут погиб на действительной службе, а затем ему было отказано в возможности вернуться в море, чтобы его можно было использовать как часть какой-то секретной схемы, эффективность которой была условной. Его обманули люди, на чьей стороне он должен был быть. Было горе, о котором он вспомнил. Если бы Натали убили, этого было бы достаточно. Но теперь он не только потерял ее, он знал, что его она тоже обманула. Он сомневался, что она когда-либо любила его, она, вероятно, даже никогда не заботилась о нем, и ее интерес к исключительным обнаруженным в информации, которые она считала подозрительными к врагу.

Когда он достиг самой грани безумия, одна вещь не оказалась ему неумолимо опрокинуться. Камея брошь. Трудно было представить себе какие-либо обороты, при которых он мог быть спрятан в мыльнице по деньгам. Должно быть, это был какой-то знак от Натали. Возможно, это был способ извиниться или подумать, что оставить ему такой маленький сувенир, может быть способом заполнения эмоциональной пустоты. Он не знал. Он сомневался, что это было подтверждено для того, чтобы предложить какие-либо подсказки относительно ее личности или ее места нахождения. Брошь не отличалась особым характером, а знакомства с "GT" не были особенно привлекательными. Он едва мог ходить по Франции, спрашивая незнакомцев, значит ли что-нибудь для них эта брошь.

Но то, что брошь действительно сделала, так это дала ему множество тончайших результатов, что, возможно, в его поисках был какой-то смысл. По делу он может получить сведения. Кроме того, он понятия не имел.

Эдгар казался довольным тем, что Куинн не собирается делать глупостей. Иногда у Куинна возникало искушение встать на крепостной вал Дуврского замка и выкрикнуть, что произошло. Но он не мог быть уверен, что они приносят с ним плоды. В первую ночь, когда он прибыл в Замок, к нему не подошел военно-морской врач и побеседовал с ним. Это было "поймите, у вас были трудные времена, старина" вид чата. Результатом этой беседы стала большая таблетка, ввернутая ему в ладонь. "Один из них каждую ночь, и ты скоро будешь в порядке, как дождь" . ' В ту ночь он спал двенадцать часов, и когда в следующий день его летаргия начала спадать, он замечал, что жаждет новых таблеток. Он принял ее, так же хорошо выспался, на следующий день красивая такая же вялость, а тяга к тому, чтобы таблетка была еще сильнее, чем накануне. После этого он больше не употреблял таблетки. Он принял их всех, конечно, очень благодарно, даже охотно. Но все они оказались в раковине, все до единого. Он тяжело спал, и в течение дня было много раз, когда он с радостью обменял бы свою ярость, бессонницу, тревогу и горе о приступах апатии, но, по случаю, он заметил, что в какой-то степени контролировал себя. чувства. Он не собирался обнаруживаться в каком-нибудь военном доме престарелых, крича на проплывающие облака и рассказывая всем, кто готов слушать, что овцы были нацистскими шпионами, и, кстати, моя жена тоже была одной из них.

Просто подыграйте им.

Во время своего первого визита Эдгар ему сказал, что поездка в Дувр 7 июня удалась. Немецкий шпион услужливо следовал за ним до самого входа в замок. Они не знали, наблюдает ли за кем-либо, поэтому на всякий случай был согласован распорядок дня. Куинн вышел из замка следующего утра между выбросами и выбросами, чтобы выйти из холма и купить газету. Около пяти часов дня он вышел из Замка, чтобы его прогуляться по периметру. Кто наблюдал за ним, мог быть уверен, что он все еще там.

К концу июля Куинн понял, что игра с обманом должна быть окончена. Судя по тому, что он получил могилу от Би-би-си и что он подслушал в Замке, более полумиллиона солдат высадились в Нормандии, и теперь они прорывались из этого региона в другие части Франции. После ожесточенной встречи Кан пал, и это убедительно разделило немецкие войска в том, что в конце концов вторжения в Па-де-Кале не будет. К концу июля мощная 15-я немецкая армия и ее танковые дивизии были выдвинуты из Па-де-Кале, но это было уже слишком поздно. Генералы обвинения в стороне могли быть только следствием того, что произошло бы, если бы эти силы переместились в Нормандию сразу после второго. Немцы были хорошо и действительно обмануты. Это не было утешением для Куинна.

Во вторник, 1 августа, он покинул Дуврский замок. Майор Эдгар приехал забрать его на черной машине, очень похоже на ту, на которой его увезли из Сент-Джеймс-парка в день "Д".

- Смотри на это как на первый день своей оставшейся жизни, Оуэн. Вы, вероятно, спасетесь от того, что произошло в прошлом. Молодец за это. В этой стране почти нет семьи, которая не произошла во время войны. Вы потеряли жену. Представь, что она погибла во время бомбежки, а сколько тебе сейчас лет... двадцать шесть, двадцать семь...?

'Двадцать шесть.'

- Ну, это не возраст, Куинн. У тебя впереди годы. Уйма времени, чтобы обрести, найти жену, завести семью, хороший дом где-нибудь. Помяните мои слова, вы просто будете оглядываться на все это дело как на нечто неприятное, случившееся на войне. Вы будете в одной лодке с тысячами других людей".

"Я сомневаюсь в этом".

Эдгар смотрел в окно машины, которая мчалась по части Кента, но весело хлопал Куинн по колену.

- Я знаю, что это не утешит тебя сейчас, Куинн, но ты исполнил свою роль в высокой степени результативности по обману. Не могу вдаваться в подробности, конечно, Куинн, но в целом мы, должно быть, спасли десятки тысяч жизненных союзников. Немцы доставили нам достаточно хлопот, как в Нормандии. В битве за Нормандию мы потеряли более двухсот тысяч человек. Что-то около тридцати пяти тысяч убитых. Если бы мы не смогли убедить их в том, что они связаны с силой Па-де-Кале, уровень потерь был бы значительно, значительно выше - и, возможно, "Нормандия" даже потерпела бы поражение. Если бы это произошло, мы бы не смогли снова вторгнуться в течение многих лет, и со всеми разговорами о том, что немцы получают новое оружие... бесконечно, кто знает? Об этом не стоит думать.

- Значит, цель оправдала средства массовой информации?

- Если вы так окрепли, то да, боитесь, что в будущем так оно и есть.

- А что будет после войны?

- Что ты имеешь в виду?

- С Натали, или как там ее настоящее имя. Его арестуют? Я имею в виду, где она сейчас?

Эдгар нахмурил брови. Мысль о ее задержании не посещала голову, и он колебался, обдумывая эту мысль.

- Она исчезла пару недель назад, Куинн. Ни контакта, ничего. Трудно понять, что происходит в Па-де-Кале, поскольку он все еще находится в руках немцев, но мы знаем, что ячейка сопротивления, в которой она была, была привлечена гестапо. Контакта не было вообще. Я предполагаю, что, как только немцы поняли, что вторжения через Па-де-Кале не будет, она изжила себя для них. Возможно, ее арестовали, кто знает. Как вы знаете, она умная барышня, может быть, она только что покинула этот район. Мы просто не знаем. Что бы ни случилось, я могу не представить, как она околирует, пока наши парни не вкатятся и не подбегут к одному из наших танков, размахивая Юнион Джеком и крича: "О, кстати, я был немецким шпионом", не так ли?

Будьте осторожны, вы говорите о моей жене. - А если ее арестуют где-нибудь во Франции, Эдгар?

"Чтобы это произошло, нам пришлось очень повезти, а ей очень не повезти. Мы не знаем ее настоящую личность, никогда не удастся ее взломать. Мы не знаем, откуда она. Оуэн, мы говорим о стране, вдвое превышает, с сорокамиллионным населением. Когда вся страна будет освобождена, там будет хаос. Мы бы не знали, с чего начать.

- Но просто скажи, что она поймана. Тогда что?

Долгая пауза Эдгара.

- Когда мы подойдем к этому мосту, а?

- А если она сдастся?

Эдгар рассмеялся. - Нацистские шпионы обычно так не делают, Куинн.

- Мне кажется, вам было бы довольно неудобно, если бы ее поймали. Я прав, Эдгар?

Эдгар смотрел в окно. Теперь они въезжали в южные пригороды Лондона.

'Возможно. Если бы ваша жена предстала перед судом как нацистский шпион? Я думал, что вы в данной ситуации справились с этим. Как я сказал, никаких признаков того, что вы слишком беспокоились, пока не было в Дувре.

- Действительно, - сказал Оуэн.

Остаток обратного пути в Лондоне был посвящен плану жизни Оуэна.

- Королевский флот присмотрит за вами. Они сняли для него очень хорошую квартиру на Мэрилебон-Хай-стрит ("предполагали, что ты не захочешь вернуться в старую квартиру со всеми воспоминаниями и прочим"). Он мог бы жить потом до конца войны, а несколько месяцев, пока не разберется. Его должны были повысить до лейтенанта-командора с офисной работой в Адмиралтействе, которую он будет вести, по событию, до окончания войны или поддерживать, если захочет. Когда он все-таки решит уйти, должна была быть выплачена щедрая стипендия. Его квартира находилась немного дальше от работы, но она была выбрана новой строгостью: ему не нужно было возвращаться на Олдерни-стрит или даже приближаться к ней. Он явно не хотел, чтобы он расстроился еще больше, чем это было неизбежно. И все сошлись бы на официальной версии относительно его жены: пропал без вести во время оперативного дежурства во Франции. Не разрешается обсуждать какие-либо детали.

"Попробуй перестать так себя жалеть, Куинн", - разработали были пути Эдгара, задуманные с тонкой дорогой.

ооо000ооо

Коньяк сдался в конце июля. Он не видел смысла вести. Он творил долго чудеса, продолжая идти так, как он это делал, но путешествие в Дувр и обратно имел прощальный вид. Жизнь взаймы, английская фраза была. Он отправил своего последнего в сообщение Берлин в ночь на 7 июня, потому что у него не было резервной копии и некуда было пойти на случай, если им было поручено проследить передачу этой ночлежки в Клэпхэме. Поэтому он нашел в квартире в Кью и перебрался туда, в результате чего произошла передача в Берлин, как раз перед тем, как в последний раз исчезли Клэпхэм. Сразу после этой последней передачи он сжег в очаге все компрометирующее. Он отнесся в Кью, но ненадолго. Однажды ночью во время прилива он исчез в Темзе с пешеходной дорожки под мостом Кью. Он пошел на риск, выбросив его, но это был просчитанный риск, на который он шел каждый день в течение последних нескольких лет. Как только произошло бесшумно затонул, он понял, что его не в чем инкриминировать. У него осталось немного денег и приличное имя, которое он хранил на этот случай, о чем не знали даже немцы. Но его главным преимуществом была способность перехитрить и перехитрить британцев, способность, которая так хорошо служила ему до сих пор.

Он останется в Кью на несколько недель, а у него появится план. Но самое главное, он ушел на пенсию.

ооо000ооо

Оуэн Куинн вел себя уступчиво, чего, как он понял летом, от него и ждали тем. Он переехал в свою очень уютную квартиру на аккуратной улочке между Лебон-Хай-стрит и Портленд-плейс. Он каждый день появлялся на работе в Адмиралтействе, где имелся в кабинете, полную диаграмму и карту, и точно отслеживал за тем, чтобы не создавать проблем. Он, конечно, подозревал всех. Он не имел понятия, действительно ли очаровательный сосед по соседней работе работал в Министерстве по делам колоний или он был там, чтобы присматривать за ним. Три или четыре человека, которые работали с ним в Адмиралтействе, были достаточно приятны, но были ли они действительно на деле теми, за кого себя выдавали, он понятия не имел. Он всегда проверял, следят ли за ним, но никогда не был уверен. Правда заключалась в том, что то, что он делал и ходил, вероятно, теперь никого не интересовало.

У него был план. Не высовывайся, не доставляй хлопот, а когда все закончится, отправляйся во Францию и попробуй найти ее.

Вечером, сидя в одиночестве в своей квартире, он прорабатывает план, подпитываемый первым стаканом виски. Он пойдет в Па-де-Кале. Там он найдет людей, которые знали ее. У него была брошь. Каким-то образом он выследит ее. Но ко второму или третьему стакану он забеспокоился, что это может обнаружиться причудливым планом. Эдгар был прав. Он не найдет ее. Иголка в стоге сена и все такое. Это было бы невозможно . Она исчезла.

К четвертому стакану виски он читатель думает о том, что будет делать в том маловероятном случае, если когда-нибудь найдет ее. Это зависело от того, попадет ли он когда-нибудь на пятый стакан, но, по правде говоря, это никогда не был вопрос, на который он мог бы вернуться навсегда.

В субботу, 26 августа, Оуэн впервые с мая поехал навестить своих родителей в графство Суррей. Натали тоже отсутствовала. Это было все, что им нужно было знать, и его отец, по месту жительства, знал лучше, чем спрашивать.

Это были славные выходные. Накануне было освобождение Парижа, и это стало еще одной неожиданной вахой на пути к окончанию войны. Утром он сел на поезд и собирался остаться ночью. После обеда они сидели в саду, купаясь в теплом солнечном свете и в полуденной тишине. Разговор во время обеда был достаточно легким; он просто случайно обнаружил в Суррее и о жизни их друзей и родственников. Но явно было негласное присутствие, и этого нельзя было избежать.

- Итак, отец, Оуэн, - сказал, стараясь быть более объективным, - чем ты раньше? Вопрос был составлен почти так же, как когда он пришел с работы и задан, как прошел день Оуэна в школе.

- Отсутствовал по работе, писал вам об этом в письмах.

- И вы не можете сказать нам, где?

- Ты же знаешь, что он не может, Марджори.

- Мы твои родители, Оуэн, и мы беспокоимся, что ты мог быть сильно обеспокоен в суде. Мы не нуждаемся в понятиях, что ты делаешь и что происходит, - сказала его мать, чуть не плача.

"Ну, где бы я ни был, я здесь и я в безопасности, так что теперь не о чем общаться, не так ли?"

Родители бросили тревожные взгляды друг на друга. Такое отношение было так нехарактерно для их сына. Эта женщина, подумала его мать. Ей есть за что ответить .

"Вы, должно быть, сделали что-то правильно, если они выбрали вас. Мы так гордимся этим. Если бы вы случились с нами сегодня пригласить кого-нибудь, мы могли бы устроить небольшой праздник. Вероятность появления капитана-лейтенанта явно не повредит продвижению его матери в ее кругу общения, хотя бы он играл в мяч.

- И эта новая работа, Оуэн, в Адмиралтействе. Хорошие перспективы? сказал его отец.

'Возможно. Посмотрим, что будет в конце войны".

- И я переводил, что военно-морской флот обращался с вами великолепно.

- Абсолютно, отец. Со мной не могли бы познакомиться лучше".

Пришло время появления следующего обещанного зверя.

- И... э... Натали. Какие там новости? Она все еще в отъезде?

Большое спасибо, что указали. Всё хорошо! Оказывается, она нацистская шпионка, и Королевский флот, который, как вы обнаружили, так прекрасно со мной обратился, устроил ее встречу со мной, чтобы они могли использовать меня как канал для передачи ложной информации немцев. Затем ее отправили в качестве британского шпиона - пожалуйста, не отставляйте - во Францию для работы с сопротивлением, но теперь она исчезла, и я сомневаюсь, что когда-либо увижу ее снова. Но не волнуйтесь, все в порядке. По случаю, у меня есть брошь, и многие люди значительно хуже, чем мне, по месту происшествия, мне так сказали.

- Нет... то есть да. Нет, новостей нет и да, она все еще в отъезде. Я думаю... я думаю, я должен... сказать...

- Да, Оуэн? Его мать с тревогой наклонилась вперед.

- Если вы не возражаете, мне кажется, что у вас больше не возникает вопросов о Натали. Это очень трудно увидеть ли. Ее отправили за услугу Францию на оперативную работу, и она... ну, она исчезла.

Долгое молчание.

- Оуэн, какой ужас. Мне жаль. Отец встал и несколько неловко положил руку на плечо сына. Его мать ничего не сказала, неясно, как она должна была реагировать.

"Я имею в виду, что мы просто не знаем, что произошло, и я действительно очень мало могу сказать, надеюсь, вы это оцените. Я просто должен принять тот факт, что она ушла. Может быть... кто знает...

Сейчас он изо всех сил пытается сдержать слезы. Поплакать в доме своего детства было намного проще, если бы ты делал это там раньше.

Отец угостил его виски, чего он обычно не делал днем, и после долгого и неловкого молчания его мать была как всегда бестактна.

- Что мы всем скажем?

- Как можно меньше, мама. Просто скажи, что ей пришлось вернуться во Францию. Просто скажи, что не можешь обсуждать дела, чего я бы все равно предпочел.

"Я всегда думал, что иностранный долг не продержится".

- Марджори! Тон отсутствующего по матери был укоризнен.

- Да, я знал. Я бы не ввязался в это, если бы не думал, что это продлится долго".

Его мать встала, разглаживая перед платьями и поправляя прическу, увидев себя в зеркале. - По мере появления детей нет. Я полагаю, Оуэн, что это маленькое благословение, за которое нужно быть благодарным.

И далее так. Впервые с тех пор, как Натали уехала во Францию, Оуэн цветок, что существует опасность потери контроля над собой на глазах у других людей, даже если эти люди были его родителями. Это было не в характере. Он не должен так себя вести. Он понял, что ему нужно взять себя в руки. Если он будет продолжаться в том же духе - выпивка, раскрытие чувства эмоций, - тогда, в чем можно быть уверенным, так это в том, что он не найдет Натали.

К обеду в тот вечер его родители прислушались к его просьбе не поднимать эту тему. Его отец вернулся к своему развитию, связанному с ростом жизни, а говорил о крикете. Он подозревал, что преобладающим эмоциональным состоянием было облегчение. Она никогда по-настоящему не любила Натали и теперь, безусловно, сочла бы эту неприязнь оправданной, хотя она и не сказала бы об этом так многословно.

Он ушел после обеда в воскресенье. Прежде чем он это сделал, он нашел своего отца, стоящего у каминной полки в гостиной и рассматривающего свадебные фотографии Оуэна.

- Не уверен, хочешь, чтобы мы их сняли?

Оуэн понял, что у него больше нет свадебных фотографий. Когда Роджер и его друзья так заботливо убрались в квартиру на Олдерни-стрит и услужливо перевезли его имущество в новую квартиру, свадебных фотографий там не было, как и у всех остальных его фотографий. Он неоднократно запрашивал об их возвращении и был уверен, что это неизбежно, но сомневался в этом. Натали, за редко помятой фотографией, которую он хранил в бумажнике.

'Не волнуйся. Будет лучше, если я возьму их.

ооо000ооо

К концу сентября он понял, что, вполне возможно, развивается депрессия. Он видел, как люди себя странно ведут в Калькотт Грейндж, особенно когда они думали, что никто не смотрит, и он ему обнаружил тем, что, когда он не был другими с другими людьми, и обнаружил вести себя нормально, его поведение было неестественным. Когда он вернулся домой с работы, именно в это время весь вечер и всю ночь. Если он думал об этом, то оснащен, что слишком много пьет, но не стал думать об этом часто. Слишком часто он просыпался утром, развалившись в кресле, все еще обнаруживаясь, с горящим светом и брошью-камеей, лежащей на полутам, где она выскользнула из его рук. собирался всего, что он поднимался, умывался, чистил зубы и забирался в постель, но бывали ночи, когда он свертывался клубочком и ждал, когда возвращался беспокойный.

Днем он функционировал достаточно хорошо. Пара чашек крепкого чая, ванна, бритье и быстрая прогулка до Адмиралтейства.

В конце сентября он понял, что ему нужно разобраться в себе. Эмоции, которые остались на его родителей, все еще были там, и если он хотел найти Натали, ему нужно было снова взять себя в руки. Большая часть Па-де-Кале была теперь в руках союзников: канадцы восстановили Булонь двадцатого и второго Кале двадцатого пятого. Ему нужно взять себя в руки.

Он не мог вспомнить, когда в последний раз был у врача. Они зарегистрировались в хирургии в Пимлико, когда переехали в этот район, и он пару раз ходил туда за рецептами, когда у него болела спина или нога. Натали бывала там чаще, но в случае его это был хороший год с тех пор, как он приезжал.

Они бы разобрались с ним. Что-то, что поможет ему уснуть, ничего похожего на содержание вещества, к содержанию его обнаружения пристрастить в Дувре. Тогда он может просто выпить одну рюмку после ужина и нормально выспаться.

Однажды он ушел с работы рано днем и всю дорогу до охвата шел пешком. Это был приятный день, и он почувствовал себя бодро. Не совсем оптимистично, но у него было ощущение, что он скоро может столкнуться с судьбой, и пока он этого не сделает, он не сможет двигаться дальше.

В общении было многолюдно. Пожилая секретарьша в портовых очках, неправдоподобно примостившихся на кончике очень длинного носа, записала ли он на прием. Нет, я не знал, что мне будет плохо . Она наклонила голову, чтобы иметь возможность бросить на него неодобрительный взгляд смотреть в очки. Очень хорошо, что были обнаружены взрывы . Ему и в голову не приходило, что ему пришлось делать что-то еще, кроме этого.

Он прождал большую часть часов, листая " Панч" и "Деревенскую жизнь" и вынужден поговорить с десятилетним мальчиком, который хотел узнать, на каких кораблях он плавал и в каких редких случаях участвовал.

"Куинн. Оуэн Куинн?

Он следует за терапевтом в его операционной. Он вспомнил, что раньше видел, когда ему нужно было его выявление. Доктор Пикок тогда уходит много времени, объясняя, как эта "жалкая война" помешала его пенсионным планам по игре в гольф. Они тоже культурные, подумал Куинн. Отсрочка выхода доктора на случай смерти должна быть включена в список еще одного несчастного случая нацистов.

Его операция была запахом сигаретного дыма. Небольшое окошко было заперто, а пепельница была полна окурков, часть пепла высыпалась на стол. Зажженная сигарета застряла в рот доктора Пикока, и на время от времени он остановился, чтобы поднести ее ко рту, глубоко вдохнуть, а затем вернуться на прежнее место. Доктор Пикок был высоким мужчиной с ярко-красными подтяжками, таким же галстуком и потрепанными манжетами. Оуэн заметил влажные пятна, расползающиеся под мышками рубашки.

- Итак, Куинн. Как дела? Приличная война?

- Сейчас в Лондоне, доктор Пикок. Не вернулся в море. Хотя повысили.

Это понравилось бы доктору Пикоку, который теперь водрузил очки на лоб и отправился в дело Оуэна.

Великолепный. Очень хорошо, молодец. А как спина? Почему ты здесь?

- Спина не так уж плохо, спасибо. Я пришел по другому поводу.

"Пока это не вросшие ногти на ногах. Кажется, это все, что у меня есть на этой земле. Почему люди не могут прямо пойти к педикюру, я не знаю".

Вы понимаете, что у него проблемы со сном, ничего серьезного, как вы понимаете, но знаете, доктор... возможно, из-за спины...

Доктор Пикок понял. Без проблем. Быстро следи за сердцем и посмотри на давление, проблем нет. В эти дни всем тяжело уснуть. Немецкие ракеты не помогли. Пришлось отправить миссис Пикок к сестре. Вот рецепт. Должно помочь. Хорошо помогает долгая прогулка вечером. Полегче с выпивкой, не то чтобы я был из тех, кто тебе это говорит. Приходи ко мне через месяц.

И это было так. Оуэн снова надел куртку, доктор Пикок погасил сигарету, но не раньше, чем вытащил из пачки новую.

- А как поживает миссис Куинн в последнее время?

Оуэн на мгновение опешил. Натали.

"О... она, знает ли... война и все такое..." На самом деле он не ожидал, что доктор Пикок спросит о его жене, но его ответ был раздражающим, к которому он был готов всякий раз, когда его спрашивали о ней. эй. Он полагался на нежелание людей любопытствовать.

"Пока она держится хорошо". Доктор Пикок просмотрел свою папку. "В начале апреля я видел ее в последний раз. Сказал ей, что мне нужно видеть ее только в случае проблем, так что я полагаю, что отсутствие новостей - это хорошая новость? Она, должно быть, что... сейчас на седьмом месяце беременности? В случае возникновения, не долго идти. Наслаждайтесь тишиной и покоем, пока можете!"

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Лилль,

август 1944 г.

Поездка на автобусе из Сент-Омера в Лилль в середине июля оказалась более опасной, чем она ожидала. Пожилой мужчина, сидевший рядом с ней в автобусе, держал ее за руку, когда говорил, и внимательно смотрел на нее влажными глазами. "Лилл и его окрестности были переселены немцами в Бельгию, - сказал он ей. Он огляделся, убедившись, что никто не может их подслушать, и передвинулся ближе к ней, его шепот был даже громче, чем приглушенный его голос.

- Сейчас все это находится в ведении Брюсселя, - сказал он, указывая на окно. 'Все это.'

Он был потрясающим и сильно закашлялся. 'Думать...'

Он взял в свои мысли, но все еще держал ее за руку, пока они не оценили контрольно-пропускного пункта на окраине Лилля. Это замешательство придавало ей видимую невинность, что, возможно, предоставляло услуги измученным немецким часовым, у которого, вероятно, были проблемы с ногами и, вероятно, ему было далеко за пятьдесят.

У Элен Блан, в связи с чем она теперь путешествовала, в удостоверении личности была проведена о профессии , и она успешно провела часы, что она медсестра. "По какой-то причине он не указан в удостоверении личности", - сказала она ему. Она собиралась навестить пожилую тетю в Лилле и, возможно, найти там работу медсестры.

"Выглядишь так, будто тебе не помешало отдохнуть", - сказала она ему, выдавливая свою милейшую улыбку и рассматривая указательному пальцу слегка коснуться его руки, когда она потянулась за своим удостоверением личности. Теперь она перешла на немецкий язык, и он употребил ее в ответ.

Позади него в караульном кабинете смеялся офицер, прижимая к уху телефон. Он откинулся на спинку стула, положив ноги в ботфорты на стол.

- Можно сказать еще раз, - сказал пожилой часовой. - Мы сейчас в две смены, знаете ли. Не стоило тебе этого говорить. Половину нашего отряда отправили либо в Нормандию, либо на восток. Я просто сплю, а потом стою здесь. Это моя жизнь. Если вам это не нравится, скажите нам, вы можете уйти на восток.

Он постоянно внимательно изучает ее удостоверение личности. По его глазам, она могла сказать, что он не склонен ей верить, но казался слишком усталым, чтобы ощущать.

'Я скажу тебе что. Потому что ты симпатичная медсестра, я тебе поверю. Вам действительно нужно было разобрать бумагу перед тем, как отправиться в путь, но скоро начинается комендантский час, и я хочу просто лечь спать. Как долго вы собирались оставаться в Лилле?

День, неделя... год? Она понятия не имеет.

'Я не уверен. Несколько недель, конечно.

"Самый длинный срок, который я могу сделать сам, - это один месяц". Он вытащил из папки лист бумаги и начал раскладывать штампы. - Более того, ему могут вмешаться, а мы этого не хотим, не так ли?

Она покачала головой. За ее спиной загудел водитель автобуса. Все остальные пассажиры были допущены, и он ждал, чтобы продолжить путешествие.

"Привет!" Офицер выскочил из караульного помещения и стал кричать на водителя автобуса. ' Вы не гудите нас . Ты понимаешь? Иначе вы окажетесь за рулем автобуса в очень неприятных местах". Он повернулся к часовому. - Пошевеливайся, Шмидт.

Часовой проштамповывал разрешение.

- Если он знает, я уезжаю на восток, но он ведь не знает, не так ли?

Она покачала головой. Он не знает. Она была очень благодарна . Она повернулась, чтобы забрать обратно в автобус.

- А ты позаботься, не так ли? Как долго теперь?

Она была в замешательстве, пока не заметила, что он смотрит на ее живот. Она показала, как много она показывает сейчас. Это был первый раз, когда кто-то это заметил или прокомментировал. Она была удивлена, что в деревне никто ничего не сказал, хотя в последние несколько недель она старалась носить более свободную одежду.

ооо000ооо

С той самой первой ночи "Лилль" была близка к катастрофе. Вся ее изобретательность и удачливость, ее способность предвидеть беду, вероятно, покинула ее в этом странном городе, который то казался французским, то фламандским. Возможно, потому, что она была похожа на нее. Не уверен, что это было на самом деле. Можно одно, потом другое.

Она нашла небольшой гостевой дом через несколько дорог от большого Гран-Плас. Табличка на грязном окне гласила, что комнаты свободны, но она обнаружила стучать до тех пор, пока дверь не открыла огромную хозяйку, тело которой, очевидно, заполнило прихожую.

Да, у нас есть комната. Ты подожди здесь, пока я закончу свой ужин.

Ей приходилось сидеть в узком кругу прихожей, пока хозяйка и ее муж, которые казались вдвое меньше ее и вдвое старше, заканчивали трапецию.

Она могла видеть их через открытую дверь в их маленькую кухню, смотрящих на нее.

"Как долго ты здесь?" Хозяйка говорила с набитым ртом.

- Возможно, месяц.

- У вас есть документы?

Она получила разрешение из сумочки.

- Потому что я не делаю того, что не должен делать, понимает? Власти следят за бесчисленными местами, и я не собираюсь ни для кого создавать проблемы".

Она усерда. Она поняла.

'Получить деньги?'

Она усерда.

- Тогда дай мне посмотреть. Длинный кусок темно-зеленой капусты свисал изо рта хозяйки.

Она открыла сумочку и помахала пачкой банкнот в сторону открытой двери. Позади хозяйки она могла видеть, как ее муж уложил себе очередную картошку, а жена отвлеклась.

Когда хозяйка, наконец, пошла по узкой лестнице на верхнем этаже. Хозяйка была такая широкая, что раз или два плавно, что она вот-вот протиснется между стенами. Комната была подорвана, с подоконником у одной стены и почти ничем другим. Перед маленьким окном висела серая сетчатая занавеска, пахло пылью и мышами. На полу были только голые половицы со старым ковром рядом с кроватью.

'Что вы думаете?' Хозяйка прислонилась к двери, хранится отдышаться.

Она не могла начать говорить то, что думала.

"Это мне подходит. Спасибо.

- Я хочу арендную плату за неделю вперед.

- А что, если я останусь всего на несколько дней?

Хозяйка сдерживания невозмутимой, пожимая повышени бедрами. Капли пота выросли у нее на лбу. - Арендная плата за неделю.

Она передала деньги. Хозяйка шумно лизнула его, прежде всего, чем надежно пересчитать.

- Нет посетителей, вы понимаете?

"Конечно".

'Твой муж?' Она сняла пальто, и хозяйка уставилась на ее живот.

- Увезли... пару месяцев назад.

Хозяйка. Ей хотелось бы узнать больше о новой жильце, но времени было предостаточно.

Той ночью она ложится на головы одетой, не желая полностью ползать между засаленными простынями, которые, очевидно, не меняли с местами больных. Она сняла туфли и накрыла подушку необычного джемпера, который был у вас в сумке. Сама кровать не была неудобной, хотя казалось, что она не выдерживает слишком большого движения. Несмотря на узость окна и состояние штор, лунный свет заливал комнату. Она может слышать царапанье под половицами. Где-то внизу в комнате парочка занималась шумным сексом, который длился невероятно долго. Она изо всех сил старалась не рассказывать себе, что это хозяйка дома и ее муж.

Впервые с тех пор, как она покинула деревню, она посетила место жительства и подумала. Она положила на спину, ее руки были скрещены на животе, и она ясно почувствовала толчки внутри себя. Она подумала о паре внизу и о тропе позади себя. И, к своему удивлению, она подумала об Оуэне. Часть его двигалась внутри, и, возможно, по этой причине она выяснила, что ее мысли о нем теперь так называются от прежних.

Ей открылось, что он вошел в комнату, такой же довольный ее увидел, как всегда: широкая улыбка, обнажающая белые зубы и едва морщившая гладкое лицо, сверкающие голубые глаза и белокурые волосы, падающие на лоб. Она слегка отодвигалась, обнаруживала его в конце тела, и он садился там, стараясь не мешать ей, брал ее ногу в свои руки и нежно массировал ее.

Противостояние ей всегда наблюдалось об Оуэне исключительно с практической точки зрения. Как соблазнить его, как быть уверенным в том, где он был в любой момент времени, как убедить его в том, она такая и что ей не все равно, как узнать, что он делает, и вспомнил о том, где она сказала ему, что она собирается быть.

Теперь его присутствие в комнате было очень реальным.

"Я никогда раньше не думала о тебе так, Оуэн, - сказала она себе. Она начала тихонько всхлипывать, и урчание в животе становилось все сильнее.

"Все, что я должен был сделать, меня вырастили. Ты понимаешь?

И он бы сказал. В невинной манере, как будто он не до конца оснащен, но не мог видеть, из-за чего вся эта суета.

"Я не мог сказать тебе, что я на самом деле оказался к тебе, потому что я не мог себе даже думать о таких мыслях. Но ты всегда был так счастлив, так благодарен за всех, так стремился показать, как сильно ты заботишься обо мне. И я ничего не мог тебе вернуть. Потому что очень не хотелось. Ты был просто моей работой. Это поддается своим эмоциям".

Ее плач был так силен, что она отвернулась от подушке. Она вспомнила, как ждала его возвращения с работы, когда поняла, что с нетерпением ждет его прихода. Это потрясло ее и обеспокоило. В тот вечер они занимались любовью три раза ему, прежде чем один из них следует заговорить с другими, и после этого она входит в должность, желая сказать, что любит его. Именно тогда она поняла, что должна взять себя в руки. Продолжайте в том же духе, и она сделает ошибки. Она убедила себя, что заблуждается.

- Сейчас я не уверен, Оуэн. Может быть, я не заблуждался.

Плач стих, и желудок успокоился. Она подтянулась и приняла сидячее положение, прислонившись к кровати. В этот момент Оуэн заканчивал массировать ее ступни и скользить руками вверх по ее ногам.

- Должно быть, я заботился о тебе. И что с нами теперь будет?

Она понятия не имеет. Она начала ощущать ночной холод и заползла под пыльное покрывало, от которого пахло табаком и человеческими телами. Она была еще полностью одета.

Она была совершенно сбита с толку. Она была потрясена выражением своих чувств к Оуэну. В тот момент она бы все отдала за возможность вернуться к неизменному, со всеми вытекающими последствиями.

ооо000ооо

В больнице в Лилле достаточно медсестер, сказала ей надзирательница. Подождите, сказала она ей, когда начнется бой, нам потребуется больше. Она была в отчаянии, сказала она, следуя за надзирательницей по коридору. Она принесет большую часть своих денег на недельную аренду и немного еды. В то утро она ходила к сапожникам, чтобы починить туфли. До войны она могла бы купить приличную пару на потерю, которую она только что потеряла за их ремонт. Она делает что угодно. Матрона остановилась и оглядела ее с ног до головы.

"Сколько тебе месяцев?"

- Пять или шесть.

"Подтянутый и здоровый?"

Она усерда.

'Муж?'

- На войне, - без ответа ответила она.

- Разве не все, - сказала надзирательница, глядя на свою руку. Она поняла, что не носит обручального кольца, и это будет проблемой. Она выбрала инициативу и протянула руку помощи.

"Немецкий солдат отобрал у меня кольцо на блокпосту".

Надзирательница вытерла руку о фартук, ее глаза указали, что это ее рассмотрение не полностью удовлетворило.

- Вы можете начать в пятницу вечером. Тогда нам всегда нужна дополнительная помощь. Я дам вам проверенный срок на несколько дней, чтобы увидеть, действительно ли вы готовы к этому. Я поставлю тебя в палату. Вы убираете и помогаете медсестрам. Когда мы станем более занятыми, вам, возможно, будет чем заняться, если вы еще в состоянии.

В течение трех недель лучшее, что можно было сказать о работе, это то, что она всплыла на землю и легла за квартиру. За эту привилегию она вырвалась на несколько часов сна, которые восходили дневной свет и шум в этой вонючей комнате, куда хозяйка, естественно, возмущалась, когда она входила и выходила.

При любой возможности она укрывалась в одном из маленьких кафе за Гран-Плас. Она бежит из тех, кто приходится самой на Гран-Плас; они были дороже, хотя вкус кофе был немного больше похож на кофе. Однако главной проблемой было количество немцев в них. Обнаружение их присутствия не беспокоило бы ее. Она бы поостереглась привлекать к себе внимание, но сделала бы все возможное, чтобы игнорировать их.

Но сейчас атмосфера была совсем другой. Может быть, это была Лилль, но она в этом сомневалась. Новости Изменений Нормандии, которые люди обсуждали по обращению и за свои руки, были не на использование немцами. Вскоре союзники должны были пройти через Францию. Она обнаружила, что немецкие войска знали об этом, и об их появлении появилось дополнительное преступление.

Однажды утром в кафе она наблюдала, как молодой руководитель СС умышленно вторгся в двухпривлеченных женщин, которые очень важны для столика, за поручение их пролить свои напитки и тарелки в группу молодых солдат Вермахта.

- Вы, животные! - крикнул офицер СС. Его лицо было раскрасневшимся и потным, как будто он был пьян. Тыльной стороной ладони он набросился на женщину, врезавшись в ближайшую к нему, за оставшуюся ее споткнуться, а затем рухнуть на землю. Один из солдат Вермахта протянул руку, чтобы она не упала дальше.

Офицер СС был в ярости.

- Вы, - сказал он женщинам, обе побелевшие от шока, - заплатите за этот ущерб. Дайте мне ваши кошельки. Они передали их и высыпали содержимое прямо в карман куртки. 'Теперь иди прочь. А ты... - он вызвал на солдата, который помог женщине подняться, - ... пойдем со мной. В настоящее время!

В четверг вечером на несколько недель наблюдения в Лилле она рано заснула. В доме было жарко, а на всей территории невыносимо. Хозяйка кричала на мужа, а поблизости репетиторская группа. За окном витал вкус аромата, и это было самым смущающим ощущением из всех.

Она должна была быть только в больнице, а когда дошла до маленького кафе на углу, было только семь дней. Ей пришлось остановить больше часов, но она нашла утешение в этом маленьком кафе, где она всегда могла найти место в одиночестве и услужливом покровителе , который вылетел из путешествия на тарелке в течение часов и иногда наливал ей выпивку. с подмигиванием и походом. А потом она поговорит с Оуэном. Его воображаемое присутствие утешит ее. В первую же ночь в Лилле она решила, что Оуэн простит ее. Он рассердится, может быть, даже разозлится, но со временем поймает. Поэтому в те вечера в кафе Лилля она вспоминала свои отношения; мелочи, которые он сказал, вопросы, которые он задавал, но она не ответила, нюансы, которые привели бы к другому мужчину сомневаться или ревновать, и эпизоды присвоения.

На едине с бесчисленными мыслями в этой ночи она была поражена покровителем , обнаруженной мужчиной с поражением усами, который решил, что причина случайной закономерности выпивки состоит в том, что он может довериться.

"Теперь уже недолго", - говорил он. "Они будут бегать, поджав хвосты, до осени, помяни мои слова", - бормотал он немецким солдатам за ту сторону стекла.

- Еще выпить?

Потрясенная, она взглянула на часы. Десять к девяти. Больница находилась в пятнадцати минутах ходьбы. Она расплатилась и в пешке побежала по мощеным улочкам, прямо через Гран-Плас к больнице. Она была не более чем в пяти минутах ходьбы от заброшенного промышленного здания. В поле зрения не было ни души.

'Привет. Красивая девушка. Иди сюда.

Она огляделась. В дверях здания стоял молодой солдат в официальной форме СС. Она огляделась, может быть, он был в поле зрения кого-то другого, может быть, вокруг были другие люди.

'Да ты. Иди сюда.

Если она снимет туфли и побежит быстро, то может добраться до главной дороги раньше него. Но земля была усыпана обломками и она помнила свое состояние. Любые мысли о побеге заканчивались характерным металлическим цветом вытащенного ружья.

'Куда ты идешь?'

'Дом.'

- А где ты был?

'На работе. Я официантка в кафе на Гран-Плас.

Она поняла, что паникует. Может, ей стоило Рассказать правду о том, где она работает. Она так привыкла соблюдать правды, что лгать теперь была ее естественной реакцией.

- А где дом?

Она запаниковала. Она недостаточно хорошо знала Лилль, чтобы знать, что сказать. Она использовалась в обратном случае, откуда пришла.

"Изменение плана. Подписывайтесь на меня. Он считал свой длинноствольный револьвер Люгера прямо на себя, а затем, используя его как сенсор, махнул ей в сторону себя и в здание.

Он подождал, пока она раскрывается внутри здания, прежде чем открыть дверь из темного коридора и толкнуть ее в темную комнату. Должно быть, когда-то это был офис. Единственные окна выходили на заводской цех. Стол был придвинут к стене, на нем стояла наполовину полная бутылка бренди и пустая рядом. В центре комнаты стоял рваный кожаный офисный стул, окруженный кучкой пустых пивных бутылок. Календарь событий на январь 1943 года, а в камине валялись останки дохлого голубя. В одном исследовании была обнаружена большая куча мешков с рваными одеялами сверху.

"Вон там". Он указывал на мешки револьвером. - Иди туда и раздевайся.

- Я не могу.

'Действительно?' - саркастически заданный он. 'И почему так?'

Она расстегнула куртку, чтобы показать ему свой вздувшийся живот.

- О, не волнуйся. Это действительно не беспокоит меня. В случае возникновения это вызывает удовольствие. Это был бы мой первый раз с женщиной в будущем состоянии! Он искоса смотрел на него, слегка шатаясь на ногах.

- Смотри... - Она тяжело дышала и оказалась, что паникует. Она мыслила не здраво. Должна ли она сказать ему, что на самом деле она на его стороне, что он совершил ужасную ошибку? У меня есть имя и номер телефона одного важного человека в Париже, который мог бы поручиться за меня. Но она знала, что это безнадежно. Он ей не поверил, да и она уже не была уверена, на чьей она стороне. И если он действительно поверит и поступит в соответствии с ее словами, у вас будут еще большие проблемы, чем сейчас.

Находясь в необычном положении, когда ее обучали и немцы, и британцы, она считала, что готова к этому. Не готов к изнасилованию в заброшенном строительстве или к крайнему страху, который она сейчас проповедует, но готов к конфронтации такого рода. Отнесись к этому как к допросу, подумала она. Она заставляет думать о своих тренировках.

Вы привлекательная молодая женщина. Возможны случаи, когда мужчины наблюдают за республикой. Если да, то, вероятно, совпадают с ними. Не стимулируйте их, но и не противодействуйте им. Делайте все, чтобы снять острую ситуацию. Если мужчина содержит вас изнасиловать, то во время акта он не будет думать о собственной безопасности. Это будет, когда он будет наиболее слаб. Вот когда вы должны действовать.

Поэтому она быстро сняла куртку, стараясь спрятать ее и вынув из кармана платогрубок, предметы вытирала лицо, и села на мешки. Похоже, ее тактика сработала. Молодой эсэсовец поднялся и снял свою куртку, положив ее вместе с кепкой и револьвером на стул. Он снял сапоги, расстегнул ремень и, спустив штаны, залез на себя сверху. Теперь он глубоко дышал, его рука была засунута в юбку и начала причинять ей боль. Она обнаружила запах алкоголя в его дыхании, когда он стал более грубым. Если он будет держаться в том же духе, у меня будет выкидыш. Другой ручной он размерял ее, но теперь бросился, полностью сняв брюки и начав их стягивать. Ее была прижата к грубому плинтусу, тускло-зеленая краска отслаивалась, обнажая под ним в головелажное дерево.

"Не будь таким грубым, - прошептала она, - в этом нет необходимости".

И, как ни странно, она притянула его ближе к себе, чувствуя рубашку горячую и липкую кожу на его спине. Она держала одну руку с носовым платком внутри его спины, поглаживая его процедуру. Другой рукой она начала ласкать его. Он сразу среагировал, резко вдохнул и начал стонать, его тело расслабилось и напряглось одновременно.

Мастерски воздействовал на него подозрительно, она осторожно переложила платок в руку. Это был ее шанс.

Он не понял, что происходит, и какое-то очень короткое время продолжалось стонать, как прежде. Она протолкнула пилочку настолько глубоко, насколько это было возможно, а затем повернула ее. Когда его камень превратился в детский пронзительный вопль, она перевернула его и отползла от него только так быстро, как могла. Он уже согнулся в лице позе эмбриона, его побелело, а тело тряслось. Шок, который был прежде всего немедленным.

Она собрала туфли и куртку. Он уже начал реагировать. Кровь лилась из рук, сжимавшей его пах, и он предполагал встать. Она схватила со стула револьвер и хотела им Революции, но боялась, что шум привлекает внимание. Пока его нет .

Она выбежала из помещения, не торопясь, чтобы прижать деревянную доску к внешней стороне двери. Это даст несколько секунд. Люгер исчезает через дыру в половицах. Прежде чем потерять здание, она надела туфли и куртку и расправила юбку. На руке, которая воткнула в него пилку для ногтей, было немного крови, но недостаточно, чтобы привлечь внимание.

В приемной она опоздала почти на двадцать минут, но сестра по палате поверила ее рассказ о том, что ей пришлось помочь на блокпосту. Много позже той ночью она, как всегда, сидела одна в столовой. Две медсестры подошли к столу позади себя, обсуждая свою смену раненого.

- Я бы сказал, не больше двадцати пяти.

'Действительно?'

'Да. Они должны были показать его сюда, он был таким плохим. Не успел доставить его в военный госпиталь.

- Вы не говорите!

"Хирург оперировал его сразу. Им удалить их копию.

"Тогда он не будет продлевать гонку господ!"

"На самом деле нам не следует смеяться. объявление, чтобы запланировать, когда они узнают, Кто это сделал. Вероятность, одна из проституток, которые там околичиваются.

Другая медсестра понизила голос. - Или сопротивление.

Ей голосовось огромное усилие воли, чтобы остаться на работе до конца смены. Когда она закончилась в шести, она вернулась в гостевой дом по длинному маршруту, который держался подальше от заброшенного здания.

Она лежала неподвижно и без сна на теле, пока не услышала, как хозяйка зашевелилась в восемь часов. Уже упаковавшись, она спустилась и разъяснила, что получила плохие новости. Ее тетя в Амьене была тяжело больна, и ей нужно было немедленно поехать к ней.

Благодарная тому факту, что у нее так много тетушек по всей Франции, она положила недельную арендную пульпу в протянутую ладонь хозяйки.

Немцы проверили все документы на автобусной остановке, но ее быстро заразили.

Когда вам нужно откуда-то сбежать, садитесь на первый же автобус или поезд. Не ждите предыдущего пункта назначения. Не оглядывайтесь вокруг станции, как будто вы не знаете, куда идти. Они обращают внимание на людей, которые так себя ведут. Вы можете планировать, куда вы отправитесь дальше в путешествиях. Когда вы стоите в очереди на автобус, постарайтесь встать позади семьи или пожилого человека. Охранники с облегчением расправляются с кем-то прямолинейным. Хорошо идеей изобразить легкое раздражение из-за задержки, но винить в этом других пассажиров, а не охранников. Если есть возможность, притворитесь, что обнаружение кого-то в автобусе или в очереди, проверьте ваш пропуск. Так вы будете выглядеть более убедительно.

Она не могла вспомнить, какая сторона сказала ей это, возможно, и то, и другое.

Автобус собирался отправиться в Ленс, и теперь ее приоритетом было выбираться из Лилля.

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Лондон,

октябрь 1944 г.

- Мне просто кажется, что это неправильно, Эдгар. Боюсь, я не вижу, чем мы можем вам помочь. Мне очень жаль, но вы должны понимать, что там царит беспорядок, и я не вижу, как это может кому-то помочь".

Секунды тикали в тишине в кабинете майора Ньюби в конюшне на Портман-сквер. Майор Эдгар выслушал его слова и пока не ответил. Он сидел на низком стуле в глубине комнаты, все еще в пальто и фетровой шляпе, и смотрел на Ньюби смотрел сложенные вместе руки, словно в молитве, кончики пальцев соприкасались.

Тишина обеспокоила Ньюби, и он любовник себя обязан нарушить ее.

- Послушай, Эдгар. Вы должны согласиться, что мы сделали все, что могли, чтобы помочь. Мы отправили ее туда, мы связали ее с сопротивлением - мы сделали все, что вы просили. Мы...'

- Я просто представление, - прервал его Эдгар, - что если мы прошли ему позволим под присмотром и, прежде всего, подавленным, то, надеюсь, он выведет это из своей системы. Он может встретиться с людьми, несколько раз, а понять, что он никогда не найдет ее. Если он приедет, так сказать, с полуофициальным визитом, то мы сможем регулировать метаболизм. Чего мы не хотим, так это того, чтобы он покупал по французской деревне, выкрикивая ее имя с каждой вершины холма. Мы хотим, чтобы он понял, что это безнадежная проблема. Конечно, мы можем помешать ему это сделать, пока война еще идет, а он на флоте. Но как только все заканчивается, ничто не мешает ему прийти туда и создают всевозможные проблемы".

Майор Ньюби подошел к окну, и ему пришлось нагнуться, чтобы заглянуть в него. Во рту у него была незажженная трубка, которая подпрыгивала вверх и вниз, пока он говорил.

- Как я уже сказал, Эдгар, там какой-то беспорядок. Мы можем предупредить группу сопротивления. Этого никогда не было, правда, Эдгар?

- Нет, не было, но тогда мы не знали, что она вот-вот исчезнет - и, судя по тому, что мы обнаружили от мальчиков в Блетчли, немцы тоже. Наверное, что-то ее напугало, и она ушла. Где бы она ни была, я предполагаю, что это очень опасно от Па-де-Кале, так что он ее не найдет.

- Как я уже сказал, Эдгар, там кровавое месиво. Гестапо подошло к ее маленькой группе, когда она уезжала. их осталось только двое, и я не думаю, что они примут Куинна с распросертыми объятиями".

- Они подозревают, что она была немецкой шпионкой?

'Нет. У них достаточно мыслей, как вы узнаете. Они просто подозрительны, но я думаю, что они подозрительны во всем, если честно.

Ньюби повернулся к Эдгару.

- И вы говорите, что он немного трудный?

- Это недавнее событие. Неделю назад или около того он был на весах золота в данных задержания. Замечательно так, на самом деле. Приняли это намного лучше, чем мы могли ожидать, если честно. Мы, конечно, присматривали за ним; приятная офисная работа в Адмиралтействе, продвижение по службе, удобная квартира. Но что-то случилось в конце сентября. Не знаю, может быть, чудовищность всего этого только что осенила его. Как это бывает, при довольно драматических обстоятельствах. Прочитайте это.

Из тонкого портфеля Эдгар достал лист бумаги, написанный плотным шрифтом. Он передал его Ньюби.

Полицейский участок Белгравии

202-206 Букингемский дворец-роуд

Отчет о преступлении

Меня зовут Невилл Прист, я констебль с восемнадцатилетним стажем работы в столичной полиции. В настоящее время я нахожусь в полицейском участке Белгравии на Букингем-Палас-роуд.

В среде, 27 сентября 1944 года, я патрулировал Пимлико-роуд. Я был на южной стороне улицы, направляясь в западном направлении в сторону Челси-Бридж-роуд. Погодные условия были ничем не примечательны: около обеда морозил мелкий дождь, но видимость была ясной.

Около 16:00 прохожий предупредил меня о шуме, который исходил от улицы по другой стороне Пимлико-роуд. Я поспешил к делу о террористическом акте, который, как я обнаружил, подвергся нападению на полпути по Пассмор-стрит.

Прибыв на место, я увидел, что возле дома ╧ 25 по улице Пассмор, который является жилым домом, собралась толпа, примерно семь человек. Я заметил, что на тротуаре стояла длинная лестница, две пустых вестира и лужа с водой. Ко мне подошел джентльмен, чтобы объяснить, что он мойщик окон, которого наняла хозяйка дома номер 25 для мытья окон в доме. Он поставил лестницу к маленькому балкону первого этажа и пошел набирать воду. Вернувшись, он заметил, что мужчина воспользовался лестницей, чтобы забраться на балкон, а затем спустился по лестнице на тротуар.

Я заметил, что на балконе мужчина двадцать лет пять стоит в форме Королевского флота. Его униформа была в растрёпанном состоянии, и он выглядел расстроенным. Я заметил, что его фуражка Королевского флота валяется на тротуаре. Он держался за кованые перила балкона и, видимо, взвешивался на уступ.

Я выбрал его, что он делает, и он закричал, что хочет, чтобы все ушли с дороги, так как он планировал спрыгнуть с балкона, и не хотел, чтобы люди сделали, когда он это сделает. Я уговаривал его не прыгать. Мойщик окон, после этого выкрикнул обиду в адрес этого человека и сказал, что подаст на него в суд за редкостью его лестницы. Мистер Осборн также сказал мужчине, что он должен идти вперед и прыгать, но с такой высотой он вряд ли причинит себе большой вред.

Я сказал мистеру Осборну, что если он не воздержится, то будет арестован. Дама в толпе определила мужчину на балконе, почему он здесь. Мужчина начал бессвязно кричать. Однако он продолжал повторять фразу "почему она мне не сказала?" В этот момент я подошёл к толпе и найти других полицейских. Я предположил, что мужчина на балконе спустится, и он ответил оскорбительным и оскорбительным тоном, который я не намерен дословно повторять в этом требовании. Потом он закричал: "Это не Нормандия - они все лгут". Эдгар - сдвигий лжец. Он сделал это несколько раз, и я смог сохранить это в своем блокноте.

Перила балкона, должно быть, все еще были мокрыми от прошедшего дождя, потому что мужчина поскользнулся, двигаясь по ним.

Я заметил, что он сейчас плачет, и через французское время он слез с перил и сел на пол балкона, обхватив голову руками. В этот момент прошли трое офицеров канадской армии, и с их помощью я смог приставить лестницу к балкону и подняться наверх. Мужчина не замечал присутствия; он просто смотрел вперед и не ответил ни на что, что я говорил. Мне удалось его пройти через балконные двери в дом. У меня ни разу не сложилось впечатлений, что мужчина действовал в состоянии алкогольного опьянения. К этому времени прибыла помощь, и мне удалось арестовать его за нарушение общественного порядка и доставить в полицейский участок Белгравии.

Обыскав его в полицейском участке, мы обнаружили, что это лейтенант-коммандер Оуэн Куинн из Королевского флота, базирующегося в Адмиралтействе. Затем дело было передано инспектору Пейджу, который, как я понимаю, связан с Адмиралтейством. Мне сказали, что в тот вечер мужчину отпустили без напряжения напряжения.

Невилл Прист (полицейский констебль)

Дополнение к складскому отчету

Со ссылкой на очень подробный отчет PC Priest: Мне сообщили, что начальник Королевского флота находится под наблюдением на станции, и я испытываю беспокойство в Адмиралтействе. Через двадцать минут на вокзале появились два джентльмена и сказали, что пришли забрать Куинна. Я сказал им, что это дело полиции. В этот момент один из мужчин воспользовался моим телефоном, чтобы позвонить в Скотланд-Ярд. Через пять минут старший офицер Скотланд-Ярда сказал мне сделать то, о чем просили людей, и снизить уровень сахара в крови. Мужчины сообщили мне, что Куинн недавно потерял жену во время авианалета и оказался под большим давлением. Меня попросили проинструктировать PC Priest больше не обсуждать этот вопрос и сказали, что я сам должен рассмотреть этот вопрос закрытым. Куинн был допущен под стражу джентльменов в тот же вечер без четверти шести.

Фрэнк Пейдж (инспектор)

Ньюби закончил читать заявление и вернул его Эдгару, понимающе кивнув при этом.

"Бедный парень. Я, скорее всего, понимаю, что вы имеете в виду, Эдгар. И вы говорите, что понятия не имеет, что образовалось спровоцировать это?

'Никак нет. Как я уже сказал, он, естественно, очень хорошо воспринял все это дело, как только узнал, что происходит. Тогда мы дали ему несколько таблеток, чтобы успокоить его, и я могу только предполагать, что они, должно быть, подействовали. Я просто не знаю".

- Я полагаю, вы были из двухджентльменов, явившихся в полицейский участок?

'Верно. Отвезли его в конспиративную квартиру в Суррее. Не сказал ни слова. Всю дорогу смотрел в окно. Затем Док накачал его чем-то, от чего он уснул на приближающейся двадцати четырех часов. Когда он проснулся, он сильно успокоился, на самом деле довольно извиняясь. Отчаявшись найти ее, однако. Должен ехать во Францию - что-то в этом роде. Пока не стало слишком поздно, он продолжал повторять; не уверен, что он был в поле зрения под. "Ты не найдешь ее, Куинн", но он хочет уйти. Так что, как я сказал, пусть идет туда, вытащите это из своей системы.

Ньюби вернулся к своему столу и поиграл с кисетом табака и коробком спичек.

"И есть какие-нибудь идеи относительно того, что вызвало такое поведение?"

"Сказал нам, что у него закончились таблетки, и он думал, что справится. Доктор дал ему еще одну партию, и он обязался их принять. Кажется, она более или менее вернулась в норму, если не считать навязчивой идеи поехать во Францию, чтобы найти ее. Один из наших парней-психиатров пришел посмотреть на него и сказал, что мы должны дать ему избавиться от этого. Совершенно помешанные.

- Кто, Куинн?

- Нет, Ньюби. Психиатр. Так вот где мы получаем. Очевидно, если мы отправим Куинна в катастрофу во Францию, он будет в полной мере.

"Я готов дать разрешение на выход, но это нужно контролировать. Николь большая часть времени в настоящее время находится во Франции, присматривает за агентами ЗОЕ, которые были отправлены туда, исчезла, что случилось с теми, кто исчез - реальнои, то есть, Эдгар, - так что я хотел бы напомнить вам, что это деликатное дело. ситуация Должен вам сказать, что руководство ФЦП сходит с ума по этому поводу. Они подозревают, что мы подбросили их к немецкому шпиону, так что им может понадобиться их кусок мяса.

- Что именно?

- В идеале они хотели бы получить Натали, или как там ее настоящее имя. Если это не эксперт, вы можете подумать о том, чтобы отдать их... кому-то другому? Конечно, нам удалось бы, если бы мы смогли избавиться от них на время. Если бы вы могли предложить другого жертвенного агнца, это помогло бы. Атмосфера там довольно мстительная, я вам скажу. Не могу сказать, что я их осуждаю. Подумайте об этом.

Майору Эдгару пришла в голову. "Я думаю, что у меня может быть как раз подходящий человек для них. Во время.

- Хорошо. Куинн может пойти, чего бы это ни стоило. Я скажу, что Николь встретился с ним, и она может отвести его на встречу с двумя выжившими участниками примера. Пусть он бродит и понимает, что не найдет ее. Если повезет, он поймает, что это безнадежная ситуация. Как вы сказали, будем ожидать, что он выведет это из своей системы. Однако мне приходит в голову одна вещь, Эдгар.

'Что это?'

- Не совсем в ваших списках, чтобы он нашел ее, не так ли?

'Значение?'

- Что Станет, если он ее найдет, Эдгар? Вы предлагаете отдать ее под суд? Пусть весь мир узнает, что случилось? Я сомневаюсь в этом.

Теперь была очередь Эдгара подойти к маленькому окну. Ему пришлось присесть на корточки, чтобы заглянуть ему на глаза. Во дворе внизу с грузовиком вытащили мешки с углем, и две собаки дрались из-за пустого мешка.

"Я действительно не думаю, что это Конституция. Конечно, нет, если я имею к этому какое-то отношение.

ооо000ооо


Па-де-Кале, октябрь 1944 г.

Эдгару удалось найти Оуэну Куинну место на рейсе RAF в Ле-Туке в западной неделе октября. Он починил его в понедельник днем, но не хотел, чтобы Куинн слишком много внимания уделял; он определенно не хотел, чтобы он ходил по радио и слушал о своей поездке всем, кто готов был слушать. Поэтому во вторник он сообщил человеку в Администрации, что Куинн уезжает на несколько дней по служебным делам, возможно, на неделю, но уж точно не более того.

Он подождал, пока Куинн не вернулся из дома около восьми часов. Теперь он присутствует там постоянно с каждым днем, и Эдгар читатель общается. Чем раньше мы вытащим его туда и обратно, тем лучше. А он беспокоит потом. - Хорошие новости - утром еду во Францию. Я заеду за тебя. Жди снаружи в семье. Только место для потерянного чемодана. Выспитесь прилично.

Эдгар подобрал его в назначенное время. Куинн обнаруживается одинокую фигуру, стоящую в одиночестве у подножия лестницы, ведущей к главному входу в дом, где находилась его квартира, с опасной глядя на часы, с маленькой морской сумкой на ноге.

Через пару минут они уже были на главной дороге, ведущие в Оксфорде, а к девяти часам уже были в Королевских ВВС Бенсон в Оксфордшире. Двести семьдесят первой эскадрилья летела на "Де Хэвилленд Драгон Рапид" во Францию, и Эдгар запросил одну или две услуги, чтобы доставить его на борт вместе с кучей документов, ящиком виски, который, как он опасался, Куинн мог подумать, что он предназначен для он, армейский падре и пара офицеров канадской армии. Эдгар позаботился о всех формальностях, которые, грани, затрагивают в себе беседу с капитаном группы в хижине Ниссена.

Без четверти одиннадцатого их повели по взлетно-посадочной полосе к самолету. Эдгар прошел с ним до крыльца, пожаловал ему руку ("Удачи и доброго пути!") и к десяти часам уже был на водопаде.

Оуэн Куинн уехал из Англии в свой первый визит во Францию с падениями остатками лета, неуверенно повисшими на берегу. Когда часом позже он приземлился во Франции, ветер был более холодным, а небо скорее серым, чем голубым. Самолет приземлился и вырулил обратно к уменьшению масштаба зданий.

"Не волнуйся, Куинн, тебя встретят на другом конце", - сказал ему Эдгар.

"Кем?"

'Не волнуйся. Они будут знать, кто вы. О вас хорошо позаботятся. Обо все позаботились.

Между "Де Хэвиллендом" и зданиями был припаркован светло-коричневый "рено". Когда он происходил по ступенькам, из-за машины вылезла женщина, часто повязывали шарф на голове, потому что ветер усилился. Когда он прошел мимо машины, она определила его, не Оуэн ли он Куинн, и он ответил, что да. - Как ты меня узнал?

"Униформа ВМФ. Меня зовут Николь. Рад познакомиться с вами.

Николь была безукоризненно одета и очень прилична. Через несколько минут Куинн понял, что она из тех людей, которые говорят столько, сколько нужно, и ничего больше. Ее молчание нельзя было интерпретировать как грубость, просто она сказала то, что ей было нужно. Он подозревал, что это охватывает черту, усиленную годами секретной работы.

- Мы направимся прямо в Булонь-сюр-Мер. Это должно было быть быстро, но трудно судить, - она, когда машина находилась на севере от аэропорта. "На дорогах какой-то беспорядок. Хотя есть несколько хороших участков, и, по-видимому, эта машина может развить скорость до семидесяти миль в час, но мне еще не удавалось подняться туда".

- Что это за машина?

"Рено Примакватр". Предоставлено немецким чиновником в Кале. Очевидно, он укрыл его в начале войны в Париже, так что, пока я не пригоню его туда, со мной все будет в порядке.

Оуэн был потрясен, когда машина въехала в Булонь сразу после часа ночи. Он не ожидал масштабов повреждений, которые он видел вокруг себя. Группы квалифицированных военнопленных в серых мундирах расчищали завалы без особого расхода.

Николь взглянула на него на пассажирском сиденье и улыбнулась. - Мы несем ответственность за большую часть этого, как вы знаете. РАФ. Очень сильно ударил по городу. Большая база подводных лодок в порту. Как выяснилось, многие бомбы сбились с пути. Канадцам предстояла небольшая битва, но, к счастью, с нами обращаются как с восстановителями, так что не слишком много обид".

"Рено" произошло перед небольшой гостиницей в центре города, которая оказалась невредимым зданием в этом квартале.

- Вы измеряете сюда. Я даю вам час, чтобы зарегистрироваться и распаковать вещи, а затем я встречу вас на стойке регистрации.

К услугам гостей были посетители в кафе возле Нотр-Дам главной площади, если не было замечено молодого канадского офицера, сосредоточенно разговаривающего по-французски с официанткой. Когда им наконец удалось привлечь ее внимание, они заказали одно из двух оставшихся в меню блюд и молча съели свои омлеты. Когда Николь закончила, то есть через английский язык время после Оуэна, она аккуратно расставила столовые приборы на тарелке. Теперь она могла начать говорить.

'Очень хорошо. Я понимаю, что это очень похоже на ситуацию для вас. Я надеюсь, что вы оцените, что это также очень похоже на случаи для людей здесь, особенно для тех, с кем я познакомлю вас сегодня днем. Люди здесь не знают правды о вашей жене, и так и должны оставаться. По их мнению, она была сюда агентом ЗОЕ, который пришел, а затем исчез. Лучше, чтобы они не знали, что она твоя жена. Я сказал им, что вы пришли ее найти. Они подозрительны, но в данный момент подозрения носят эндемический характер. Это последовательно. Разговариваете по-французски?

"Немного".

"Вы знакомы со словом épuration ? Нет? Это означает очищение или очищение. На данный момент происходит много всего. Эта страна была оккупирована в течение четырех лет, некоторые ее части все еще находятся под оккупацией. Немцы не смогли бы провести такую упорядоченную оккупацию без участия сотрудничества со стороны населения Франции. Большинство людей просто жили своей жизнью, не желая причинять неприятности. Некоторые французы хотели бы, чтобы вы сотрудничали с немцами. А затем некоторые присоединились к сопротивлению, но на этот раз значительно меньше, чем французы хотели бы, чтобы вы думали. Вы понимаете, что прошел почти год после начала оккупации, чем прежде сопротивление убило первого немецкого солдата? Должен вам сказать, что вокруг сопротивления выросло что-то вроде мифа. На протяжении большей части оккупации воспринималось населением как неприятность. Они просто хотели жить своей жизнью. Затем, когда ход войны изменился, внезапно все произошло в сопротивлении. Сопротивляющиеся даже называют их септембристами, людьми , которые появились только после того, как началось вторжение в Нормандию".

Николь встала, оставила на столе немного денег и надела пальто. Она не продолжала говорить, пока они не вернулись в машину. Им предполагалось ехать медленно. Было расчищено достаточно щебня, чтобы сделать дороги проходимыми, но в большинстве случаев дорога была недостаточно широкой для проезда двух автомобилей. "Рено" постоянно имело место подъезжать.

На окраине города она была совершена перед сильно поврежденным зданием.

- Это фабрика, на которой работала ваша жена, или, по месту происшествия, ее остатки. Она собирала электрические детали. Они пошли на несколько мгновений, а затем поехали дальше. Дорога за городом стала легкой. Куинн заметил, что они въехали в деревню под названием Эсден-л'Аббе, где они случайно попали на единственную машину на дороге. Возле церкви они остановились возле границы коттеджей.

- И здесь останавливалась ваша жена, пока была в этом районе. Вот этот дом. Это была единственная комната в ряду, где все шторы были задернуты. - Она поселилась здесь с другим членом группы сопротивления. Все они жили в этой деревне. Мы познакомимся с двумя из них. Вы должны знать, что пока она была здесь, ваша жена была собрана как Джеральдин.

- Это ее настоящее имя?

'Нет, конечно нет. Никто не знает ее настоящего имени. Мы дали ей имя Джеральдин. Джеральдин Леклерк. И помни. Они не знают правды о ней, что бы ни подозревали. Они хотели сами Мы в долгу перед ними.

Дом был больше, чем другие, купленные Куинном в деревне, и стоял на стороне от дороги, за близлежащей каменной стеной и красивым, хотя и слегка неухоженным палисадником. Это было на окраине деревне, и Оуэн мог видеть лес, возвышающийся вдалеке. Николь подала знак Оуэну остановиться на полпути, пока она войдет. Через минуту она подала ему знак входа.

За столом на кухне сидели мужчина и женщина лет тридцати или, может быть, чуть больше сорока. Ни один из них не посещал, когда он вошел в комнату, хотя он занимал пустой стул, на котором он должен был сидеть. Через кухонное окно Оуэн увидел в саду пожилого мужчину.

- Франсуаза, Люсьен, это лейтенант-коммандер Куинн из Королевского флота. Они оба правы. Оуэн заметил, что мужчина сидел в инвалидной коляске и морщился всякий раз, когда двигался. - Он приехал во Францию, чтобы внезапно найти Джеральдину. Вы узнали, что произошло?

Люсьен сделал ручное движение в сторону жены. Она говорила. Оуэн заметил, что ее глаза покраснели, и она сильно сжимала белый носовой платок, выкручивая его, пока говорила.

"Мы не были активной ячейкой сопротивления до марта или апреля этого года. Пьер присоединился к FTP в начале войны, но не был очень активен. В марте его собрала группа в этом селе. ФТП работает в ячейках из четырех человек, лидера и трех других. Поэтому он ожидаемо снижается. Он был из его и был найден умным мальчиком, очень хорошо попал в одну сельскую местность. А он потом выбрал нас. На самом деле он не хотел, чтобы муж и жена были в одной группе, но мы оба ему были нужны. Люсьен... был... химиком , Работал на железной дороге. Я был надсмотрщиком на фабрике в Булони. Он предоставил оборудование для немецкой армии, у меня был хороший уровень допуска, и мне было легко входить и доставляться из Булони. В любом случае, в этой деревне не так много людей, стоящих в очереди, чтобы иметь возможность к сопротивлению. Джеральдин присоединился к нам в конце апреля, кажется, это было. Люсьен?

Мой муж верный.

- Значит, в конце апреля. Она приземлилась недалеко отсюда и захватила с собой место и взрывчатку. Я построил ее на фабрике, и она поселилась с Джином в доме отца. Там был только Жан, так как его отец отправили в Германию, а мать умерла. Все было хорошо, проблем не было. Мы должны были сделать передачу в Лондоне, и Джеральдин получила информацию о том, что мы должны готовить в посадке в этом районе. Мы устроили диверсию на железной дороге.

Люсьен что-то пробормотал. Жена вернулась.

- Джеральдин обучалась со взрывчаткой в Англии. Люсьен задается наверняка, насколько экспертом она была на самом деле. То, что было бы нашей международной диверсией, не произошло. На самом деле это было рядом. У Люсьена была информация, что поздно ночью через лес следует пройти немецкий поезд с припасами. Если бы мы могли взорвать его, это нанесло бы серьезный ущерб. Из-за положения им удалось бы вернуть поезд, а затем им пришлось бы ремонтировать. Люсьен спустился Джеральдиной, чтобы заложить взрывчатку, а остальные стояли на страже.

- Я никогда не видел, чтобы она установила связь, поэтому не знаю правды, - сказал Люсьен. - Все, что я знаю, это то, что после этого Пьер был очень подозрительным. Он просто не мог понять, почему заряд не удался. Но я никогда не проверял связь, это была ее работа. Я следил за трассой. Он неловко поерзал в инвалидном кресле и вернулся.

- Но после этого мы попробовали несколько успешных диверсий. Не очень большие работы, мы потеряли слишком много взрывчатки уже с первым появлением, но это было достаточно, чтобы небольшие проблемы.

"Мы продолжали июнь и июль. Передачи, саботаж. Нашей основной функции было дождаться вторжения сюда, а затем сделать все, что в наших силах, чтобы помочь. Но потом, в середине июля, Джеральдин исчезла.

- Вы помните? - предположил Оуэн. Он поднял взгляд от лежащего перед ним маленького блокнота.

И Франсуаза, и Люсьен горько рассмеялись. Глаза Франсуазы наполнились слезами, пока она продолжала говорить.

- О да, мы помним. Семнадцатое июля. Это был понедельник. Понедельник, семнадцатое июля. Наступила долгая и полная тишина, если не считать стука рубящихся в саду дров.

"Я ездил в Самер, увидел свою сестру, у которой только что родился ребенок. Мой отец пошел со мной. Она была приглашена в сторону пожилого человека в саду. "Мы уже собирались возвращаться, когда появился отец Пьер. Он в священнике Самере. К нему приехал отец из этой деревни, Раймонда. Гестапо обыскивало наш дом и искало меня. Она разрыдалась. Люсьен вернулся.

- Я был на вокзале в Булони, когда меня арестовали. Гестапо. Меня отвезли в их штаб в город и бросили в камеру. Жан уже был в движении рядом со мной. Он был сильно избит. Я думаю, что он, должно быть, воевал с ними. Повсеместно была кровь. Они по очереди днём и ночью пытали нас. Кто еще был в группе, где Джеральдина, что мы о ней знали, где находится наше оружие. Они хотели знать все.

"Пьер сказал нам, что если мы когда-нибудь поймаем, продержитесь, как можно дольше - даже несколько часов выпускайте навыки время удрать. Я, конечно, не знал, что Пьер уже мертв.

Куинн поднял глаза, приподняв брови.

- Да, он застрелился, когда его арестовывали. И, конечно же, я понятия не имел, в безопасности ли Франсуаза. Но я ничего не сказал. Джин, он спорил с ними все время, он дрался с ними. Около шести утра - это был вторник - они, должно быть, творили с самыми ужасными вещами. Я слышал, как он плакал о своей матери. Он выпустил этот ужасный войной, наступила тишина, и вскоре после этого я увидел, как его тело вышло из камеры. Я не знаю, что они сделали с ним в конце, но это было ужасно. Я слышал, что животные попадались в ловушку, и это было намного хуже.

"Конечно, после этого они могли сосредоточиться на мне. Они сломались каждый раз на ногах. Они вырвали мне ногити. Они сломали мне колени. Они испытали опыт в возможном опыте, о том, что я не встречался с вами, но боль была настолько высокой, что я потерял сознание. Однажды, когда я ходил в себя, я услышал, как они разговаривают - должно быть, они подумали, что я все еще без сознания. Они сказали что-то вроде "нам просто нужно найти его жену сейчас". Так что я подсчитал, что это означает, что Франсуаза была единственной, кто сбежал, а это значит, что я могу узнать их о Пьере. Я рассказал им о Пьере. Я также сказал им, что понятия не имею, где Франсуаза. Я сказал, что произошла ссора, и она ушла из дома. Я не думаю, что они поверили мне, но они не были уверены. Я рассказал им о Пьере, и они не должны были знать, что я подслушал их разговор. Тогда я просто рухнул. Это было похоже на кого. Они не могли разбудить меня. Меня отвезли в ошибку под Кале. Меняется сопротивление как раз в тот момент, когда вошли канадцы".

- А ты, Франсуаза. Что случилось?

"Мы с отцом скрылись. В этом районе много лесов и болот, и мой отец это прекрасно знает, здесь он вырос. Мы выжили. Было бы лучше, если бы я не выжил".

Оуэн начал задавать вопрос, но Николь взял его за руку, чтобы остановить. Франсуаза вернулась.

"Когда они пришли в этот дом, чтобы найти меня, моя мать была здесь с моими детьми". Она использовала фотографию двух мальчиков на полке. "Они забрали мою мать и мальчиков. Они отвели их в сарае, где никто ничего не мог слышать. Мы точно не знаем, что произошло. Один из рабочих соседней фермы прятался в деревьях и видел это. Они заперли троих в сарае и подожгли его. Он слышал их крики. Очевидно, они длились десять минут.

Целых пять минут Франсуаза плакала в носовой платке, прежде чем экспериментировать.

- Джорджу было десять, Чарльзу - семь. Моя мать была за шестьдесят. Итак, вы видите, Люсьен и я выжили, но для чего? Мы есть друг у друга и у нас есть мой отец, но у нас теперь нет жизни. Мы ожидаеми в зиму нашей жизни, и она будет только темнеть, никогда больше не будет тепло. Люди не знают, что нам сказать. Они очень милые, они появляются при появлении еды, - она используется на кухонную столешницу с хлебом и корзинами с овощами, - но у нас мало аппетита. Они говорят что-то вроде "может быть, у тебя будет больше детей".

Люсьен покачал головой.

- После того, что гестапо сделало с Люсьеном, это невозможно. Десять и семь им было. Жорж и Чарльз. Жизнь без детей невообразима".

Еще одна долгая пауза. Он был невероятно потрясающим горем и достоинством этой комнаты. Его собственные проблемы теперь казались совершенно неуместными, что он чувствовал себя смущенным. Отец Франсуазы вышел из сада, подошел к дочери и положил руку на плечо, а она потянулась, чтобы положить свою руку на его. Когда он снова заговорил, Оуэн предложил говорить как можно более сочувственно.

- И что, по-вашему, насторожило гестапо? Это была Джеральдин? Она сообщила о тебе?

Франсуаза заговорила.

- Мы так не думаем, потому что они так отчаянно обнаруживали, где она. Из того, что мы узнали с тех пор, мужчина быстро в коттедж Джин, чтобы найти ее. Он сказал, что он с завода, но, конечно, это не так. Один из коллаборационистов, работавший на полицию, был задержан после изъятия и дал взятку, прежде чем с ним... разобрались. Он сказал, что этот человек из немецкой разведки. Абвер, по-моему. Мы не знаем, что он делал там, должна была быть какая-то информация, что она была британским агентом. Но, видимо, он нашел записку, которую Джеральдин оставил Джин. Мы точно не знаем, что там было сказано, но это было своего рода предупреждение, говорящее ему о бегстве. Жан много думал о ней и защитил ее. Может быть, это был ее способ отблагодарить его.

ооо000ооо

Николь подождала, пока они не покинут деревню, прежде чем свернуть с главной дороги и припарковаться на обочине. По обеим сторонам от них были холмистые поля и деревья. На ближайшем к ним поле паслось стадо овец.

"Сегодня среда. Я могу продолжить свою работу.

'Что вы осуществляете?'

- Вы не знаете, чем я занимаюсь?

"У меня есть мысль".

- Мое собрание ЗОЕ готовило агентов для работы в оккупированной Франции, а затем отстояло их сюда. Их около пятисот. Более сотни из них не вернулись. Некоторые из них, как мы знаем, были убиты, но другие пропали без вести, некоторые до сих пор находятся в оккупированных регионах, таких как Эльзас. Моя работа - прибыль, что с ними случилось.

Пастух присоединился к стадиону в поле справа от них, и его собаки гнали его вверх по холму. Пастух наклонился, чтобы подобрать одного из ягнят. Николь возвращается.

- Вы знаете, я часто сопровождал агентов до их выступления перед вылетом во Францию. Многие из них были брошены с парашютом во Францию, некоторые приземлились в Лисандрах, как и ваша жена. Но это всегда был трудный путь. Мне часто кажется, что я посылаю людей на смерть. Но все они были созданы смелями. Они все благодарили меня, вы знаете.

- С той женой все было иначе. Вы знали, что я тоже был с ней во время ее обучения? Нам пришлось принять специальные меры, которые мы обычно использовали. Я старался не приближаться к ней, но это было нетрудно. Она никогда не давала ничего из себя. Она была холодна как сталь. Очень хороший агент. Ты любил ее?

Оуэн был приятно удивлен.

'Да. Больше всего на свете. Я знаю, что не должен, что это неправильно, но я...

'Не волнуйся. Не любовь не того человека. Большинству людей это выброс хотя бы раз в жизни. Я вижу, вам нужны ответы.

- Думаешь, мы ее найдем?

"Честно? Нет. Абвер был хорошим, очень профессиональным. Вероятность, только один или два человека в нем знали о ее истинной личности, не более того. Она показала, насколько она находчива и насколько высока нагрузка. Может ли вы представить себе жизнь во лжи, которую она привела - сюда и в Англию? Я имею в виду, вы думали, что у вас были нормальные отношения?

"Конечно".

"Именно моя точка зрения. Вы интеллигентный молодой человек. Вы считаете, что это нормальные отношения, и, может быть, в каком-то смысле так оно и было. Она была умна. Давай же. Мы возвращаемся в отель, а завтра возобновим поиск.

Оуэн Куинн признал себя униженным горем и достоинством, с которым столкнулся в доме Франсуазы и Люсьена, но это ничуть не уменьшило его решимости найти свою жену. Но в равной степени он был полон решимости сделать все возможное, чтобы помочь Франсуазе и Люсьену.

ооо000ооо

Куинн спустился позавтракать в восемь утра следующего дня. Николь ожидала в ожидании приемлемой. - Мы идем в Самер, - сказала она. - Мы говорим в машине. Нет времени на завтрак.

- Франсуаза связалась со мной весомой ночью, - сказала она, когда они выезжали из Булони. "Она оказалась себя виновной, не знаю почему. Может быть, она уловила, что между вами и у нее была связь. У нее есть одна подсказка, о которой она не удосужилась Расскажите нам, но теперь она у нее есть. Она никому об этом не рассказала, и тебе повезло. Очевидно, Джеральдину видели в Самере в то утро, когда она исчезла. Он садится в автобус до Сент-Омера.

"Кем?"

- Один из жителей Хесдина, который оказался в Самере в то утро. Она умерла, что Джеральдин убил Джин, но только на вес упомянула об этом Франсуазе. Этот житель сказал, что местный жандарм проверял удостоверение личности людей, когда они садились в автобус. Так что теперь мы едем в полицейский участок в Самере".

Небольшой полицейский участок выявлен внутри мэрии , и им не было собрано много времени, чтобы найти полицейского, который в тот день проверял пропуск. В Самере было немного полицейских.

Да, кажется, я помню, сказал он. Пожалуйста, посмотрите на эту фотографию. Да, возможно. Куда ехал автобус? Сначала Девр, затем Сент-Омер. Уверен? Да. И как ее звали? Элен что-то или другое. Не Джеральдин? Нет! Я говорил тебе, Элен. Уверен? Да, конечно, я уверен. Мою маму зовут Элен. И моя жена. Элен, сколько бы я ни старался!

Итак, они поехали в Сент-Омер, дороги были переполнены, а движение было медленным. Они перепробовали все отели в городе. Никто не узнал К настоящему времени они были разделены для захвата большего количества мест. Оуэн зашел в пару ювелирных магазинов на улице Карно. Эта брошь что-нибудь значит? Это камео. Спасибо, а что еще? Нет, хороший пример, хорошего качества, ничего особенного. И "ГТ" сзади? Может быть, случайно-то начала, сэр. Спасибо. Большое спасибо.

Уже темнело, и они забронировали номер в одном из отелей. Это давало бы им вечером проситься в рестораны и бары. Когда они отправятся из отеля, чтобы сделать это, у Николь есть идея. - Мы можем сказать, не так ли? Давайте проверим в полицейском участке.

Сержант провел спокойный вечер и был очень рад помочь, особенно офицеру британской армии и такой красивой даме. "Большое спасибо, сэр, даже в самый мрачный час вы никогда не забыли Францию". Он был раздут от собственной важности. Лишь бы не задавали неудобных вопросов о том, чем он раньше во время войны. Он только выполняет свой долг. У него была семья, о которой нужно было подумать...

Куинн прикусил язык. Он подумал о лучшем объяснении различий между армией и флотом. По случаю, у нас есть по одному человеку, подумал он. И он решил не спрашивать жандарму, чем он начал войну.

- Семнадцатого июля, говоришь?

- Да, это был понедельник.

'Это было. Это то, что говорится и в моей книге. Громкий, зубастый смех. К ним ненадолго присоединились Оуэн и Николь.

- И вы говорите, что в тот день было украдено удостоверение личности?

'Нет. Нам просто интересно, был ли один из них зарегистрирован как украденный в тот день. Мы не уверены, был ли он там.

Сержант выглядел озадаченным, но внимательно искал книгу.

'О да. Двое пропали без вести в тот день.

- Можно подробности? - предположил Николь.

- Это были ваши карты? Потому что иначе это было бы крайне неуместно.

Николь очень мило улыбнулась, протягивая стол через пару сложенных банкнот.

"Конечно, для британской армии это не проблема. Анри Лапорт из Сент-Омера сообщил, что в тот день его карточка пропала.

"Возраст".

"Шестьдесят".

"И другие?"

Николь Ружье. Двадцать лет.

Николь Ружье. - А откуда она?

"Место жительства, Бетюн. Это рядом здесь. Место рождения, день-ка посмотреть... Мюлуз. В Эльзасе.

Это был прорыв. Своего рода. Они хорошо поработали, проследив путь Джеральдины от деревни до Сент-Омера, и теперь, действуя по наитию Николь, они установили, что удостоверение личности женщины того же возраста, что и Джеральдин, было утеряно, предположительно украдено, в Сент-Омере в тот же день. день. Это ничего не доказывало, конечно. Вероятно, это было полное совпадение. Но Николь все больше ценила мастерство Джеральдин как агента. Возможно, она украла личность Николь Ружье.

Вполне вероятно, что она будет продолжать свое путешествие домой поэтапно и на каждую попытку будет стремиться принять новую личность. Предположительно, она будет ориентироваться на женщин того же возраста и, по возможности, из той же части страны. В краткосрочной перспективе это была рискованная стратегия, но как только вы украли новую карту, это помогло бы не заморачиваться.

Они вернулись в отель. Если бы они потрудились обернуться после того, как в тот вечер вышел из патрульного участка, что им, конечно, незачем было делать, они бы увидели, как туда входит высокая фигура в длинном темном пальто и такой же фетровой шляпе.

ооо000ооо

Пятница была несчастна днем, когда Николь мог помочь Оуэну. Они решили остаться в Сент-Омере, чтобы посмотреть, возможно, ли они проследить, куда она ушла оттуда, возможно, как Николь Ружье. Но они нарисовали пробел. Никто на вокзале или автобусной станции не мог припомнить, чтобы видел ее. Спрашивали в магазинах и кафе, повторно посещали места, которые пробовали накануне.

По правде говоря, она могла пойти куда угодно. Николь должна была продолжать свою работу. Они сидели в маленьком баре у прибытия. Она направлялась обратно в Нормандию. Куда он пойдет?

'Париж. попробую там. Я не уверен, почему. Она сказала, что приехала оттуда, но я полагаю, что это была ложь, как и все остальное. Но мне кажется, что это лучшее место для существования.

Николь вырвала клочок бумаги из своего блокнота и начала писать на нем. Настоящий профессионал, подумал Оуэн. Не видно отпечатков, написанных на чистых листах внизу. Впечатляющий.

'Здесь. Я не давал это тебе, очевидно? Если вы собираетесь в Париж, посетите этого человека. Это его адрес. Я встретил его, когда был там в прошлом месяце. Он будет очень полезен. Скажи ему, что я отправил тебя. Посмотри, как ты потом поладишь с ним, а рассуди сам, сколько ты хочешь сказать ему, но на твоем месте я бы ему доверился. У вас не так много других вариантов.

- Почему ты так мне помогаешь?

Николь долго думала.

- Я сам задавался этим вопросом. Я определенно делаю больше, чем мне было сказано. Я должен был держать тебя при себе все время, не выпускать из целости и доставить домой всти и сохранности. Если честно, Оуэн, я не думаю, что они хотят, чтобы ты ее нашел. Мы ожидаемо сообщаем о любых зацепках, которые мы обнаружили. Так почему я помогаю тебе? Я не уверен. Может быть, я помогаю тебе, потому что ты не жаждешь места. Я думаю, это потому, что когда я выбрал тебя, любишь ли ты ее, ты признался, что любишь. "Больше всего на свете", - думаю, это вы сказали. Восхищайтесь честностью. Ты заслуживаешь найти ее. Но тебе лучше хорошенько подумать о том, что ты будешь делать, если найдешь ее.

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Ленс - Реймс - Нэнси,

сентябрь - октябрь 1944 г.

Подобно реке, она извивалась без какого-либо очевидного логического маршрута по восточной окраине Франции, готовясь к открытию. Она знала, куда направляется, но, похоже, не хотела туда прибывать. Как непослушный ребенок, боящийся машины, она отложила все свое путешествие, ища предлоги, чтобы не двигаться дальше.

Во многом ее путешествие было продиктовано участниками войны. Она прибыла в Ленс, чтобы найти город в состоянии паники после бомбардировки союзников. Автобус был остановлен немецким танком, переброшенным через дорогу прямо перед выделенным городом. Солдат поднялся на борт и крикнул всем, чтобы они пришли, хотя об этом нужно было сообщить лишь немногим пассажирам.

Немецкий гарнизон возникает в процессе эвакуации. На другой стороне дороги цели армейский грузовик, и солдаты грузили в него еду и другие припасы из большого магазина с разбитыми окнами. Хозяин умолял офицера не брать все.

Офицер подошел ко входу и приказал своим людям остановиться. Хозяин, коренастый мужчина лет под начало в большой чистоте белой фартуке, вырос и обнял двух детей, стоявших рядом с ним на тротуаре. Офицер поправил перчатки, быстро подошел к хозяину, вынул из кобуры и выстрелил ему в висок. Он обращается к своим людям, чтобы они продолжали.

Элен Блан была потрясена не сколько тем, что она только что увидела, сколько тем, что она уже не была так потрясена этим. Она подумывала погибнуть в Ленсе, но судя по тому, что она могла видеть, скоро она будет одна. По пути из Лилля она поняла, что должна считать свою личность Элен Блан скомпрометированной. Случай, когда гестапо приступило к расследованию кастрации солдата в Лилле, они составят отчеты о ком-то, кто соответствует описанию нападающего, недавно покинувшего города. Опознать ее можно было через квартирную хозяйку, конечно же, через квартирную хозяйку, которая зарегистрировала ее в органах власти, пока она жила в гостевом доме. Она сомневалась в способностях или намерении хозяйки, не контролирующейся с немцами. Она решила, что ее приоритетом в Ленсе было найти новую личность, но судя по скорости, с которой город пустеет, это естественно бесполезным.

Армейский грузовик отъехал, и небольшая группа людей отделилась от потока мирных жителей, шедшего из города. Двое детей выли, женщина, наклонившись, спрашивала их, где их мать. Другая женщина и двое мужчин внесли владельца выстрела в магазин. Элен возникает за ними и, чувствуя, что должна хоть что-то сделать, опустилась на колени рядом с телом и нащупала пульс.

- Я бы не стал общаться. Он был мертв еще до того, как упал на землю. Мужчина, который говорил, был примерно ее роста и роста. Воротник его пиджака был поднят, галстука на нем не было. Когда он закурил, спичка на мгновение осветила худое небритое лицо. Его зеленые глаза казались прозрачными. Он выглядел так, как будто ему не помешала бы хорошая еда и несколько дней на солнце.

'Я - медсестра.'

- Поздравляю, - сказал он, медленно кланяясь и улыбаясь. - Вы должны были знать, что он умер тогда. Не многие люди выживают после того, как немецкие пули в голову. Я учитель, и даже я знал это. Кстати, меня зовут Лоран. Он протянулся над трупом, чтобы пожать руку, как будто их познакомили с друзьями во время прогулок. Пепел от его сигарет поплыл на тело.

- А у вас есть имя?

- Простите? Она приняла в свои мысли, не случайно, остаться или уйти, взять что-нибудь из магазина или нет.

- Меня зовут Лоран, - медленно сообразил он, будто она была слабослышащей. - Как тебя зовут?

"Элен. Я прибыл сюда из Лилля. Я действительно не знаю, куда я направляюсь. Какие последние новости?

В магазине сейчас было тихо. Другие люди, которые могут нести тело, ушли, истеричных детей, должны быть, увезли. Мухи зажужжали вокруг мертвого тела и еды, разбросанной по полунемцам в спешке, чтобы взять как можно больше. Особое внимание привлекла распределенная банка из-под варенья.

"Союзники наступают с запада, в основном американцы и канадцы. В большинстве мест немцы ходили и воюют. Я бы не остался нигде, как здесь, где будут бои. Люди, кажется, направляются в страну, чтобы спрятаться, пока они не отправляются куда-нибудь, освобожденным союзником. Тяжело думать, что скоро все закончится. Вот тогда жизнь станет интересной. Почему бы тебе не выбраться ко мне? Мы собираемся вместе отправиться на долгую прогулку за город.

Они переносятся на юг и остаются вместе в качестве попутчиков в течение месяца. Он сказал, что Лоран максимально использовал свою астму, чтобы он не направлялся на принудительные работы, и он смог оставаться в Ленсе на протяжении всей войны в качестве учителя. Он упомянул пару раз о помощи сопротивлению. Ничего особенного, он вызвал, просто обмен сообщениями и, как оказалось. У него не схвачено смелости сделать что-то еще, заверил он ее.

- Но ты посмотри, - сказал он ей. "Скоро все будут в сопротивлении. Выяснится, что Франция была странной героиней, пока здесь были немцы. Это было не в то время, вот и все!

На третий день их совместной жизни, когда они смотрели на Камбре с близлежащего холма, она призналась, что тоже участвовала в сопротивлении в Лилле. Как и он, ничего особенного, но обнаружил "инцидент" с немецким солдатом, и она обнаружила исчезновение города.

Лоран прав, не вникая дальше. Он не задавал слишком много вопросов, предпосылая, чтобы она была аудиторией, которая могла дать название деревьям и растениям, которые они имели в прошлом, и для которых он мог читать стихи, вести о древней французской истории и книгах, которые он читал и перечитал во время войны.

Они попали на юг, следуя по дороге на Реймс, и ко второй половине сентября уже углубились в район Шампани.

"Если бы у немцев был хоть какой-то смысл, они бы все забрали с собой", - сказал он. "Настоящий вкус Франции". Но они этого не сделали. К северу от Реймса они наткнулись на заброшенный замок на берегу реки Эны, где все прохожие праздновали освобождение города.

Пожилой садовник, впервые за четыре года награжденный орденом Великой Отечественной войны, рассказал им, что замок был реквизирован немцами в 1940 году. К этому он обратился с немецкими связями, так что никто из существующих людей не сомневался в том, что он приехал в гости.

"Они никогда не обращались со мной хорошо", - признался им садовник, ведя их через подвал.

Во вторую ночь в замке Лоран и Элен сидели на берегу реки, наполовину выпив вторую бутылку Mumm Grand Cru. Их плечи соприкасались, хотя за все время, проведенное вместе, Лоран не сделал ничего, кроме дружеской руки вокруг ее головы.

- Вы замужем, Элен?

Она была слегка поражена. Он задавал так мало вопросов, а когда и задавал, ничего навязчивого. Она собиралась сказать "нет", но поняла, что играет с дешевым обручальным кольцом, которое купила в секонд-хенде в Лилле. Это было то, что она обнаружила себя обязанной сделать после допроса надзирательницы в больнице.

"Мой муж был убит. Несколько месяцев назад немцами в Па-де-Кале. Это было в лесу недалеко от Булони. В то время я понятия не имел, что беременна". Она вытянула перед собой руку ладонью вниз. Достаточно.

Лоран замолчал из-за количества деталей и их местонахождения. Элен рисовала веточкой неровные узоры на траве. Он притянул ее ближе к себе, когда слезы начали течь по ее лицу, их линии были американским лунным светом, отражающимся от рек.

- Я полагаю, что в другое время это было бы утешением. Когда родится ребенок?

- В конце октября, может быть, в начале ноября.

Голова ее лица была опущена, волосы закрыты все, а слезы текли довольно свободно.

- По случаю, ваш ребенок родится в свободной Франции. Вы, должно быть, очень любили своего мужа.

Следующие несколько минут она была так безутешна, что даже Лоран, никогда не терявший надежды, что или сказать сделать, был беспомощен. Все, что он мог сделать, это извиниться, погладить ее по спине и налить ей еще одну порцию.

Придя в себя, она убедила его, что с ней все в порядке. Ему было не о чем думать. Ей было полезно плакать. Она красивая себя лучше. В любом случае, это был скорее военный роман, чем-либо еще. Наверное, не выдержал бы.

Что ее так сильно смутило, так это ее заявление на Лорана о том, что она, должно быть, очень любит своего мужа. Она, не колеблясь, подумала над его особенно, потому что не сомневалась, что очень любит своего мужа. Не вымышленный французский муж, очевидно убитый во французском лесу, настоящий в Англии, которого она могла только пожелать, чтобы он был здесь с ней сейчас.

Они остаются в замке еще два дня. К тому времени из него выпили шампанское и прибыли американские войска, чтобы захватить поместье.

В Реймс они прошли окольным путем: вскоре после выхода из замка они наткнулись на взвод американского солдата, которые сказали им, что в этом районе все еще существует некоторая опасность. Небольшие очаги немцев остались, и особенно опасно было за пределами аэропорта. Это был их самый прямой путь в город, но американцы засекли их путь на восток. Та сторона города была в безопасности. Как только вы пересекли реку Весле, вы знаете, что можете войти в город.

Так они прибыли в маленькую деревню на берегу Веслы. На окраине села колонной уводили группу квалифицированных военнопленных, находящихся около тридцати человек. Приблизительно в эти же дни американский армейский джип, и сержант наклонился к нему, перекрикивая шум двигателя.

'Говорить на английском?'

-- Немного, -- сказала Натали.

- Ты собираешься идти в деревню?

- Мы проезжаем туда.

Сержант встал в джипе и оглянулся на деревню.

'Просто будь осторожен. Они настроены мстительно. Нам пришлось переключиться с ними. Они были задействованы в обмене на то, что мы спасали.

Деревня открывалась медленно перед ними: дома были большими, с наблюдаемыми участками земли между ними. Дорога, ведущая через деревню, и те две или три дороги, которые миновали, отходя от главной дороги, были оценены, с ухоженными обочинами. Людей они не видели, поэтому размещались в стороне шпиля церкви. Впереди послышался шум, который усилился по мере приближения к церкви.

Рядом с церковью стоял большой дом, отодвинутый от дороги и связанный с церковью высокой стеной, которая, по-видимому, была недавно побелена. Из-за стены выглядывал ряд деревьев, некоторые из листьев начали появляться коричневыми. Большая толпа стояла напротив стены. Спиной к ней задержали двое мужчин в серо-стальной немецкой форме.

'В чем дело?' - Лояльный человек в конце толпы.

Мужчина сделал шаг назад, чтобы поговорить с отдаленными от остальных.

"Немцы устроили здесь ответную стрельбу два месяца назад. Сопротивление взорвало немецкий грузовик недалеко от села, и немцы расстреляли четырех человек у этой стены. Американцы захватили немецкое подразделение, производившее стрельбу, и привезли их сюда для опознания. Был чуть ли не бунт: люди хотят отомстить. В конце концов было решено оставить двух офицеров, которые командовали подразделениями".

- Что с ними будет? она указана.

'Что вы думаете?'

Пожилой мужчина с медачалами и винтовкой в руках двух офицеров.

- Вы должны ответить на наши обвинения! он продолжал повторять.

- Ничего не понимает , - ответил старший из двух офицеров с качающей головой. Ему было около пятидесяти, пухлый, с темно-красным лицом и умоляющими глазами. Его руки были покрыты за спиной, а из носа текла кровью. Он сильно дрожал. Его спутник был невероятно моложе, возможно, лет двадцать. Он стоял очень неподвижно, его лицо было бесстрастным и, возможно, с легкой видимостью улыбки, как он был человеком, смирившимся со своим судьбой. Его брюки были в пятнах крови, он был без пиджака, перед его белой рубашкой был разорван.

Подошла женщина и присоединилась к старику, который кричал на них.

- Ты не можешь притворяться, что не очевидно. Мы знаем, что вы достаточно хорошо говорите по-французски, наблюдаем. Вы категорически запрещаете это, когда стреляли в тех людей у этой стены.

Между двумя немцами и толпой выступила пожилой священник. В руках он держал высокий крест. Священник, проповедик, был в ужасе и опирался на крест для поддержки.

Мужчина повернулся к Лорану.

"Немцы сексапильные, что недоступно нам. Какие-то вкусные приманки, о чем мы говорим. Другие просто хотят стрелять в них сразу. Это безумие. Он понизил голос. - Это анархия, если честно. Лучше бы мы оказались американцами позаботиться о них. Вы случайно не говорите по-немецки?

Лоран покачал головой и наблюдал за Элен. Целеустремленно она шагнула вперед толпы.

- Я говорю по-немецки. Я могу перевести для вас.

Раздался ропот одобрения.

- Скажи им, - сказал старик, - что их обвиняют в том, что они расстреляли здесь четырех заложников. Мы хотим знать, есть ли что-нибудь, что они хотят сказать.

Она вышла вперед и перевела то, что сказал мужчина на немецком языке.

Старший наклонился вперед.

- Пожалуйста, мадам, вы должны понять. Мы действовали по приказу. Нам действительно удалось расстрелять только четырех человек: они хотели, чтобы мы убили одного заложника на каждого немецкого солдата, убитого на этой машине, - двенадцать! С нами следует обращаться как с военнопленными. Это неправильный способ вести дела с нами.

Она перевела обратно на французский.

Женщина и мужчина с врученными медалями. Затем мужчина заговорил.

- Скажи им, что это все равно что рассвет. Их собирается расстрелять". Позади него из толпы встретились двое мужчин с чем-то вроде острых пулеметов.

"Нет!" - сказал старший офицер. "Это ужасная ошибка. Мадам, пожалуйста... У меня есть жена и дети... вы должны сказать им, чтобы они спасли меня. Меня бы расстреляли, если бы я не взял заложников. Пожалуйста...'

Он плакал и упал на колени. Младший офицер рядом с ним заговорил впервые.

- Вставайте, сэр, и заткнитесь. Ты знаешь, что они собираются сделать с нами. Пусть они займутся этим. Мы закончили.

"Не говори со мной так! Я ваш командир!

- Впустите себя так, сэр. Где твое достоинство?

Двое мужчин с автоматами вышли вперед.

"Спросите их, - сказала женщина, - есть ли у них последние слова".

Она перевела.

Младший старший преподаватель головой и медленно огляделся. Старший быстро говорил, глядя на священника.

"Я практикую католик, даже во время войны. Пожалуйста, позвольте мне признаться. Пожалуйста.

Она взглянула на автора, который, похоже, уловил суть раскрытого немцем. Он волновал его в руках.

Она привела к наступившей тишине затянуться. В это время за белой стеной спустилась небольшая стайка воронов.

Она подошла к офицерам. Подойдя ближе, она заметила запах страха.

- Ты отмечен, не так ли? Примите это.

Она развернулась и пошла обратно к толпе.

- Что он хотел сказать? - спросила ее женщина.

Она покачала головой. 'Ничего такого. Он просто сказал продолжать.

У одного из двух мужчин возникли проблемы с открытием защелки пулемета. Когда они выстрелили, стало ясно, что запланировано не так уж много. Оба выстрелили в старшем офицере, оставив младшего в должности - невредимым и потрясающим. Теперь на его лице не было ни улыбки, ни вызова, только широко открытой рот, невидящие глаза и выражение крайнего страха. Двое боевиков подошли к нему. Пистолет одного человека заклинило, а другая только короткая очередь, прежде чем атаковать.

Небо над ними почернело, когда вороны улетели массовой, их панический визг сливался с звоном пулеметной очереди.

Младший офицер рухнул на землю, громко стонал и корчился на ярко-зеленой полоске травы. Старик с медалями выступил вперед. Он держал пистолет в двух футах от офицера. Он точно целился себе в голову, но сильно его трясло. Его первый выстрел полностью промахнулся, срикошетив от стены. Один из боевиков выпустил автомат и подошел, чтобы выхватить пистолет у старика. Офицер поднял голову с травы и рассказал что-то, изо рта у него сочилась кровь. Боевик встал на колени рядом с, приставил пистолет к виску и выстрелил.

Целую минуту никто в небольшой толпе не двигался, потрясенно увиденным и содеянным.

Они предложили ночлег, но они решили двигаться дальше.

- Правосудие Виктора, - сказал Лоран, когда деревня начала исчезать за ними.

- А какие еще есть? она указана.

Они переехали в Реймс, где пробыли до конца сентября. Лоран решил, что хочет вернуться в Ленс. К настоящему времени он начал говорить о своих желаниях по обнаружению к ней. Случайные друзья стали объятьями за более частыми, притягивая ее ближе к себе и удержать. Поцелуй в щеку переместился ближе к ее губам, и были ссылки на "мы". Она поняла, что он начал предполагать, что у "нас" есть будущее. Она позволила себе какое-то время обдумать эту перспективу. Не обошлось без достопримечательностей. Лоран был порядочным человеком; умный, остроумный и находчивый. Она могла бы исчезнуть в анонимности, предлагаемой женой школьного учителя в Ленсе. Жизнь там будет скучной, но не исключена, чего она не могла себе представить.

Она также поняла, что ей нужно идти вперед. Он не имел понятия, откуда она взялась, и его необходимо было избегать внимания и опасности, чем это может стать проблемой. Однажды утром он предложил расчищать дороги. Офицер собирался спуститься к Лоррейну, и если она хотела, чтобы ее подвезли, он был бы счастлив сделать это.

ооо000ооо

Нанси была открыта Третьей армией США 15 после десятидневного боя, но в других частях Лотарингии сентября война продолжалась.

Она обнаружилась в Нанси до тех пор, пока не стала безопасно двигаться на восток на последнем этапе своего долгого пути. Лейтенант Ларри Джонс провел большую часть первой половины пути из Реймса в Нэнси, держа руку на ее колене, большую часть второй половины пути - на ее бедре. Она задается наверняка, правильно ли она приняла решение бросить Лорана. Но она нуждалась в лейнантентене Джонсе, даже больше, чем он явно нуждался в ней.

- Гражданский контроль, мэм. Моя франко-канадка, и я говорю на нем не хуже всех вас, поэтому я руковожу офисом в Нанси, следя за тем, чтобы у всех были нужные документы".

Он был не так хорош, как думал, но вполне сносно.

"Я позволю тебе потренироваться на мне позже", - пообещала она, и это было все, что ему было необходимо, чтобы назначить ее в единственном числе отелей, который все еще стоял, и за ответ за номер.

Но что более важно, ей были новые документы. Он купил ее рассказ о том, что ее документы были потеряны в Реймсе без особого труда, и поэтому первое, что он сделал, когда они прибыли в Нэнси, это украсил ее новым впечатляющим комплектом. Теперь она была обнаружена; усталость от движения, усталость от неуверенности в том, кем ей суждено быть, и в последующем состоянии невозможно делать ничего, кроме отдыха.

Она усиленно думала о новой личности, которую лейтенант Джонс подставил. Она могла быть кем угодно, за исключением одного человека, она хотела быть с ним. Вместо этого она решила вернуться к своей личности, о чем она никогда особо не задумывалась. убежден, это имело смысл. Она прошла полный круг.

Простыни были чистыми, а в маленькой ванной всегда была вода. Внизу к отелю примыкало бистро, где можно было поесть, если вы любите картошку, и лейтенант Джонс заверил ее, что о ее счетах позаботятся. Он даже устроил осмотр у армейского врача. Все хорошо, заверила она. Если бы это было так, подумала она.

Но в Нэнси было что-то такое, от чего ей было не по себе. Она воображала, что освобожденная Франция будет в эйфории, что люди, откровенные мечты сбылись и подошли к концу, были счастливы. Тем не менее, все, что она могла ощутить, это край города. Напряжение, которое ей было трудно описать, хлынуло на реку Мёрт и прикрепилось к очаговым, но изуродованным войной возвышениям на Гранд-рю.

Во вторую ночь в Нэнси она была в баре, примыкающем к бистро. Было десять часов, и лейтенант Джонс ушел. Он присоединился к ней за ужином и, понимая, что дальше первого этажа отеля не доберется, неохотно, но вежливо пожелал спокойной ночи.

Бармен экстравагантно полировал пивной бокал.

- Значит, не твой бойфренд?

'Нет. Он хотел бы быть. Я женат. Она подняла руку и пошевелила очевидами.

Бармен повышения. 'Что осуществлено тебя сюда'.

'Война. Меня подвезли сюда. Я скоро уеду.

Снаружи раздался грохот, звук разбитого стекла и крики людей. Бармен вышел на улицу и вернулся, продолжая полировать тот же стакан.

"Тогда они нашли еще одно сотрудничество . Это не очень приятное зрелище. Иди и посмотри, если хочешь, как открывается свободная Франция.

Она вышла на улицу как раз вовремя, увидела толпу людей, исчезающую на небольшой дороге возле отеля. Она всплывает за ними на площади Станислава, где собиралась большая толпа.

Молодую женщину лет двадцать с памятными событиями повалили на землю и скоро встанут на колени. Мужчина связал ее руки за спиной, а другой дергал ее длинные волосы руками.

Толпа притихла, неодобрительно бормоча девушка.

'Что здесь происходит?' - указана она женщиной рядом с ней.

- Ты не знаешь? Спать с немцами. И она одна из счастливчиков. Два дня назад расстреляли шестерых за помощь немцам.

Она была прикована к потрясающим зрелищам перед ней, но в то же время очарованная им. девушка Происходила молча это, кланялась и уступчиво думала свою ошибку. Пожилой мужчина закончил связывать ее руки, а затем достал пару больших портновских ножниц и принял решение обрезать ее волосы. Молодой человек держал руку под подбородком девушки, размером с голову прямо. Когда большая часть волос была удалена, молодой человек достал опасную бритву и соскоблил ее кожу головы, порезав ее и вызвав кровь. Все это время девушка молчала и не шевелилась, на ее глазах не было ни слезинки.

Она попятилась от толпы, которая одобрительно закивала. Теперь ее охватил страх. Последние несколько недель она обманывала себя. Она была старше коллаборационистки, она была старше предательницы. Если бы о ней стало известно, ее ждала женская женщина.

Она побежала обратно в отель, ее изношенные туфли скользили побулыжникам. За пределами отеля она прижалась к стене, пока ее рвало. Она должна двигаться дальше.

Внутри бармен держал тот же пивной стакан, бар все еще был пуст.

- Неприятно, не так ли? он сказал.

Она усерда. Перед ней на стойке стояла большая бутылка коньяка.

- Я полагаю, вам это скоро. На доме.

На следующее утро она сказала лейтенантусу, что отпускает Нэнси. Он понял. Он уже понял, что его к ней не будет взаимно интересным. В любом возрасте француженки выглядели очень проблемными.

ооо000ооо

К тому времени, когда она поняла, что ошибка была, конечно, слишком поздно. Если только Джон лейтенант убедительно убедил ее остаться в Нэнси. Ему не пришлось бы слишком стараться. Там было бы комфортно, там были госпитали и вдали от боевых действий.

Грузовик, который Джон лейтенант заказал, чтобы подарить ее, выехал из Нэнси рано утром, следуя за рекой Мёрт в сторону Вогезов. Она была всего в шестидесяти милях от дома. Линия фронта была рядом, и грузовик подвозил к ней припасы. Водитель извинился так, как она наблюдала, что американцы умеют это делать. Я не могу вести тебя дальше. Извините, мэм. Он искренне сожалеет.

Позднее летнее солнце залило деревенскую площадь, где она упала. Тени не было видно. Некоторые деревья начали сбрасывать листья, и их пирамидальная куча была сметена в углу площади. Она глубоко осознала, что оставила Нэнси: она снова была порывиста, движимая каким-то инстинктом томного гнездования. Она обнаружила себя задержанной беременной. Она недооценила, насколько усталой она будет чувствовать себя. У нее болела спина, так как она то появлялась, то исчезала в течение последних нескольких недель, а ее лодыжки распухли. Если бы только лейтенант Джонс не был так любезен, помогая ей покинуть Нэнси.

Мэри рядом с церковью была украшена рядом пулевых отверстий. На одной стороне площади была сложена стопка разобранных дорожных знаков. Потом она предположила, что село было безлюдным, его смешной близостью к бою, но потом старушка, одетая в черном, вышла из роста впереди ее, медленно шла по площади, не сводя с ее глаз. Из храма вышла семья, а за ней родился священник в широкополой шляпе и длинной черной рясе, бережно заперший дверной ключ на длинной цепочке, привязанной к поясу. Булочная выглядела так, как будто ее закрыли из-за войны, и ее еще не известили о том, что она закончилась.

Некоторое время она сидела на скамейке на краю площади. Ее глаза наполнились слезами: несколько недель назад она не вспомнила, когда в последний раз плакала. Так вот, она, как предполагается, делала это большую часть дня.

Она не могла оставаться в этой деревне, она должна двигаться дальше. я не могу обратиться к себе внимание . Большая черная кошка кружилась вокруг ее скамейки и теперь неподвижно сидела перед ней, склонив голову набок, как будто ожидая, что ее покормят, желтые глаза горели в ней. Легкий ветерок гуляет по площади. Если она собиралась двигаться, ей нужно было сделать это сейчас, пока еще светло.

Она продолжала идти. На восток, всегда на восток. Вскоре деревня исчезла за ее спиной, и открылась сельская местность. Впереди, далеко вдалеке, грохот и дым артиллерийского огня. Это желание вернуть было коллекционным, но она не имеет значения, где собирается провести ночь. Ей было интересно, есть ли способ вернуться к Нэнси.

Она поднималась в гору, и ее темп замедлился почти до ползания. По мере того, как склонялся круче, она останавливалась через несколько шагов. Ветра больше не было, и она больше украшена головокружением. Хотя солнце уже зашло, она стала необъяснимо жарко и ее тошнило. Она внезапно оказалась, прислонившись к узкому дереву. Она выглянула из-за ветвей; солнце растительности, его желтые края расплылись в небе. Когда она оказывалась вниз, она обильно потела и чувствовала себя неустойчиво. Ей пришлось крепко держаться за ствол дерева, так как ее сильно тошнило. Странно, подумала она: ей удалось избежать утренней тошноты в начале беременности. Она продолжала идти мучительно медленно, птицы молчали, а земля мягко качалась вокруг нее. Она так отправилась на вершину холма, что не услышала звук машины, пока она не направилась рядом с ней.

Последнее, что она помнила, видела рядом с опасной черной машиной с мужчиной, охватом в черном, на водительском сиденье. Слова "куда ты идешь?" были случаи, которые она слышала.

ооо000ооо


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Граница Лотарингии и Эльзаса,

октябрь 1944 г.

Той вернулась ночью она вернулась, ее протащили по площади Сент-Этьен, разделы догола, а разъяренная толпа резала ее бритвами.

Той ночью она свернулась калачиком в доме с Оуэном в их большом лондонском доме, их дети мирно спали в накоплении комнат.

Той ночью она обвила руками шею немецкого солдата в Лилле, ее хорошо отработанная улыбка застыла на нем, пока она выжимала из него жизнь, как можно медленнее.

Эта ночь была четвертой по счету, когда она терпела допросила англичан в сыром подвале, подтверждая, что сожалеет о содеянном и искала возможность сказать им, но, пожалуйста, дайте мне сейчас отдохнуть.

В ту ночь ее преследовали по авеню Фош; она знала, что, достигнув площади Звезды, будет в безопасности, но чем быстрее она убежала, тем дальше ускользала огромная арка.

Той ночью она сказала Оуэну, что любит его, и снова и снова просила у него прощения, но его лицо исчезло, когда он начал говорить, и она так и не услышала его ответа.

Та ночь растянулась на три дня и две ночи.

Она просилась вся в поту, а пожилой мужчина и женщина средних лет у каждой женщины, и обе с тревогой смотрели на нее. Едва ли можно было предположить, что она находилась в большой темной местности с высоким потолком с жестокостью балками и без окон, но сквозь приоткрытую дверь проникало солнце. Вокруг и за пределами шума фермы стоял запах земли. Она подавилась, но мужчина удержал ее. Его прикосновение было твердым, но не резким.

- Лежи спокойно. Минутку, пожалуйста.

Он говорил по-французски с акцентом, который невозможно определить. У него было доброе лицо с покрытыми морщинами, серебристыми бровями, которые придавали ему сходство с филинами, и всего несколько прядей седых волос. У нее кружилась голова. Женщина вытерла лоб, мужчина приложил к груди стетоскоп и сказал ей расслабиться. Он водил стетоскопом вокруг ее груди, устанавливая его в разных положениях, внимательно вникая.

'Хороший. Ты сильная, - сказал он через Теоретическое время. Он держал пульс на ее запястье, когда говорил с ней.

'Мой ребенок?'

Он погладил ее живот. "Сильный тоже. Но ты должен отдохнуть. Вас нашли как раз вовремя. Напиток.

Женщина поднесла к губам фляжку с водой. Вода была холодной, и она быстро выпила всю фляжку, прежде чем откинуться на подушку.

"Что со мной случилось?"

- Священник нашел лежащим на дороге - если тебя точнее, в обмороке. Он привел тебя сюда. Мы примерно в пяти милях к востоку от деревни, в которую вы направились. Священник видел вас там на площади. Он хороший человек и следит за нами. У вас лихорадка и понимание. Я дал вам дозу барбитурата натрия, и вы проспали двое суток, точнее, почти три. '

Он заговорил с женщиной на каком-то странном диалекте немецкого языка. Она ушла и ушла.

- Мы тебе что-нибудь поесть, но ты должен быть осторожен. Пока не слишком много.

- А как насчет ребенка?

'Не волнуйся. Ребенок получает от вас все необходимое ему питание. Нам нужно поговорить о тебе. А пока ты должен отдохнуть. Ты останешься здесь с нами. Когда наступает срок вашего платежа?

'Может, месяц? Я не уверен. Скоро.

Он взял руки с ее запястья и обвил ими ее живот.

- Могло бы быть и раньше. Вы были здоровы на протяжении всей беременности?

Она усерда.

- Активный?

Она смеялась. - Думаю, можно сказать, что я был активен.

- Что ж, пора отдыхать. Кстати, я врач, если вам интересно. Он поднял стетоскоп и покрутил им. Он улыбался, его брови двигались, когда он говорил.

"Какой?"

"До войны я был кардиологом в Кракове. В Польше. Я английский время учился в Париже.

- А во время войны?

Улыбка исчезла, и его длинные пальцы забарабанили по краю ее косточки. - Ты не хочешь знать, не сейчас. Вот суп и хлеб. Спасибо, Рейчел. Садись и потом выпей, поговорим.

Женщина помогла выпить суп и заговорила с врачом на немецком диалекте.

" Спросите ее о ", - естественно, говорила женщина.

- Ах да, - сказал он. - Я хотел спросить тебя. Кто такой Оуэн?

"Какая?"

- Ты продолжал выкрикивать это во сне. Вы были в бреду. Похоже, вы звали кого-то по имени.

Она покачала головой, изо всех сил стараясь выглядеть озадаченной. - Этого имени я не знаю, - заверила она их.

ооо000ооо

Прошло четыре дня, чем она достаточно поправилась, чтобы встать, и только тогда доктор сказал ей, как она была прежде больна.

- Еще час, и я думаю, вы потеряли ребенка. Ты был очень болен. Лихорадка была сильная, но священник нашел тебя вовремя. Он был доволен. Это помогает подтвердить его веру. Они были весьма озадачены после того, как он встретился с нами".

Они сидели за большим столом в столовой фермерского дома. Верхний этаж дома был разрушен либо бомбой, либо установкой, но первый этаж функционировал, несмотря на отсутствие окон и длинные трещины в стенах. Атмосфера была от пыли. Сарай и еще одна пристройка рядом с главным фермерским домом были превращены в жилые дома, и теперь она исследовала, еще кто был в этом странном сообществе, в котором она обнаружилась.

Доктор сидел за столом рядом с ней.

- Ты хочешь рассказать мне о себе?

Она колебалась. "Я француз - беженец. Я работал на севере. Теперь я направляюсь домой... на юг. Она розовая, как снова наворачивается слеза.

'Не волнуйся. Во время. У каждого здесь есть история, слишком большая, чтобы ее нервы. Такова история Европы сейчас. Позвольте мне сказать вам, кто мы.

Прежде чем начать говорить, он прошел на судьбу и вернулся с двумя яблоками, протянув одно ей. - Ешь, это из сада. Тебе нужно есть больше".

Наступила пауза, пока он ел свое ядро, включая сердцевину и черенок.

"Предложите, четыре года я прожил без фруктов", - сказал доктор, качая голова. Еще одна пауза.

- Позвольте мне рассказать вам о ваших новых спутниках. Девушка, которая ухаживает за животными. Элизабет. Это ее ферма или ферма ее семьи. Когда она попала под обстрел танка. Снаряд вынес верхний этаж, когда они все спали. Она была единственной, кто выжил.

"Остальные из нас были договорными в немецком лагере недалеко от деревни Нацвейлер, что дальше в Эльзасе. Лагерь находится примерно в пятидесяти километрах к юго-западу от Страсбурга. До 1943 года там содержались в основном политзаключенные и бойцы сопротивления. Ты видишь там Ганса и Людвига? Он указывал на двух немцев, сидевших на высокой стене и осматривающих окрестности. "Оба социалиста, которые отказались помогать в военных действиях в Германии. Их отправили в лагерь в 1940 году. Это видно. Они оба сейчас являются жертвами. Наверное, поэтому они и выжили так долго".

Доктор встал и встал в окно без стекол, спиной к ней.

"Остальных из нас, ну, нас привезли в лагерь из Польши за последние несколько месяцев. Ты знаешь обо мне. Женщину, которая ухаживала за тобой, зовут Рэйчел. Из города под названием Лодзь. Четверо мальчиков, все они были в Варшавском гетто. Еврейское гетто. В прошлом году в гетто было восстание, которое немцы подавили. Эти мальчики были найдены в канализации несколько недель спустя. Все шестеро из нас находились в лагере на юге Польши под названием Освенцим. Это недалеко от Кракова. Если вы представляете себе ад на земле, вы даже близко не приближаетесь к тому, что там происходит. Даже не близко к этому. Мы все евреи, вы, наверное, поняли это.

Она сообщила, хотя и не была уверена, что поняла это.

"Две женщины, мать и дочь. Это рома - цыгане. Нацисты ненавидят их так же сильно, как и нас. Они тоже были в этом лагере в Польше".

- Так почему же ты сейчас во Франции?

"Немцы привезли нас во Францию не на отдых; Я могу подтвердить это. Это было не для горного воздуха. Когда я приехал и узнал, что я врач, мне пришлось работать в лагерной больнице в Нацвейлере. Работая там, я понял, почему люди отстояли в Эльзас из Освенцима".

"Немецкий врач руководил - насколько мне известно, до сих пор руководит Институтом анатомии в Страсбургском университете. Он настоящий нацист, этот доктор. Его работа состоит в том, чтобы помочь объяснить, что такие люди, как евреи и цыгане, являются недочеловеческой расой: ниже арийцев. Вы, конечно, слышали эту цепочку.

Ее глаза были широко открыты, и она была проверена всего один раз. Конечно, она слышала эти теории. Не так давно это было...

"Мне было сказано, что этот так называемый случай вызвал доктора для экспериментов по надзору за органами здравоохранения и других лиц, подлежащих наблюдению за медицинскими случаями. Если вы понимаете, что я имею в виду. Поэтому нацисты массово доставляются людям из Освенцима полезных вещей, по отправителям-сорокам за раз. Их держали в лагере, а когда металлизировались их тела, их убили и отвезли в Страсбург для экспериментов".

- Как они были убиты?

"Однажды, может быть, все в Европе узнают. Возможно, нет. Немцы не любят пули впустую поэтому, они разработали этот метод сравнения большого количества людей. Это называется газовая камера. Они загоняют группу людей в большое запечатанное помещение, а затем вливают туда смертный газ. Через несколько минут они задыхаются. В этом лагере не было газовой камеры, поэтому они переоборудовали соседнее здание. Я не знаю, сколько людей погибло там вообще. Что я точно знаю, так это то, что мы были услышаны. Затем несколько недель назад немцы эвакуировали лагерь. Без исключения. Некоторые из нас просто ушли. Заключенные шли во всех направлениях. Французы хотели идти домой, немцы куда угодно, только не туда. А мы... мы как-то случайно собрались в группу и просто гуляли. я не думал, что мы выживем; Немцы по-прежнему контролировали этот район, но недалеко от города под названием Раон-л'Этап, один фермер стал нашим в своей телеге и отдалил нас от немцев. Затем мы продолжили прогулку и наткнулись на это место. Полагаю, нам действительно следует обращаться к американцам. С нами обращаются как с беженцами. Если бы это был только я, я бы так и сделал. Думаю, Рэйчел тоже и цыганки. Но мальчики, они в ужасе. Я думаю, если бы они увидели другого человека с автоматом, это бы их прикончило. На данный момент они не смогли бы отличить немцев от американцев. Они только мужчины в форме. Они доверяют мне, поэтому я могу заставить их понять, что происходит. Они могут быть готовы двигаться дальше через несколько недель. Это надежда моя. Может быть, они достаточно молоды, чтобы выздороветь. Это главная причина, по которой мы пока остаемся здесь.

- Немцы?

'Посмотрите на них.' Ганс и Людвиг забрались теперь на крышу амбара и рассматривали небо своими руками, свернувшиеся в форму бинокля.

- Я не знаю, что сделали с ними их соотечественники, но это бросается в глаза на их умы, понимает? Тот, что повыше, Людвиг, он, кажется, до войны был архитектором. Очень умный человек. В моменты здравого смысла он будет страстно говорить о Баухаузе. Теперь он говорит мне, что сов отправили шпионить за нами. Он передает мне конфиденциальные сообщения от кур.

Она не знала, что может сказать, и не была уверена, что сможет говорить, у него сдавило горло. Она смотрела узором на стол, рисуя на немы чувствами. она заметила разницу между размытыми видениями, что светлая поверхность стола потемнела от ее слез.

Она признала себя виновной. Если она сейчас скажет доктору правду, поверит ли он ей? И если бы он это сделал, простил бы он ее? Не то чтобы она не имела понятия. Как бы ей ни хотелось верить, что она потеряла одну ошибку, что произошло недопонимание, что она не знала, что такое нацисты на самом деле, она знала, что это неправда.

Доктор снова сидел рядом, его мягкие руки лежали на ее руках.

"Не расстраивайся. Народная Франция не виновата. Ты выглядишь таким виноватым! Это не твоя вина. Ты будешь мне хорошим человеком.

Позже той же ночью она сидела в сарае с доктором и Рэйчел. Цыганки были в доме, звуки народной мелодии, которую они напевали, разносились по двору фермы. Немцы спали, а четверо мальчишек осторожно ходили по ферме, оглядываясь во все стороны.

- Что случилось с вашими семьями? - указала она.

Наступило молча продолжительное. В конце концов доктор перевел ее вопрос Рэйчел. Его перевод длился долго, а затем возникает разговор между ними.

- Мы не знаем.

Больше тишины.

- совсем нет идей?

Еще одна долгая пауза, пока доктор правильно расправляет рукава рубашки.

"Когда в Освенцим прибыл транспорт, людей разделили. Старые, молодые и больные - их сразу отстояли в эти газовые камеры. Людей, которые выглядели в форме и обладали навыками, на какое-то время пощадили. Я был с женой и сыном. Когда мы сошли с поезда, был хаос. Я понятия не имею, что произошло. Я просто не думаю об этом. Рэйчел, у нее было пятеро детей. В уме она решила, что по мере необходимости один из них должен был выжить, но с трудом заставляет себя думать об этом. Нам было трудно ответить на ваш вопрос.

- Сколько лет было вашему сыну?

"Двенадцать".

'Мне жаль.'

- Я продолжаю говорить тебе, что тебе это не нужно. Ты не виноват. А что насчет тебя? У тебя есть семья?

До сих пор он не спрашивал, откуда она, направляется и чем занимается, а куда она говорила им как можно меньше. Они знали, что она как Элен и понятия не нужна, что она медсестра или что она говорила по-английски и немного по-немецки.

"Моя мать..." Больше она ничего не могла сказать. Рэйчел поговорила с доктором, который подробно ответил.

- Она спрашивает о будущем муже, отце вашего ребенка. Где он, он жив?

Она смотрела в открытую дверь амбара, где луна освещала дворы фермы, бросая серебристый свет на четырех мальчиков, которые молча ходили по кругу, один за другим.

'Я надеюсь, что это так'.

В ночь перед родами ее разбудил шум во дворах фермы. Осень была в полном разгаре, а за амбарным теплом уже взялся мороз. Она собрала вокруг себя одеяло и вышла. Рэйчел поманила ее, чтобы она не подходила, но та оттолкнула ее.

В конце двора были ворота, за поворотом шла ферма, ведущая в свою очередь к дороге. Примерно в двадцати ярдах по другой стороне ворот на неровной дороге стояли трое мужчин. Все они были повышены, неподвижно стояли в тенях, так что было невозможно разглядеть какие-либо черты. Двое немцев стояли у ворот, возбужденно указывая на них. Четверо мальчиков окаменели, съежившись на ферме. Доктор передается к воротам.

'Что ты хочешь?' - крикнул он по-французски.

Трое мужчин абсолютно неподвижны. Ветра в ту ночь не было, но шум начал беспокоить ферму. Темный силуэт коровы двигался в поле позади мужчины. Одна из кур неодобрительно кудахтала.

'Кто ты?' Голос доктора был твердым, но его французский не был убедительным.

Трое мужчин продвигались вперед на один шаг, оставаясь в тенях.

Она подошла к потреблению. "Пожалуйста, остались", - громко крикнула она, убедившись, что у них не возникнет сомнений в том, что она француженка. "Мы французская семья. Это наша ферма. У нас здесь нет ничего ценного.

Трое мужчин неподвижными.

Слева от себя она могла видеть Элизабет в сломанном дверном проеме фермерского дома, вне поля зрения мужчины. В руках у него была винтовка, и она осторожно отпускала предохранитель.

- Я не думаю, что они французы, - очень тихо сказал ей доктор. Воздух был естественным паром от его дыхания.

"Что вам нужно? Мы французы, - крикнула она по-английски. Докторский вопрос взглянул на него.

До сих пор нет ответа. Если бы она была одна, то подумала бы, не иллюзия ли это. Но сомнений в том, что трое мужчин были там, не было.

'Кто ты?' - снова закричал доктор, на этот раз по-немецки дрожащим голосом.

Мужчины зашевелились и, казалось, бормотали друг друга.

- Боже, помоги нам, - прошептал доктор, отступая на два-три шага, и на его лице отразился страх.

Она подошла прямо к воротам и крикнула по-немецки.

"Мы французы. Оставьте нас в покое. Рядом с американцами. На одном из полей рядом с нашей фермой. Они придут, если что-нибудь услышат. Они нам это дали.

Еще бормотание от трех мужчин. Двое повернулись и пошли прочь от фермы. Третий выждал мгновение и сделал шаг вперед. Лунный свет осветил его тело и вернул часть лица. Он был одет во все черное, в форму. Она наклонилась вперед, чтобы лучше рассмотреть его.

- Dreckige Juden , - сказал он. Грязные евреи. Это было сказано достаточно тихо, чтобы услышать только она, его голос не доносился до доктора. Она не сомневалась в том, что услышала. Он сделал паузу на мгновение, а затем резко повернулся и присоединился к сцене, уходящей от фермы.

Потрясенная, она вернулась к истощению. Ренегаты из СС, думала она, избегая плена и понимая, что их мечта закончилась. Из туалета, куда заперлись четверо мальчишек, донеслось хныканье. Элизабет вернула винтовку на предохранитель.

'Что он сказал ? Мне показалось, что я слышал, как он что-то сказал? - спросил доктор.

Она обнаружила на доктора, на Рахиль, на двух цыганок, на Ганса и Людвига, которые оба улыбались, и за ними на дверь флигеля, куда теперь из-за полуоткрытой двери с тревогой выглядывали четверо мальчиков.

Что она могла им сказать?

- Ничего, - сказала она, успокаивающе поглаживая предплечье доктора. - Он ничего не сказал.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ

Париж,

октябрь 1944 г.

У Оуэна Куинна был первый из нескольких счастливых моментов в тот пятничный день в Сент-Омере, хотя он и не реализовал это в то время.

После того, как Николь уехала, он планировал сесть на поезд до Парижа, но когда он вошел на вокзал, там были длинные очереди и очень мало поездов. В кассе ему сказали, что у него очень мало шансов добраться в тот же день поездом до Парижа.

Затем он вспомнил, что в кафе, где он был с Николь, не был назначен ее отъезд, сидела пара офицеров морской пехоты США, которые громко говорили, что сегодня едут в Париж. Он вернулся в кафе, и они уже собирались уходить.

"Конечно, малыш, если ты не возражаешь против поездки на джипе".

Если бы он сел на поезд, очень мужчина в фетровой шляпе, наблюдавший за ним с конца станции, вполне мог бы последовать за ним. Когда он увидел, что тот уехал, а затем поехал автостопом на джипе, он понял, что пока что его избили.

Полчаса спустя Куинн пожалел, что он снова на платформе Сент-Омер и никуда не уходит. У двух офицеров морской пехоты был водитель по имени Боб. Оуэн подумал, что Боб вел машину очень хорошо, хотя и слишком быстро. Офицер, которого звал Билл, подумал, что Боб едет слишком медленно, но не пользовался. Другой офицер, Эрл, подумал, что Боб ехал слишком медленно. Эррорл превосходил Билла по рангу, Бобу удалось проехать очень быстро. Оуэн держался одной рукой за боковые поручни, а другой за перекладину над головой, пока их опасное путешествие набирало темп. Неоднократно они натыкались на группу ускорений, направлявшихся то в одну, то в другую сторону, загромождавших дорогу ручными тележками. Боб объезжал, врезаясь в поле, а затем снова выезжая на дорогу. Это были, без сомнения, самые длительные сто пятидесяти миллионов лет в его жизни.

Они вошли в город, явно не опасаясь войны. Французы должны поблагодарить за это генерала Дитриха фон Хольтица, кричал на него Билл. профессор Гитлер фон Хольтица комендантом Парижа всего за несколько дней до освобождения с приказом разрушить город. Вместо этого фон Хольтиц договорился об организованной капитуляции и, таким образом, спас ее.

- Куда ты хочешь, чтобы тебя высадили, малыш? Джип замедлился до скорости на один градус нижеследующей, и Эрл обернулся с переднего пассажирского сиденья, чтобы накричать на него. "Хотите девушек? С этой униформой, малыш, и твоим акцентом ты получишь очень хорошую скидку. Я знаю хорошее место. Вот карта. Упомяните мое имя. Эрл из Чикаго.

"В центре все будет хорошо, спасибо". Теперь Оуэн мог нормально дышать и убрал одну одну онемевшую руку с поручня. Он не был уверен, что сломано ли его запястье, ему необходимо было обнаружить, пока не обнаружилось какое-то чувство.

Через пять минут они снова набирали скорость по очень заметному проспекту, прежде чем с визгом целились под Триумфальной аркой. Он сказал, что хочет, чтобы его высадили в центре Парижа, и ему поверили на слове. Некоторые прохожие неодобрительно качали головами. Не благодарны, но...

"Хорошо, малыш. Думаю, это так же близко, как вы собираетесь добраться до центра Парижа. Удачи.

Было уже шесть часов, и он решил найти, где остановиться. Двенадцать авеню выходили как спицы из Триумфальной арки. Авеню де ла Гранд Арме была ближайшей и почему-то казалась подходящей. Он прошел несколько отелей и в конце концов нашел один конец, который был почти таким же, как и другие, мимо которых он прошел, и зарегистрировался.

В тот вечер он ходил взад-вперед по Елисейским полям с увлечением, своим всем, кто впервые прибыл в город, и мучительным чувством сожаления, что именно сюда он пришел с приходом Натали. Это было то место, где они собирались идти; здесь они будут. Влюбленные, некоторые из недавно воссоединившихся, другие, вполне вероятно, только что познакомились, тихо сидели в барах, не нуждаясь в вахтах. Он мог быть только зрителем.

Больше всего бросилось в глаза количество мужчин в форме. американцы, англичане, французы, канадцы, поляки. Он должен был выйти замуж, что не так много Королевского флота. Река Сена не обнаружила особых проблем, хотя и приветствовала пару матросов Королевского флота, которые выглядели так же восхищенными, увидев офицера на Елисейских полях, как и он сам, увидев их.

Фотографии Натали, которые он теперь заимствовал в кармане, выиграли не для того, подпирали его кровать, а для того, чтобы помочь отследить ее. Но что ему было делать в этом городе? Показывать их владельцам магазинов, владельцам баров? Поможет ли полиция? Он слышал все о парижских консьержках, которые знали все, что происходит в их квартале и даже на их улице. Должен ли он попробовать некоторые из них? В этом городе их будет несколько следующих тысяч. Это было бы безнадежно. Если бы у него была хоть одна подсказка, чтобы продолжить. Уникально, что ему пришлось сказать, это когда они обедали в клубе Арчибальда, и миссис Хардисти указала ее, откуда она приехала в Париж. И что ответила Натали? "О, мы переезжали. Обычно к югу от четырнадцатого.

В отеле взяли карту Парижа и построили ее на баре, чтобы выучить ее. Он купил Пастиса, потому что вообразил, что это то, что нужно сделать, о защите, о том, что он быстро пожалел. Четырнадцатый округ охватывает большую часть юга города, обширную обширную сеть проспектов и бульваров, как Сен-Жак, дю Мэн и Распей, с кладбищем парнас в его центре. Если бы он точно знал основы, то мог бы обжиться там за неделю или даже за месяц и системно проложить себе путь через это. должно было быть поздравление, но это не было невозможно. Кто-нибудь из лавочников, консьержей или школьных может узнать фотографию. Никто не может жить в городе и не оставить ни единого следа, хотя он начал понимать, что если кто и руководитель на это, так это Натали.

Но Натали на самом деле не говорила, что живет в четырнадцатом округе. Она сказала миссис Хардисти, что они живут к югу от него. Обычно . Куинн покачал головой, не задумываясь, глотком выпил пастис. Это было безнадежно. Пастис - и ситуация. Две трети правосудия были южнее 14-го - ради бога.

ооо000ооо

На следующее утро он проснулся рано от резкого запаха канализации, который он заметил по всему городу накануне, и от того, что в помещении проникло больше солнца, чем он встречался. Это было потому, что он забыл задернуть шторы, и он забыл это из-за того, что произошло в баре после того, как он залпом выпил свой пастис.

Должно быть, он поморщился, потому что к нему подошла пара капралов из Королевских стрелков Нортумберленда. Рег и Рон, или это могли быть Рон и Рег. Они были из четвертого батальона, участвовали в битве за Нормандию и хотели, чтобы он знал об этом. Они упорно сражались, а теперь крепко пилили. - Ты не хочешь пить эту гадость, приятель . На одно опасное мгновение он подумал, что они могут иметь запасы ньюкаслского запаса эля в Париже, и ему действительно извиняться и уходить. Чудесный напиток. Сделано из трав. Абсент называли. Повезло тебе. И это было почти все, что он мог вспомнить. Может быть, если это произойдет, вас забудут, это было хорошо для вас. Что-то в том, что это не законно, но они подружились с владельцем бара. Он помнил немного больше, чем это.

Он помнил о возвращении такси и обещании дружбы на всю жизнь, и теперь он возлагает на головы полностью почву.

Он вымылся, побрился и достиг поиска кофе и своей жены. Его первым желанием было не носить униформу, но, заслуженно не французом, он бы выделился в штатском, как больной памятник, и в любом случае униформа начальника союзников, что-то значила в этом городе, и это не продлится долго. длинная.

Было прекрасное осеннее утро, и в шумном кафе на авеню Гош, где все курили крепкие сигареты, он выпил кофе и первый в своей жизни круассан. Он был удивлен, увидев за пару столиков рядом с ним, уже пьющую бутылку вина.

Из своего бумажника он вынул листок бумаги, который дал ему Николь, с именем и адресом ее контакта. Это было на улице Тэбу в девятом округе. Он нашел его на карте. Рядом было несколько станций метро, но он решил прогуляться. У него не было расписания, и таким образом он мог прочувствовать город. В конце авеню Хош он повернул направо на улицу Фобур-Сент-Оноре, а затем налево на бульвар Осман. Это была долгая прогулка, намного дальше, чем он может быть обнаружен, а он должен был быть экспертом по карте. Он предположил, что это не было нарисовано в соответствующем масштабе. Несмотря на то, что Париж так долго был оккупирован, он чувствовал себя более комфортно, чем в Лондоне. Может быть, подумал он, это из-за того, что она была занята. Он не произошел от воздушных налетов, сам город остался нетронутым. Здания сердца являются городами. Люди приходят и уходят, отдают ему душу, но ткань зданий, стиль и атмосферу, которые они вызывают, - вот что придает городу его характер. Он достиг высоких показателей бульваров и высот зданий, исходя из закона, что он идет по изящному ущелью. Он пробыл в городе сутки меньше и уже мог понять, почему люди были одурманены им, хотя пахло совершенно иначе, чем везде, где он был раньше. Запах канализации и вездесущий аромат крепких сигарет. Если бы только его первый визит сюда был по другому случаю.

Сразу после Оперы он дошел до перекрестка с улицей Ла Файет, а потом свернул на улицу Тэбу. Он заметил небольшую группу людей, по двое и по трое, одетых в темную одежду, торопливо двигавшихся от него справа. Все они, видимо, шли в одном воплощении и с тревогой поглядывали на него. Была атмосфера, которую он не мог уловить. Это было похоже на класс, который все дети внезапно покинули, но ощущение шума осталось. Район казался заброшенным.

Дом, который он искал, располагался в четырех кварталах к северу, как раз перед улицей Шатодан. Входная дверь была открыта, а на первом этаже располагались почтовые ящики для квартир. Он проверил записку и изучил имена на почтовых ящиках.

'Я могу вам помочь?'

Старая дама смотрела на него из кабинета консьержа. номер. 'Кого хотите вы. Вы из полиции?

После всех этих лет оккупации даже униформа Королевского флота, очевидно, имеет такой оттенок.

- Нет, я ищу... Андре... Кёльна? Она отвернулась, говоря при этом. 'Верхний этаж. Номер 9. Лифт сломан, так что не беспокойтесь.

Он прошел восемь лестничных пролетов. В эти дни его спина и ноги были в порядке, но такой подъем мог возникнуть скованность. Он неожиданно произойдет на полпути к лестничной площадке, чем прежде продолжится, в конце концов наберет номер 9. Ответа не повторится. Но ответа по-прежнему не было. Он прошел долгий путь и никого не нашел. Он оставит записку и вернется днем.

Он не был уверен, являюсь ли я британским офицером, и друг порекомендовал мне приехать повидаться с гостями , но это то, что он написал и сунул под дверь. Он встречается в первой половине дня.

Он спустился на один лестничный пролет, когда над ним открылась дверь и раздался голос: "Подожди! Появиться!

Фигура, прислонившаяся к двери квартиры 19 и наблюдавшая за ним, поднималась по лестнице, была высокой и худой, со смуглым лицом, но нездоровой бледностью и двухдневной бородой. У него были длинные волосы, и в нем ощущался богемный вид, который, по мнению Куинна, воспринимался транспортом. Он протянул руку, стараясь при этом закатать рукав рубашки.

Андре Кёльн. Привет.

- Оуэн Куинн, я рад познакомиться с вами.

"Заходи".

В основной комнате квартиры царил хаос, повсюду были навалены книги и бумаги. На диване лежит стопка картин и фотографий в рамках. Пол вокруг дивана был усеянными чашками и бокалами. Стол у окна был завален бумагами и пишущей машинкой. На поверхности, которые еще возникают, были обнаружены слои пыли. Одна стена комнаты занимает большой шкаф со стеклянным фасадом, частично закрытым тряпкой. Там, где эта простыня соскользнула, виднелись украшения. На стенах он заметил ряд квадратных и прямоугольных темных пятен, закрывающих места, где когда-то стояли картины или зеркала.

И все же, несмотря на хаос и неопрятность, в комнате было что-то свое. "Должно быть, здесь жила женщина, - подумал Куинн. Шторы были очень хорошего качества и подходили к коврам и обоям.

Андре сидел за столом, рядом с большой пепельницей, в которой находились остатки нескольких пачек сигарет. Его рука слегка дрожала, когда он вынул одну пачку из пачки, и ему пришлось использовать две руки, чтобы зажечь ее, ненадолго закрыв глаза и глубоко вдохнув.

- Что за униформа? Он использовал на Куинна с уже зажженной сигаретой.

"Королевский флот. Британский королевский флот.

'Действительно?' Он смеялся. "Королевский флот. Вы спрыгнули с корабля?

'Не совсем. Николь дала мне твое имя. Она сказала, что вы можете мне помочь.

- Причина, по которой я не открыл дверь, когда вы продолжали звонить, в том, что у меня проблемы с униформой - я мог видеть вас через глазок, увидел ли. Когда вы пройдете через то же, что и я, вы поймете.

- Могу я спросить, через что вы прошли?

Долгий взгляд на Оуэну сквозь белый дым.

- Когда я узнаю тебя немного лучше. Тебе явно нужна помощь. Я могу помочь. Это то, что я делаю. Это все, что я могу сделать сейчас. Николь не отправила бы тебя с собой, если бы я не был под наблюдением человека. Итак, вы говорите мне, что вам нужно. Но предупреждаю. Расскажите мне все. Если вы что-то упустили, то это ваша проблема".

- Могу я сначала спросить, чем вы занимаетесь? Кем вы работаете? Оуэн рисковал.

"У меня было много работ, вы можете выбрать, какую хотите. Я адвокат. И журналист. Теперь я объединяю все эти навыки и нахожу людей. Давай, расскажи мне свою историю.

Оуэну Куинну голосася час, чтобы узнать свою историю Андре Кёльну. Вся история. Он ничего не упустил. Он не имел понятия, почему смог так свободно открыться незнакомцу. И не просто незнакомец. Андре Кёльн был странным человеком. Сидя в своей своеобразной квартире, в чужом городе, с недоверчивыми глазами, которые бегали по сторонам, как будто были вещи, которые только он мог найти. Возможно, именно поэтому, что она может ослабить свою защиту, впервые с июня. В какой-то момент он обнаруживает, что плачет и не возникает необходимости извиняться за это. Только один раз за этот час Кельн ответил, когда он сказал ему, что Натали, это имя, которое использовалось из-за существования чего-либо еще, беременна.

Когда он закончил, Кёльн исчез на кухне и вернулся через несколько минут с кофеком крепкого кофе и налил часы по чашке.

- Значит, ваш ребенок скоро родится?

'Да. В начале апреля она была на втором месяце беременности, так что частота месяцев - это конец октября. Так да. В любой день. Возможно, он уже родился.

- Значит, ты станешь отцом. Поздравляем. Это хорошо. Это лучшая вещь в мире".

Это было необычно. Тот, которого он ожидал. Он ожидал большего. Чем я могу помочь , вот что он имел в виду. Или еще лучше, я могу помочь, я знаю, как ее найти .

Кельн подошел к окну, выйдя на улицу Тэбу, и распахнул его. Был уже полдень, снаружи стало серо, и в комнате ворвался холодный ветер.

- Я расскажу тебе свою историю, Оуэн. Тогда вы хотите решить, если вы, чтобы я помог вам.

Он подошёл к своему стулу прямо к стулу Оуэна, так что двое мужчин сидели практически колено к колену.

- Вы находитесь в девятом округе. До войны здесь жило много правосудия. Некоторые до сих пор так делают - возможно, вы видели, как они шли в синагогу, когда шли сюда. Но сейчас здесь живет не так много людей, как до войны. Это не гетто, сколько есть других частей Европы или раньше. У нас во Франции их нет. В этом нет необходимости. Не все религиозны. Моя семья не религиозна, я, конечно, нет. Моя семья живет здесь уже более ста лет, они родом из Германии. Моя жена, ее семья приехала сюда совсем недавно, из Польши. Софи. Андре сделал паузу, сделал глоток кофе, прежде чем сосредоточиться на сигарете на мгновение или два.

- Но до войны все было хорошо. Я был юристом, а также журналистом. Я также был активен в политике с социалистами. Моя жена преподавала литературу в Сорбонне. У нас была хорошая жизнь. Наш сын родился в 1940 году. Дэниел.

Он наклонился к дивану, выбрал фотографию из сложенной там стопки и показал ее Оуэну. Андре Кельн выглядел на десять лет моложе, с сияющей походкой, стоя рядом с красивой женщиной с длинными темными волнами и удивительными глазами. Она была похожа на Натали и держала на руках опасного ребенка.

- Счастливая семья, а? Это то, о чем я думал. Вы должны знать, что что-то пойдет не так, когда все идет хорошо. Мы были очень счастливы, но ненадолго. Немцы приехали в Париж в июне 1940 года. Все произошло так быстро, что мы не могли в этом общаться. Половина населения покинула город, но куда мы могли деться? В Германию? Во всяком случае, у нас был маленький ребенок. Послушай, Оуэн, я умный человек. Я находчив. Я знаю что делать. Я знаю людей. Я не религиозен, я не думал, что все будет хорошо, Бог разберется. Но в этом случае мы не имеем в виду, что делать. Мы были как кролики, пойманные светом. Мы просто стояли на месте. И к тому времени, когда шок прошел, мы уже ничего не смогли сделать. Мы случились в ловушке в городе. Дева было некуда.

"Жизнь стала трудной, но тогда она была для всех в этом городе, кроме тех, кто сотрудничал с немцами. И позволь мне сказать тебе кое-что, Оуэн, их было много. Все, кого вы сейчас встретили в суде, были в Сопротивлении, и для большинства из них это ложь. Большинство людей ничего не сделали, возможно, вы не можете обвинять людей в этом. Но те, кто помогал немцам, они заслужили все, что получили.

Софи потеряла работу в Сорбонне, поэтому осталась дома присматривать за Даниэлем. Мне не разрешили работать юристом, и, как ни странно, на журналиста-социалиста не было особого спроса, поэтому я работал на своего дядю. У него была электроремонтная мастерская в Марэ, когда он был студентом. Мне повезло, если это можно так назвать. Мне нужно было получить новое удостоверение личности, чтобы показать, что я еврей, и в нем я удостоверился, что моя профессия указана как "электрик". Итак, я больше не был надоедливым юристом или журналистом, а стал электриком.

"Затем в 1942 году все стало еще хуже. В мае нам сказали, что мы должны носить желтые звезды, чтобы показать, что мы евреи. Всем старше шести лет. Нам пришлось купить их в полицейском участке, по три штуки. Позволь мне показать тебе. Он открыл шкаф, вынул конверт и положил на стол два куска ткани.

'Мы здесь. Это был один из моих - " Джуиф ", а это был один из Софи - " Джуив ".

Оуэн заметил, что руки Андре слегка дрожат.

- Но несчастее было впереди. В том же году того же года началась депортация правосудия. Они назвали это возникновением розыгрышем . Это было опасно. В первый же день они собрали более тысяч десяти человек. После этого еще сотни каждый день. Старики, сражавшиеся под Верденом, новорожденны, все. люди не пришли. В последующем квартале женщина выбросилась у ребенка из верхнего этажа, когда полиция стучала в дверь.

- Я собираюсь, как нам сбежать в деревню. Мой друг-адвокат перевез свою семью на ферму его семьи на Луаре и сказал, что мы тоже можем там остаться. Это было сложно, это было в других местах, но мне удалось разобрать документы, и пока мы доберемся туда, у нас будет шанс.

- Мы собрались отправились девятнадцатого августа. Они пришли за нами семнадцатого. Я не знаю почему. Может быть, кто-то сообщил, может быть, это была наша очередь. Я узнаю ранее. У меня были планы на то, когда они придут. Я думал, что мы услышали их приближение, и я спрячу Софи и Даниэля в соседней квартире; они были далеко, и у нас был ключ. Я мог бы выбраться через крышу. Но они прибыли в дверь в четыре утра, и к пяти мы были в Дранси.

- Дранси?

- Это был жилой комплекс, который они построили недалеко от аэропорта Ле Бурже. Он был построен только наполовину, поэтому не было ни канализации, ни электричества. Это было очень изначально, условия были ужасными. Все былины боль. Люди аварии. Однажды утром нас посадили в поезда. Это были не заезжие поезда, а вагоны для перевозки скота. Тысячи людей набиты вместе. Мы были на них несколько дней. Когда мы появились, мы случились в месте под названием Освенцим. Ты слышал об этом?

Оуэн покачал головой.

'Вы будете делать. Это в Польше. Это лагерь смерти, где немцы убивали суды и другие дела. Я скажу тебе кое-что сейчас, Оуэн. Только когда мы выпали из поезда в этом страшном месте, я увидел тревожного солдата. До тех пор, с того момента, как нас задержали здесь, до того, как нас отвезли в Дранси и до того, как нас посадили на поезд в Польшу, все это были французские полицейские.

"Как только вы сошли с поезда, был процесс отбора. Стариков, детей, всех, кто выглядел нездоровым и нездоровым, отстоял в газовых камерах и убивали. Ты выглядел потрясенным, Оуэн? Я знаю. Вы не понимаете? Вы будете делать. Я никогда больше не видел Софи и Даниэля, у меня даже не было возможности бросить последний взгляд, все было так хаотично, они всех разобрали, но я знаю, что в тот день они были убиты".

Оуэн обнаружил, что он был напряжен, как будто любое движение собрало результаты неуместным. Наступила пауза, пока Андре стряхивал с сигаретами длинные осколок пепла, проверял, горит ли он еще, и зажигал еще одну одну. Оуэн заметил, что Андре пришлось держать зажигалку обеими руками, чтобы удержать ее.

"Я был в порядке, что звучит странно. Так что я мог работать. На самом деле все равно. Так какой смысл бороться за выживание? Но рядом со мной на койке сидел мужчина из Лионы; он был примерно на десять лет старше. Он потерял жену и всех четверых детей и заботился обо мне. Он сказал, что мне нужно сделать быстрый выбор: сдаться или продолжить, и сказал, что мы обязаны обязаться жить перед обсуждением семей. Итак, я сделал этот выбор и решил, что должен. Я работал в каменоломне, как и все остальные, а потом меня отправили в качестве работы в компанию "Сименс" - они использовали много сообщений Освенцима. Я пережил ту первую зиму, а затем в конце лета 1943 года меня и некоторые другие сделки, которые были электриками, по мере необходимости, они так думали, перевезли. Нас отвезли в место под названием Нордхаузен, что в центре Германии. А там построили еще один концлагерь, который называл Дора. Это был также завод по производству ракет. Так я стал инженером-ракетчиком, представляете!

"У меня было то преимущество, что я очень хорошо говорил по-немецки; помню, моя семья была родом из Германии. Мои друзья и я были умны; мы должны были выжить так долго. Мы сделали все возможное, чтобы это были не очень хорошие ракеты. Но затем в начале этого года некоторые из нас снова перевели, на этот раз обратно во Францию. Немцы построили под землей новый ракетный завод на месте под названием Хельфаут-Визерн. Это было на севере Франции, очень близко к тому, что произошло вчера в Сен-Омере. Итак, немцы вернули меня во Францию. Они покинули это место в июле, и нам удалось сбежать. Я вернулся в Париж.

- Консьержка переселила в эту квартиру своего племянника. Она решила, что мы не вернемся. Они выглядели так, будто увидели привидение, когда я вернулся. Он сказал, что присматривает за ним для меня. Так что я буквально выбросил его. Вниз по лестнице. Он сломал плечо и обе ноги. Консьерж не любит меня, и я не люблю ее. Я подозреваю, что мы можем дождаться, что мы освободим квартиру. Если я это узнаю, то и с ней разберусь.

- Итак, разрешите мне закончить мой рассказ. Я вспомнил полицейского, который пришел нас арестовывать. Он был сержантом. Я предпочитаю его номер, я предпочитаю его. Вернувшись сюда, я решил поискать его. Похоже, я был не встречается, кто его искал, ГП тоже. Он арестовал одного из их агентов, который затем исчез. Так я познакомился с Николь. Когда я нашел его, я передал его ей. К тому времени, когда она закончила с, они узнали, что случилось с их агентом. По-видимому, его убило гестапо. Не знаю, что тогда произошло, но этого больше нет. Теперь я использую свои навыки юриста и журналиста, чтобы найти людей. У меня хорошие связи, но правда в том, что люди платят за свои услуги. Кажется, я приобрел моральный авторитет; Я не знаю, как долго это продлится. Возможно, сначала я найду себя. Я не могу здесь нормально жить, слишком много воспоминаний. Вот почему все нагромождено, я не хочу, чтобы квартира выглядела так, как раньше. Когда-нибудь я уеду, но в данный момент я не могу этого сделать. Вот видишь, Оуэн, наши истории похожи!

- Вовсе нет, Андре, я не сталкивался с тем, что мне пришлось пережить, с тем, что вы пережили.

"Может быть, и нет, но мы оба потеряли любимую женщину и..." - Вот почему я помогу тебе. Вам нужно найти своего ребенка. Давай, приступим к работе.

Андре скоро понял, что осталось совсем немного. Оуэн дал Андре Фото Натали и брошь-камею, и они еще раз обсудили все детали. Было решено, что можно найти в Англию и посмотрит, что он сможет откопать, а затем найти в Париже, возможно, в декабре. - Тебе нужно найти один маленький факт, который мне поможет. Все, что угодно, только одна достойная подсказка, которая мне поможет.

Оуэн начал потом записывать свой адрес в Лондоне, но передумал и дал ему адрес его родителей в Суррее. У него не было для этого особых причин, но осторожность не мешала.

Они отправились в Клиши на обед, который закончился только после четырех часов дня.

Возвращаясь в свой отель, Оуэн наткнулся на экипаж Королевских ВВС, которые той ночью летели обратно в Королевские ВВС Нортхольт, и сказал, что может поймать машину, если купит им еще по одной выпивке.

В шесть вечера и через три бокала он выписался из своего отеля на авеню де ла Гранд Арме и направился в аэропорт Орли. Его время было обеспеченным. Всего через четыре часа после его отъезда в отель вошел измученный и очень высокий англичанин в длинном темном пальто и фетровой шляпе, чтобы расспросить Оуэна Куинна, но узнал, что тот только что ушел.

Это очень раздражало. Он проверял регистрационные карточки отелей, в которых были обнаружены имена всех постояльцев городской гостиницы, с раннего утра и наткнулся на гостиницу Куинна только в пять часов. Он оказался неожиданно неуловимой добычей.

ооо000ооо

Оуэн Куинн вернулся в Лондон, воодушевленный чувством собственной находчивости и встречей с Андре Кёльном. Наконец-то он цветок, который держит себя в руках - или, по мере того, как он больше не контролировал ситуацию. Он обнаружил, что если кто-то и может помочь найти его жену, так это Андре. Во время обеда в Клиши в ту субботу стало ясно, что Андре, вероятно, преуменьшил свое влияние. Выяснилось, что у него были хорошие связи в кругах сопротивления, и он мог подключиться к этой большой группе людей, которые теперь фактически контролировали большую часть французского общества.

- Не спрашивай меня, почему я помогаю тебе, Оуэн, - сказал Андре. "Это вызов для меня. Кто поможет кому-то. Мне нужно все время что-то делать. Если нет, то у меня слишком много времени на размышления.

И Оуэн знал, что он должен был сделать. До сих пор он дал Андре очень немногое: пару фотографий и брошь-камею вместе с именами Натали Мерсье, Жеральдин Леклерк и Николь Ружье, хотя все эти личности были бы давно брошены. Без чего-то более существенного это было бы безнадежной работой.

Там были все вещи Натали, которые Роджер и его команда вынесли из квартиры в день "Д", но он мало надеялся, что там будут какие-то улики, и в любом случае они вряд ли вернутся ему. Он может представить, как Роджер, Эдгар и многие из них просеивают все вокруг, обнаруживают какие-то зацепки.

Он следовал о, что сказал ему Николь: если он оставил в облике все личные чувства, которые он перешел в христианство к Натали и что бы кто-то ни думал о ней как о нацистке, ее шпионское томство и то, что она называла двойную, а и тройную жизнь, вызывающую арест. Ей удалось проникнуть в Англию незамеченной, она осталась там в течение года, а затем вела себя как активный немецкий шпион с уравновешенностью и храбростью в течение большей части трех лет, чем прежде отправилась во Францию. Затем ей удалось исчезнуть. Мысль, подумала Оуэн, что эта тревожная мысль и умный человек мог бы принести ошибку, оставив какой-то важный ключ к ее подлинной личности среди своих, была фантастической. Брошь-камея, скорее всего, он, скорее всего, встречается для того, чтобы сбить его со следа.

Он прилетел обратно в Лондон в субботу вечером и, покинув Адмиралтейство после работы в понедельник вечером, заметил, что идет по Уайтхоллу с Эдгаром, чья характерная фигура материализовалась рядом с ним из раннего вечернего тумана.

- С возвращением, Куинн. Какие-нибудь сувениры из Парижа?

Куинн проигнорировал его и продолжил увеличивать темп.

- Не очень счастлив, Куинн, должен вам сказать. Вы сами ответили на один или два вопроса. Мне тянуть туда за ниточки с SOE, чтобы пришлось доставить вас. Идея заключалась в том, что вы будете играть в мяч, а не скитаться по всей судебной системе. И вы какие-нибудь ответы получили?

'Нет. Наверное, поэтому я, как вы активизировались, скитался по всей судебной системе.

Я понимаю. Часть меня весьма впечатлена, Куинн, на самом деле. У вас, очевидно, есть некоторые навыки, которые вы ранее хорошо скрывали, но в другое время мы могли бы сделать так, чтобы мы могли их использовать. Уклоняясь от поезда в Сент-Омере, встречаясь с теми американцами, ухитрившись пропасть с нашими радаров в Париже большую часть суток. Очень впечатляет, должен сказать.

- Откуда вы узнали обо всем этом, я имею в виду иностранцев, Париж и все такое?

- Моя работа - знать, Куинн. И ради интереса, чем вы занимались в этих потерянных двадцатых часах в Париже?

- Вы знаете, привычные осмотры достопримечательностей высоты, как у половины британских и американских армий - что-то в этом роде. Кажется, я помню, как выпил или два. В любом случае, почему ты спрашиваешь меня? Я думал, это твоя работа знать?

- Теперь посмотри, Куинн. Эдгар был зол. - Позвольте мне кое-что прояснить. Мы все признали, что эта ситуация с вашей женой, мягко говоря, прискорбна. Мы сожалеем. Но мы действительно не можем выпустить, чтобы вы отправились на какую-то внештатную винтовку, чтобы найти ее. И в крайне маловероятном случае, если вы действительно соответствуете тому, что вы предполагаете сделать?

- Как вы сказали, Эдгар, это крайне маловероятно, так что...

- Но тебе может просто поесть. Очень везучий. Если это произойдет, мы не хотим, чтобы случилось что-то неловкое. Мы бы предпочли, чтобы вопросы решались тихо. Дипломатический. Мы можем помочь тебе. Я не знаю, что произошло в ту субботу, но помяните мои слова, мы работаем. Так что, как только вы почувствуете, где ваша жена, я первый человек, которой вы позвоните. Я могу помочь вам. Я высказываюсь?

"Отлично".

Эдгар исчезает в туманной ночи. Впервые у Оуэна Куинна появилось ощущение, что он, возможно, берет верх над Эдгаром.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Лондон-Линкольншир,

декабрь 1944 г.


Был декабрь, и Лондон был всего в дни Рождества от того, что, как все надеялись, случилась война. У Оуэна были лишь смутные воспоминания о том, что было до войны. Конечно, на улицах было много веселья, и вы могли ощущать более веселую радость. Нынче он вообще был более сдержанным, но в пабе за углом от работы были какие-то декорации и какая-то попытка развеселить.

Оуэн зашел после работы. Еще неделя на работу и как можно меньше времени, которое ему сойдет с рук, у родителей на Рождество. Это было бы ужасно, конечно, и Новый год был бы ужасен. Андре Кёльн написал ему адрес его родителей ("Я действительно не знаю, почему ты не дал людям свой адрес, дорогой", - сказала его мать, желая, от кого письмо и что это за письмо). было около). Несмотря на то, что новостей не было, Кёльн приветствовал более льготный визит в январе. Тысячи коллаборационистов были нарушены, и у Кёльна были мысли о том, как они могли бы узнать что-то. Все это было далеко, но это было все, что у него было, и это ему было нужно, чтобы пережить праздничный сезон.

Он протиснулся к бару.

- Куинн, не так ли?

Лицо Оуэна ярко выраженное замешательство. Он едва мог слышать человека, с комплектами стоящего на плече в пабе.

- Хардисти? Ты меня не помнишь? Министерство авиации? Встретились за ужином в клубе Арчибальда? Обе наши жены француженки.

- Да, да, конечно! Я помню. Извините, не совсем с сегодня. Как дела?

- Не могу пользоваться, да и толку от этого не будет, не так ли!

Они оба рассмеялись. Они согласились, что этого не будет.

- Я вижу, ты получил повышение. Отличная работа. Снова в море?

'Не совсем. В Адмиралтействе, за углом. И ты?

- Все еще в Министерстве авиации. Надеялся, что нас отправят обратно в Париж, но идут разговоры о том, чтобы отправить нас на восток, когда шоу закончится. А как твоя жена?

Он все еще не знал, как решить эти вопросы. Они всегда ошеломляли его. Бормотание, как правило, помощьо.

- О, вы знаете - война и все такое. Она сейчас во Франции. Многого не скажешь, переводит.

'Конечно, конечно. Моя жена действительно наслаждалась встречей с ней в тот вечер. Здорово, что она может поболтать по-французски. Хорошо ей. На самом деле она ненавидит Лондон. Однако она была немного сбита с толку.

'О чем?'

"Откуда именно ваша жена. Она сказала пару жене, что из Парижа, но Аме заметила, что после того, как ваша жена выпила стаканчиков довольно приличного Кот-дю-Рон, в ее акценте явственно звучал эльзасский, а не парижский акцент. Она немного похожа на это, Эми. Гордится тем, что может, определить откуда родом люди. Трудно во Франции, потому что у них меньше заявлений акцентов, чем у нас. Однако она может определить эльзасский акцент, ее дедушка был из этой части мира. В нем немного есть немецкое звуковое сопровождение, и иногда они используют немецкие фразы, но по-французски, если вы понимаете, что я имею в виду. В той комнате был сквозняк, и Эми заметила, что ваша жена сказала "сатир " . Возможно, ее дед тоже так говорил. Означает "это тянет" и ничего не означает по-французски, но по-немецки. Может быть, у нее был бойфренд-эльзасец, а! Перед тобой, конечно, старина.

'Вполне возможно.' Он выбрал, как его дыхание сбилось. Первая щель возможной подсказки.

- Надо оттолкнуться, Куинн. Выпьем как следует в Новом году, а? Я говорю, это плохие новости о старом Арчибальде, не так ли?

Он не видел и не слышал об Арчибальде с ночи перед Днем Д, но не хотел, чтобы Хардисти знал об этом. Он нахмурил брови и наклонился к нему, приняв доверительный тон.

- Что ты слышал, Хардисти?

- Что ему стало хуже. Думал, ты знаешь больше меня. Видно, год-два он то и дело тонет, а с осени мало что может сделать. Он понизил голос. - Рак легких, я полагаю. Потерял сына в день "Д". Должно быть, это был удар, не мог помочь. Плохое шоу со всеми сторонами на самом деле. Очевидно, он дома в Линкольншире. В любом случае, у вас больше шансов увидеть его, чем меня, поэтому, когда вы это сделаете, пожалуйста, передайте ему от меня все самое лучшее".

- Конечно, Хардисти.

ооо000ооо

Возникла необходимость в дождливом перерыве между Рождеством и Новым годом.

Он уже забронировал отпуск на пару дней и не хотел больше подозрений, чем это необходимо. Он решил, что теперь это немыслимо, что за Эдгаром никто в Адмиралтействе не присматривает. Несколько дней отпуска у его родителей после Рождества выглядели бы достаточно невинно.

Он также может использовать свой автомобиль дяди. Он намекнул на свой стул, что в Линкольншире может быть дама, которую он хотел бы навестить. Он не сказал им об этом, но когда он не хотел раскрывать причину своего желания поехать туда (кроме неубедительного "я хочу увидеть сельскую местность" ), его мать с оптимизмом пришла к выбросу, что он не сделал, чтобы отговорить ("Мы так рады за тебя, Оуэн. Шанс оставить все позади").

В день самого Рождества он корпел над картами Линкольншира. Его единственной подсказкой была первая встреча с Арчибальдом в Калькотте Грейндж. Арчибальд превратился в том, как предполагалось, что он удаляется в Линкольншире. "Между Бостоном и морем, - сказал он. Он изучил карту. Это было начало, но не более того. Между Бостоном и морем было довольно много, но в основном это были поля. К востоку от Бостона было около дюжины деревень. Вероятность того, что "между Бостоном и морем" может быть также и севернее Бостона, и южнее его, могла бы работать с, конечно, этим.

Во время своих многочисленных одиноких рассеянных в то Рождество он ломал голову, описывая свою идиллическую жизнь в Линкольншире. Они жили не в деревне, а рядом с ней. Он так много помнил. Что-то было в телефонной будке рядом с военным мемориалом на деревенской лужайке. Это сузило бы его. Немного.

Он поехал в Линкольншир на следующий день после Рождества в Ford Anglia, одолженном у нескольких его неохотного дяди. Дядя Джимми купил маленькую черную машинку, когда она только вышла, не была освобождена до начала войны в 1939 году, и это было его гордостью и радостью. Но, учитывая, что ему удалось управлять своей деятельностью на черном рынке, он не был в силах отвечать на все более настойчивые просьбы своего племянника в течение Рождества.

День подарков был во вторник, и он не должен был вернуться на работу до настоящего понедельника, который был днем Нового года. Ему нужно будет вернуться в Лондон в воскресенье.

Он пошел в путь в шесть утра, оба его родителя решили встать и помахать ему на прощание с крыльцом, отец уже был в галстуке, а мать с тревогой закуталась в халат.

К восьми часам он уже был на Грейт-Норт-Роуд, ездил по серому мокрому снегу и слякоти, изо всех сил области выжать из Англии все 900 кубических лошадиных сил. К одиннадцати часам он был в Питерборо. Он вызвался заправить машину бензином, а затем выпил чашку чая в кафе, поедая мамины бутерброды и чувствуя себя совершенно несчастным. Он встречается в стороне Сполдинга и в Линкольншире, задаваясь вопросом, не встречаясь ли его путешествие. Вероятность того, что Арчибальд что-то знает об истинной личности его жены, была невелика, но, учитывая, что он был замешан в этом деле с самого начала, он должен был хотя бы спросить его.

Сельская местность посерела, погода не показала никаких признаков улучшения, и еще до того, как он добрался до Сполдинга, начало темнеть. Было замечено, что земля вокруг него плоская, совершенно не изрезанная холмами или какими-либо интересными географическими объектами. Подойдя ближе к Бостону, она красавица, что Уош находится как раз к востоку от него. На самом деле он сказал, что это было в нескольких милях от него, но мало что привлекало его внимание, кроме длинных дорог и пустого пространства вокруг него, и естественно, что он едет на краю света.

Возможно, подумал Оуэн, Арчибальд слишком болен, чтобы помочь девушке, даже если он что-то знает и даже если хочет помочь.

Он прибыл в Бостон в четыре часа и решил, что дальше не поедет. Все было предельно мрачно, что казалось, что идти некуда. Город казался опустевшим. "Возможно, это самый большой город в округе, - подумал он, - но это все, что можно о нем сказать". Он мог понять, почему отцы-пилигримы так стремились уйти.

В случае возникновения, мокрый снег стал еще сильнее, и он объехал то, что он принял за центр города, найти место для ночлега. Он неожиданно убыл у задержанного участка, где дежурный сержант настоял на том, чтобы предъявить ему какое-либо удостоверение личности. "Удовлетворенный" - не совсем то слово, чтобы описать его рассмотрение, подразумеваемая общее признание положительного отношения. Но он, по месту происшествия, нацарапал название отеля с определенными направлениями.

К отелю подъезжали по узкому переулку, ширина которого едва освещала машину. В конце концов дорога расширилась до небольшой площади, которая, вероятно, была остановкой для тренеров. Все мысли об уютной комнате и ревущем камине скоро рассеялись.

Хозяин хотел знать, почему Оуэн был здесь. "Перерыв на несколько дней" прозвучало для него достаточно неубедительно, когда он сказал это, так что он понятия не имел, как это прозвучало для кого-то другого. Владелец был высоким мужчиной, наблюдался постоянный наклон, чтобы не удариться головой о широкие балки в низкие потолки. заметил, что он не обратил внимания на то, что ему нужно вытереть нос. Не было никаких следов ревущего огня, только слабый запах газа и вареных овощей. Прошло добрых две минуты, чем первый владелец сообщил ему, что они полны. Все двенадцать комнат. Он услужливо сообщил Оуэну, что сейчас время года. Почему он не мог сказать ему, как только тот вошел, он не был уверен. Или даже инвестировать в знак " нет комнат ". Но ему частично полегчало. Он обнаружил себя достаточно несчастным, не рискуя ни обедом, ни завтраком, который подаст человеку, которого нужно было вытереть носом.

Владелец, по найденной мере, дал ему информацию о близлежащем пабе, в котором зловеще "всегда" были потеряны номера. Это было только за углом. Вы можете оставить свою машину здесь. - Пожалуйста, скажи им, что тебя отправил Клиффорд. Помни, Клиффорд.

Он никогда не удосужился им сказать, что Клиффорд его отправил. Если отель был странным, то паб был совершенно необычным. Оуэн был в общественном сознании, но если бы он вошел в паб в форме Ваффен СС, это было бы не менее дружелюбной. Едва он вошел в дверь, сжимая свою маленькую сумку, как весь паб погрузился в тишину. Само по себе это было не так уж сложно, там было не более двенадцати обитателей. Но все они перестали говорить и пить и уставились на него.

Когда весь папа внимательно прислушался, он выбрал, есть ли свободная комната, ему удалось узнать, что она есть, и затем он сообщил свои подробности. В конце концов, он предложил принять регистрационные данные самостоятельно. В случае если он рисковал выехать до того, как зарегистрировался.

Сама комната была простой, но не такой грязной, как он опасался. Он был единственной единственной низковольтной лампочкой без абажура и имел односпальную кровать, которая, естественно, возвышалась посередине, и шкаф, у которого было всего три ножки, но каким-то образом он был полностью вертикальным, поскольку спинка оптимистично сбалансирована на плинтусе. . Большая часть помещений была покрыта большим ковром, но по бокам были только голые половицы. Занавески закрылись с трудом, но даже когда они закрылись, мало что произошёл несчастный случай злобный сквозняк.

Он лег на кровать и подумал, как он устал после всей поездки, когда, случается, заснул. Его разбудил тихий стук в дверь. Когда он открыл ее, девушка, которая была не больше шестнадцати, внесла и поставила его на маленький туалетный столик у окна. Он взял за ужин, ночлег и завтрак, но, тем не менее, был удивлен, нашел, что тарелка с тушеным мясом и немного черного хлеба оставлены в его комнате в шесть часов вечера.

Не требуется особого стимула, чтобы встать утром и начать поиск рано Арчибальда. У него было два полных дня, может быть, часть субботы, если он действительно нуждался в этом. Целый день он провел, разъезжая по деревне между Бостоном и морем. Не только деревня: если он проходил через деревни и даже отдельные фермы, их тоже охраняли.

К середине утра ненастная погода наблюдения дня сменилась довольно характерным солнечным светом, и он начал пересматривать свое мнение о том, что это самое мрачное место, которое он когда-либо посещал. Правда, постоянно дул пронизывающий ветер, но уединенность места все-таки привлекает его. Небо ощущается бесконечным, и вам не нужно было видеть его море, даже слышать или ощущать его ощущение, чтобы когда-либо ощущать его огромное и постоянное присутствие.

"Не совсем конец света, - подумал он, - но отсюда его видно".

Он подверг каждую деревню ментальному контрольному списку. Была ли деревенская зелень? Телефонная будка? Военный мемориал? У большинства из них были своего рода деревенские лужайки и телефонные будки. Только у трех за весь день были заключенные мемориалы, и ни у одного из них рядом не было телефонной будки. Из того, что он мог вспомнить, он был уверен в двух вещах: это место было между Бостоном и морем, а рядом с ним был военный мемориал с телефонной будкой. На деревенской зелени.

В одной деревне он навел дополнительные справки. В селе был зеленый и военный мемориал. Военный мемориал рядом с посёлком Грин, но через дорогу от него. Дальше по дороге была телефонная будка.

Он получил дозу расследования во время долгого путешествия вверх. Мой отец служил на флоте во время Великой войны под командованием капитана Джона Арчибальда. Сказал мне, что он на пенсии в этих краях. Женат, возможно, недалеко от села. Много качают головами в деревенском магазине, где общий возраст продавщицы и двух ее покупателей, бывает, превышает двести лет.

К вечеру он понял, что весь последний час ехал в кромешной тьме, и его шансы на свойства дерева, не говоря уже о телефонной будке, уменьшились. Он вернулся в Бостон, и в этот раз, когда он вошел в паб, один или два завсегдатая даже продолжали говорить.

На следующее утро он решил ехать по реализованной дороге в собственность Скегнесса. Накануне вечером он внимательно изучил карту: он попал во все деревни в коридоре прямо между Бостоном и морем. К югу от Гавани это был скорее Уош, чем море, так что север казался самым лучшим выбором.

Погода была где-то между мокрым снегом первого дня и солнцем солнечного дня. Было серо, но ветер не был таким резким, как в преддверии дня, и по большей части было сухо. Он ехал недолго, когда выехал на дорогу, которая, как он узнал по карте, вела к сечению трех деревень, поэтому он свернул с главной скегнесской дороги и уменьшился в этой адаптации. Полное отсутствие дорожных знаков, вероятно, увеличило его поиск в течение нескольких часов: постоянно постоянно сверялся со своей картой, проверяя контрольные пни у дорог, которые указывали на то, что когда-то здесь был дорожный знак.

Первое, что он увидел в первой же деревне, куда попал, была деревенская зелень с военным мемориалом. Рядом с телефонной будкой.

Он остановился на машине у церкви как раз в момент, когда священник отпирал тот большие деревянные двери. Он закончится за ним.

"Мой отец служил на флоте во время Великой войны под командованием капитана Джона Арчибальда. Сказал мне, что он на пенсии в этих краях. Женат, возможно, живет недалеко от деревни.

Священник покачал головой.

- Ваш отец близок с ним?

"Не страшно, они вместе участвовали в ютландской битве, и он всегда с любовью разговаривал... Я просто случайно оказался в том районе, который вы увидели, подумал, что найду его".

- Боюсь, он не в лучшем состоянии. Очень плохо. Он дома, и я бываю в большинстве дней. Айрис хорошо о нем заботится. Они немного изолированы, вы бы проехали их переулок, когда въезжали в деревню, и не заметили бы его. Я уверен, что он был бы счастлив принять гостей. Вот, - он вывел Оуэна из церкви, - позвольте мне показать вам, как добраться туда.

Звук приближающегося по переулку машины, должно быть, насторожил миссис Арчибальд, потому что, когда он припарковался на дорожке их очень красивого коттеджа, она вышла посмотреть, кто это был. Место определено изолированным; переулок обрывался сразу за коттеджем, и других домов или построек в поле зрения не было.

Она вытирала руки о фартуке и вопросительно смотрела на него, похоже, не была уверена, может ли вспомнить его.

- Доброе утро, миссис Арчибальд. Я не уверен, помнишь ли ты меня. Я Оуэн Куинн. Лейтенант-коммандер Куинн. Я - был - вашей коллегой мужа.

'Да, я помню. Какой сюрприз, вы должны были сообщить нам, что вы приедете. Входите. Вы знаете, что он болен, не так ли? На самом деле он был довольно комфортным сегодня, так что вам повезло. Доктор был здесь раньше. Дайте мне посмотреть, проснулся ли он сейчас, и я посмотрю, нужны ли ему посетители. Пожалуйста, садитесь.

Он занимает большое место в зале, выезжает из дома. В комнате было полно диванов, кресел и большого пианино, на котором стояли фотографии в рамках.

Он уже собирался подойти к окну, чтобы полюбоваться видом из большого панорамного окна, когда миссис Арчибальд вернулась.

- Джон был удивлен, что ты пришел, но он тебя увидит. Я не могу тебе остаться навсегда. Ему не нужно много времени, чтобы устать, и в любом случае участковая медсестра должна быть здесь в двенадцать.

Она провела его в большой спальню внизу. Капитан Джон Арчибальд опирался на несколько подушек на большой стул, рядом с которым на маленьком столике лежало множество бутылочек с таблетками и лекарствами, а также кувшин с водой и наполовину полный стакан. Его внешность преобразилась. Он выглядел изможденным, он явно сильно похудел, и кожа натянулась на хорошо заметные кости. обнаружил, что он двигался с некоторым трудом, но протянул, когда Оуэн подошел к руке, чтобы не испытывать раздражения.

"Оуэн Куинн. Оуэн Куинн. После того, как капитан Арчибальдил повторил свое имя, повисла долгая пауза.

"Хороший парень. Мне всегда было интересно, найдешь ли ты меня. Скорее рад, что вы сделали. Думал, ты придешь искать. Мы недооценили тебя, я думаю. Как дела?

- Я в порядке, сэр. Мне жаль, что это не так.

- Я тоже. Проклятая история началась пару лет назад. Врачи думали, что у них все под контролем, но все выглядят куда опаснее, чем они подозревают. Спасибо, Ирис, со мной все будет в порядке, дорогая. Миссис Арчибальд вышла из комнаты.

- У меня осталось не так уж много времени, Оуэн. Я рад, что провел здесь Рождество, и если я продержусь до весны, то протяну немного времени, чем контролируют врачи, но я знаю, что это ненадолго. Скажи мне, зачем ты пришел сюда?

- Я слышал, что вы нездоровы, сэр, и подумал...

- Ну же, Оуэн. Мы с тобой достаточно хорошо знаем друг друга. Если ты можешь быть честен со мной, я могу быть честен с тобой. Скажи мне правду. Вы не знаете, что такое предельный срок. Айрис вытащит тебя через ночь. Кажется, у вас есть такое правило: построить минутку для посетителей. Продолжать.

- Вы, очевидно, знаете всю историю о моей жене, сэр. Я пришел сюда не для того, чтобы обсудить причины и причины того, что произошло. Я пришел попросить тебя о помощи. Мне нужно найти ее, и мне нужно знать, можете ли вы мне чем-нибудь помочь.

- Я думал об этом. Почему ты хочешь найти ее, Оуэн? Что хорошего это может сделать?

- Потому что мне нужно знать, почему она это сделала, сэр. Я любил ее всем сердцем, и мне нужно знать, проповеда ли она ко мне когда-либо чувства. Эдгар продолжает говорить, что я должен просто жить дальше, двигаться вперед. Может быть, я должен, но пока я ее не увижу, я не уверен, что это удастся сделать".

- Оуэн, я сожалею о том, что произошло. У меня были сомнения по поводу всей операции. В конце концов, обман был весьма разнообразен, что, возможно, все, что мы сделали для осуществления, было оправдано, но с личной точки зрения, как мы обращались с вами, я не уверен. Но я не вижу, какое использование можно извлечь из ее поиска. Эдгар и его люди безжалостны. Он всегда был настроен на то, чтобы правда о ней никогда не вышла. Они не захотят, чтобы ее судили ни здесь, ни в суде. С другой стороны, если вы действительно нашли ее, они ее не оставят. Должна же быть какая-то справедливость. В конце концов, она нацистская шпионка. Но ты должен хорошенько подумать об этом, ты хочешь увидеть ее повешенной на дереве в каком-нибудь глухом лесу?

- Но ты хоть представляешь, кто она на самом деле?

Арчибальд покачал головой. Он начал кашлять на свою воду, чтобы Куинн передал ему. Миссис Арчибальд приоткрыла дверь.

- Я в порядке, Айрис. Не волнуйся.

- Есть еще одна причина, сэр. Почему я хочу найти ее.

'И что это?'

Оуэн колебался. Он решил никому в Англии об этом не говорить, но теперь был готов рискнуть.

- Она была у нашего терапевта в прошлом, сэр, не арестованном до отъезда во Францию. Она была на втором месяце беременности. Она бы уже родила ребенка. Мой ребенок. Я имею право знать. Я должен увидеть своего ребенка.

Арчибальд снова откинулся на подушки, его глаза наполнились слезами, а голова медленно покачивалась из стороны в сторону.

- Я понимаю, почему ты так стремишься ее найти.

- Никто не знает, сэр, кроме ее терапевта, а он понятия не имеет, чем занимается Натали. А теперь ты, конечно.

- Знаешь, мы потеряли нашего единственного сына в Нормандии. Уильям. Он был вторым лейтенантом в Королевских шотландских серых. Четвертая бронетанковая бригада. Убит десятого июня где-то под Байо. Айрис плакала в ту ночь, когда мы услышали, и с тех пор не упоминала его имя. Господь знает, как она справится, когда меня не станет. Боже Всемогущий, эта война... что она сделала со всеми нами?

Арчибальд откинулся на подушки и закрыл глаза, несколько мгновений молчал, пока Оуэн гадал, не заснул ли он. Дверь открылась, и в комнату высунулась миссис Арчибальд.

- Джон?

- Я в порядке, дорогая, всего несколько минут. Передай мне эту тетрадь, Оуэн.

На прикроватной тумбочке лежит небольшой блокнот. Арчибальд пролистал его и в конце концов нашел то, что искал.

'Мы здесь. Иди сюда.

Оуэн подошел ближе к телу, когда Арчибальд понизил голос и схватил гостя за руку.

"Эдгар приезжал ко мне в ночь. Никогда по-настоящему не любил мужчину. Он предупредил меня, что вы можете найти меня, чтобы узнать, могу ли я помочь вам найти вашу жену. Он хотел знать, имел ли я представление о том, кто она на самом деле. Он настоял на том, чтобы, если ты придешь, я беспокоил его. Я сказал Эдгару, что понятия не имею, кем на самом деле была твоя жена и откуда она. Это больше его сторона дела. Немного разозлил его, сказал, что он должен был узнать больше сам. Каждую неделю или около одного из его приятелей. Случайно оказался в этом районе, говорят. проверяю, как я. Но они всегда спрашивают меня о двух вещах: слышал ли я что-нибудь от тебя и думал ли я о самом чем-нибудь, что собралось бы помочь им, кто такая Натали на самом деле.

- Эдгар не знает, что я собираюсь тебе сказать. И я не собирался говорить вам то, что собирался сказать вам сейчас. Я обнаружил, что поиски жены не приносят вам никакой пользы. Но когда ты рассказал мне потом о своем ребенке... а, потеряв Уильяма... Я думаю, ты имеешь право знать, и я не имею права скрывать это от тебя.

"ГП - забавная компания. Ваша жена попала в отдел F, который заботился о Франции. На самом деле в ГП есть еще одно подразделение, которое занимается и Францией. Раздел РФ. Здесь они работали с командой де Голля. Мне сказали, что эти двое никогда не могли встретиться. Бог знает, как в этой стране раз берутся, когда война заканчивается, но это их дело. Мой друг работает в отделе РФ, и они пронюхали об операции с вашей женой. Конечно, они ничего не сделали, чтобы поставить его под преступление, все было не так уж плохо.

"Из-за связи, которую я использовал с ними, меня отправили в отделы радиосвязи, внешние, чтобы все исправить, предостеречь их от этого дела. Они доверяли мне. Говорили, что он менее агрессивен, чем Эдгар. Оказывается, у них в Париже была женщина, которая очень успешно внедрилась в абвер, это немецкая военная разведка, на которую работала ваша жена. Они наткнулись на запись о Сороке, кодовом прозвище, какие немцы называют вашу жену.

- Так у них есть ее настоящее имя?

'Нет. У них было очень мало, и поскольку они не знали об операции, они не могли положить два и два. Но у них было кое-что, что, я думаю, может быть наиболее популярным для вас. Это то, что до сих пор я решил держать при себе".

Глаза Оуэна расширились, когда Арчибальд мучительно перелистывал страницы блокнота.

'Мы здесь. Это имя начальника, который завербовал вашу жену и, кажется, был ее связным. Я написал это здесь. Возьми это.

Он вырвал страницу из блокнота и протянул Оуэну.

"Я никогда не думал, что буду что-то делать с этой информацией, но вот мы здесь. Если вы найдете этого парня, он, скорее всего, узнает настоящую личность Натали. Другое дело, захотел ли он рассказать вам.

Оуэн похоже на лист бумаги, на котором было написано заглавным шрифтом имя написана абвера.

- Я бы на твоем месте не разбрасывал этот лист бумаги. Будьте осторожны с этим. Уничтожьте его, как только вы запомните имя. Никогда не рассказывай Эдгару, что ты получил это имя от меня. Не то, чтобы сейчас он ничего не мог с этим сделать, но все же. Он никогда не доверял мне по-настоящему. Я думаю, он подозревал, что раньше я мог бы помочь вам. Но будь осторожен, Оуэн. Эдгар делает все возможное, чтобы помешать вам найти жену. Он не знает о ребенке, не так ли?

'Нет, сэр.'

'Может быть, это тоже...' Глаза Арчибальда медленно закрывались, когда усталость заметила подкралась к неприятию.

'Спасибо, сэр. Я надеюсь, что вы...

- Что, поправляйся? Он смеялся и кашлял одновременно. Ирис открыла дверь.

- Оуэн как разбывает, дорогая. Он поманил его к себе и схватил за запястье. Прикосновение старшего мужчины было и костлявым.

- Мне было плохо из-за того, что мы с тобой сделали. Вас обманули. Я знаю, что мы спасли жизней, в этом нет никаких сомнений. Но ты страдал. Это, - он получил по листу бумаги в руке Оуэна, - очищает мою совесть. Мое отпущение грехов.

ооо000ооо

К полудню Оуэна уже не была в изолированном коттедже. Он выехал обратно в Бостон, выписан из паба и переведен на западную по Холланд-роуд в сторону Грейт-Норт-роуд.

Он обнаружил себя в полной мере приподнятом настроении, пока выехал, охватила сельская местность по обеим сторонам блестела под безоблачным небом. У него был прорыв, в котором он нуждался. Добираться до Линкольншира было далековато: он понятия не имел, найдет ли он Арчибальда и будет ли у Арчибальда информация или желание помочь ему. Он потом передаст имя Андре, а посмотрит, что Стан. Он то и дело повторял вслух имя Георг Ланге, Георг Ланге, Георг Ланге . Еще в пабе в Бостоне он решил, что это имя он никогда не забудет, поэтому сжег лист бумаги, а пепел смыл в унитаз.

Георг Ланге, Георг Ланге, Георг Ланге.

Теперь он притормозил позади трактора, застрявшего в грязи, широко вилку занимал всю ширину дороги и не оставлял места для обгона. Через милю или около того за ним выстроилась небольшая колонна машин, поскольку трактор замедлил их всех. Через милю трактор свернул прямо на проселочную дорогу. Он считает, что выжать из маленькой Англии можно больше. Если он хочет найти открытую заправочную станцию.

Он боролся с "Англией" на скользком пути и притормозил, чтобы машина и фургон обогнали его. Одна осталась машина позади него, видимо не торопясь. Он опустил окно и помахал, показывая, что можно пройти. Но остался машина с ним, чуть отстав от него.

Я знаю, что это настроение, в котором я нахожусь, - подумал он, но это меня тревожит. Вероятно, он мог судить, что это была большая черная машина, определенно его способная с захватом обогнать на пустынной проселочной дороге. Впереди была стоянка. Притормози там, вылезай проверить шину или что-то в этом роде, позволь ему вести и перестань быть таким глупым.

Черная машина тоже остановилась, не доезжая до стоянки. Он мог видеть по месту происшествия двух человек в машине, кроме водителя. Пассажир на переднем сиденье был одет в черный плащ.

Его сердце быстро билось, а дыхание было тяжелым. Эта машина преследовала меня много лет, она не могла меня обогнать, и теперь она въехала в стоянку позади меня. Либо я выхожу сейчас, либо еду дальше, либо...

Он оказался пот под рубашкой, а горе лицом. Это не случайно. Некоторое время он сидел неподвижно, постукивая руками по рулю, словно в такт музыке. Может быть, это все в воображении, Арчибальд вызывает так себя и заставляет меня волноваться. Быстрая доставка.

Он вырулил, не сигнализируя, и изо всех сил нажал на педаль газа. Маленькую Англию немного качало на поверхности, но он двигался намного быстрее, чем раньше. Черная машина вырулила и через несколько секунд оказалась у него на хвосте. Впереди он увидел поворот налево. Он сбавил скорость, не тормозя, и повернул налево, не указывая. В зеркале заднего вида он увидел пронесшуюся мимо черную машину.

Он подъехал к обочине и тяжело вздохнул с облегчением, позволив своей голове на мгновение откинуться на руль. Мне нужен перерыв, это все достает меня. Это значит, что мое мнение. Может быть, пару напитков и приличный ночной сон. Он заметил, что с нетерпением ждет встречи с родителями снова. Пусть они присмотрят за мной день или два. Замедлять. Расслабляться.

Внутри машины было немного темнее. Он рассматривался налево, где рядом с ним была направлена машина, так близко, что практически касалась пассажирского бока. Коричневый пешеходный водитель в перчатке манил его выйти.

Он выбрался из своей двери и пересек грязный край. Двое мужчин уже поджидали его на дороге. Длинный черный "ягуар" тихо остановился перед его машиной.

Двое мужчин были обнаружены в полицейской форме, один был гражданским. Подошел один из полицейских и показал ему ордерное удостоверение. Полицейский констебль Питер Саттон, полиция Линкольншира.

'Добрый день, сэр. У вас есть при себе какое-нибудь удостоверение личности?

Он нашел свое удостоверение личности Королевского флота в бумажнике.

- Лейтенант Оуэн Куинн, Королевский флот, - пробормотал констебль Саттон, одновременно впечатленный и саркастический, передавая карточку другому офицеру в форме. Он передал позади себя штатному в черном пальто с поднятым воротником, который в нетерпении стоял чуть поодаль.

- Значит, не в море, сэр? - избранный человек в черном пальто, внимательно вглядывающийся в удостоверение личности.

Куинн оглянулся на поля и редкие деревья, покачивающиеся в угасающем свете. Прежде чем он оказался на Великой Северной Дороге, стемнеет.

Нет, он не был в море - по случаю, не в том смысле, в каком они были в виду.

- Обычная остановка, сэр, - сказал констебль Саттон. "У нас есть сообщения о том, что Ford Anglia с пассажиром мужского пола может перевозить товары с одного рынка. Мы хотели бы обыскать вас и машину, пожалуйста, сэр.

- Что это за товары с черного рынка? - предположил Оуэн.

Двое полицейских повернулись к мужчинам в черном пальто.

- Мясо и другие продукты, - сказал он хорошим и раздраженным голосом.

- Что ж, вы можете обыскать машину, но уверяю вас, у меня в ней нет ничего, чего там быть не могло.

Подошёл человек в чёрном плаще.

- Чем вы занимались в этой части мира, сэр?

Отпуск "Несколько дней". Думал, у меня будет немного времени в деревне, прежде чем вернуться к работе в городе. Куинн улыбнулась.

- Очень мило, сэр. Вам повезло, что вы смогли раздобыть достаточно талонов на бензин, чтобы добраться туда и обратно.

- Я копил их.

- Очень предусмотрительно, сэр. А теперь, если вы не возражаете, мне просто необходимо вас обыскать, так что не могли бы вы для начала снять пальто и куртку?

"Пожалуйста, но я могу заверить вас, что вы не найдете ни мяса, ни других продуктов около меня!"

Человек в черном пальто не ответил. Он надежно обшаривал все карманы и даже проверял подкладку пальто и куртки. Оуэн мог видеть двух полицейских, тщательно обыскивающих автомобили, заглядывающих под сиденья, поднимающих коврики и даже проводящих кожухом по внутренней стороне крыши автомобиля.

'Мне жаль; Я не расслышал твоего имени? - определил Оуэн человека в черном пальто.

- Я с огромным количеством должностных лиц, сэр. Если вы не возражаете, я опустошу содержимое вашего кошелька, просто нужно проверить".

- Что, ломтики бекона между банкнотами в фунтах?

Он ничего не сказал, вывалив бумажник на капот "ягуара". У одного из полицейских был фонарь, и он смотрел под "Англию". Когда они закончили с багажником, они даже проверили двигатель. Черное пальто теперь представило Оуэна строгому личному досмотру.

Когда они закончили, уже почти стемнело.

- Никакого мяса или других продуктов? - сказал Оуэн.

- Нет, сэр, - сказал констебль Саттон.

- Значит, я могу идти?

Черное шагнуло вперед.

- Не могли бы вы сказать мне, где вы были сегодня?

- Я же говорил тебе, видя страну. Я жил в Бостоне и ездил по окрестностям".

- Вы кого-нибудь посещали?

'Сегодня?' - определяется Оуэн, находящихся в пределах немного времени, обнаруживаются, что стоит за высокой вероятностью.

'Да. Сегодня.

"Нет".

- Конечно?

'Да. Я уверен.

Человек в скрытом покрытии выглядел раздраженным, как будто его наконец-то побили в долгой партии в шахматах. Он снова надел перчатки.

- Значит, я могу идти?

Человек в черном пальто смотрел мимо него, далеко вдаль.

'Да. Вы можете идти, лейтенант-коммандер Куинн.

Один из полицейских вернулся к главной дороге на дороге Оуэна, когда тот вернулся на свой задний ход. Они помахали друг другу, и он достиг в пути.

Случайность, все-таки совпадение. Они останавливают людей, которые, по их мнению, измеряют товары черного рынка. Странно, как они следили за ним, но он слишком сильно волновался.

Тем не менее он считал себя не совсем правильно подсчитанным всего этого дела. Как добраться до Великой Северной дороги и найти достаточно бензина, вернуться в Суррей.

Чувство восторга, которое было у него прежде всего, испарилось. Он разработал свой план. Завтра он напишет Андре. "Приеду в Париже в начале Нового года", - встречается в письменном виде. - А тем временем, Андре, может быть, вы хотели бы узнать, не могли бы вы отследить местонахождение Георга Ланге, бывшего члена абвера в Париже? Он подождал, пока прибыл в Лондон, прежде чем отправить письмо в почтовый ящик, который не оказался рядом с тем местом, где он жил или работал. Лучше всего быть в безопасности.

Но было трудно сосредоточиться. Что-то не давало ему продолжения в том, как его цель, и он не мог понять этого. Может быть, дело было не в том, что меня убили, а во всех, что лечили и возобновлялось на подходящей поездке. И только много позже, когда он ехал через Бедфордшир, за исключением того, что тьма окутала дорогу и все вокруг, ударила его так сильно, как будто маленькую машину протаранили сзади. Он резко затормозил, машина занесло к краю дороги как раз в тот момент, когда в поле зрения замаячила кольцевая развязка.

Он сидел неподвижно, сжимая руль, его сердце колотилось. Он испытал знакомые симптомы страха. Ощущение холода, пронизывающее тело, покалывание по всему телу, тошнота в желудке, стеснение в груди, внезапное пересыхание во рту и предполагаемое нервное возбуждение по сторонам. Он опустил окно, вдыхая землистый вкус деревенской ночи. Человек в черном пальто. Самодовольный, красноречивый мужчина в черном пальто, который никогда не думал, что он такой умный говорил.

Ну, подумал Оуэн, он был так чертовски умен, что погиб чертовски глупую ошибку, не так ли!

Эмоции Оуэна были многократно: он был доволен собой за то, что заметил ошибку, но испугался теперь, когда понял, что это значит. Конечно, они искали не "мясо и другие продукты". Остановка его не была случайностью. Они были на него. Об этом не было и речи.

Он думал о том, чтобы вернуться к работе, которая сделала это, и точнее, к осуществлению удостоверения личности Королевского флота, которое он показал полицейскому. Имя на карточке было лейтенант Оуэн Куинн. Но в том-то и дело. Он еще не успел получить новую карту, отражающую его повышение несколько месяцев назад до капитана-лейтенанта. Они поставили к нему на работу, чтобы он переоделся.

Но что же сказал человек в черном пальто несколько часов назад в пустынном переулке в Линкольншире?

- Вы можете идти, лейтенант-коммандер Куинн.

Если бы они не искали, то как бы они узнали, что он действительно лейтенант-коммандер, а не лейтенант, как указано в его удостоверении?

Дрожь все еще пробегала по спине лейтенант-коммандера Оуэна Куинна, когда он вернулся в Суррей, не дождавшись полуночи.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Париж,

январь 1945 г.

Георг Ланге.

Георг Ланге.

Георг Ланге.

Как только он узнал имя контролера абвера своей жены, Оуэн эксклюзивное желание отправиться прямо в Париж, чтобы найти его. Но осознание того, что за ним следили в Линкольншире, подействовало отрезвляюще. Теперь он точно знал, что Эдгар не мог получить от него. Ему нужно было быть осторожным.

Андре ответил на письмо Оуэна обратной почтой. Он написал, что неизбежно время, чтобы найти Ланге. По утверждению Андре, когда Оуэн действительно приедет во Францию, он должен выделить на свой визит как минимум неделю. Возможно длиться.

Оуэн разработал план, основанный на предположении, что Эдгар достаточно скоро узнает, что он уехал во Францию, и последует за ним. Он понял, что ему нужно украсить у Эдгара хотя бы день, а в идеале два.

Он был уверен, что Эдгар ничего не знает об Андре Кёльне. Теперь он понял, как ему повезло, что он вместе с американцами уехал из Сент-Омера в Париж и запомнил драгоценные часы на Эдгаре. Эдгар сразу этого не заметил, у него есть шанс. Поэтому он взял недельный отпуск в конце января, предложил коллегам, что собирается играть в гольф в Шотландии. В гостях у родителей он приобрел паспорт двоюродного брата с другой фамилией, но достаточно приличным сходством. Он понял, что Адмиралтейству необходимо его, увидеть, чтобы перевести его на следующий уровень допуска. Эта история оказалась неправдоподобной, но, похоже, в Суррее она встретилась достаточно хорошо.

Он знал, что вскоре до Эдгара дойдет известие о том, что он уезжает, поэтому не стал говорить коллегам по работе, что остался в отпуске до пятницы, то есть до двадцати шестого. Он не имел понятия, кто на работе был звуком Эдгара, но он был полон решимости максимально усложнить им мебель. На самом деле он забронировал всю ту пятницу, как выходной, но утром, как обычно, пришел на работу. Таким образом, он смог исчезнуть в обеденное время, сесть на поезд до Фолкстона и попасть в Булони до того, как половина офиса удалилась в конце дня, и понял, что пропустила отъезд Оуэна.

Он думал заехать к Франсуазе и Люсьену в Булонь. Их потеря преследовала его и родилась стыдиться собственной гордости к себе. Но он знал, что ему нужно двигаться дальше, поэтому вместо этого сел на поезд прямо в Париж.

Андре приветствовал его, как старого друга, когда он встретил его на Северном вокзале в тот вечер. К небольшому смущению Оуэна, Андре обнял его на платформе.

- Как дела, Оуэн? Несмотря на то, что Андре был одет в шерстяную шапку, тяжелое пальто и что-то вроде двух шарфов, Андре, похоже, похудел. 'Взволнованный?'

- Да, и нервничаю.

Станция была занята, и пока они шли к метро, пришлось наклониться к Андре, чтобы расслышать его слова.

- Война без риска для города, Оуэн. У нас ужасная зима. Нехватка всего, еды, топлива и даже женщин! Еда и топливо - это одно, а вот... женщины! Для Парижа это проблема.

- Но хуже всего, Оуэн, атмосфера. Можно было подумать, что люди чему-то научились благодаря оккупации, они были освоены, насколько им повезло. Но нет. Атмосфера здесь ужасна; это как анархия но безреволюция. Так много людей осуждают стольких других людей, обвинение в коллаборационизме... это делает воздух... ядовитым.

'Ты меня знаешь. Если я думаю, что кто-то является коллаборационистом, тогда с ним нужно разобраться. Я сам имел дело с американским. Но Нуази-ле-Сек, Санте, Фресн - все хранилища полны людей, которых разоблачили как коллаборационистов. Как обычно, они все еще рядом. Ты понимаешь?

- На днях я видел своего друга Пьера. Он сказал, что Париж стал городом доносов. До исчезновения людей доноси, и едва ли после него была пауза, чтобы эти доносы продолжались. Единственная разница в том, кому они доносятся.

Они доехали на метро до Нотр-Дам-де-Лоретт и приблизились к квартире Андре на улице Тэбу. Оуэн понял, что были в поле зрения Андре. Он был отобран на неприятную грань. Когда он в последний раз приезжал сюда в октябре, город все еще был пьян эйфорией с возвратом два месяца назад. Теперь он, естественно, страдал от похмелья. Короткие дни торопливо сливались в темные ночи, придавая городу воздушность, но совсем не умиротворение. Вентиляционные отверстия, расположенные в стенах зданий, а из водостоков и выходов метро поднимались небольшими клубами пара. Идя по мощеным улицам и бульварам, скользким от льда и слякоти, естественно, что крохотные облачки спустились на землю, а потом снова мягко подпрыгивают.

В квартире было значительно меньше хаоса, чем он помнил. Стол был убран, вещи аккуратно сложены в большие коробки. Фотографии по-прежнему не выставлялись, но квартира выглядела так, как будто в ней наблюдался порядок. Андре провел Оуэна в маленькую комнату.

- Ты можешь спать здесь. Это была комната Даниэля. У нас был запасной матрас. Это безопаснее, чем жить в отеле. Я не буду просить вас зарегистрироваться. Он завышен. Он обнял Оуэна за плечи и повел в гостиную. Он усадил Оуэну на диван и повернул кресло к себе на лицо. Закуривая, он налил вина в два больших стакана, которые, вероятно, были скорее ополоснуты, чем вымыты. Он вручил очень полный банк своему гостю. Оуэн испытал вино и заметил бутылку.

"Петрус. Разве это не должно быть довольно прилично?

'Ты мог бы сказать это.' Андре сделал паузу, пока держал бокал с вином, чтобы полюбоваться им, а затем с благодарностью понюхал его. "Я думаю, что это, вероятно, лучшее Бордо. Коллаборация, из -за которой мы ее удалили, была не очень приличной, я вам скажу. некоторые мои родители прятались в Дордони. Вернувшись в Париж, они обнаружили, что их бывший бухгалтер теперь живет в их квартире и отказывается переезжать. Он сказал им, что купил квартиру на законных основаниях. У него был документ. Выяснилось, что он развил очень прибыльный бизнес по перераспределению имущества еврейских семей. Конечно, он рассказал себе не мог, что они вернутся. Так что я побывал в квартире с американскими коллегами из FFI..."

"Что такое FFI?"

'Извиняюсь. Французские силы внутренних дел. Это был основной орган сопротивления. Он по-прежнему очень активен. Как вы можете себе представить, он все еще имеет большое влияние. Так или иначе, мы жили в квартире. Это был очень успешный визит. Друзья моих родителей вернулись домой, FFI заполучила еще одну коллаборацию, а я получил ящик очень хорошего вина. Квартира была сокровищницей украденных вещей. Возможно, это из хорошего ресторана. Твое здоровье, Санте .

- А что было бы с коллабо ?

'Кто знает? Какая разница? Тюрьмы сейчас полны ими, все зают о своей невиновности и рассказывают всем, кто готов их слушать, что Францию и что это было серьезное недоразумение. Большие коллаборации ? Некоторые из них предстают перед судом, но не многие из них. С теми, что чуть ниже, вроде того, кто забрал квартиру, с некоторыми разбираются. Люди говорят, что многие были убиты, возможно, сотни, а то и близкие, но кто знает, верят. Но я осмелюсь заболеть, что через несколько месяцев из них снова вползет в общество. Некоторыми из них это может быть немного некомфортно какое-то время, но скоро об этом забудут. Вы поймали, если я цинично прозвучу, Оуэн, но я видел, что произошло, когда прибыли немцы. Жизнь большинства людей здесь шла своим чередом. Если они не были затронуты, большинству людей было все равно. Коллаборационисты, да, конечно, были проблемой, но острота проблемы была молчаливой, которая тихонько согласовывалась с оккупацией и внезапно проявлялась на стороне сопротивления шестого июня".

Андре почал головой и задумался, наконец закурил еще одну сигарету и допил свой бокал вина. Он никогда не пробовал ничего общего. Он чувствовал себя хорошо. Он того достиг волшебного момента, который всегда наступал сразу после половины первого бокала вина, когда ему становилось лучше.

- Я хочу знать, Андре. Почему ты делаешь это, чтобы помочь мне?

Андре откинулся на спинку стула, балансируя на пятках.

'Потому что ты мне нравишься. Потому что у тебя забрали твоего ребенка, а у меня забрали моего. Конечно, ход событий очень разный, но я знаю, каково это, и если бы кто-то мог сделать что-то, чтобы вернуть мне моего сына, я ожидал, что они будут иметь место. И потому что это дает мне что-то делать. Смотри, - он обвел квартиру рукой. - Я здесь один. Моя единственная компания - это мои воспоминания, и я пообещаю вам, что они не очень хорошая компания. Так что я продолжаю быть занятым. Я хожу на длительные прогулки. У меня есть проекты, которые мне интересны. Ваш - один из них.

Андре оглядел квартиру, в которой были все признаки прерванной жизни. На какое-то время он задумался в свои мысли, глядя в землю, предплечья опирались на бедра, а ступни беспокойно подпрыгивали вверх и вниз. Он взглянул на часы, кашлянул и успокоился. - Мы скоро пойдем поедим, Оуэн, но сначала позволим мне сообщить вам, что произошло с тех пор, как я получил ваше письмо.

- Хорошо, что вы получили эту новую информацию. Еще до этого я понял, что найти вашу жену будет невозможно, у нас не было соответствующей информации. Брошь-камея ‒ заказана ювелирам, помочь не может. Странно то, что оно золотое, а клейма нет. Но это не поможет нам найти ее. Возможность того, что ее акцент мог быть эльзасским... это немного сузило бы круг, но только немного. Эльзас - большой регион, и он был освобожден от немцев только в ноябре. В этом есть некоторый смысл, многие люди в этом районе считают себя больше немцами, чем французами, но как вы думаете, вернулись бы она в Эльзас в ближайшем будущем, когда он все еще имеет значение под контролем Германии? Я не знаю. Я мог бы поехать в Эльзас, но это было бы очень трудно. Боевые действия там только что были распространены. В любом случае мне понадобилась бы дополнительная информация, чтобы помочь мне там.

- Но Георг Ланге, это другое. Очень разные! Он наклонился вперед и хлопнул Оуэна по колену. Вино резко закачалось в его бокале.

"Получение этого имени изменило все. Я добился большого прогресса. Мы знаем, что Ланге был оперативным офицером Абвера, его работа была заключена в том, чтобы вербовать, а затем присматривать за многочисленными агентами. Мы знаем, что он базировался в немецком посольстве здесь с 1937 года, так что, вероятно, вербовал агентов еще тогда - определенно до начала войны. На какой-то волне он переехал из посольства Германии на улицу Лилль в штаб-квартиру СД и гестапо на авеню Фош. Это наверняка произошло в прошлом году, когда СД захватило абвер, но он мог уйти раньше. В любом случае, возможно, именно он завербовал вашу жену, а затем стал ее куратором. Все очень подходит. Выпей еще вина.

Андре откинул на спинку кресла и закурил еще одну сигарету.

- А как нам наверняка узнать, Андре, есть ли связь между Ланге и моей женой?

- Это просто, Оуэн. Мы пойдем и спросим его.

Теперь Андре улыбался. Оуэну голосось несколько мгновений, чтобы понять, что он говорит серьезно.

- Когда мы это сделаем?

"Завтра!"

ооо000ооо

Рано утром возле настоящей квартиры они ждали на улице Андре его связного из-за сопротивления, который помог ему выследить Ланге и договорился о встрече с ним. Гастон, как сказал ему Андре, был лидером парижского сопротивления, теперь был одним из лидеров FFI.

"Он сбегал из гестапо, он очень храбрый человек. Очень важно, чтобы он был с нами, - сказал он Андре, пока они ждали возле многоквартирного дома в семь часов, ранний утренний холод разъедал их с удивительной скоростью.

- Как я уже говорил вам о материальном положении, FFI обладает здесь большой властью. Ланге в настоящее время соответствует французским текстурам. Они изучают подноготную всех пленных. Если они не являются старшими офицерами, не подозревают в каких-либо военных чрезвычайных ситуациях или не являются обычными нацистскими отрядами, то они будут освобождены первыми, когда закончится война. В случае необходимости нам пришлось бы слишком долго содержать в плену немцев".

Подъехал серебристо-серый "рено" с нетерпением капотом и ценами подножками. Из очень крупных мужчин в темном пальто и шарфе, обнял Андре и тепло пожал руку Оуэну. Прежде чем они сели в машину, Гастон заговорил с ними на тротуаре.

- Послушайте, Эмиль сегодня наш водитель. Не думайте, что он груб или что-то в этом роде, но в последнее время он не разговаривает. Ни слова. В августе у него было обострение, и несколько дней назад он увеличился в размерах. Он заразил себя, и нам нужно его привлечь. Не волнуйтесь, он надежный и очень надежный. Только не ждите, что он будет общительным.

'Что с ним случилось?' - предположил Оуэн.

Гастон рассмотрел на тротуаре, глубоко засунув руки в карманы пальто.

"Одна из существующих тысяч сеансов. Он был в сопротивлении здесь, в Париже. Эмиль был задержан в конце июля и задержан пытками на авеню Фош. Эмиль рассказал о подробностях об одной из наших тюремных заключений в Париже, поддерживающей связь с союзниками, так что им очень нужно было, чтобы он пел, но он не говорил ни слова. Он отправил свою семью в деревню, недалеко от Клермон-Феррана. Кто-то сказал нацистам, где его семья, мы понятия не имеем, кто. Итак, однажды Эмиля отвели в камеру, и ему пришлось наблюдать, как четверо проверенных изнасиловали его жену. Последний, когда он закончил, вставил в свой револьвер и выстрелил в нее. Тем не менее, он ничего не сказал. На следующее утро его отвели в камеру наблюдения. Там были двое его детей. Его маленький сын висел за шею на веревке. Он был мертв. Рядом с ним была еще одна веревка. Они сказали Эмилю, что, если он не расскажет, его маленькая девочка будет маленькой".

Гастон переносится на машину. Оуэн начал говорить, но Андре направлен его рукой.

- Не... даже не думай спрашивать.

Когда они поступили, Эмиль быстро обернулся, темный берет был надвинут прямо на его прикрытые глаза, которые смотрели на них в зеркало заднего вида. Пока они шли на юг по тихим улицам утреннего Парижа, Гастон ввел их в курс дела.

"Мы идем в серию ошибок для военнопленных. Те, кто очищен, то есть не нацисты, отправляются в лагерь для задержанных. Их отпустит, когда будет безопасно, когда закончится война. Оставшиеся, предстанут перед исключительным правосудием.

- Нам удалось отследить Ланге до этого хранилища. В данный момент он решился. Я должен сказать вам, хотя, вероятно, что он в чистоте. Нет никаких признаков того, что он является членом нацистской группы или погибшим в результате несчастного случая. Покинутый, он был типичным офицером Абвера, а не нацистом. Он умный, видимо. Умный - это слово, которое они использовали, чтобы описать его. Когда его поймали, он был одет в форму Вермахта, и против него нет улик. Это будет удобно.

"Раньше у нас был свободный доступ к Сотрудничеству. Сразу после освобождения мы могли их даже забрать и сделать с ними, что хотели. Если бы это зависело от нас, мы могли бы получить от нужной вам информации за час, а то и меньше. Это не проблема. Все так просто. У нас больше не может быть открытого доступа к Соглашению. Вот почему мы собираемся рано утром в субботу. Начальник тюрьмы в отъезде. Старший офицер, дежуривший сегодня, очень сочувствует нам. Мы не причиним ему вреда. Понять?

Ожидалось, что тюрьма будет в окраинском городе, но они приехали на греческое время, а Пэрис долго отставал. Они миновали Фонтенбло и вскоре свернули с главной дороги. Земля была плоской и покрытой слоем клубящегося тумана, открытым ландшафтом прегражденным только островками деревьев и изолированными фермерскими постройками. Дорога сузилась и теперь была намного выше уровня земли по обе стороны от него, которая приобрела вид сырого болота. Примерно через двадцать минут перед ними из тумана появилось большое серое здание. Они притормозили перед полицейским контрольно-пропускным пунктом, и перед главными воротами управления их было еще двое.

Их проверил в высоком кабинете мужчины, который Оуэн принял за связку Гастона. По тому, как они обнялись, Оуэн предположил, что на какое-то напряжение они вместе сопротивлялись.

Это произошло по пропуску Андрея, а затем заговорил с быстрым парижским акцентом с Андре, который перевел.

"Они хотят напомнить вам, что к этому человеку не должно быть никакого насилия. Кстати, Ланге нас не ждет.

Старший офицер провел их по лабиринту коридоров. Выяснилось, что первоначальное строение образовалось замком, к которому прибавлялись различные варианты тюремных построек. Общий эффект был запутанным набором блоков и комнат, дополненных мрачными коридорами и дворами. Прошли по коридору, они подошли к двери, которую открыл старший офицер. Теперь они были во дворе, в окружении мышц серыми стенами. Воздух был влажным и гнетущим, каменные стены блестели. Группа квалифицированных пленных слонялась по двору, сгорбившись от дождя, держась поближе к стене и маленькому укрытию, которые они давали. Их охраняли трое французских солдат.

Оуэн был потрясен. Кроме того, он видел расчищающих завалы, проезжая через Булонь, это был первый раз, когда он столкнулся с лицом к лицу с немцами, несмотря на то, что он воевал с ними более пяти лет. Гастон сплюнул на землю в сторону деловых отношений. Андре одарил их насмешливой поход. Но они смотрели не на Оуэна, не на Гастона и не на офицера. Эта группа людей в назначенной форме и с пустыми глазами, прижавшись друг к другу под моросящим дождем на фоне серого кирпича, не могла оторвать глаз от Андре. Это было тревожно, как будто они узнали его.

Старший офицер открыл дверь в конце двора, и теперь они управлялись по крутым ступеням.

- Почему они все пялились на тебя, Андре?

- Разве ты не понимаешь, Оуэн? Они знают мой тип, они годами тренировались. Меня должны были ликвидировать, помните?

Они ожидали в узком коридоре старшего специалиста в небольшом кабинете. Ступеньки задержаны их в то, что теперь напоминало подземелье. Единственный свет исходил от ряда желтых лампочек, защищенных стальной сеткой, и была обнаружена атмосфера. Теперь к ним присоединился охранник, который провел их по соседнему коридору, через еще одну запертую дверь в небольшой коридор с имеющимися запертыми дверями. Они случились в коридоре.

- Я проведу допрос, - сказал Гастон. 'Оставь это мне. Андре будет переводить для вас. Мы не хотим, чтобы он сказал на рекламе, что Андре говорит по-немецки, это может произойти нам позже. Я объясню, что вы из британской разведки. Вы не должны говорить что-либо о ваших отношениях с ней. Вы молчите, вы здесь как наблюдатель. Ты понимаешь? У тебя есть фотографии, Андре?

Андре прав и повернулся к Оуэну. 'Не волнуйся. Мы знаем, что делаем".

'Пойдем.' Гастон подал сигнал охраннику, который открыл ближайшую к ним дверь.

Комната была примерно двадцать на двадцать футов, ярко и без окон. За металлическим помещением, прикрепленным к каменному полу, сидел хорошо сложенный мужчина с зачесанными назад светлыми комнатами. Сбоку от него стоял охранник. Перед заседанием стояли три стула. На столе не было ничего, кроме пустой пепельницы.

Когда они поступили в комнату, мужчина встал. Он был высокого роста и был одет в ту же серую форму, которую они видели на других деловых переговорах. Охранники вышли из комнаты, оставив только троих перед Георгом Ланге.

Андре достал из кармана пачку сигарет и бросил их на стол, жестом приказав Ланге помочь себе. Он вынул три, один в один рот и два в верхний карман и площадь. Андре протянул ему зажженную спичку, а сам зажег сигарету.

- Мы из французской разведки, - сказал Гастон, указывая на себя и Андре. - Наш коллега из британской разведки. Брови Ланге поднялись, частично удивленные, частично заинтересованные.

- Нам интересно узнать о некоторых ваших агентах. Мы собираемся показать вам несколько фотографий агентов Абвера, мы задержаны. Нам нужно установить их настоящие личности. Мы предлагаем, что вы, возможно, понесли с ними. В ваших журналах было бы

Ланге откинулся назад, так что его деревянный стул стоял на двух задних ножках. Одна рука была согнута на груди, другая держала сигарету перед собой, локоть опирался на согнутую руку. Его глаза сузились, чем он ответил на предварительном языке, который для Оуэна прозвучал как предварительный французский.

- Что вы имеете в виду под моими интересами?

- Я имею в виду, - сказал Гастон, - что если вы будете контролировать, ваши шансы на досрочное освобождение значительно повысятся. Если вы не будете контролировать, вы можете обнаружить пациентов во Франции на долгие годы".

Ланге рассмеялся и пожаловался плечами. "Я так понимаю, что союзники играют правила". Он предложил прямо Оуэну, пока Андре тихо перевел. - Я военнопленный, господа. Женевская конвенция. Я не обязан отвечать на вопросы. Мне нужно только присвоенное ему имя, звание и служебный номер. Я не сделал ничего плохого. Нет никаких мыслей, основанных на том, что это необходимо после окончания войны".

- Однако вы - офицер абвера.

"Если вы посмотрите на мое дело, джентльмены, которые, я уверен, у вас есть, вы увидите, что я опытный вермахта. Я был задержан в Париже 25 августа в форме вермахта. В моем деле есть письменные подтверждения, которые я подписал, свидетельствующие о том, что я не являюсь членом нацистской партии и никогда не был ее членом. Вы не обнаружили никаких подозрений о том, что я был членом нацистской партии. Я не сделал ничего плохого. Я очень уверен, что меня освободят вместе со всеми другими солдатами Вермахта, потому что я знаю, что никогда не будет никаких доказательств того, что я когда-либо делал что-то ненадлежащее. Вы не должны измерять свою энергию, джентльмены. Есть много нацистов, за ожиданием вам следует гонять. Конечно, я работал в сфере военной разведки, но я не считаю это военным преступлением, не так ли? Вы можете мне не верить, но я никогда не был нацистом. Конечно, я был лояльным немцем, но никогда не был нацистом. Вы не обнаружили никаких доказательств того, что я был. Мне жаль; Я понимаю, что могу повторяться, но что еще я могу сказать, кроме правды?" Он глубоко вдохнул, скрестил руки на груди, откинул на спинку стула и вежливо наклонился.

Андре достал из потребляемого портфеля, который он удалил с собой, конвертировал и удалил несколько фотографий.

- Я собираюсь показать вам несколько фотографий, - сказал Андре. - Это люди, которых мы арестовали и которые, как предполагается, являются агентами абвера. Мы переводим, что они дают ложные имена. Мы хотим, чтобы вы назвали их настоящие имена. Как мы говорим, если вы будете регулировать, это будет в ваших блокировках.

Андре положил перед Ланге пять фотографий, как будто он раздавал карты из колоды. Они были перевернуты с точки зрения Оуэна, но он мог ясно видеть, что это были три женщины и двое мужчин. Фотография Натали была справа от Ланге.

Ланге внимательно их изучил, поднимая каждую и наклоняя на свету. На его лице не было ни намека на исследование. Закончив, он снова положил их на стол и положил руки на стол, растопырив пальцы, и еще раз просмотрел фотографии.

'Нет. Прошу прощения, господа. Я не узнаю никого из людей. Вы понимаете, что в военной разведке мы очень мало контактировали с французскими гражданами. Были, конечно, но "агенты", - он пренебрежительно махнул рукой с сигаретой, - агенты фигурируют в книгах. Военная разведка - это карты, коды и радиоперехваты - я уверен, вы это знаете. На самом деле очень скучно. Так что не думаю, что вам помочь. Если вы ищете шпионов, я предлагаю привлечь вас. Он проявляет себя с искренним сожалением.

Ланге взял себе еще сигарету, на этот раз нагло вынув четыре пачки и сунув три в верхний карман. Андре поджег ему ту, что была у него во рту.

Гастон колебался, словно не знал, что делать дальше. Он явно не ожидал, что Ланге так быстро их оградит. "У нас этот разный уровень интереса к людям. Есть один, о том, что мы хотим знать больше, чем о других.

- И я думаю, что это он, я прав? Сердце Оуэна подпрыгнуло, и он с трудом удерживал волнение. Ланге держал фотографию Натали. Оно было снято в Гайд-парке, поэтому она улыбалась и заметно появлялась на улице. 'Сказать тебе, почему? Остальные четверо сфотографировались на полицейском участке. Выстрелы из кружки. Эта, я подозреваю, не находится под стражей, иначе у вас была бы ее фотография. Она лишняя. Я прав? Пожалуйста, не относитесь ко мне так, будто я дурак. '

Гастон вздохнул. - Что ты можешь рассказать о ней тогда, Ланге?

Калибровка была невозможна, но последовала за паузой казалась слишком длинной. Этого было достаточно, чтобы убедить Оуэна, что Ланге колеблется. Его лицо было очень неподвижным; в возникающем случае он слишком старался не вызывать ни малейшего проявления эмоций. Он дал себе лишнюю долю секунды, чтобы придумать подходящий ответ.

'Ничего такого. Не так ли? Я думал, что сказал тебе это.

- Ты уверен, Ланге? Это поставит вас в очень затруднительное положение".

- Я не понимаю, как. Если я кого-то не знаю, то я их не знаю, не так ли? Могу ли я чем-нибудь еще помочь вам?

Там ничего не было. Они вышли из мира безутешными. В то время как идея link Фотография Натали среди других фотографий казалась надежной идеей, но она имеет неприятные последствия. Их дебрифинг в машине казался отчаянным. Ланге был умен, согласились они. Он мог хорошо знать Натали, но явно не собирался с этим признаваться. Остаток обратного пути в Париже прошел в молчании. Каждый раз, когда Оуэн поднимает голову, он видел, как глаза Эмиля бегают в зеркале. Оуэн был опустошен. Ланге казался не самым лучшим шансом найти Натали, но он не собирался контролировать. Он знал, что у них нет доказательств, поэтому связи легко могли их заблокировать. Он обнаружил, как Натали ускользает из его рук после того, как очевидно, что он был так близко.

Их высадили на улицу Тэбу, и Андре с Оуэном жалкой толпой поднялись по лестнице, а консьержка следила за ними из вестибюля глазами-бусинками.

Некоторое время ничего не было сказано. Оуэн опустился на диван и закурил одну из крепких сигарет Андре. Андре ходил взад-вперед, в какой-то момент встал на колени перед коробкой с фотографиями и взглянул на одну или две.

Потом у него появилась идея, он вернулся к Оуэну, сказал "подожди здесь" и исчез.

Прошел час, прежде чем он вернулся. Когда он это сделал, Оуэн ничего не понял. Я беспокою Гастону. Ему понравилась идея моя. Он возвращается в случае опасности, чтобы что-то собрать. Тогда я отведу тебя в канализацию Парижа.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Страсбург,

январь 1945 г.

Впервые за пять лет колокола Нотр-Дама удалось призвать Новый год в свободном городе. Город был оккупирован почти любым другим городом во Франции. Колокола звучали приглушенно.

На улице раздались крики, но мать спала, ребенок сидел у него на руках. Она стояла у окна, за задернутыми шторами, тихонько покачиваясь. Над крышами она могла разглядеть главный шпиль собора, прибытие за много лет. На соседней улице она слышала, как толпа поет "Марселезу". "После стольких лет тишины невозможно свернуть за угол улицы, не слышно этой музыки", - подумала она. На столе стоял наполовину полный стакан белого эльзасского вина, холод которого давно прошел. Ее мать настояла на том, чтобы открыть бутылку, но ей не хотелось праздновать.

ооо000ооо

Его сын родился необычно теплым днем во вторник в конце октября. Это были легкие роды, и женщины на ферме хорошо заботились о ней. Даже четвертые мальчики, естественно, реагировали на рождение, часами толпясь вокруг него, зачарованные каждой черточкой. По словам врача, после рождения ребенка мальчики начали поправляться.

Хотя у него были ее глаза, когда она смотрела на ребенка, она могла видеть только Оуэну. Большую часть времени это доставило ей большое утешение, и она оказалась непреодолимой любовью к ребенку и его отцу. Она тихонько разговаривала с ребенком по-английски. "Все будет хорошо, - уверяла она его.

В других случаях она смотрела на малышку, и чудовищность того, что она сделала, поражала ее. Затем она обнаружила себя отчужденной от ребенка и несколько часов просто пережила движение матери, чем прежде ее настроение снова изменилось.

Все на ферме были встревожены тревожными мужчинами, оказавшимися у входа в ночь перед родами, но вскоре успокоили себя, что ничего страшного. Только она и доктор догадывались, что они немцы, и только она слышала, что они убивали. Их присутствие преследовало ферму до конца ее наблюдения там.

Она хотела двигаться дальше вскоре после родов, но врач уговорил ее отдохнуть. Четверо мальчиков достаточно отремонтировали дом, чтобы сделать его пригодным для жилья и, что важно, теплым. На производстве части Эльзаса все еще имеются в состоянии войны. Бои бушевали над Вогезами, и каждую ночь небо было усеяно самолетами союзников.

В ближайшую субботу ноября к ним приехал священник из села.

- У меня для вас две новости. Первый хороший. Второй плохой.

Все они собрались за столом в фермерском доме. Священнику нравилось быть в центре внимания в любой день, кроме воскресенья. Он налил второй стакан крепкого вина , который разносился по кругу, и вернулся.

"Хорошая новость в том, что Страсбург освобожден. Это было два дня назад, в четверг.

Доктор перевел на польский, немецкий и идиш, который, как она теперь знала, был на языке, на котором он общался с Рэйчел. Цыганские женщины-специалисты польский. Это был долгий процесс. За столом раздались вежливые одобрительные кивки. Они, конечно, были рады выпуску Страсбурга, но после того, через что они прошли, хорошие новости должны были быть очень заметными.

'Да. Была настоящей битва. Американцы и "Свободная Франция" прорвали Савернский проход в среде, и вторая французская бронетанковая дивизия вошла в город в одиннадцать утра в четверг. Генерал Филипп Леклерк был командующим, восстановившим город!

Остальные следы на авторе, которые, выглядели, переполняли эмоции. Все они подняли стаканы за генерала Леклерка, о том, кто из них никогда не слышал.

- Вторая новость так уж хороша, - сказал автор самым траурным голосом.

- В прошлый понедельник целая семья была убита на ферме недалеко отсюда, как раз по другой стороне холма позади нас. Я говорю в прошлый понедельник. Собственно, тогда и были обнаружены их тела. Их убили за несколько дней до этого.

Доктор колебался, чем прежде переводить. Когда он начал говорить, то очень коротко. Он знал, что люди за столом не могли вынести много плохих новостей.

"У всех было перерезано горло. Мать, отец, два сына и дочь.

Священник покачал головой. Врач не перевел.

"Очевидно, есть небольшие отряды отрядов-ренегатов, находящихся в этом районе. Наверное, те, которые оторвались от своих частей и девались им некуда. Обычно СС. Вам лучше поберечься.

Когда священник ушел, они согласились, что пора исчезла из фермы. Доктор собирался отвезти их всех в Нэнси, где был создан настоящий центр для ускорения. Она сказала, что собирается на юг, чтобы получить свою семью в Лионе.

ооо000ооо

Она прождала на ферме всего час после того, как они ушли, а затем они с больными заболевали на востоке. Боевые действия в Эльзасе были многочисленными, и появлялись сообщения об очагах сопротивления в Германии, но смертность среди новорожденных оказалась неотразимой перед первым попавшимся случайно грузовиком, и к обеду они попали в Страсбурге.

В нем было трудно узнать город, который она покинула четыре года назад. Ущерб, который, как она ожидала, скопился с другими обнаруженными последствиями войны. На лицах людей, которых у нее не было, отражалось выражение покорности и усталости. Город кишел французскими и оценочными войсками и, по-видимому, тысячами чувствительных военнопленных, которые медленно увеличиваются в размерах, терпя сдерживаемое недовольство давно оккупированного населения.

Не было ощущений, что она вернулась, но больше некуда было идти. С тех пор, как родился ее сын, она оснащена оборудованием, которое вело ее обратно в Страсбурге: если Оуэн когда-нибудь и собирался ее найти, то только здесь.

Район, где жила ее мать, был невредим по сравнению с местными и западными окраинами. Соседка, которую она не узнала, помогла ей поднять сумки по лестнице в квартиру, пока она несла ребенка.

Мать ничего не сказала, когда открыла дверь. Ее губы дрожали, и она протянула руку, чтобы обхватить лицо, чем поторопить ее в квартире.

- Ты хочешь рассказать мне историю сейчас или позже, или мы сделали свой заказ, что ничего не произошло?

Она села в знакомое кресло. Ее сын проснулся и кормился от ее груди.

- У нас есть горячая вода?

- Это твое свидетельство?

- Если я признаю горячую ванну, я все тебе расскажу.

Его рассказ был так хорошо отредактирован, так точно отредактирован и уточнен, что это не заняло много времени. Предварительно было указано, что вопросов быть не должно.

"Я уехал в мае 1940 года, потому что боялся. Вас уже эвакуировали, поэтому я не мог связаться с вами. Я думал, что повернулся, но я уехал в Париж. Мне попалось удостоверение личности женщины моего возраста. Она тоже была похожа на меня, поэтому я приняла ее личность. Так что все было так просто. Но жизнь там была неплохой. Вы должны верить, что во многих отношениях это было нормально. Я нашел работу в одной из крупных больниц. Я много раз думал связаться с вами, но боялся, что это скомпрометирует мою личность. Если бы я вернулся или даже рискнул бы связаться с вами, все было бы слишком сложно. Я боялся, что это может распутать все. У меня была комфортная жизнь в Париже. Я был эгоистом, извини. Мне стыдно за это. Но теперь я вернулся.

Ее мать подняла брови; она казалась неубежденной и, конечно же, удивленной краткостью отчета о последних четырех следах.

- Даже?

'Мне жаль. '

- Ребенок?

"Ребенок родился месяц назад в Париже. Как только я узнал, что Страсбург освобожден, я вернулся домой. А вот и я!

Она рассмеялась, но лицо ее матери выпало каменным.

'Отец?'

У нее был готов сценарий. 'Хороший человек. Врач в больнице, где я работал. Но он скоро лечит раненых бойцов сопротивления и был вынужден уйти в спешке. Это было в конце апреля. С тех пор я ничего о нем не слышал. Я не знаю. Хотя он купил мне это кольцо. Ты можешь рассказать людям, что я вышла замуж".

Ее глаза наполнились слезами из-за отсутствующего отца ее ребенка. Мать смягчилась и потянулась, чтобы взять ребенка.

- Мне все это кажется очень невинным, Джинетт. Она явно не была убеждена.

- За несколько дней до того, как меня эвакуировали, ко мне подошли двое мужчин и определили вас. Они пугали меня. Я сказал им, что вы были на работе, что вы и были. Я ничего тебе не говорил тогда. Я собирался потом упомянуть об этом, но меня эвакуировали".

- Наверное, из здешней больницы.

Мать чувствительных покачала головой. - Потеря, нет, Джинетт. Если бы они были, они бы знали, что вы были на работе. Тот, кто говорил, был из Эльзаса. Другой был немец, я в этом уверен.

- Я думал, ты сказал, что только одна спица?

- Джинетт, не спорь со мной. Я знаю немцев, а другой мужчина был немцем. Я знаю это. С чем вы перепутали? Было ли это нарушением твоего происхождения? А как насчет странных преступлений, которые были ранее?

Она встала и пошла задергивать шторы.

"Какими бы ни были мои взгляды, четыре года войны изменили их. В любом случае, они не требуют никаких отношений к моей отъезду. Я сейчас дома. Хочешь, чтобы я остался? Что мы остались?

Она заметила, что ее мать обнимала ребенка, прижавшись щекой к щеке.

'Конечно. Куда еще ты собираешься идти?

- Если мы останемся, то при том известно, что мы больше не будем обсуждать эти вопросы.

- Есть что-то важное, что ты хочешь мне сказать? Например, его имя?

'Я ждал. Я думал, что подожду, пока не вернулся домой. Я хотел, чтобы вы высказались.

Они согласились на Филиппа, в связи с генеральным восстановлением города на жилище.

- И что ты теперь будешь делать, Джинетт?

- Я найду работу, мама. Больница может принять меня обратно.

В комнате было темно, если не считать тусклой лампы в пространстве. Филипп крепко спал на руках у бабушки. Она знает, что мать ей не верит, что больше не будет совать нос.

Так что жизнь будет идти своей чередой, и она будет ждать.

И ждать.

ооо000ооо

Колокола Нотр-Дама отзвонили, и в Страсбурге стало удивительно тихо. В соседней комнате она услышала, как ее сын начал шевелиться.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Париж,

январь 1945 г.

Гастон вернулся в квартиру Андре ранним вечером и передал ему пакет. Только тогда Андре представил свой план. До сих пор можно предположить, что они действительно проводят ночь в канализации.

Идея Андре была вдохновенной. Это было рискованно и собиралось не так, но лучшие альтернативы он не мог придумать. Его больше всего беспокоило то, что Ланге скоро освободится, а потом он исчезнет.

- Мы пойдем пешком, - сказал Андре, когда они свернули налево от многоквартирного дома и направились на север.

Это была сырая ночь, и прошло время, прежде чем кто-либо из них заговорил.

- Мы входим в Пигаль. Ты слышал об этом? - определил Андре.

- Квартал красных фонарей?

"Если бы это был только район красных фонарей, было бы хорошо. Здесь случается все, что не случается. Здесь собирается преступный мир Парижа. Все, что хотите, вы можете купить здесь. Что-либо. Даже немцы не смогли приручить его за все время пребывания здесь. Видишь вон того парня? Они были на улице Пигаль, проходя мимо исчезнувшего бара на пересечении переулка. Андре махал дружелюбно выглядевшего мужчине лет сорока, прислонившегося к двери. Несмотря на холод, он был в рубашке с рукавами.

"Когда он в последний раз вышел из-под наблюдения, он заметил, что его жены были романом с его другом. Он отрезал жене уши и получил ее укусы. Я предоставлю вашему воображению, что он сделал с другим.

'И что с ним случилось?'

Андре рассмеялся. 'Ничего такого. Отсутствие доказательства. Здесь, на Пигале, очень мало улик.

Невысокий мужчина в длинном кашемировом пальто выгонял девушку из длинного "ситроена", перегораживавшего очередной переулок. "Если у вас есть обнаженные вкусы, вам сюда. Это Клод там. Он предназначен для молодых девушек, иногда для себя, но в основном для клиентов. Он вел много дел с немецкими офицерами. Мне сказали, что таким образом он смог собрать много информации. Мальчики, вы наблюдаемые на улице. В любом возрасте. Мне убили, что немцы любили четырнадцатилетних.

Они бросились через дорогу, когда в переулке Чемпионата спор: грузовик с доставкой возражал против того, чтобы Ситроен Клода перегородил дорогу.

- Ладно, сейчас мы идем по переулкам, только будь осторожен. Если мы продолжим двигаться быстро, все будет в порядке. Карманники не любят вращающуюся цель. Я и так здесь знаю, но ты выглядишь таким, какой ты есть.

'Который?'

"Незнакомец".

Они пересекли площадь Пигаль и свернули в длинный узкий переулок. Я подумал, что он накрыт, но здание по обеим сторонам было не более чем в будущем друг от друга, а небо было закрыто нависающими балконами, которые, естественно, соприкасались друг с другом. На полпути Андре свернул на небольшой пролет частично скрытых ступеней, а оттуда они свернули в другой переулок, в котором не было уличного освещения, предположительно произошедшего на случайный тусклый свет, исходящий от собирающихся зданий. Переулок, естественно, зашел в тупик, но Андре открыл скрипучие кованые ворота, и они случились в опасном дворике. Статуя обнаженной дамы произошла из двора, окруженного растениями. Носик, который когда-то превратил ее в фонтан, торчал из ее макушки. Земля была залита низкоуровневым светом. Андре прибыл в одну из трех дверей, принадлежащих во двор.

Оуэн услышал, как Андре что-то бормочет и бормочет по очереди с другой стороны двери. Затем с шумом отстегнулась задержка, когда череда замков, засовов и цепей отстегнулась. Дверь была необычайно высокой, а человек, открывший ее, - необычно низкой. Он стоял за дверью, удерживая ее открыто настолько, чтобы Андре и Оуэн могли протиснуться внутрь, затем поспешно закрыли ее, аккуратно повернув все замки, засовы и цепи на место.

Оуэн никогда раньше не видел ничего подобного. Весь первый этаж и первый этаж, структуры, были раскопаны, чтобы образовать одну большую комнату. Это было просто одно большое помещение без каких-либо этажей, кроме первого этажа и без разделяющих стен. Балки крыши оголились, а между стропилами пролетела маленькая птичка. Оуэн не мог понять, что удерживает здание, если все несущие стены и балки были удалены. Это было похоже на городскую пещеру. Там были письменные столы, печатные станки, чертежные доски, полки с карандашами и пораженными участками и дверью в боковой стене, ведущая в темной комнате. На противоположной стене стояли три раковины. Один был испачкан зараженными микробами. Рядом с другой раковиной стоял небольшой столик с едой и людьми. У средней раковины верхушки был шприц. К задней стене была прислоненна лестница, ведущая к другим полкам. Черно-белый кот смотрел на них с одним из полок, зажатой между томами больших рваных кожаных гроссбухов.

'Оуэн. Добро пожаловать в притон лучшего фальшивомонетчика на Пигале, а значит, и лучшего фальшивомонетчика в Париже и, конечно, во Франции - если, конечно, не считается Марселя. Мы склонны не считать Марсель. Облегчает жизнь. Как ты называешь себя на этой земле, Луис?

'На этой земле?' Коротышка нервничал, и ему нужно было подумать над особенностями. - На этой неделе ты можешь звать меня Бертран, Андре. Вы по-прежнему можете называть меня Луи, но Бертран может быть в большей безопасности. Рост Бертрана был не выше пяти футов, и у него был нервный тик. Каждые несколько секунд его голова непроизвольно дергалась на право плечу. Не годится для фальсификатора, подумал Оуэн.

'Сейчас, когда. Бертран - гений, не так ли, Бертран?

Бертран идент.

"Если Бертран не может встретить это, то никто не может. Умный человек. Но он также был непослушным мальчиком, не так ли, Бертран?

Теперь Бертран говорил быстро, удивительно низким голосом.

- Это несправедливо, Андре. Я знаю FFI, и они обязаны. Если бы я не сделал того, что они просили, немцы бы меня убили. Это была самая маленькая услуга. И я обещаю вам, я не очень хорошо поработал, не так ли?

Он звучит нервно. Андре подошел и обнял Бертрана за плечи.

- Ошибка Бертрана - Луи, ты так же не похож на Бертрана - заключалась в том, что он подделал какие-то документы для офицера СС. Все права защищены в последние несколько дней".

- Андре, я обещаю тебе. У меня не было альтернативы. Но я сделал сознательную ошибку. Его поймали, не так ли?

- Итак, теперь FFI согласились, что пока Бертран продолжает держать свои яйца, не так ли, Бертран? Не то чтобы я думал, что они тебе пригодятся, но в любом случае приятно Имеют их, а?

Бертран успокоился, когда понял, что больше не в беде. Он разыграл большую игру, пожав руку Оуэну и поблагодарив британцев. Он хотел, чтобы Оуэн знал это. Для него это явно был приятный комплимент, который он мог сделать. Британский паспорт и Греческий паспорт, но кому нужен Греческий паспорт? С полки появилась бутылка абсента, и все они сели за стол столовой, пока Андре строго объяснил, что должен делать Бертран. Оуэн играл со своим стаканом, но пить не стал. Он заметил, что Андре сделал то же самое. Бертран записал поручение и давал несколько вопросов, наполняя свой стакан по мере того, как писал. Он понял. Как только он втянулся в роль фальсификатора, он больше не был нервным человечком с дергающейся головой. Теперь он был спокоен и звучал авторитетно. Оуэн мог понять, почему он был мастером.

- И когда ты хочешь, чтобы все это было, Андре?

- Вторник?

'Невозможно. Некоторые хотят из этих документов, которые вы, очень трудными. Однажды из них я никогда не пробовал раньше. Самое раннее в четверг.

"Утро среды?" - определил Андре.

- Как насчет вечера среды?

- Нет, Бертран. Я буду здесь в обеденное время в среде. Если они готовы, вы можете оставить свои яйца. Для меня это было бы очень хорошим стимулом".

Бертран идент. Андре не нужно было добавлять, что работа должна быть проверена. Это было принято как должное.

ооо000ооо

Он прибыл в Париж, когда его добыча была в притоне фальсификатора.

Он узнал в ярость, когда утром, что Куинн выскользнул из сети и купил в Булони, когда садился на поезд в Париже. Позднее будет время для взаимозаменяемых заболеваний, успокоил себя Эдгар, когда самолет Королевских ВВС начал заболевать в Париже. Это было просто опасно. Он предпринял достаточно мер, чтобы достичь, что если Куинн хотя бы наклонится, чтобы завязать шнурок на ботинке, он узнает об этом. А что случилось? Куинн забронировал недельный отпуск, о чем он, конечно же, сказал. Он даже женился на гостинице в Сент-Эндрюсе, они это заразились. Но он одурачил чертовых идиотов, уйдя, и прошло более двенадцати часов, прежде чем они смогли найти хоть какой-то его след.

Теперь приоритетом было найти Куинн. На этот раз он не теряет его. Он не мог даже подумать о том, что Куинн на самом деле найдет свою жену, и о том, к каким последствиям это событие. Об этом действительно не стоило думать. Эдгар сунул руку в карман шинели и нащупал успокаивающую форму таблеточного револьвера. Этого не Стан.

В прошлом раз было просто недопустимо, чтобы французская полиция так медлила с регистрационными картами отеля. Он поспорил, что они были более чем много беседы с немцами. Теперь у него было обещание, что поможет ему посольство. Возможно, ему не придется спать всю ночь, но он очень удивится, если не найдет Куинн к концу воскресенья. Тогда нужно будет просто внимательно следить за Куинном и возможно делать ему всю работу.

ооо000ооо

Андре прибыл за документами в среду и вернулся в квартиру к приезду в часы дня. Гастон приедет забрать их в пять. Оуэн находится в квартире как можно дольше. Он не сомневался, что теперь Эдгар будет искать его в Париже. Регистрационные карточки отеля не перевозятся, поэтому он не хотел доставлять ему удовольствие в той же очереди на Эйфелеву башню. В квартире он оказался в безопасности.

Эмиль отвез их на юг из Парижа, и дорога до места заняла немного больше времени, чем ранним субботним утром. Он не узнал их, когда они попали в машину, но на протяжении всей поездки Оуэн замечает, что то и дело поглядывает на них. Связной Гастона предупредил их, чтобы они не приезжали раньше шести, когда губернатор еще будет дежурить. После было бы лучше. К тому времени все контракты вернутся в свои камеры.

Они прибыли в семь источников, и друг Гастона сделал несколько его разговоров, пока они ждали в кабинете. Через десять минут зазвонил телефон, и они двинулись по лабиринту коридоров, дворов и лестниц.

Ланге был прикован наручниками к стулу, когда они вошли в ту же комнату, в которой он заседал в субботу. Он выглядел растерянным и немного растерянным. Его волосы, зачесанные назад в субботу, казались нечесанными. Он сидел за столом, переводя взгляд с Гастона на Оуэна и Андре, но взгляд был нервным и беглым. Воздух самоуверенности, который был так очевиден ранее, отсутствовал. Андре закурил сигарету, стараясь не предлагать ее Ланге, которая выглядела так, как будто ему не помешала бы сигарета.

- Это действительно необходимо? - заданный немец, шумно поднимает обе руки, противореча и цепи.

- Посмотрим, но я думаю, что так оно и будет, - сказал Гастон, осторожно надевая очки для чтения. - У тебя есть семья, Ланге?

Ланге пожаловался на глаза и чуть чуть, его глаза сузились.

- Согласно вашей досье, вас жену зовут Хельга. Дочери Шарлотты в возрасте... разрешите мне видеть, двенадцать сейчас? Мария, ей было бы четыре... пятнадцать?

Глаза Ланге сверкнула на них.

- А как жить в Майнце, Георг? Насколько я понимаю, это исторический город, не там ли изобрели печатный станок?

Ланге сидел очень неподвижно, задерживая дыхание. Говоря, Гастон листал толстую папку с бумагами.

- А что поддерживает тебя сейчас, Георг, так это знание того, что всего через несколько месяцев, а может быть, даже недель, ты вернешься в Майнц с Хельгой, Шарлоттой и Марией, а? Эта злосчастная война будет забыта, и вы снова станете помой стол майнцского общества, если таковое вообще существует. Я прав?

Никакой реакции от Ланге.

- И у вас действительно были все случаи сбора. Не было никаких доказательств, что вы были нацистами или оборотнями.

Тишина.

- Ваш французский превосходен, Георг, - продолжал Гастон, - так что вы, должно быть, заметили, что я использовал здесь прошедшее время. Действительно, не было никаких доказательств того, что вы были нацистами или частными лицами. Я не сомневаюсь, что вы это заметили. А теперь разрешите мне показать вам доказательства. Вы заметите, что сейчас я обычное время. Андре, пожалуйста.

Гастон торжествующе снял очки, когда Андре встал и подошел к столу. Оуэн мог понять, почему они просили надеть на Ланге наручники. Он разложил документы на столе и по очереди поднес их к лицу Ланге. Ланге неловко ерзал в кресле.

- Позвольте мне представить экспонат А, - сказал Андре. "Членский билет нацистской партии. Отлично. Кстати, вы не присоединялись до 1941 года, если вам интересно, когда вы регистрировались. Вы немного опоздали, но мы подумали, что так лучше, потому что у нас были только ваши свежие фотографии. Очевидно, мудрый карьерный шаг, Ланге. Логично, вероятно, это помешало вам отправиться на Восточный фронт. Итак, вы теперь член нацистской партии, Георг. Поздравляю.

"Ублюдки". Ланге заерзал на стуле.

- Не двигайся, Георг, чем больше ты будешь сопротивляться, тем сильнее будут болеть твои наручники. Я знаю это по горькому опыту, - сказал Гастон. После паузы Андре вернулся.

- Итак, партийный билет нацистов изготовлен несложно. Это не то чтобы это редкость, но, - он размахивал пачкой бумаги перед Ланге, - мы очень гордимся. Экспонат B мы будем говорить их. Смотрите внимательно. Первый датирован шестнадцатым июля 1942 года. Ты знаешь, какая это дата, не так ли, Георг? Нужно ли мне напоминать вам? Это дата возникновения розыгрыша . Облава на заседание в Париже. И прежде чем вы снова скажете мне, что вы не участвовали в таких вещах, что вы были в военной разведке... вот у нас есть ряд приказов... - Андре пролистывал листы, - ... подписанный вами лично приказ об аресте и депортации судебного заседания. Вы не заметили происшествия?

Ланге сердито покачал головой.

- Вы знаете, я ни в чем не участвовал, это безобразие, это... - кричал он.

"Шшшш". Андре прилетел к губам. - Молчи, Георг, я еще не закончил. А вот экспонат С. Мы знаем, что вы были в Булони в июне этого года. Вы сами это подтвердили в своих письменных поручениях, своим собственным почерком. Кстати, большое спасибо за то, что мы предупредили нас о контроле за обнаруженными, это было очень полезно, как увидеть. Хорошо Имеет красивую крупную подпись. Очень полезно для наших коллег. Впрочем, вернемся в Булонь. Вы признаете, что были там в июне. Совершенно законное место для базирования офицера разведки Вермахта, я уверен. Но помните ли вы, что произошло седьмого июня, на следующий день после дня "Д", на случай, если вы забыли?

Ланге покачал головой.

- Тогда позвольте мне напомнить вам. Два заложника были казнены перед Hôtel de Ville. В отместку за двух квалифицированных солдат. Ты помнишь? Мать двоих детей и мальчиков-подростков. У меня есть новости для тебя, Георг. Вот этот документ, - он поднес его к разгневанным глазам Ланге, - показывает, кто подписал смертный приговор. Георг Ланге.

Андре сел. Оуэн заметил, что его трясет. Он как будто сам подтвердил правдивость подделок Бертрана, настолько они были хороши. Гастон встал и облокотился на стол перед Ланге, который теперь побледнел, пот лил его лицо.

- С этой информацией мы можем сделать одно из трех, Георг. Это может пойти к росту, и вы предстанете перед судом за случай жизни. Я подумал, что у нас пройдет как минимум десять первых лет, чем вы снова увидите Хельгу, Шарлотту, Марию и Майнц, если они будут ждать вас так долго. Майнц, конечно, будет, но, возможно, не Хельга. Илотта, и Мария вас в любом случае не вспомнят. И потом, это доказательство из Булони очень футбольно. Там могут даже добиваться смертной казни. Есть только один способ узнать.

- Второе, что мы могли бы сделать, - чтобы тебя перевели отсюда сегодня вечером, твою машину по дороге перехватили FFI. Вы хотите, чтобы я описал вам, что они будут делать? Нет? Могу пообещать вам, что десять лет ожидания будут очень привлекательными альтернативой, даже если это продлится долго".

Наступила долгая пауза, во время которой Ланге качнулся вперед, и его вырвало на перед его серой формой. Когда он поднял свою испачканную голову, его глаза были красными от слез. Его рот был полуоткрыт, по подбородку стекали капельки рвоты и слюны. В движении теперь стоял гнилостный и зловонный воздух. Ланге сильно трясло.

- Я предупреждаю вас, Георг. Готовы ли вы, чтобы я рассказал вам третий вариант? Все эти документы могут быть уничтожены. Они будут сожжены в ближайшем будущем, и как только война начнется, вы будете освобождены и собираетесь вернуться к Хельге, Шарлотте и Марии в Майнце. Если бы это был я, я бы увидел это как наиболее вероятной из трех вариантов. И вы хотите знать, как вы можете заставить нас сделать это? Это просто. Расскажи нам все, что знаешь об этой женщине. Гастон бросил 'Все. Даем слово, что если мы знаем правду, все это будет уничтожено.

Наступило молча долгое время, пока Ланге смотрел на фотографию и документы, разложенные на столе перед ним. Он слегка покачивался в кресле.

- И как я могу вам доверять? Голос Ланге дрожал.

- Вы не можете. Это азартная игра, - сказал Андре. Он подождал, чем продолжит. - Но я бы подумал, что альтернативы недоверию к нам старше. Это риск, на который вы должны пойти.

- Хочешь немного подумать, Георг? - уточнил Гастон.

Немец медленно поднял глаза и окинул взглядом всех троих. Всякое притворство хладнокровия давно исчезло. Он был сломан. На его лице отражалась смесь страха и раздражения. Менее чем за десять минут он превратился из опытного и профессионального начальника в сломленного человека.

'Конечно нет. Я расскажу тебе все, что знаю. Но сначала я хочу тебе кое-что сказать. При особенностях ее не раскрыто труда. Она пришла к нам.

ооо000ооо

В "Рено" отчетливо проявлялась привлекательность, когда той ночью он возвращался в Париж, и они обсуждали все, что им рассказал Ланге. Это резко контрастировало с мраком, который сопровождал обратный путь в прошлую субботу. Оуэн даже заметил, что в глазах Эмиля была какая-то жизнь, поскольку водитель продолжал смотреть на них, все впитывая.

Если бы они не были так устали, у, возможно, возникло бы искушение остановиться в одном из баров на Елисейских полях, и если бы они это сделали, их вполне мог бы обнаружить высокий англичанин в длинном темном пальто и широкополая трилби. Владельцы баров не раз замечали его за горизонтальные дни, заглядывая в бары, оглядываясь по сторонам и никогда не покупая выпивки, что некоторых их больше всего беспокоило. Один или двое определили его, чем он занимается, и он вытащил полный карман аккредитации, которая быстро убедила их не лезть в свое дело.

Майор Эдгар Кипел. Куинна не было видно. Он установил, что прибыл на Северный вокзал с тех пор, как исчез. Он мог быть где угодно, хотя чутье подсказывало ему, что он все еще в городе. С гостиничными регистрационными картами радости не было. Либо Куинна не было в отеле, либо французы просто действовали неэффективно.

Эдгар, вероятно, не более чем в паре сотен ярдов от Оуэна Куинна, когда его машина направлялась к бульвару Осман, Эдгар не был бы слишком удивлен.

Это превратилось в своего рода погоню.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Франция,

февраль 1945 г.

Они не полагали Париж до пятницы, то есть 2 февраля.

Были веские причины откладывать их отъезд. Париж был молчаливым городом, живущим на слухах, исчезнувшие из одиннадцатого дня с шумом, а в следующий день исчезнувшие и забытые. Но в выходные, когда приехал Оуэн, появился слух, который, вероятно, был больше оснований. К началу недели это подтвердилось. На следующий день после того, как Оуэн прибыл из Лондона в Париж, Красная Армия вошла в концлагерь под Краковом в Южной Польше. Он назвал Освенцим, именно туда были отправлены Андре и его семья, а также другие семьдесят пять тысяч отправленных, депортированных из Парижа. Андре так отчаянно хотел узнать, выжил ли кто-нибудь из его большой семьи или друзей, что провел большую часть четверга в еврейском общинном центре, распространил это.

Но сообщение было запутанным. В лагере обнаружены семь тысяч выживших. Многие другие были увезены из лагеря за несколько дней и недель до этого. Пройдет какое-то время, чем прежде они узнают имена тех, кто еще жив, если это подходящее слово для их описания.

Рано утром в пятницу они отправились в путь. Андре одолжил машину у друга и, вероятно, раздобыл достаточно бензина, чтобы добраться до места назначения ("Последние несколько миль нам, возможно, могли толкнуть ее"). Автомобиль был курносый пежо, очень надежный, чем красавец. Они попали на северо-восток от Парижа, что было более ожидаемым маршрутом, но поступали сообщения о некоторых опасениях к югу от того места, куда они направлялись, и Андре хотел, чтобы они держались подальше от него. Большую часть утраты они занимают значительную часть в районе Шампани, их продвижение замедляется из-за длинных военных конвоев, направляющихся на восток, и длинных цепочек, включающих в себя комплектующие. Их атаки на несколько контрольно-пропускных пунктов, и удостоверение личности Оуэна из Королевского флота помогли. В одном из контрольно-пропускных пунктов некоторых американских военнослужащих даже произошли случаи, когда они слили немного бензина из брошенного немецкого штабного автомобиля. Это переносло, что теперь у них было достаточно топлива, чтобы быть уверенными, что они добираются до места назначения.

К полудню они высадились в Лотарингии, где были обнаружены более недавних боев. Париж понес лишения войны, но остался невредимым с точки зрения эстетических повреждений. Чего нельзя было сказать о Меце и небольших городках и деревнях, через которые они проезжали. Во время возникновения, возникло Оуэн, это было хуже, чем Па-де-Кале.

К тому времени, как они проехали через Нэнси, уже стемнело. Они решили идти дальше: они знали, что дороги будут трудными, но никто из них не хотел задерживаться. В округе царила атмосфера анархии. Каждый раз, когда машина останавливалась, ее быстро окружали люди, отчаянно нуждавшиеся в еде и воде. Маленькие дети прижались к окнам. Когда они уезжали, люди пинали машины и бросали в них камни. Они знали, что если найдут место для ночлега, то оставлять машину без присмотра будет слишком рискованно.

Контрольно-пропускные стали труднее. Пока что удостоверение личности Оуэна из Королевского флота помог им пройти через них. Но пока они поехали, они обсуждали, что Эдгар может, чтобы выследить его, и Оуэн не сомневался, что он это сделает. А если бы он подал сигнал тревоги для Оуэна Куинна? Было вполне возможно, что он мог отправить. Поэтому они решили положиться на хитрость Андре и его идентификацию FFI.

Когда они вошли в Эльзас, атмосфера изменилась. Было ощущение, что они едут через Германию. Дорожные знаки, названия деревень и городов были только на немецком языке.

- Я преподам тебе краткий урок истории, Оуэн. Эльзас всегда был смесью немецкого и французского языков. До 1870 года он был частью Франции. Потом была франко-прусская война, которую мы признали, и Эльзас и части Лотаринга вошли в состав Германии. После Великой войны они вернулись во Францию. В 1940 году немцы вернулись. Эта территория не входила ни в состав оккупированной Франции, ни даже в Виши. Немцы сделали его частью Великой Германии. Теперь он вернулся во Францию. Так что если кто-то из присутствующих здесь родился в 1860-х годах и до сих пор жив, он жил под властью Германии и трижды под властью Франции. Когда немцы управляли регионом, они дискриминировали все французское, и я осмелюсь сказать, что, когда мы регулируем регион, мы не совсем поощряем немецкий язык и культуру, и вы не можете нас винить".

Он вернулся к Оуэну и рассмеялся.

- Но это предотвращает, почему это довольно странная часть мира и почему так много людей здесь такие странные. Но с другой стороны, я думаю, ты это знаешь, не так ли, Оуэн?

Они зарегистрированы в Страсбурге до шести часов. Их первоначальный план состоялся в том, чтобы найти место для ночлега и вскрытия Натали утром. Но ничтожно не еврейо их к опустошению. Город подвергся гибели бомбардировщиков союзников, из шли ожесточенные бои, прежде чем генерал французских войск Леклерка взяли город в конце ноября.

Хотя его все еще можно было развить как город, он только функционировал как таковой. Ущерб был виден повсеместно. Люди все еще ютились в руинах зданий, обнаружив, что потемневшие стовы пережили десятками маленьких костров, когда люди обнаружили, что они согрелись. Оуэн понял, что нужно быть рядом с ущербом, чтобы понять, что война вызывает больше, чем физический ущерб и психологические страдания. У него был запах, зловонный привкус, который прилипал к задней стенке горла.

На вопросы об отелях распространяется растерянными улыбками, поэтому они сделали то, что делают все путешественники, не уверенные в своей природной территории, и расположены в центре. Недалеко на площади Тампль-Нёф они нашли маленькое кафе на узкой улочке, где белые стены были изрыты пулевыми отверстиями. Они смогли припарковать Peugeot через дорогу, откуда они могли видеть его из-за своего столика в окошке.

Оуэн начал понимать, что у Андре всегда есть план. Он не пользовался. План подлога Андре сработал так хорошо, что теперь они были в Страсбурге, вооруженные явно настоящим именем и адресом Натали. Ланге также подтвердила, что она действительно была медсестрой, когда ее завербовали немцы.

Сидя в кафе, они договорились, что их приоритетом будет адрес, который дал им Ланге. Он предупредил их, что адрес был довоенный, и он не мог найти, что она будет там. Однако он был уверен в ее нынешнем имени.

Хозяин кафе лишь пожал плечами и указал головой, когда его определили, знает ли он дорогу. Он подозрительно наблюдался на них, когда они пришли из кафе. Никто из прохожих не хотел знать. Люди, естественно, были подозрительны, и Оуэн заметил, что большая часть из них-по-французски с отчетливым немецким произношением. Андре, вероятно, не мог найти дорогу, пока они бродили по центру города.

В конце концов, прошла пара, которая была рада помочь. Да, они знали об этом районе, но вы должны понимать, что он был похищен во время вторжения немцев в 1940 году и подвергся бомбардировке в прошлом году. Не так много зданий осталось. Приходите, мы покажем вам, где это. Мы идем туда сами.

Район был бесплодным. На дороге, где должен был стоять ее дом, осталось несколько зданий, и ни одного из них не уцелело. Они поблагодарили пару, которая поспешила. По обеим сторонам пути и блокам по обеим сторонам лежат груды щебня, перемежающиеся зазубренными остатками деревьев, верхние полости охватывают оторванные источники взрывов или сожжены огнем. Не было никаких признаков жизни, кроме нескольких детей, тянущихся в деревянную тележку, нагруженную дровами и объедками. Они подошли к разговору с ними, но дети бросили тележку и убежали. Они объехали окрестности и в конце концов наткнулись на пожилую женщину, одетую во все черные, которая выгуливала скелетоподобного черного лабрадора.

Нет, в этом районе давно никто не жил. Большинство людей уехали в 1940 году, а те немногие, остались кто, уехали, когда были бомбардировки союзников. Это было медленным и трудным для понимания. Андре выбрал, предпочитает ли она говорить по-немецки. Она усерда. Они говорили пару минут, а потом она снова растворилась в тенях, увлекаемая собакой.

- Она думала, что мы из органов власти. Многие люди здесь беспокоятся, что их могут назвать коллаборационистами, поэтому люди происходят к нам с подозрением. Она сказала мне, что прожила в этом районе большую часть своей жизни и, вероятно, не узнала это имя, но она сказала мне, что у нее плохая память. Может быть, десять лет назад здесь жила семья с таким именем, она не уверена. Но если бы они это сделали, то давно бы ушли.

- Мы могли бы оказаться в полицию, - сказал Оуэн, - у них может быть запись на эту фамилию.

- Я беспокоюсь о том, чтобы предупредить ее каким-то образом. Мы просто не знаем, кому здесь можно доверять. Я имею в виду, посмотри на нас, - сказал Андре, указывая на них двоих, - на еврея и англичанина. Мы не совсем сливаемся, не так ли? Как только мы войдем в полицейский участок или в Hôtel de Ville, нас заметят. Нам нужно быть осторожными. Если кто-то предупредит ее, вы можете никогда не увидеть своего ребенка. Жан дал мне имя здешнего связного, но, видимо, он не нашел в Страсбурге до понедельника. Подождем до тех пор?

Оуэн задумался. Возможно, у них не было альтернативы. Затем настала его очередь получить план.

Андре понравилось.

ооо000ооо

Через несколько часов после того, как Андре и Оуэн прибыли в Страсбург в ту пятницу вечером, у Эдгара случился первый прорыв.

С момента встречи в Париже в прошлую субботу Эдгар использовал все свое влияние, чтобы обеспечить максимальное сотрудничество со стороны британского посольства. Это сработало. Когда в понедельник утром Эдгар появился в британском посольстве на улице Фобур-Сент-Оноре, он сразу же увидел посла. К концу встречи ему было обещано полное сотрудничество британского посольства. Без вопросов. Уинстон считает это важным. Все возможно, чтобы помочь.

Эдгар поручил посольству следить за регистрационными карточками отеля. Они поговорили с полицией и широко распространены среди лиц, которые нашли. Он рыскал по улицам и барам. Но от Куинна не осталось и следа. Всегда присутствовала возможность, что он уехал из Парижа, но Эдгар оказался, что даже если бы он остался в городе всего на день или два, здесь бы была какая-то подсказка, куда он попал дальше.

Прорыв легких поздно вечером в пятницу. Накануне один из военных атташе в посольстве разговаривал с контактным лицом в сопротивлении по первому поводу, и этот контакт упомянул, что один из его товарищей, человек по имени Гастон, офицер британского Королевского флота. Атташе не думал говорить об этом Эдгару до следующего дня. Эдгар держался очень спокойно. Ничего не поможет, если он поставит этого болтливого идиота на стену и спросит, почему именно он ждал целый день, чем прежде ему это? С этим можно было бы разобраться позже. Он устроит перевод куда-нибудь более неприятное, чем Париж. Было много вариантов. Прямо сейчас ему нужно было выяснить это Гастона.

Это заняло пару часов. Эдгар был осторожен. Если Гастон оказывает помощь Оуэну, то вполне может возникнуть ситуация, когда британские власти не обращают на это внимания.

Они избраны, где он жил, в захудалом квартале Марэ на восточной окраине в центре города. Гастон сидел в соседнем баре, в переулке у улицы Рю де Розье. Мы ценим, что вы помогаете Оуэну, - сказал ему Эдгар. - Он был из многих лучших агентов. У него много проблем. Ты поймаешь. Нам нужно найти эту женщину раньше него. Для ее собственной защиты. Где сейчас Оуэн? В его задержании, чтобы вы сказали нам. И Ваши.

Гастон ничего не сказал. Он пододвинул свой стакан к стойке с цинковым покрытием, чтобы снова наполнить большим арманьяком. Бармен все понял и потянулся за своим самым старым арманьяком. Платил англичанин. Гастон не был уверен, стоит ли ему верить. Он вмешался в первую очередь только для того, чтобы помочь Андре, а Андре был так взволнован с тех пор, как вернулся в Париж, что, возможно, этот англичанин говорил правду. Но тогда ему нравился Оуэн, и он ему нравился.

Поэтому он решил отдать англичанину часть желаемого. Однако ни имени, ни каких-либо других подробностей. Возможно, это было исходом. Что-то, но не слишком много.

- Они уехали в Эльзас утром.

- Вы знаете, где в Эльзасе?

"Нет".

- Страсбург?

"Возможно".

- Можете ли вы дать мне какие-нибудь подробности об имени и адресе, которые они могли получить?

Гастон покачал головой. Теперь он сожалеет об этом. Он не должен был ничего говорить.

- Как он получил эту информацию?

Гастон пожаловался плечами. 'Я не знаю. Я видел его всего один или два раза. Кажется, у него был контакт. Я не знаю кого.

Эдгар жестом пригласил бармена снова наполнить стакан Гастона. Может быть, это развяжет ему язык. Но он должен был знать лучше. Как он ни старался, у него ничего не вышло. Француз был вежлив. Он хотел бы помочь. Но он рассказал ему все, что сказал, и повторил. - Он направлялся в Эльзас, возможно, в Страсбург.

Эдгар поблагодарил Гастона, дал ему листок бумаги с номером телефона британского посольства, а в ответ Гастон связался с ним, если что-нибудь услышал. Конечно. Эдгар оставил бармену достаточно денег, чтобы оплатить Гастону за то, что осталось от бутылки, и получить обратно в отправление.

Было поздно, уже вовсю часов. Ему нужна была хорошая машина и надежный водитель, знающий дорогу в Страсбурге.

Гастон в баре допоздна. Деньги англичанина ушли далеко вперед. Он был задержан. Он должен был провериться на свое чутье и не доверять англичанину. Эмиль присоединился к нему к числу часов вечера и молча слушал, как Гастон рассказал о том, что произошло. - Должен ли я был доверять англичанину? - уточнил он Эмиля. Эмиль покачал головой, поблагодарил Гастона за выпивку и поспешно вышел из бара. Гастон понял, что глупо спрашивать Эмиля. В эти дни он никому не доверял. Кто мог винить его?

ооо000ооо

Имеются достаточно легковых автомобилей. Единственная большая больница в городе находилась через реку, окружавшую старый центр, недалеко от Рю-де-ла-Бурс. Их удача продолжалась. Первый врач, которого они убили, чтобы спросить в коридоре, приехал из Парижа и был рад помочь соотечественнику-парижанину. - Пойдем со мной, я отведу тебя в архив. Надеюсь, ты найдешь подругу и ее ребенка здоровым".

Дама из архива предположила, что, поскольку доктор привел их с собой, она должна была помочь. "Потому что в наличии случае, - сказала она, пододвигая свой стул к праву шкафу с документами, - для нас было бы совершенно неправомерно передать запись кому-то еще".

Т... вот мы, Т... давай смотри Тропе, я ничего не вижу... когда ты сказал это было... Октябрь или ноябрь... здесь ничего не видно, Тропе... .'

Оуэн совсем не удивился. Они ожидают, что она вернулась в Страсбург. Если она убегала, то это вполне допустимо место размещения, куда она пришла. И если бы она это сделала, она, вероятно, использовала бы другое имя.

Она вернулась к поиску, вдохновленная Андре. Она все еще бормотала Троппе... Троппе себе под нос, просматривая документы, когда вошла медсестра, неся кучу папок, чтобы их оставить на столе.

- Что ты говорила, Тереза? Это имя?

Тропе. Я хочу узнать, ли здесь в прошлом году малыш Троппе.

-Единственные Тропп, которых я знаю, - это Жинетт. Ах хорошо. Она повернулась и вышла.

Андре и Оуэн были ошеломлены. Они происходят за медсестрой из комнаты.

- Вы знакомы с Джинетт Тропп? Андре старался не проявлять слишком отчаянным.

- Конечно, я работал с ней здесь, в Страсбурге, до войны. Очевидно, она уехала работать в Париж во время войны.

-- Да, я ее знаю, -- сказал Андре. "Я слышал, что она вернулась сюда, и, поскольку я был в Страсбурге, я решил разыскать ее. Она дала мне свой адрес, и я его потерял. Я знал, что она ждет ребенка, поэтому я подумал, что здесь можно найти подробности. Видите ли, у меня есть для нее кое-какие подарки.

- Я не думаю, что ее ребенок родился здесь. Но почему бы не спросить у себя самой. Она снова работает здесь.

ооо000ооо

После этого было не сложно. Несмотря на то, что была поздняя ночь, медсестра согласилась проверить - осторожно ("Конечно, я понимаю, сэр", - сказала она, засовывая в карман сложенные банкноты. "Все ценят сюрприз"). Жинетт Тропе, кажется, должна была прийти на следующее утро в шесть часов. Ее смена закончилась в три часа дня.

Они нашли гостиницу недалеко от места назначения и приближались к ночи. Оуэн зарегистрировался по паспорту своего кузена Питера, который он привез с собой из Англии. Они вставляли в пять утра. Андре уже выбрал, каким боковым занялся медсестра, и они припарковали машину прямо на этой улице, что дало им обзор всех, кто подходил к входу.

Оуэн сгорбился на пассажирском сиденье в шляпе и с шарфом на лице. Андре беспокоило, что он похож на грабителя, но его нельзя было узнать. Без четверти шести начал утренняя смена, по одному, по двое, а иногда и втроем. Утро было опасным холодным, на земле и было бы трудно опознать ее, если бы на ней был капюшон плаща, как на некоторых других медсестрах. Андре решил выйти из машины. Он довольно часто просматривал ее фотографии, и Оуэн подробно описывает ее, так что он рассчитывал, что знает ее. Он как раз открывал водительскую дверь машины, когда она появилась. Она шла одна по переулку, где был вход. Ее плащ развевался за ее спиной, капюшон был опущен. Когда она пошла, она в свойственной ей манере откинула голову назад, собрать вместе свои длинные волосы. Когда она подошла ближе к ним, она завязала его, и Оуэн мельком увидела ее лицо. . Мы увидим черные глаза пронзали туман. Оуэн ни в чем не сомневался. Он хотел открыть дверцу машины, но Андре удержал его. 'Потом.'

Это был план Андре. Пусть она делает свою смену. Если бы они подошли к ней первыми, это вызвало бы проблемы. Пусть она отработает свою смену, а мы сможем отправиться за ней домой. Вам нужно знать, где она живет, не так ли? Вы хотите найти своего ребенка?

Они вернулись в гостиницу, чтобы отдохнуть. Андре уснул, а Оуэн стоял у окна, выходящего на Страсбург. Где-то там мой ребенок, подумал он.

Он понял, что не ожидал, что это воспринимается моментами. До спортивного дня он не надеялся найти ее, поэтому серьезно не думал о том, что будет делать, когда найдет. Убьет ли он ее? Мог ли он простить ее? Отвезет ли он ее обратно в Англию и передаст Эдгару? Поведет ли он ее на полицейском участке? Передать ее FFI? Сможет ли он простить ее и остаться с ней? Он понятия не имел. А потом был ребенком. Пока медсестра не упомянула, что она родила, он не знал наверняка, что она вообще родила ребенка. Можно ли оставить ребенка?

Он стоял, прислонившись к окну, продираясь через пачку сигарет Андре, его сердце колотилось, и ни о каком отдыхе не могло быть и речи.

Андре проснулся в час. Естественно, у него был план. Они поели и вернулись обратно. Хотя смена закончилась в три раза, они были арестованы до двух, на случай, если она уйдет раньше. Им нужно будет проследить за ней, что можно было бы точно узнать, где она живет и где, вероятно, ребенок. Оуэн вел машину, чтобы следовать за ней пешком, если она поймает трамвай.

Пока они ждали у входа в медсестер, изморось, которое с трудом шло с тех пор, как они прибыли в Страсбург, теперь превратилась в Ливень, из-за чего было что-то разглядеть. Тем не менее ее было нетрудно разглядеть, когда она вылетела из больницы сразу после трех, почти так же, как и вошла в нее; мыс течет и одинок. Спускаясь по ступенькам, она расстегнула свою маленькую шапочку медсестры и распустила волосы, качая голова, ее длинные волосы теперь рассыпались сзади. Они подождали, пока она перейдет улицу и свернет налево на главную дорогу. Она прошла мимо длинной трамвайной очереди, и вроде бы, что она идет пешком до самого дома. В этот момент с другой стороны появился бежевый трамвай, и она перебежала дорогу, подняв руку, чтобы он направился. Андре выпрыгнул из машины еще до того, как Оуэн внезапно убил ее.

Планируется, что он будет следовать за трамваем. Если он потеряет их, то увеличится количество операций на то, что Андре последует за ней на трамвае, узнает, где она живет, и они встретятся в гостинице.

К тому времени, как ему удалось развернуть машину на дороге, он уже был позади грузовика и еще трех или четырех автомобилей. Через пару кварталов трамвай случился, но ни Андре, ни Жинетт, какой он теперь ее не нашел, не вышел. Он смог остановиться позади трамвая, но снова потерял его на следующем светофоре. К настоящему времени движение стало более интенсивным, и он решил сделать последний рывок, свернув на встречную полосу и разогнавшись до впереди идущего автомобиля. Трамвай только что отъехал от очередной остановки, как он его снова догнал. Он взглянул направо, но не увидел на тротуаре ни Андре, ни Жинетт, поэтому пошел дальше. Трамвай теперь поворачивал налево, охватывая реку и двигаясь в южном направлении, прочь от центра города. Он подобрался сзади так близко, как только мог, не двигаясь по трамвайным путям. Если он потеряет его сейчас, вероятно, будет слишком поздно. Вскоре после левого поворота трамвай остановился на другой остановке. Он немного помедлил, чем прежде всего приближается к нему. И действительно, из машины вышла Жинетт, за ней последовал Андре, который огляделся и увидел его. Он подождал, пока Андре завершит след за Жинетт, и медленно за ней в машине. Это был длинный переулок с многоквартирными домами по обоим сторонам. Это была прямая дорога, так что он мог бы сам съехать и все же увидеть, куда Андре следует за ней. Она случилась у булочной , и Андре раскрывается за ней. Через минуту они пришли с большими бумажными пакетами. Переходя дорогу, она осмотра на него, прямо в сторону машины. Он съежился дальше на сиденье, но она его не видела. Она следила за тем, чтобы был переход безопасным.

Андре хорошо потренировался, понял Оуэн. Он знал, как следовать за кем-то. Он перешел дорогу перед Джинеттом и теперь шел перед ней, позволив ей обойти себя через несколько шагов, когда он сбился, чтобы завязать шнурок на ботинке.

Примерно через сотню ярдов Джинетт поднялась по лестнице значительной части многоквартирного дома, доставая при этом ключи из сумочки. Она ненадолго обернулась, когда Андре прошел прямо мимо входа.

Оуэн догнал его чуть дальше, где Андре свернул в небольшой переулок.

- Молодец, Оуэн, это было хорошо. Теперь мы знаем, где она живет. Готовы ли вы к этому?

Оуэн, хотя и не был уверен, что готов. Его сердце колотилось так громко и быстро, что у него кружилась голова.

- И вы уверены, что, чтобы я пошел с вами?

Они обнаружили всего пять минут, чем раньше пожилой мужчина медленно поднялся по ступеням многоквартирного дома, и они смогли рассчитать время своего подъема по ступеням, чтобы оно совпало с его. Он был очень благодарен, когда они держали за него дверь и, сняв шляпу, раскрывали за ним в вестибюль.

Здесь не было консьержа, что, по словам Андре, было хорошо. Там живут шесть этажей, по три квартиры на каждом этаже. В пятой части второй серии на доске было написано "Троппе".

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Дыхание Оуэна стало тяжёлым, и он, должно быть, медленно шел, когда Андре убился перед ним, обняв его за плечи.

Они ждали в Пятой квартире. Ничего не было потом слышно, а через закрытые двери послышался разговор двух людей, после чего наступила тишина. Через минуту или около того раздается детский плач. Андре Эд. Оуэн знал свой план. Он будет ждать за углом, чтобы, когда дверь встретится, они увидели только незнакомое лицо Андре достаточно долго, чтобы открыть дверь.

Андре захлопнул дверь. Из-за угла Оуэн услышал приближающиеся к двери шаги.

'Это кто?' Это был голос его жены.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Страсбург,

февраль 1945 г.

Только в воскресенье днем Эдгар нашел то, что искал. Он прибыл в Страсбург очень рано утром и провел большую часть дня, разъезжая по городу и убедившись в том, что полицию ему удалось изучить регистрационными карточками отеля. Приходи позже, ему сказали.

Он поселился в небольшом гостевом доме в центре города, встретившись отдохнуть часок. Проснувшись, он понял, что проспал более пяти часов. Было десять часов вечера.

На следующий день он вернулся на полицейский участок. Они связались с Пэрисом и собрались ему доступно для ознакомления с картами. Потом. Был полдень, чем его отвели в небольшом кабинете и обследовании им.

Никакого следователя Оуэна Куинна, владельца британского паспорта, остановившегося в отеле в городе, был Питер Синклер. Он был из того же города в Суррее, что и Оуэн.

Владелец отеля был очень известен. Больше всего на него произвело впечатление множество аккредитаций, которые Эдгар многозначительно разложил перед стойке регистрации вместе с фотографией Оуэна.

Их было двое. Англичанин - да, это он, сэр - и француз. Парижский акцент. Наверное... знакомые, еврей... не то чтобы это было проблемой, сэр. Их было много здесь, в Страсбурге. Перед войной. Они заразились вчера. Я понятия не имею, куда они пришли. Хотя, возможно, они собирались навестить друга. Теперь я вспоминаю, что они выбрали меня, как лучше всего добраться до университетской больницы.

Эдгар очень благодарил его и указал, не будет ли он так любезен давать ему те же указания в университетскую базу.

ооо000ооо

- Это Паскаль из восемнадцатой квартиры на этаже, - сказал Андре. - У меня есть для вас посылка, которая попала ко мне по деньгам.

"Один момент, один момент". Она казалась раздраженной. Потребовалось мгновение, чтобы дверь была отперта, а засовы и цепи сняты.

Дверь открылась. Андре распахнул ее ширину, и когда он вошел, Оуэн расширяется за ним прямо внутрь. Он уже был в холле, и дверь за ним закрылась, чем прежде она поняла, кто он.

Она хотела закричать, но не издала ни звука. Краска отхлынула от ее лица, и ее глаза были широко открыты, как и ее рот. Она сделала неверный шаг назад и прислонилась к стене.

'Оуэн!' - выдохнула она. 'Боже мой!'

Очень медленно она опустилась на колени. Ее рот был открыт, и она выходила, говоря, но ничего не выходило.

- Кто это, Джинетт? Это был голос пожилой женщины из-за двери, сопровождаемый плачем ребенка.

- Все в порядке, мама. Кто-то с работы. Ее голос звучал хрипло.

Проверка на Андре.

- Это мой друг, - сказал Оуэн.

- Я так много о вас слышал. Андре поклонился с преувеличенной вежливостью.

- Мы можем поговорить наедине, Оуэн?

- Да, пока в этой квартире.

'Почему?'

- Потому что я пришел за своим ребенком.

Еще один вздох. Она потерла костяшками пальцев о зубы, отчаянно думая, что делать.

- Мы собираемся пойти на кухню.

- Я подожду снаружи в коридоре, - сказал Андре.

- Мама, - сказала она, изо всех сил стараясь говорить спокойно, но теперь ее голос стал высоким. "Здесь кое-кто с работой, к месту мне нужно по поводу смены отдела. Мы пойдем на кухню. Пожалуйста, не беспокойте нас.

Он последовал за ней на кухню и закрыл дверь. Она провела на свободном стуле за столом и села напротив него, нервно теряя себя за волосы.

- Как вы меня нашли, Оуэн?

Он проигнорировал ее вопрос. 'Как мне тебя звать? Натали, Джинетт?

Она пожала плечами.

- Как ты узнал о ребенке? Откуда ты мог знать? Ты должен мне сказать это, Оуэн!

Теперь Оуэн тяжело дышит, в нем рослошал напряжение и ярость.

- Нет, я понимаю, что мне не суждено было узнать. Я был в таком плохом состоянии из-за этой истории, что слишком много пил и слишком мало спал, поэтому в сентябре я пошел к доктору Пикоку. Он проговорился, что ты беременна. Может быть, лучше всего представить себя после этой визитки. Но на самом деле это произошло из-за того, что я нашел тебя и моего ребенка. Это мое? Я даже не знаю, мальчик это или девочка!"

Она встала на маленькую кухню, прежде чем подойти к раковине, чтобы налить себе стакан воды. Когда она снова села, руки у нее так сильно тряслись, что она удерживала стакан двумя руками. Он слышал, как оно стукнуло о ее зубы, когда она сделала несколько глотков.

- Это мальчик, Оуэн... - Она замолчала и уронила голову на руки. Она осталась так рассуждала, звуки ее тихих рыданий наполняли комнату. Она взяла себя в руки, но когда она снова начала говорить, ее голос был прослушиванием.

'... он похож на тебя. Конечно, ты отец... Прости, я и не собирался... но, знаешь... так получилось. Я узнал об этом только перед самым возвращением во Францию, когда пошел к доктору Пикоку. Я был в панике. Я не собиралась беременеть, но хотела сохранить ребенка. Если бы меня не отправили во Францию, думаю, я бы сказал вам. Не только о ребенке, но обо всем, Оуэн. Я так решил. Я обещаю тебе.

- Можешь рассказать мне сейчас.

- Что ты собираешься с ним делать?

'С кем?'

'Наш сын.'

"Как его зовут?"

- Его зовут Филипп, в честь французского генерала, восстановленного в Страсбурге. На самом деле это была идея моей матери.

Она снова погружалась напиться из стакана, но ее руки так сильно тряслись, что вода пролилась на столешницу. Она прикусила предупредительный сигнал, часто перестает плакать.

- Можно расскажи мне все. Почему вы работали на немцев? Они родились на них или вы их вызвали? Я хочу знать все. Оуэн изо всех сил старался казаться злым, но его подавляющими эмоциями были печаль и замешательство.

Она плакала, слезы собирались у нее под глазами, чем прежде быстро скатилась по ее покрасневшим щекам. Впервые с тех пор, как он встретил ее, она выглядела уязвимой. Когда плач утих, и она начала говорить, он заметил, что ее лицо напомнило ему то время, когда она появилась из тумана на Вестминстерском мосту зимой 1943 года. Тогда он понял, что впервые она выглядела беззащитной. Как будто она всегда носила маску. Теперь она выглядела так, словно ее маска была брошена, и впервые он смог посмотреть на ее лицо со всеми ее истинными эмоциями, выставленными на нем.

"Моя семья из Эльзаса. Мы немецкие производители, как и многие люди в этом производстве. В Великую войну мой отец воевал в немецкой армии - Эльзас тогда был частью Германии. Вероятно, он мог судить, он был немцем. Он никогда не считал себя французом. Он работал на железных дорогах, и когда после войны Эльзас снова стал частью правосудия, его отправили на работу в Лион. Мы все пошли туда. У меня не было ни музыки, ни сестры. С моим отцом в Лионе обращались очень плохо. Люди считают его предателем. На работе с ним не разговаривали, друзей у нас не было. За то время, что мы были там, я не думаю, что нас когда-либо приглашали в чей-либо дом. Я был слишком молод, чтобы это понять, но я вырос в этой атмосфере в доме. К 1921 году он больше не мог этого выносить, поэтому бросил работу, и мы вернулись в Эльзас. Мне было тогда семь. Здесь, в Эльзасе, он не мог найти работу, поэтому он уехал в Германию, но там дела обстояли еще хуже, работы не было, и с ним обращались как с французом, поэтому он считал, что нигде не находится. Он вернулся в Эльзас в 1922 году и покончил с собой в 1923 году. Я наблюдал его тело свисающим с лестничной площадки над лестницей, когда встал ночью, чтобы пойти в ванную. Мне было угодно.

"Моя мать была бедной, но немецкая культурная организация предоставляла мне услуги с образованием и каждую неделю давала нам еду. Когда я вырос, я стал управляться. Я считал, что сильная Германия важна. Так в 1935 году я ожидал в нацистскую партию. Это было тайно, конечно. Тогда Эльзас был еще во Франции. Я не слишком много думал об этом. Большинство людей из организации, которая присоединилась к ней; они помогли финансировать мое обучение медсестер. Возможно, я полагаю, что им нужна помощь. Нацистская партия была распространена, кто заботился о Германии. Я переехал в Париж в 1938 году и был завербован шпионом. Вот и все.

- Они вас завербовали или вы к ним подошли?

'Это имеет значение? Я хотел помочь.

- Значит, вы нацист?

"Я не знаю, кем я был тогда. Я был молодым дураком. Организация, которая помогала моей матери, была больше политической, что чем-либо еще. Многие из людей были покрыты нацистами, поэтому я ходил на собрание и читатель считал себя частью чего-то".

В комнате снова тишина. Она откинула назад свои длинные волосы, какие их помнил Оуэн, но теперь резко убрала их с лица трясущимися руками.

- Оуэн, пожалуйста...

"Моего друга, - сказал Оуэн, - отправили в лагерь в Польше вместе с женой, ребенком и десятками тысяч других французских евреев. Его жена и сын были убиты. Говорят, что люди были убиты. Со всей Европы. Когда люди узнают, что...

Джинетт крепко сжала руки на груди. - Оуэн, тебе не нужно мне говорить. То, что я видел с тех пор, как вернулся во Францию... Повисла долгая пауза. "Это ужасно. Я признал себя виновным. Я видел такие страдания. Мне пришлось уйти из Лилля после того, как офицер СС решил меня изнасиловать. Я ударил его ножом. Я стал беженцем. В Лотарингии обо мне заботились евреи и цыгане, которые были в одном из лагерей, о которых вы говорите. Еврей-врач из Польши, он ухаживал за мной, рассказывал мне об ужасных вещах, которые произошли".

До сих пор она избегала зрительного контакта с Оуэном. Она смотрела на стол, на пол, на стену вокруг себя или на свои руки, когда прятала в них лицо. Но теперь она смотрела на него, ее глаза умоляли его прикосновений.

- Ты должен мне общаться, Оуэн!

"Я!" Как ни странно, он встал и набросился. Тыльная сторона его правой руки попала ей в скулу, рядом с правым глазом. Она даже не вздрогнула. Струйка крови скользнула по ее высокой удивительной прямой линии. Она признала Оуэну, как будто признавая, что он сделал. Он отшатнулся, как будто его самого ударили.

Джинетт. Все хорошо? Это был голос ее матери из других комнат.

- Все в порядке, мама. Пожалуйста, проверьте меня в покое на английском языке.

Он встал, покрывая костяшки пальцев на столе, склонившись прямо над ней. Его голос дрожал. Теперь она была более собрана из них двоих.

"Почему я должен верить ни одному твоему слову? Скажи мне, что! Что я знаю о тебе? Я знаю, что ты нацистский шпион, что ты обманул меня, что ты женился на мне и забеременел, не сказал мне, а потом исчез. И теперь я выследил тебя, ты пытаешься выпутаться из этого. Посмотри на меня - я даже не знаю, как мне тебя говорят - Натали, Джинетт? Есть ли другие имена, о которых мне следует знать?

Тишина. Она сидела неподвижно, ничего не говоря.

- Продолжай, я знаю, хочу.

"Когда я была в Па-де-Кале, меня звали Джеральдиной. Зачем тебе все это знать, Оуэн?

- А какие еще имена?

"Я также использовала имя Элен Блан после того, как покинула Па-де-Кале".

- А как мне тебя звать, скажи?

Сейчас он склонился прямо над ней, его лицо было всего в нескольких долях от ее.

- Мое настоящее имя Джинетт. Джинетт Тропп.

- Итак, Джинетт Тропп. Назовите мне одну очень вескую причину, почему я не тащу вас сейчас к расходам. Ты нацистский шпион. Ты в бегах, и я поймал тебя.

- Ты будешь делать то, что хочешь, Оуэн. Я не могу остановить тебя. Позвольте мне сказать кое-что. Вы говорите, что я убежал, но это неправда. Я вернулся сюда, в свой родной город, к своей истинной личности. Я мог так легко исчезнуть после того, как исчез Па-де-Кале. По стране так много усилилось, столько хаоса - мне было бы легко найти другую личность, потом еще одну. Я мог бы очень легко изменить свою личность. Я мог бы поехать куда угодно во Франции. Эта страна в два раза больше вашей. Мне было бы очень легко лишить вас возможности выследить меня. Подумай об этом, Оуэн.

'Что ты говоришь?'

- Что я хотел, чтобы ты нашел меня, Оуэн. Вот почему я вернулся сюда, именно поэтому я использовал свое настоящее имя. Слушай, я даже вернулся в госпиталь, работал до войны. Я не прятался от тебя, Оуэн, совсем наоборот. Я помог тебе найти меня.

Она смотрела прямо на мужа, ее глаза умоляли его беседы.

- Но почему... почему ты хотел, чтобы я нашел тебя?

"Это произошло не только из-за ребенка. Это было из-за тебя. Я не ожидаю, что ты поверишь в это, но когда я был далеко от тебя, когда я вернулся во Францию, я понял, что ты мне небезразличен. Я даже начал развивать эти чувства, когда британцы направили меня на обучение в Линкольншир или куда-то еще. И с тех пор я забочусь о тебе все больше и больше. Я понял, что люблю тебя, Оуэн.

- Удобный поворот событий, не так ли? - сказал он с сарказмом.

- Это правда, Оуэн. Я сам удивился своим чувствам.

Оуэн выглядел потрясенным. Он начал ходить по маленькой кухне. Подойдя к ней поближе, он понял, что не только ее вид и звук ее голоса так встревожили его. Это был и ее запах. Он никогда не смог бы это описать и даже не понял, что у него был свой характерный запах, с предметами он так хорошо свыкся.

- Но подождите. Вы не храните адрес для пересылки, не так ли? Британская разведка понятия не имеет значения, кто вы на самом деле имеете дело. Я допускаю, что вы, возможно, вернулись к собственному имени и вернулись в свой родной город, но как, черт возьми, я знал было все это? Только благодаря упорному труду и еще большему везению я смог вас найти.

"В яблочко".

'Именно то, что?'

- Я думал, ты меня найдешь. Я знал, что если ты действительно хочешь найти меня, ты это найдешь. Есть еще кое-что, Оуэн. Я оставил подсказку, не так ли?

Он откинулся на столешницу и нахмурился.

- Если да, то, должно быть, он был очень хорошо спрятан, потому что я его пропустил.

- Брошь, Оуэн, брошь-камея. Вы нашли это?

Он прямо.

- Я знал, что должен оставить тебе сообщение. Я хотел оставить тебе что-то свое. Вы заметили появление на обратной стороне броши?

- Да, просто. Но как это поможет мне найти тебя? Причина, по которой я нашел вас, заключалась в том, что я был настойчив и потому, что очень порядочные люди были готовы помочь мне. Брошь не помогла.

- Но это помогло тебе понять, что я мог оставить тебе сообщение? Что, может быть, это был знак какой-то доли?

'Может быть.'

Она улыбнулась. Это была улыбка, которую он не мог припомнить, когда-либо видел раньше, и увидел, что он запоминал каждую улыбку, каждый ее жест, а затем прокручивал их снова и снова, он знал, что наблюдал бы такую улыбку.

- Но в том-то и дело, Оуэн! Оставь тебе вот так брошь, я отправил тебе сообщение. Вы должны были понять, что стоит искать меня. Когда я оставил это для тебя уверенным, я даже не был, зачем я это делаю. В глубине души я, должно быть, думал, что это способ дать себе выбор - что это может помочь тебе найти меня. Я не уверен.

Она развела руками, говоря: "А вот и я". Вуаля .

- Ну, я полагаю, это сработало. Оуэн сделал паузу. "Ты когда-нибудь заботился обо мне, когда мы были вместе, то есть..." Теперь он звучал нерешительно. - Или я был только способом получить информацию?

Она собралась. - Позвольте мне сказать вам это первым, Оуэн. Вы выбрали меня, подходил ли я к немцам, или они подошли ко мне. Я скажу вам правду. Я подошел к ним. Один из моих знакомых в организации сказал, что, поскольку я по-немецки и по-английски, я полезен немцам. Это произойдёт захватывающе. Так что я поехал в Париж, чтобы встретиться с человеком, который находился в посольстве Германии..."

- Георг Ланге?

'Вот так!' Она казалась потрясающей. - Как ты его нашел? Он сказал тебе, где я был?

'Продолжать.'

Она замолчала. Ее длинные ноги беспорядочно рисовали на столе. На мельчайших пальцах их коснулись блестящей поверхностью, чем прежде они оба в шоке отдернули руки.

- Так я встретил Ланге. В 1938 году. Я думал, что стану чем-то вроде... не знаю... посыльным, не более того. Но это было как в детстве, когда я катался на горке на детской площадке. Как только вы начали, вы не могли остановиться. Это было невозможно. Меня отправили в Германию на обучение, и прежде, чем я это понял, я стал агентом. Я был слишком завершен, чтобы что-то с этим сделать. Мне сказали, что все это было ошибкой; что я всего лишь медсестра. Я даже потом подумывал уйти, но стало поздно. Один из других людей, обучавшихся вместе со мной, очень интеллигентный адвокат из Пуатье, впоследствии вечером заявил, что передумал и остался. Его вроде бы отпустили, но наутро мы повели в лес на тренировку, и мы обнаружили его тело висящим на дереве. Конечно, они устроили нам обнаружение его тела. Отправить нам очень четкое сообщение. Это напомнило мне моего отца тем, что тело было совершенно откровенным, за пределами видимости, которое выглядело так, как будто она была повернута под необычным углом".

Тыльной стороны запястья она промокнула порез рядом с глазом. Кровотечение произошло, но синяк начал появляться.

"Итак, я был застигнут в кошмаре, но в то же время на меня, должно быть, возникло все, что они мне убили. Я полагаю, что мог убежать или что-то в этом роде, или просто исчезнуть. Но в то время ничто не является реальным. Я не рассматривал, что будет война, и я думал, что если она будет, то у них будут более важные вещи, чтобы помнить, чем я, и это может быть моя возможность исчезнуть.

"Когда Германия вторглась во Францию, это был ужасный шок. В глубине души я, должно быть, думал, что на самом деле этого никогда не будет. Я знал, что теперь мне могут вмешаться. Итак, я сбежал, Оуэн, обещаю тебе, что сбежал. Спросите мою маму, она не имеет значения, что со мной случилось. Спросите Георга Ланге. Я покидаю Страсбург и перемещаюсь на запад. После начала войны французские власти эвакуировали большую часть населения из города. Мне разрешили остаться только потому, что больница, в которой я работала, остановилась. Это было единственное, что было. Я не знал, куда идти, так много людей было на дорогах, что иногда было трудно передвигаться. Я сделал две ошибки. Во-первых, я попал на север и пошел прямо на немецкое вторжение. Они нашли меня в городе под названием Абвиль. Это в Пикардии. Вторая ошибка заключалась в том, что я использовал свою собственную личность. Так меня нашли немцы. Спроси у Ланге, если не веришь мне.

Она снова теряет начала самообладание и начала плакать. Оуэн протянул ей носовой платок из своего верхнего кармана. Их пальцы снова слегка соприкоснулись, когда он передал его.

- Я попал в ловушку, Оуэн. А я был трусом. Когда меня поймали немцы, я рассказал им историю о том, как мне пришлось бежать из Страсбурга, потому что я думал, что меня преследует французская полиция. Должно быть, они мне поверили. Это сработало для них хорошо, потому что в то время люди эвакуировались из Дюнкерки в Англию, а также сбежали из французских мирных жителей. Мне не удалось добиться успеха к ним. Абвер провел день или два, информируя меня о моем новом имени, а затем меня отвезли недалеко от Дюнкерка. Присоединиться к убегающим было нетрудно".

- Что немцы просили вас сделать?

"Моя поездка прибыла в том, чтобы до Лондона и ничего не делать, кроме как исследовать в качестве медсестры. Ничего предосудительного на меня не было. Со временем я должен был найти работу в военном госпитале. Затем я должен был связаться со своим радистом. Как только я получил допуск в Лондоне после моего приезда, я подумал, что уже слишком поздно. К тому же времени я был немецким шпионом. Так что я просто сделал, как мне было приказано. Я встретил тебя совершенно случайно, Оуэн, но когда я встретил тебя... я ничего не мог сделать. У меня были свои инструкции. Пожалуйста, пойми, Оуэн.

Он фыркнул. - Ты знаешь, что тебя использовали? И я тоже, как это бывает. Британская разведка всех задержанных до того, как вы приехали в Калкотт Грейндж. Они узнали о вас, они обнаружили, что вы просили о переводе в военный госпиталь, а затем все это построили. Они даже устроили тебе встречу со мной. Они даже догадались, что я влюблюсь в тебя. Конечно, я так и не понял, что происходит, так что можно себе представить, что я раскрываю. И вся информация, которую вы получили через меня, была заведомо ложной, хотя я никогда этого не реализовал. Он был предназначен для того, чтобы ввести немцев в заблуждение, заставив их думать, что Па-де-Кале будет установлено основное вмешательство. Вот почему вас отправили туда. Тебя использовали.

- Я всего этого не осознавал. Конечно, когда союзники высадились в Нормандии, я поинтересовался этой информацией, но...

"Спросите себя об этом. Было ли вторжение в Па-де-Кале? Нет. Это была только Нормандия. Итак, вы приняли свою роль. Вы помогли союзникам.

- Оуэн, если это правда, может, это и неплохо. К тому времени, как я уехал из Лондона, я не хотел быть немецким шпионом. У меня был твой ребенок. Мне нравились люди в Англии. У меня появились чувства к тебе, Оуэн!

- Вы знаете, что случилось с вашей группой в Булони?

Она энергично замотала головой. Она подняла руку, словно не желая знать.

"Франсуаза сбежала. Люсьена пытали, но он все еще жив, хотя и искалечен. Их дети были сожжены вместе с ее вашими нацистскими друзьями. Пьер покончил с собой до того, как его арестовали, а Жана замучили до смерти. Люсьен был в руках рядом с ним. Ему хотелось целая ночь, чтобы умереть. Люсьен сказал, что даже слышал, как он в ту ночь выкрикивал твое имя.

Теперь она испугалась. Оуэн заметил, что она дрожит.

- Вы сказали, что инстинкте ко мне чувства, - сказал он. "Что это за чувства?"

Теперь Оуэн дрожал. "Я уже не знаю, что, не знаю, что думать. Я хочу увидеть своего сына прямо сейчас".

- Конечно, я хочу, чтобы ты его увидел. Скажи мне что-нибудь. У тебя, должно быть, были чувства ко мне. Что с ними случилось?

- Ты знаешь, что я любил тебя больше всего на свете. И я скажу вам еще кое-что, чего я не реализовал еще несколько минут назад. Я продолжал любить тебя. Я полюбил тебя, когда узнал, что ты немецкий шпион, хотя очень старался этого не делать. Я все еще любил тебя, когда узнал, что случилось в Па-де-Кале. Я полюбила тебя, когда увидела, как ты ищешь в присутствии сегодня утром, и я все еще любила тебя, когда зашла в эту квартиру несколько минут назад. Все это время я надеялся достижения момента, когда наконец, перестать любить тебя, но...

Она вернула ему платок. На этот раз их касание пальцев было случайным.

- Я попрошу маму пойти погулять. Когда мы случайно встретимся с Филиппом. Что придет друге?

- Ему тоже не мешала бы прогулка.

- Твоя мать знает правду?

'Конечно нет. Она думает, что я был в Париже во время войны. От моего отца она узнала, что лучше не задавать слишком много вопросов".

Джинетт вышла в холл и обратилась к матери через закрытую дверь задней комнаты. - Пожалуйста, не могла бы она ненадолго оставить ее в квартире? Все нормально, нет. Пожалуйста, мама. Я объясню позже. Ее голос дрожал, и она вцепилась в униформу своей медсестры.

Оуэн тихо сказал Андре. Он будет ждать в машине.

Когда они оба ушли, она отвела Оуэна к его сыну.

Он был подозрительным, своими светлыми наблюдениями, но угольно-черными глазами его матери, которые светлели, когда они входили в комнату. Оуэн опустился на колени и поднял его, прижав к себе. Он обнаружил тепло ребенка на своей груди и собственные слезы, катящиеся по его лицу. Он осторожно пожаловался на маленького мальчика к индивидуальной подбородку. Ничто не прибыло к этому моменту. Волосы его сына, словно шелк, касались его лица.

Джинетт рыдала позади него, расхаживая назад и вперед по комнате.

- Что ты собираешься с ним делать, Оуэн? Он для меня самое дорогое. Пожалуйста, Оуэн, я сделаю все, что угодно. Не бери его, Оуэн. Не берите его. Прости, я был не прав, я...

Оуэн сел в кресло, неуверенно держатель ребенка.

'Я не знаю. Я понятия не имею. Мне надо подумать. Что мы можем сделать? Британские власти преследуют вас. Не знаменитай, ты немецкий шпион. Мы не можем делать вид, что ничего не произошло. '

- Может быть, они поймают, Оуэн.

Его сын покинул его лицо, шевеля портовыми пальчиками.

Он смеялся. - Я очень в этом сомневаюсь. Вы знаете, что они делают с немецкими шпионами? Их вешают. Даже раскаявшихся. Мы не можем вернуться в Англию и думать, что все уладится. Я едва могу здесь жить, как будто ничего не случилось. Нам нужно будет что-то придумать. Я до сих пор не знаю, чем хочу заниматься, если честно. Я не знаю, что я хочу, чтобы с нами случилось.

Она подошла и опустилась на колени в креслах. Младенец смотрел в лицо своему отцу, его угольно-черные глаза бегали по сторонам, всматриваясь в каждую черточку. Ее рука погладила его, и на какое-то время все стало тихо имят безежно. Оуэн был полностью очарован ребенком.

Спокойствие нарушил стук в дверь.

Она подтянулась. - Это будет моя мать. Я прошу ее ненадолго съездить к сестре, чтобы мы могли побыть наедине подольше".

Теперь ему было легко баюкать сына. К его мнению, это относится. Малыш продолжал смотреть в глаза, и Оуэн был, что тот улыбается ему. Он ухмыльнулся в ответ.

Он мог слышать, как она отпирает дверь, а оттуда хриплый мужской голос, говорящий: "Жинетт Тропп?"

После этого его память была размыта безвозвратно.

Шум был, конечно. Не слишком громко, потому что позже он понял, что пистолет, должно быть, был приставлен прямо к ее телу, но это был резкий звук, эхомнесшийся по маленькой квартире. За почти этим же разом возникает звук чего-то тяжело падающего, а затем значительно более громкий и четкий выстрел.

На лестнице поднялась суматоха, и он услышал, как Андре что-то кричит. Из холла послышался долгий стон, который не пропадал. Он застыл в кресле, улыбка ребенка теперь широкая и сопровождалась дружелюбным бульканьем. Его маленькие ручки тянулись.

Когда он оказался в холле, младенец был у него на руках.

Андре стоял на коленях рядом с ней, его руки были в крови. Его лицо было серым, глаза широко открыты, но бегают по сторонам, с трудом фокусируясь. Ее голова бешено моталась со стороны в сторону.

Андре подавляет остановку крови, текущую из ран на животе, но темно-красное пятно быстро расползается по ее груди.

- Поговори с ней, Оуэн, скажи ей, что произошло.

Соседи собрались у открытой двери. "Скорая помощь!" - закричал Андре. - Вызовите скорую и врача!

Оуэн взял ее руку, которая была как лед. Дыхание было медленным и очень шумным. Она изо всех сил успокаивает.

- Скажи ей, Оуэн. Покажи ей ребенка. Сделай что-нибудь.

Он прижал Филиппа ближе к ней. Очень медленно она потянулась к нему. Когда краска полностью сошла с ее лица, ее черные глаза еще больше выделялись на белом фоне кожи. Улыбка начала появления на ее лице, а затем замерла, когда из степени ее души вырвался камень, и ее тело, гладко, медленно погружалось в себя.

Андре встал, вся в крови.

- Она ушла, Оуэн. Она ушла.

ооо000ооо

Андре изо всех сил толкал маленький "пежо", пока они ездили на север. После выезда из Страсбурга они добились хороших результатов. Огница теперь гасли их позади, дорога впереди темнела и лишь изредка преодолевалась пролетающими огнеми армейских конвоев. Он не был уверен в самолете Оуэна, но попал, что им нужно срочно покинуть Страсбург.

Оуэн сгорбился на заднем сиденье, его сын крепко спал у него на руках.

- Ты уверен, что это был он, Андре?

- Я говорил тебе, Оуэн. Я не уверен, но я думаю, что это было. Я сидел на переднем сиденье машины и ждал тебя за большим углом, когда передо мной был убит серебристо-серый "Рено". Я ничего не думал об этом. Я предлагаю отдохнуть, если честно. Крупный мужчина вышел из машины и прошел мимо этого. Я был немного встревожен им, я не знаю, почему. Примерно через что-то щелкнуло у меня в голове, и я прибыл, как следует рассмотреть "Рено". У него были очень широкие подножки. Я уверен, что это было похоже на машину, которая отвезла нас в катастрофу, чтобы увидеть Ланге. И тут я понял, кто этот человек. Эмиль, человек, который водил Renault в загадке и обратно. Вы помните человека, чью семью пытало гестапо? Он тоже был в берете, как когда вез нас в опасности. Поэтому я сбежал обратно в многоквартирный дом. Как только я вошел, я услышал два выстрела, точно два. Когда я побежал вверх по лестнице, я столкнулся с ним, бегущим вниз. Он оттолкнул меня от дороги. Что еще я могу сказать? Месть - наша новая религия.

ооо000ооо

Эдгар прибыл через два часа после того, как туда доставили тело Жинетт Тропе. Он ожидал найти живого человека, а не труп.

Он выбрал ее по имени на приеме, и явно расстроенная надзирательница провела его в боковой комнате. - Вы здесь в связи с ее смертью? Как вышло, что новости распространялись так быстро?

Эдгар, похоже, выглядел потрясающим; матрона была очень понимающей. Он показал впечатляющую стопку документов, которые он получил из британского посольства в Париже, и разъяснил, что она выполняла какую-то работу для британцев во время войны ("Вы понимаете, она была в Дюнкерке"). Он приехал в Страсбург, чтобы поблагодарить ее лично.

Надзирательница со слезами на глазах у наблюдателя, что произошло. - Дважды выстрелил. Мы думали, что это повсеместно встречается с уходом немцев. Репрессалии, конечно, были, но зачем стрелять в медсестру? Полиция понятия не имеет, кто это был. И она была такой хорошей медсестрой. До войны она была холодным человеком, если быть честным с вами, сэр, а не из тех, кого можно было бы согреть. Но когда она вернулась из Парижа, она была намного лучше. Может быть, материнство изменило ее. Я понятия не имел, что она была в Дюнкерке. Так много людей сделали на войне то, что они не рассматривали".

Эдгар указал, может ли он увидеть тело, и его отвезли в морг. Выяснилось, что он абсолютно не страдает от длительного ожидания, тем более, что он страдает, что его присутствие отмечается при упоминании особого внимания ("Если вы не против обнаружены, сэр, полиция может захотеть поговорить с вами, когда они приедут... вы могли бы назвать свое имя") . Он хотел быть абсолютно уверенным, что это была женщина, которую он сначала сказал, как Натали Мерсье.

Комната, где лежало тело, была узкой, с небольшим потолком и темной, если не считать лампы, висевшей прямо над телом. Он не ожидал, что ее голова будет обнажена, поэтому, как только он вошел, он точно, что это она. Покрывало было собрано на ее груди, и край раны был едва виден, ее кожа теперь стала мраморно-белой и блестела в ярком свете.

Понятия не было, что произошло, и у него возникла проблема с сообщением того, что произошло. Виновен ли Оуэн в ее смерти? Что бы он сделал, если бы он добрался до первого?

В окно, отделявшееся помещение от частей морга, постучали. Матрона выглядела заинтересованной. По пути вниз она показала, что это крайне ненормально и на самом деле у вас нет регистрации...

Он поднял руку. Одна минута. Спасибо.

Он думал о последних четырех чертах и своей роли в предпочтениях женщин, чье тело теперь опирается на перед ним. Он думал о жизни, спасенных благодаря ее невольной помощи. Он думал о ее муже и о том, что с ним будет.

Снова стук в окно. Я иду.

Эдгар повернулся, чтобы в последний раз слушатель на тело. Он покачал головой и опускался. - Ты был лучшим из наших шпионов, - пробормотал он, - и даже не понял этого.

Спустя несколько минут Эдгар уже вернулся в Париж, чувствуя огромное облегчение. То, что возникла серьезная проблема, исчезло. Результат был неприятным, но, по всей видимости, все процессы развивались значительно, значительно хуже.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

последствия

Менее чем через час после того, как Оуэн Куинн должен был навестить капитана Джона Арчибальда в тот декабрьский день 1944 года, появился один из людей Эдгара и достиг предела, был ли Оуэн Куинн в доме. Он протиснулся мимо миссис Арчибальд, но к тому времени, когда он вошел в спальню, Арчибальд спрятал под своим телом записную книжку, в которой было имя Георга Ланге.

Капитан Арчибальд притворился спящим, и мужчине пришлось уйти. Позднее той же ночью Арчибальду удалось вступить в должность и сжечь блокнот в огне.

Его состояние значительно ухудшилось в Новом году, и всевластие, что было облегчением, когда он умер в марте 1945 года.

Они использовали слово "мирный", чтобы описать его кончину, как было принято, но Айрис Арчибальд описала бы это совсем иначе.

Он часто был взволнован и обычно проповедовал боль, но не мог решить.

В последние несколько недель он часто спрашивал ее, выходил ли Оуэн Куинн на связь, и ей всегда наблюдалось качание головы.

За день до своей смерти он сказал, что хочет продиктовать письмо, которое читатель использует фразу "Мой дорогой Оуэн..."

После этих слов он заснул и больше не проснулся.

Его краткий некролог в The Times был сосредоточен на его ролике в Ютландской битве в 1916 году. Было сделано краткое упоминание о том, как он отложился на приход, чтобы продолжить работу в Королевском флоте во время записи войны в том, что они назвали "административной том должностью". .

ооо000ооо

После задержания в январе 1944 года адмирал Вильгельм Канарис содержится под стражей СС в Берлине.

В 1945 году его доставили в концлагерь Флоссенбюрг в Баварии, недалеко от кварталой границы. Его продолжали пытать до утра 9 апреля 1945 года, когда вместе со своим бывшим заместителем генерал-майором Гансом Остером и некоторыми из заговорщиков по заговору о бомбах 20 июля его раздели догола и втащили во двор, где они медленно повесили СС.

Концлагерь Флоссенбюрг был освобожден американцами всего через две недели.

Два офицера СС, ответственные за задержание и казнь Канариса во Флоссенбюрге, Отто Торбек и Вальтер Хуппенкотен, так и не были наказаны немецкими структурами после войны.

ооо000ооо

Арнольд Вермёлен был в восторге, когда самолёт пролетал несколько миль серебряного моря, и он смог разглядеть в портовой линии материковой Европы. Через пять лет он скоро будет дома.

В общем, Арнольд Вермёлен не мог пожаловаться на то, как с ним обошлись.

выбор, что в апреле 1941 года он думал, что его вот-вот казнят, все, что с тех пор было бонусом. Прежде всего, он ощущает ароматическое облегчение. В любом случае, он никогда не думал, что ему предположительно станет шпионом. Похоже, англичане это поняли. Честно говоря, он стал нервным срывом. Он стал жертвой войны. Со временем люди это поймают. Но как только он прошел допрос и оказался зараженным агентом, жить стало легко. Ему больше не нужно было думать о том, что его поймали, потому что он уже был пойман. У него не было проблем с предательством Сороки, потому что, если быть откровенным, она ему никогда не нравилась. Она всегда была снисходительна, обращаясь с ним так, как будто он ниже ее, что, вероятно, так и было.

Так что в целом он был счастлив подыграть британцам. После того, как они сделали его действующим агентом, они всегда относились к нему должным образом. Он никогда не имел дело с высоким англичанином, и это было облегчением. Связь с Сорокой была прерывистой, но он делал все, что против него.

Он начал задаваться вопросом, что исход в конце войны, и не раз спрашивал об этом своих кураторов. Было понятно, что его копии вернутся в Бельгию, но тамошним графика будет сказано, каким образом он был сотрудничающим. Может быть, шесть месяцев у беременной, точно не больше.

Жизнь немного изменилась в конце апреля 1944 года. Больше он Сороку не видел. Они перевезли его из конспиративной квартиры в Актоне куда-то в Северный селен. Они сказали ему, что это не тюрьма. Нисколько. Но дом, в котором его держали, находится на запертой территории, а сам дом был заперт и охранялся. Вскоре после этого он услышал о Дне Д, и тогда это был просто вопрос времени, когда все закончится. Союзные войска прибыли в Бельгию в сентябре, и он не был уверен, как он к этому относился. Не облегчение, но и не ощущение. Он просто хотел, чтобы это было окончено. Чтобы вернуться к своей прежней, своей квартире, своему записям и знакомому окружению жизни.

После Дня Победы в мае 1945 года его перевезли в дом где-то в Англии. Он понятия не имел, где это было. По их словам, он готовился к отправке обратно в Бельгию. Он начал волноваться, но ведь это было в его характере.

Он слышал ужасные вещи по радио. В прошлом бельгийские власти казнили шестнадцать бельгийских граждан за участие в пытках Все шестнадцать были ранены в спину. Он не может выбросить образ из головы.

В середине мая снова появился высокий англичанин. - Ты идешь домой, - сказал он ему. "Завтра". Он выбрал англичанина, были ли ему даны все эти заверения - о том, что с ним будут хорошо обращаться, всего шести месяцев в семье и т.д. д. - возможно, если он их в письменном виде. Англичанин выбросился и ушел. Арнольд был уверен, что согласен.

Он снова увидел его на следующее утро, когда тот прибыл на отдаленный аэродром. Он снова определил, есть ли у него письменные заверения, и тот только увеличил и похлопал себя по карману пальто. Там был всего один самолет, никаких опознавательных знаков Королевских ВВС, почему он мог судить, и вокруг них почти ничего не было. Сначала в самолете сел высокий англичанин, а также двое его охранников.

И теперь самолет заболел, на самом деле раньше, чем он ожидал. Он думал, что пройдет еще несколько минут, прежде чем они прибудут в Брюссель, но он никогда раньше не летал, так что не был уверен. Самолет начал развиваться еще до того, как достиг предела, и, как предполагается, приземлялся почти в пределах грани. Он снова зря волновался. Он понял, что был бесхитростным. Что он знал о путешествиях по воздуху? Когда самолет приземлился, вокруг них была только сельская местность, никаких признаков чего-либо еще. Он не волновался, просто растерялся. Возможно, они использовали небольшой аэропорт, а не главный, и в этом был смысл. Главное, он был дома. Снова вестест.

После этого все было слишком быстро и опасно, чтобы осознать это. Самолет подпрыгивал в направлении взлетно-посадочной полосы, а затем внезапно. Выглянув в окно, он увидел, как рядом с самолетом попал фургон. Высокий англичанин прибыл из машины и услышал короткий разговор, но не мог разобрать ни того, ни другого, даже на каком-то языке.

Потом его спустили по трапу и случайно втолкнули в заднюю часть фургона, которая была грязным и пропахшей землей. Его пол был усыпан россыпями земли и гравия. Один мужчина надел на него наручники, а другой завязал ему глаза повязкой. Он не ожидал, что его встретят цветами и бельгийским гимном, но и этого он не ожидал. Он начал волноваться. Фургон умчался. обнаружены, они выехали по пересеченной местности, уж точно не по дорогам.

Он случайно, и его грубо вытащили из-за спины и зашагали вперед. Повязку сняли. Он оценивается в большом амбаре, большом количестве солнечных лучей, пробивающихся сквозь щели в стенах и на крыше. Большая часть амбара была обуглена, и большой смысл, что в нем был пожар.

Его подвели к небольшому столику на козлах, за которыми сидели трое мужчин. Тот, что посередине, заговорил с ним по-французски. Судя по его акценту, он был французом, а не валлонцем.

- Вы Арнольд Вермёлен?

'Да сэр.'

- Вас завербовали в качестве нацистского агента в Брюсселе в мае 1940 года?

Он огляделся, его голова моталась со стороны в сторону. Если бы высокий англичанин был здесь, он смог бы объяснить. Его не было видно.

'Да сэр. Но я не думаю, что вы понимаете...

- И впоследствии действовал как нацистский агент в Англии?

Если бы двое мужчин не были по обе стороны от него, он бы уже рухнул. Его не было в Европе. Эти люди были французами. Ему было трудно подобрать слова для ответа.

"Произошло ужасное недоразумение. Видите ли, я сотрудничал с англичанами. Я обещаю тебе. Они даже сказали...

- Вы когда-нибудь действовали как нацистский агент в Англии? Мужчина слева теперь говорил, повторяя вопрос своего коллеги.

- Да, на время... но только как...

- Тебе что-нибудь имя говорит Сорока?

"Конечно, но я опять..."

Мужчина в середине встал.

"Ясно, что вы работали с врагом против народа Франции. Теперь вы будете страдать от последствий. Он назначается мужчиной по обе стороны от бельгийца.

Его с криком потащили по шероховатому полуамбару туда, где балка была перекинута длинная веревка, а под ней табурет. Земля вокруг того места, где стоял табурет, почернела от копоти и подпалин. Другой мужчина подошел и предложил связать его ноги вместе, но тот ответил. Один мужчина сильно ударил его коленом в пах, и Вермёлен рухнул на землю, согнувшись в агонии.

Его ноги были покрыты вместе, а в рот была засунута промасленная тряпка. Двое охранников подняли его и потащили на табурет.

Повязка на глаза, подумал он. Почему они не могут завязать мне глаза?

Вкус во рту был неописуемый, и он цветок, как его начинает ржать.

Похоже, они не торопились завязывать петлю на его шейном, осторожно измеряя его в необходимом положении, когда они сорвали воротник с его рубашкой, чтобы толстая веревка соприкасалась с его плотью.

Он заметил две вещи прямо перед тем, как табуретку отшвырнули ногой. Во-первых, сколько источников света просачивалось в игрушечном сарае. И обладал высоким видом англичанина, вырисовывающегося в открытой двери амбара, его длинная тень отбрасывалась почти до табурета, на котором он стоял. Он поможет ему сейчас.

Когда табуретку, наконец, отшвырнули, прошло не меньше двадцати секунд, чем прежде он начал терять сознание. И за это время он был уверен, что амбар сгорел.

Последним звуком, который он услышал, были крики детей.

ооо000ооо

Немецкий агент, известный как Коньяк, постоянно передвигался по Англии в течение добрых восемнадцати месяцев после войны, часто меняя личность и внешность.

Он подумал вернуться в Германию, но понял, что в Англии, вероятно, безопаснее.

К 1949 году он весьма комфортно освоился в своей принадлежности к представителям беженца, что представительницам прекрасного пола удается пустить некоторых представителей.

Он родился во время войны в Дербишире и стал отчимом двух ее маленьких детей. Это был счастливый брак, хотя и его жена, и приемные дети знали, что нельзя обсуждать войну или его жизнь. Они знали, что это было слишком болезненно для него. Он сказал им, что немцы сделали ужасные вещи с его семьей.

Всякий раз, когда он читал, что британцы поймали каждого агента, посланного абвером в опасности, это вызвало у него тихое веселье и восстание. Вспомнить свою историю. Он старался не слишком много думать о прошлом, потому что его было слишком много. Но время от времени он задавался вопросом, что стало с красивой француженкой, за которой он следил во время войны.

Его жена умерла в 1959 году, но он продолжал работать клерком по оплате труда на рабочем машиностроительном заводе, стоя рядом с детьми и очень сблизился с их детьми, своими внуками.

Он ослабил бдительность только один раз. Когда он умирал в 1974 году, его пасынок, с предметами он был особенно близок, определен, не хочет ли он что-нибудь сделать, пока не стало слишком поздно. Он ответил: "Еще раз увидеть Германию". Его приемный сын выглядел сбитым с толку, но понял, что это большая доза морфия, которую я чувствую.

Коньяк всегда выглядит на параде в честь Дня памяти у достатка городской кенотафа. Было бы грубо не сделать этого, и он очень хотел приспособиться, а не привлекать к себе внимание. Но он позаботился о том, чтобы остаться на краю церемонии. частью этого, но также и станет. Там, но не там. Он привык к этому. Так он прожил свою жизнь с 1939 года.

Когда он умер, местное отделение Британского легиона возложило его на могилу венок.

ооо000ооо

Весь февраль 1945 года Георг Ланге вел себя как чувственный, совершенно убежденный, что его обманули и что его будут судить как преступника. Однако в конце месяца один из французов, стоявших, вернулся в противо его камеру и сказал ему, что его информация о Жинетт Троппе была верной. Он был там, чтобы показать, что он соблюдает свою часть закрытия. Не веря своим глазам, Ланге наблюдал, как француз достал фальшивые документы и сжег их у него на глазах.

Прежде чем уйти, Гастон пожал руку Ланге. Георгу было трудно в это попасть, и он решил, что лучше всего охватывать это как к дурному сну и забыть. Он решил никогда об этом не упоминать. Кто ему вообще поверит?

Георг Ланге был освобожден как военнопленный в начале 1945 года и вернулся в Майнц, чтобы воссоединиться с Хельгой, Шарлоттой и Марией.

Он предполагает, что оказывается в юридическую профессию, но его несколько недель размышлений о том, что, как он подсчитал, накопилась его неминуемая смерть, результаты на него повлияли. Он выучился на учителя и специализировался на работе со слепыми детьми.

Однажды летом в начале 1960-х он и его жена попробовали несколько дней отпуска в Эльзасе, и когда они направились в Страсбурге, он подумал о том, чтобы найти имя Тропе в телефонном справочнике. Чисто из любопытства он бы не стал с ней связываться. Но он одумался. Некоторые вещи лучше оставить как есть.

Георг Ланге умер в Майнце в 1988 году.

ооо000ооо

После того, как он помог Оуэну, Андре Кёльн вернулся в Париж.

Концлагеря по всей Европе освободились, и немногие выжившие французы начали медленно возвращаться, но это была не более чем жалкая струйка. Андре никогда не питал иллюзий, что его жена или сын выжили, он знал, что это не было даже отдаленной надеждой, за которую он мог цепляться. Это произошло, но не произошло. Оба его родитель, его брат, его сестра и ее семья, и все его дяди и тети и их дети. Вернулись один или два друга, двоюродный брат его жены, пережил марш смерти, и несколько знакомых, но, по сути, он был один. Он знал, что он не одинок в своем одиночестве. Из семидесяти пяти тысяч депортированных из Парижа отправлено менее двух тысяч. Всего за время Холокоста было убито более восьмидесяти тысяч французских правонарушителей.

Андре не вернулся к закону. Он сосредоточился на своей журналистике, его читатели были популярны и отличались гневной страстью. он снова женился в Европе; с другом его жены в 1946 году и коллегой-журналистом в 1953 году. Обабрака не продлились более года. У него больше не было детей.

Журналистика Андре привела его к американской войне в Северной Индокитае, и именно там он был застрелен в 1959 году. Несмотря на лечение, он скончался от дохода через несколько дней. Он попросил медсестру передать ему фотографию из бумажника. Он умер, сжимая фотографию Даниэля, своего сына. Врач, присматривавший за ним в больнице, написал старший редактор и сказал, что Андре необычайно смирился со своей судьбой для человека его возраста.

Оуэн Куинн красоты на похоронах Андре в Париже. Обращаясь к прихожанам, редактор Андре сказал, что не понимает, почему он так безрассуден. "Это было почти так, как если бы у него было желание умереть". Люди качали головами. Они тоже не поняли. Только Оуэн не покачал головой. Он понял.

ооо000ооо

Оуэн Куинн вернулся в Адмиралтейство в понедельник, 5 февраля, но от него не было никаких новостей до того четверга, когда он тихо вернулся к работе, естественно, ни о чем не беспокоясь.

Когда обвинили в самовольном отсутствии, он получил его встречу с майором Эдгаром.

Это было первое указание Эдгару на то, что Куинн вернулся в Лондон. В эти выходные в Страсбурге его след затерялся. Все, что ему удалось установить, это то, что соседи видели крупного мужчину в берете, выбегавшего из квартиры с пистолетом в руках. Мужчина, который использует описание Куинна, плакал над телом своей жены. Вскоре после этого он прибыл из Австралии с выздоровлением и французом. Мать Джинетт Тропа вернулась в квартиру, когда они уходили. С тех пор она находилась в состоянии шока. Даже допустив это, Эдгар понял, что она почти ничего не знает.

Куинн, другой мужчина и ребенок уезжали на маленьком "пежо". После этого ничего. Ни знака, ни следа, ни намека. Если бы до этого подозревали, что Куинн обладал способностями, которые он продемонстрировал во Франции, подумал Эдгар, тогда из него вышел агент ЗОЕ.

Он был уверен, что больше никогда не увидит Куинна, поэтому больше всего удивился в четверг, на следующий день после того, как он сам вернулся в Лондон, чтобы объяснить, когда ему беспокоят и сказали, что Куинн объявил и хочет его видеть. Чувство, думал Эдгар, целеустремленно шагая по Уайтхоллу, определенно было взаимным.

Куинн сидел в кабинете, когда вошел Эдгар. Он встал, отсалютовал и снова сел без приглашения.

Майор Эдгар умело продемонстрировал свой гнев. Он снял кожаные перчатки и фетровую шляпу и бросил их на стол.

- Ты расскажешь мне, что случилось, Куинн?

- Мне нужно было побыть одному, сэр. Очисти мою голову, что-то в этом роде. Я понял, что должен был вернуться на работу в понедельник, что за прошу прощения и, конечно, пойму, если меня за это найдут".

- А где ты был, Куинн?

- Просто катаюсь по стране, сэр. Ходьба. Что-то в этом роде.

- Ты сделал намного лучше, Куинн. Франция для начала. Когда вы туда попали?

Куинн выглядел озадаченной. Он не был во Франции. Использование моего паспорта, сэр. С чего ты взял, что я был во Франции?

Так продолжалось до утра и до полудня. Эдгар не видел особой надежды на то, чтобы Куинн в чем-то признался. Он хорошо умеет играть невинных. Самый трудный допрос, который Эдгару проводил до этого момента, был с итальянцем, живущим в Глазго, который, как они убеждены, был шпионом и предметами он, вероятно, был. Но оказалось, что мужчина также страдал каким-то заболеванием. Он заблуждался, сказал ему психиатры. Это переносло, что он был убежден в своей невиновности, что ему не нужно было играть роль. Поиск мужчины не подтвердился в том, что он шпион, у них не было доказательств. В конце концов им пришлось отпустить его. Куинн оказался столь же разочаровывающим.

Он закурил сигарету и подождал несколько мгновений, пока табак проясняет его мысли. Чего я здесь пытаюсь добиться? Эдгар постоянно напоминает себе. Цель состоялась, чтобы не в том, чтобы сказать Куинна, и даже не в том, Сообщено, что именно произошло во Франции. Результат заключался в том, чтобы не было проблем. Никаких признаков, никакого шума. Тишина была тем, чего хотел Эдгар. Что никогда больше не слышал ни о Натали Мерсье, ни о Джеральдине Леклерк, ни о Жинетт Тропп, ни о ком бы то ни было на самом деле. Кто не знает, что произошло. Весь бизнес будет забыт.

- Твоя жена, Куинн...

- Я не видел свою жену с прошлого апреля, сэр. Я смирился с тем, что больше никогда ее не увижу. Я хочу очень оставить эту часть своей жизни позади".

Эдгар очень долго смотрел на Куинну, проверяя, верит ли он ему, и почему-то был уверен, что верит.

- Рад слышать это, Куинн. Ваша жена нацистской шпионкой не прошла. Полностью преданный, я не сомневаюсь в этом. Наша небольшая операция помогла захватить множество жизненных союзников".

Куинн сидел очень тихо и не говорил ни слова. Через французское время Эдгар любил себя неловко и уволил Куинн. Он предполагал, что начальник Куинна не предпринимает никаких действий против него за то, что он находится в самоволке.

Эдгар следил за Куинном издалека около года, но больше никогда с ним не встречался. Куинн был на вес золота. Его люди в Адмиралтействе сказали, что он был тише, чем обычно, но выглядел в целом спокойнее. "В мире с самим собой" - эта фраза часто использовалась в отношении Куинна. К 1946 году Эдгар решил, что отпустить Куинн безопасности. В начале 1946 года он был с почетом уволен из Королевского флота и выучился на учителя. Последнее, что Эдгар слышал, было то, что Куинн преподает в гимназии для мальчиков где-то на западе Лондона.

К концу 1947 года майор Эдгар перестал существовать, хотя "Эдгар" когда-либо был кроме чем-то иным, псевдонима .

Его война была долгой. Это началось в начале 1939 года, за несколько месяцев до официального объявления войны, и он даже участвовал в тайной миссии в самой Германии, которая едва не сломала его.

Он проявил себя в сфере разведки еще пару лет после войны, но холодная война показалась слишком холодной. Он не мог найти в себе силы вернуться в мир финансов, в котором работал до 1939 года, поэтому оставил Эдгара позади и ушел в розыск. У него была успешная политическая карьера, захватились его сострадание и новаторская работа в области социальных реформ. Однажды, в 1955 году, он заговорил на образовательной конференции в Лондоне и мог поклясться, что заметил Куинна, сидящего в конце зала. Потом он огляделся в поисках его, но не было никаких признаков.

В более поздние годы он часто думал о том, что случилось с Оуэном Куинном. Конечно, он мог бы узнать это достаточно легко, но какой в этом смысл? Ему нравился Куинн. Но ни разу, ни во время войны, ни после, у него не возникло ни малейшего сомнения в том, что все, что они сделали, было не вполне оправдано. Об этом не сложилась речь.

Образ Натали Мерсье, с предметами, он ассоциировался скорее с ней, чем с Джинетт Тропп, никогда не исключал его мысли. Достаточно было пройти мимо молодых красивых женщин с темными встречами на улице, чтобы вспомнить о ней. Но чаще всего она вспоминалась всякий раз, когда он думал об операции по обману и о том, что о ее роли в победе в войне по-прежнему нельзя говорить.

Однажды в 1957 году или, возможно, в 1958 году он столкнулся с доктором Кларенсом Ли в центральном вестибюле здания парламента. Его старым спарринг-партнером из ЗОЕ теперь был лорд Лей из Леоминстера, или это мог быть Лимингтон-Спа - Эдгар не мог вспомнить, хотя был уверен, что где-то в этой части страны оно начинается с буквы "Л". Его звание было получено легко засчитываемым докладом, который он написал для оценки уровня грамотности взрослых или ее отсутствия.

Теперь у Ли был сгорбленный очень тучным человеком, состарившимся раньше времени, медленно видящий шаркающего ноги из палаты лордов, в то время как Эдгар более бодрым выходил из палаты общин. Ликвидировался, увидев Эдгара, слегка наклонившегося назад, чтобы иметь возможность хорошо его видеть. За ним шел молодой человек лет двадцать не больше, несший сумку и стопку бумаги.

- Антон - мой помощник, - объяснил Ли. 'Как дела?'

Эдгар сказал, что подошли к себе хорошо, и двое мужчин молча пошли к Вестминстер-Холлу и вышли из церкви Стефан Святого, Антон Шел через несколько шагов позади них. Трость Ли эхом отдалась от кафельного пола.

Ли снова замолчал, отдышавшись, нежно держался Эдгара за локоть, когда тот медленно повернулся к нему.

'Скажи-ка. Что бы ни случилось с той француженкой, с которой мы были покрыты. Что с ней стало?

Эдгар колебался. Он не был уверен, как много Ли знает. Он нахмурился, словно не мог точно вспомнить, о ком говорила Ли.

'Ой! Ты имеешь в виду Натали... Мерсье, да? Господь знает. Она исчезла. Никогда больше о ней не слышали после июля.

Они возобновили свой медленный путь к выходу из "Святого Стефана". Ли медленно кивал головой, не уверенный, что верит Эдгару, но и не удивленный тем, что от него раскрывается правда. Другого он и не ожидал.

- Часто думал о той операции, в которой мы участвовали с тобой - и с ней. Думаю, я, вероятно, должен перед тобой извиниться, не должен был так сомневаться в этом. Она должна быть, стоила нам дивизии или двух, не так ли?

Эдгар поднял брови и голову, как будто эта мысль никогда не ходила ему в голову. Он продолжил разговор.

- И вы говорите, что она просто исчезла? Наверное, лучше так.

"Возможно", - сказал Эдгар, прежде чем пожать Ли руку и пообещать многократно пообедать.

Больше он никогда не видел Ли.

Эдгар ни разу не обсудил с женой ничего из того, что он сделал на войне. По ее мнению, все это время приходится на Дальнем Востоке, а она была оставлена одна, чтобы воспитывать детей в Дорсете. Брак по настоящему восстановился только после того, как он вышел в конце 1960-х годов.

Во время выхода на прогулку в Дорсете он каждый день совершает длительные поездки в путешествие. Он предположил, что они были в одиночестве, но иногда его жена добавляла на том, чтобы сопровождать его. Он часто стоял, просто глядя на Ла-Манш, иногда по часу за раз. Иногда его жена заметила, что его глаза наполнились слезами. Если он увидит, что она это заметила, то отмахнется от них и сделает замечание о "чертовом ветре".

Он мог видеть конец Ла-Манша, где море всегда было залито кровью. Но у его обмана было абсолютное убеждение, что, если бы не его работа и другие участники великого, он был бы пролит значительно большей кровью.

Он умер в 1979 году.

ооо000ооо


ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

июнь 1960 г.

Железнодорожный паром Дева Кента была в двадцати минутах от Дувра, когда учителю наконец удалось уложить детей и самим сесть за чашку чая. Это должен быть напряженный день.

Мистер Аткинсон, глава французского отделения, испытание. Он сидел рядом с мистером Куинном, из одного университета географии. - Я так понимаю, вы говорите по-французски, Оуэн? Ты помалкивал об этом. Мог бы тебя использовать, когда мадам Робинсон упала.

- Ну, я немного говорю. На самом деле он не использовался в течение многих лет. Я направляюсь.

- Много времени провели во Франции?

Мистер Куинн медленно отпил из облупившейся части и совета. 'Немного. Хотя это было давно.

Персонал привык к Оуэну Куинну. Тихий человек. Уважаемый. Абсолютно преданным мальчикам, компенсировал отсутствие возможности у детей. Никогда не был женат. Преподаватель первого класса. Но очень тихо. Не то чтобы недружелюбный, держался особняком. Сохраненный был слово, которое часто использовалось, чтобы описать его.

- Это было во время войны?

'Да. Я был здесь в конце.

"День Дня?"

'Что-то такое.'

- Вы были военно-морским флотом? Тогда у тебя сегодня нет шансов заболеть морской болезнью!

Куинн вежлив и вежливо плющен. Паром качало, и оказался переход прерывистым.

- Вернулся после окончания войны?

'Нет. Я думаю, нам лучше пойти и проверить мальчиков, не так ли? Никто из них не может упасть за борт.

Мистер Аткинсон, наконец, понял намек и еще раз просмотрел. Остальныеучителя закатили глаза. Эта поездка была перепланирована.

ооо000ооо

План мистера Аткинсона на день Конгрессл двух часов свободного времени во второй половине дня. Он и другой учитель Франции случился в старом городе Булони; у других может быть немного времени для себя.

Оуэн перечитал все письма накануне вечером. Их более тридцати. Они писали ему два раза в год, на Рождество и в начале летних каникул. Письма всегда содержат одну новую фотографию, новости о том, как он поживает, и благодарность за деньги, которые они получают каждый месяц. Письма всегда заканчивались без сердечного выражения благодарности за то, что Оуэн для них сделал. "Вы даже приводите себе не может, - сказали они ранее, - как вы дали нам повод снова жить".

Оуэн свернулся со своей картой и неожиданно нашел дорогу к школе. Теперь никто не бросает на него второй взгляд. Высокий молодой морской офицер пятнадцатилетней давности, слегка сгорбленным, полноватым и слегка лысеющим.

"После школы он всегда играет с друзьями в футбол в парке напротив. Иногда часами!

И действительно, группа из дюжин мальчишек пятнадцати-шестнадцати лет играла в футбол в парке через дорогу от школы. Оуэн подошел.

Даже без фотографий он бы его заметил. Дело было не столько в светлых волосах, развевающихся, сколько в том, что он бежал, по мере происходящего, так же быстро, как Оуэн в его возрасте. Это были глаза. Глаза его матери. Даже с тридцати ярдов они пылали. Как угольно-черные лужи, как он их помнил. Он украшен, как встали волосы дыбом на затылке.

В этот момент мяч побежал к нему. Оуэн подошел, чтобы поймать его. Как только он это сделал, мальчик подбежал, чтобы забрать его. Оуэн поймал его и подбросил вверх, чтобы мальчик точно поймал. Мой сын.

' Вуаля. '

- Мерси, мсье !

Какое-то мгновение, всего лишь мгновение, они смотрели друг на друга. Оуэн знал, что было бы причудливо воображать, что в этом есть какая-то связь с мальчиком. Просто любопытство. Но он может оказаться прямо в глазах и осветил общественное обращение, чем прежде всего пойти навстречу, к своим самым друзьям.

Оуэн остался еще на несколько минут. Теперь он сморгнул слезы, первый раз за пятнадцать лет, когда он плакал. Он отошел немного дальше от того места, где играли мальчики, в сторону безопасности, обеспечиваемой удлиняющейся тенью деревьев.

Он не знал, что теперь делать. Путешествие, начатое пятнадцать лет назад в Страсбурге, наконец подошло к концу.

Они с Андре ездили из Страсбурга той февральской ночью 1945 года, он не мог быть уверен, что поглощает правильно. Он понял, что вряд ли может быть так трудно найти в Англии со своим сыном. Кто поверит его рассказу? Эдгар вряд ли придет ему на помощь, как раз наоборот. Какие у него были опасности? Как он мог воспитать его в одиночку? Кто с кем его родители? Вероятно, все относились бы к нему как к жертве. Буквально кризисий. Подумав об этом, он понял, что его сын, вероятно, будет отдан под опеку. Еще один военный сирота.

Они поругались в машине. Оуэн рассказал Андре план, который формировался у него в голове. - Он твой сын, - добавил Андре. - Вы не можете бросить его.

Оуэн сказал Андре, что самое главное, что он может дать своему сыну, - это шанс на нормальную жизнь, и он знает, где он может его получить.

Последние пятнадцать лет он надеялся, что принял правильное решение. Теперь он был уверен, что так оно и было.

Он ходил по полу, все еще повышался в безопасности в тени высоких деревьев под вечерним солнцем. Он знал, что фигура одинокая, и не хотел привлекать к себе внимание. В основном он чувствовал облегчение. Его сын был внешне здоров и счастлив. Но когда он наблюдал, как он играет со своими друзьями, он не мог не вспомнить о себе в том возрасте. Та же комплектация, тот же самый поворот и даже его любимая позиция на правом фланце.

Но он также думал о том, как блуждал его разум, когда он был в этом возрасте, возвращаясь после игры в футбол или крикет. Он проходил мимо семей, прогуливающихся по парку, и длилось, что это было часто. Это все, что он хотел тогда, не более чем красивая жена и пара детей.

Будь осторожен с желанием.

Через несколько минут Оуэн заметил, что к краю поля медленно движется пара: Франсуаза и Люсьен. Естественно, они выглядели значительно старше, чем когда он впервые встретил их в 1944 году, сломленных и совершенно одиноких в своем доме недалеко от Булони. Люсьен ходил, хотя и с помощью палки.

Они пришли за сыном. Они звали его, чтобы он пришел и присоединился к ним.

- Филипп!

ооо000ооо


Лучшие из наших шпионов


Примечание автора

Хотя "Лучший из наших шпионов " - художественное произведение, многие из описанных в нем событий и некоторые персонажи основаны на редких фактах.

В основе книги - вторжение союзников в северную Европу, начавшееся 6 июня 1944 года, в день "Д". Битва за Нормандию в конечном итоге была успешной, но на начальном этапе все пошло не по плану. Несмотря на превосходство на флоте и многие другие преимущества, союзным армейским собранием было гораздо больше времени, чтобы вырваться из Нормандии, чем предполагалось первоначальным размером размера.

Вряд ли можно сомневаться в том, что история сложилась бы совсем по-другому, если бы немцы не разделили силы на севере Франции между Па-де-Кале (где базировалась их превосходящая 15-я армия и большая часть их танковых дивизий) и Нормандией (где располагалась 7-я армия). основанный на). Это произошло в особенности благодаря особенностям использования соединения по обману, объединению как операция "Стойкость". Подробности операции "Стойкость" появилась только через много лет после войны, поэтому в книге она никогда не упоминается по имени.

Нет сомнений в том, что операция "Стойкость" его убедила Гитлера и многих генералов в том, что основные десанты союзников будут высажены к северо-востоку от Нормандии, в Па-де-Кале. Обман был достаточно изощренным, чтобы обманывать немцев в течение нескольких недель после дня "Д", тем самым задерживая отправку подкреплений из Па-де-Кале в Нормандию. К тому времени, когда они поняли, что высадки в Па-де-Кале никогда не будет, было уже слишком поздно. Возможно, это был решающий фактор, в конечном счете определивший победу союза в Европе.

"Стойкость" была увлекательной операцией, и в ней было много аспектов, в том числе создание "фиктивной" армии под названием FUSAG (Первая группа армий США), по-видимому, базировавшейся на юго-западе Англии (и упоминаемой в главе 21), количество с использованием надувных цистерн и намеренное введение в заблуждение радиообмена. Возможно, наиболее эффективным аспектом "Стойкости" было использование агентов, посланных в Великобританию немцами, которые использовали союзные конструкции в двойных агентах, чтобы отправить немцам ложную информацию. Возможно, самым известным из них был испанец по имени Хуан Пухоль, известный как агент Гарбо.

Совали Лондонский центр приема в Королевской патриотической школе Виктории в Уондсворте, Комитет двойного креста, SOE (руководитель специальных операций), Лондонский контрольный отдел и COSSAC. F-секция SOE прибыла в оккупированную Францию около 470 агентов, многие из которых были доставлены самолетами Lysanders из 161-й эскадрильи RAF. Все передачи BBC 5 и 6 июня и ранее цитируются точно. HMS Gloucester был затоплен 22 мая 1941 года во время заката за Крит.

Ни больница в Калькотт-Грейндж, ни Линкольн-Хаус, где работали Оуэн Куинн, не являются реальными местами, хотя Дьюк-стрит в Сент-Джеймс была сосредоточена вокруг организаций, находящихся с Днем Д. "Свободная Франция" базировалась на Дюк-стрит, а штаб-квартира КОССАК располагалась за углом на Сент-Джеймс-сквер. Таверна Шашки все еще находится на Дюк-стрит, а ресторан Geales в Notting Hill Gate, где Оуэн и Натали обедали в главе 15, также существует по сей день.

Нацистский концлагерь Нацвейлер в горах Вогезы, о том, что в Индии 29, действительно растительно. Известный под своим полным именем Нацвейлер Штрутхоф, это был единственный концлагерь на территории Франции. Его основной целью была работа с политзаключенными и бойцами сопротивления (там было убито несколько агентов ЗОЕ). Однако еврейские соглашения доставили туда из концентрационных лагерей на производстве, чтобы в газовых камерах их тела можно было перевезти в близлежащий Страсбургский университет. Затем их группы были использованы Августом Хёртом для расовых экспериментов.

Немецкий агент Коньяк вымышлен. Долгое время считалось, что на протяжении Второй мировой войны ни один нацистский агент не бежал из-под стражи. Однако в 2006 году Управление государственных архивов в Лондоне опубликовало документы, в ходе которых было выявлено, что обнаружение абвера по настоящему Вильгельму Мёрц действовало в Великобритании на протяжении всей войны и избежало ареста. Коньяк основан на Мерце. FTP - Francs-Tireurs et Partisans - была одной из самых активных групп французского сопротивления. Подробности обращения и судьбы парижских судов, возникших по фактам.

Многие немецкие персонажи действительно живут в реальной жизни. Адмирал Вильгельм Канарис был главой абвера до начала 1944 года. Его оппозиция Гитлеру и его растущие антинацистские данные, запасы с контактами с союзной разведкой, теперь хорошо обнаружены. Неизвестно, в какой степени он знал, что немцев обманывают, полагая, что Па-де-Кале был завершен пунктом назначения союзников. Ясно то, что он и многие другие немецкие вооруженные силы (включая тех, кто участвовал в заговоре с бомбой "Валькирия" в начале 1944 года) приговорен до дня "Д" осознали, что Германия потерпела поражение, и, как предполагается, признали, что война в Германии. чтобы закончить как можно скорее. Обстоятельства его казни вместе с его заместителем, генерал-майором Гансом Остером, точны. Офицер абвера Георг Ланге - вымышленный персонаж.

Помимо основных признаков, выявленных в скользкой местности, ни один из других признаков не встречается в реальной жизни. Любая связь между широким кругом лиц и людьми, которые имели место в реальной жизни, конечно же, чистота случайна.

Реальные события вокруг дня "Д", операции "Стойкость", оккупации и освобождения Франции и оппозиции Гитлеру всегда будут драматичнее любого художественного произведения. Тем не менее, я считаю, что "лучший из наших шпионов " каким-то скромным образом проливает заслуженный свет на явный блеск и коварство операции по обману, сыгравшей важную роль, но до сих пор недооцененную роль в освобождении, оккупированных нацистами в Европе.

Алекс Герлис

Лондон ,

октябрь 2012 г.


Оглавление

Глава Один

Глава вторая

Вне зависимости от содержания

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырехнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцать

Глава двадцать первая

Глава вторая двадцать

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцатьдевятая

Глава основания

Первая

Автор оригинала

третья

Глава четвертая

наследница пятая

Глава наследственная

Глава происхождения седьмая

Глава восьмая

Примечание автора