# Дни позора (Дни позора — 1)

Гарри Тертледав

Гарри Тертледав


Дни позора


(Дни позора — 1)


Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия являются либо продуктом воображения автора, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, деловыми заведениями, событиями или локациями является полностью случайным.


Я


СЕРЫМ, моросящим утром в первую неделю марта 1941 года перед большими железными воротами Императорского военно-морского колледжа в Токио остановился автомобиль. Вышедший на свободу молодой командир был невысоким даже по японским стандартам - в нем не могло быть больше пяти футов трех дюймов - и таким худым, что он едва переваливал за стофунтовую отметку. Тем не менее, двое ведущих моряков, несших караульную службу у ворот (оба они были выше его на полголовы), вытянулись по стойке смирно при его приближении.


“Ваши документы, сэр, пожалуйста”. Старший часовой перекинул винтовку так, чтобы можно было взять их в правую руку.


Часовой изучил их, кивнул и вернул. “Спасибо, сэр. Все в порядке”. Он повернулся к своему товарищу. “Откройте ворота для командира Генды”.


“Хай”, сказал второй матрос и сделал.


Генда поспешил в восточное крыло колледжа персонала. Он спешил повсюду, куда бы ни шел; он буквально кипел энергией. Однажды он чуть не поскользнулся на мокром тротуаре, но удержался. Моросящего дождя было недостаточно, чтобы смыть городскую сажу с красных кирпичей здания. Ничего, кроме пескоструйной обработки, не было бы.


Прямо за дверью в восточное крыло сидел старшина с бортовым журналом. Генда снова предъявил свои бумаги. Старшина просмотрел их. Коммандер Генда к адмиралу Ямамото, записал он в журнале и, взглянув на часы на стене напротив него, определил время. “Пожалуйста, зарегистрируйтесь, коммандер”, - сказал он, предлагая Генде ручку.


“Да, да”. Генда всегда был нетерпим к формальностям и бумажной волоките. Он нацарапал свое имя, затем почти побежал по коридору, пока не добрался до лестницы. Несмотря на свой маленький рост, он поднялся по лестнице на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Он не запыхался, когда вышел; может быть, он и маленький, но в хорошей форме.


Разговаривавший по телефону капитан с любопытством посмотрел на него, когда он проходил мимо открытой двери офицерского кабинета. Генда не встретился взглядом с другим человеком и даже не заметил его взгляда. Вся энергия командира была сосредоточена на предстоящей встрече.


Он постучал в дверь. “Войдите”. Голос адмирала Ямамото был глубоким и хриплым.


Сердце Генды бешено колотилось. Он отдал честь главнокомандующему Объединенным флотом Японии. Исороку Ямамото ответил на любезность. Он был не выше Генды, но на этом физическое сходство между двумя мужчинами заканчивалось. Ямамото был широкоплеч и с бочкообразной грудью: тело борца, созданное для схватки с врагом. Его седые волосы были коротко подстрижены над широким жестким лицом. Он потерял первые два пальца на левой руке в битве с русскими при Цусиме в 1905 году, через год после рождения Генды.


После того, как он указал Генде на стул, он спросил: “Ну, командир, что у тебя на уме?” Он был таким же расточителем времени, как и сам Генда.


Генда облизал губы. Ямамото мог быть - и часто стремился быть - устрашающим. Но молодой человек задал вопрос, за которым пришел: “Сэр, если начнется война против Соединенных Штатов, что вы думаете о наших шансах?”


Ямамото не колебался. “Я надеюсь, что эта война не начнется. Если мне скажут сражаться, невзирая на последствия, я буду буйствовать первые шесть месяцев или год, но на второй или третий год у меня совершенно не будет уверенности. Я надеюсь, что мы сможем попытаться избежать японо-американской войны”.


“Вы говорите это, несмотря на удар, который мы планировали нанести по Перл-Харбору?” Спросил Генда. Он был вовлечен в подготовку этого удара с самого начала.


Адмирал Ямамото тяжело кивнул. “Да. Если мы добьемся успеха там, атака выиграет нам время. Может быть, это даст нам достаточно денег, чтобы захватить Филиппины, Голландскую Ост-Индию и Малайю и сформировать оборонительный периметр, чтобы мы могли удержать то, что завоевали. Может быть. Я сам в это не верю, но может быть ”.


“Если Соединенные Штаты все еще могут использовать передовую базу на Гавайях, для нас все становится сложнее”, - заметил Генда. Его густые выразительные брови поползли вверх, когда он говорил.


“Гораздо сложнее”, - согласился Ямамото.


“Ну, тогда, ” сказал Генда, “ почему мы ограничиваемся воздушным ударом по Перл-Харбору? Американцы восстановятся, а затем нанесут по нам ответный удар”.


Ямамото снова кивнул. “Каждое слово из этого правда. Это один из аргументов, которые я использовал против операции. Если между Японией и Соединенными Штатами начнутся военные действия, нам будет недостаточно захватить Гуам и Филиппины, или даже Гавайи и Сан-Франциско. Интересно, уверены ли наши политики в конечном результате и готовы ли они пойти на необходимые жертвы ”.


Это зашло дальше, чем хотел коммандер Генда. Он сказал: “Можем мы вернуться к обсуждению проблемы Гавайев?” Улыбка Ямамото была почти снисходительной. Он махнул Генде, чтобы тот продолжал. Молодой человек сказал: “Мы должны продолжить наш удар по Перл-Харбору высадкой десанта. Если Гавайи будут оккупированы, Америка потеряет свою лучшую базу. Если мы вообще предпримем эту атаку, нам лучше сделать ее решающей ”.


Ямамото сидел и размышлял. Его лицо ничего не выражало. Он был выдающимся игроком в бридж и покер. Генда мог понять почему. “Что ж, коммандер, никто никогда не обвинит вас в том, что вы мыслите мелочно”, - сказал наконец Ямамото. “Скажите мне, вы обсуждали это предложение с контр-адмиралом Ониси?”


Это был именно тот вопрос, который Генда не хотел бы задавать. “Да, сэр, задавал”, - ответил он с несчастным видом.


“И его точка зрения такова...?”


“Он считает, что с нашими нынешними силами мы не можем перейти в наступление как в восточных, так и в южных районах”, - сказал Генда еще более несчастным тоном.


“Контр-адмирал Ониси - офицер авиации”, - сказал Ямамото. “Он также очень энергичный, решительный человек. Если он не верит, что это можно сделать, его мнение имеет значительный вес. Как вы реагируете на его возражения?”


“Говоря, что половинчатые меры не помогут против Соединенных Штатов, сэр”, - ответил Генда. “Если мы нанесем удар, который просто приведет врага в ярость, какая в этом польза? На мой взгляд, меньше, чем ничего. Если мы нанесем удар, мы должны вонзить меч в цель по самую рукоять. Пусть американцы беспокоятся о защите своего западного побережья. Если они потеряют Гавайи, им даже в голову не придет нанести нам удар ”.


И снова адмирал Ямамото ничем не показал, о чем он думал. Он спросил: “Как вы думаете, сколько людей нам понадобится, чтобы подчинить Гавайи после авиаудара?”


“Если все пойдет хорошо, к тому времени они должны будут пасть ниц”, - сказал Генда. “Одной дивизии должно быть достаточно - десять или пятнадцать тысяч человек”.


“Нет”. Теперь Ямамото покачал головой. Его глаза сердито сверкнули. Генда понял, что он что-то упустил. Ямамото разъяснил это для него: “Американцы держат две пехотные дивизии на Оаху. Даже при превосходстве в воздухе одной нашей было бы недостаточно, чтобы уничтожить их. Если это предприятие должно быть предпринято, оно не должно потерпеть неудачу. В этом вы абсолютно правы ”.


Генда не знал, радоваться ему или опасаться. Военно-морской флот мог бы собрать людей численностью в дивизию из своих собственных ресурсов. Для сил такого размера, о котором говорил Ямамото… “Будет ли армия сотрудничать с нами, сэр? Их взоры устремлены на Китай, а на юге - на Филиппины и Голландскую Ост-Индию. И им никогда не нравится придумывать что-то новое”. Он говорил с презрением, присущим морякам, которые всю жизнь служили в ВМС, по отношению к штурмовикам.


“Им, возможно, хотелось бы подумать о том, чтобы не воевать с США так скоро”, - сказал Ямамото. “Они могли бы. И им, возможно, хотелось бы подумать о том, чтобы воевать с американцами с позиции гораздо большего преимущества. Продвижение на юге может замедлиться, если мы пойдем этим курсом. Но я верю, что вы правы, коммандер. Когда мы ударим по американцам, мы ничего не сможем сдержать. Ничего! Наградой за победу на востоке могла бы стать победа повсюду, и где еще у нас есть хоть какая-то надежда обрести это?”


Генда с трудом мог скрыть свое ликование. Он был далеко не уверен, что сможет убедить старшего по званию в том, что это необходимый курс. Контр-адмирал Ониси не смог этого увидеть. Но Ямамото, как показала его изуродованная рука, принадлежал к поколению, участвовавшему в русско-японской войне, войне, которая началась с неожиданного нападения Японии на российский дальневосточный флот в Порт-Артуре. Он прекрасно понимал преимущества нанесения первого удара и делал так, чтобы это считалось.


Ямамото был. Были ли другие? Командующий Генда с тревогой спросил: “Вы уверены, что сможете убедить армию сыграть свою роль в этом плане?” Без сотрудничества армии это не сработало бы. Ямамото ткнул Генду в это носом. Он ненавидел это знание. То, что эти армейские болваны могли лишить Японию ее лучшего - единственного, по его убеждению, - шанса сразиться с США и иметь хоть какую-то надежду на победу, было невыносимо.


Адмирал Исороку Ямамото наклонился вперед на несколько дюймов. Он не был крупным человеком, и это не было значительным движением. Тем не менее, казалось, что он занимает всю комнату и смотрит на Генду сверху вниз со значительной высоты, хотя на самом деле их глаза были на одном уровне. “Вы можете предоставить это мне, коммандер”, - сказал Ямамото голосом, который мог бы исходить из горла ками, а не мужчины. Генда поспешил отдать честь. Когда Ямамото говорил подобным образом, кто мог усомниться в нем? Никто. Совсем никто.


ИЗРЫГАЯ УГОЛЬНЫЙ ДЫМ из своей трубы, локомотив въехал на железнодорожную станцию в Эсаси, на самом северном Хоккайдо. За ним воинский эшелон с грохотом остановился. Капрал Такео Симидзу выглянул в окно и покачал головой. “Это не очень похоже на дом, не так ли?”


Все рядовые в его отделении поспешили покачать головами. “О, нет”, - хором ответили они. Симидзу имел полное право поколотить их, если они доставляли ему какие-либо неприятности. Он пользовался этой привилегией в меньшей степени, чем некоторые младшие офицеры. Круглолицый фермерский сын, он не был произведен в капралы так скоро, как мог бы, потому что его начальство сомневалось, что он был слишком покладистым для его же блага.


Один из солдат, тощий паренек по имени Сиро Вакудзава, сказал: “Я бы, конечно, предпочел сейчас вернуться в Хиросиму. Это в сотнях километров к югу отсюда, и мы бы не дрожали в своих креслах ”. Остальная часть команды снова кивнула. Угольная печка в передней части пассажирского вагона почти ничего не делала для того, чтобы уберечь от холода снаружи.


“Никакого ропота”, - сказал Симидзу. “Мы отстоим честь Пятого дивизиона”. Его отделение было лишь крошечной частью подразделения, но он ни в коем случае не хотел подводить более крупное подразделение. Это было особенно верно, потому что он не хотел ударить в грязь лицом перед друзьями, соседями и родственниками. Вся дивизия прибыла из района Хиросимы.


Вакузава, сидевший у прохода, наклонился вперед, чтобы тоже посмотреть в окно. Он посмотрел туда-сюда, затем покачал головой с явным разочарованием.


“Что ты искал?” Спросил Симидзу, несмотря на свое любопытство.


“Волосатые айны”, - ответил Вакузава. “Предполагается, что они живут на Хоккайдо, не так ли? У них бороды вот здесь, - он дотронулся до лица чуть ниже глаз, - и вот здесь. Он постучал себя по середине груди.


Капрал Симидзу закатил глаза. “И вы ожидаете найти их посреди железнодорожной станции? Что вы используете вместо мозгов?" Если они здесь работают, им приходится бриться, чтобы выглядеть как все остальные. Я тоже волосатый, ” он гордился своей густой бородой, “ но я бреюсь.


Другие солдаты глумились над Вакузавой. Капрал глумился, поэтому они присоединились. Он выглядел должным образом смущенным. Это было умно с его стороны. Он был всего лишь новобранцем первого года службы, без каких-либо прав и привилегий. Если бы он вышел за рамки дозволенного, ему бы задали взбучку. Они могли бы задать ему взбучку в любом случае, исходя из общих принципов.


Лейтенант Осами Йонехара, командовавший взводом, в состав которого входило отделение капрала Симидзу, встал и скомандовал: “Всем выйти! Соберите снаряжение! Постройтесь в колонну по четыре человека у машины. Двигайтесь, двигайтесь, двигайтесь!” К тому времени, как он закончил, он уже кричал. Его офицерская сабля стучала по бедру. Он был образованным человеком, а также офицером, что делало пропасть между ним и людьми, которыми он командовал, вдвое шире. Симидзу об этом не беспокоился. Офицеры отдавали приказы, а солдаты подчинялись. Вот как все работало.


С севера подул противный холодный ветер. Казалось, что он ничего не трогал с тех пор, как начался в Сибири. Зубы капрала Симидзу начали стучать. Кто-то позади него сказал: “Почему они не выдали нам зимнюю форму? У меня яйца лезут в живот”.


“Тишина в рядах!” Крикнул Симидзу, чтобы показать, что он при деле, на случай, если кто-то из его начальников услышит ворчуна.


“Вперед -марш!” Команда поступила от подполковника Мицуо Фудзикавы, командира полка. Солдаты сделали марш. Симидзу не имел ни малейшего представления, куда он направляется. Он не беспокоился об этом. Кто-то, стоящий над ним, знал бы. Все, что ему нужно было делать, это следовать за человеком, стоящим перед ним.


Они топали по улицам Эсаси. Женщины направлялись в магазины, а рабочие глазели на них, когда они проходили мимо. Некоторые рабочие были одеты в комбинезоны западного образца и матерчатые кепки. Большинство женщин носили кимоно, а не платья. Симидзу думал, что дома больше людей носят западную одежду, чем здесь. Висящая на ремне винтовка ударяла его по лопатке при каждом шаге. Это всегда раздражало его, и он ничего не мог с этим поделать.


Вокруг железнодорожной станции здания были в западном стиле: квадратные, скучные сооружения из кирпича и бетона. Затем Одиннадцатый полк прошел через старую часть города. Крыши были изогнуты. Кирпич заменили дерево и бумага. Для Симидзу это имело довольно хороший смысл. Во время землетрясения кирпичная кладка рухнула вам на голову. И чисто японские здания выглядели намного интереснее, чем те, что были построены по западному образцу.


Когда они добрались до гавани, снова преобладали здания западного образца. Они дополнялись механизмами, как на железнодорожных станциях. Они казались более прочными, чем их японские аналоги. И техника, или идеи, стоящие за техникой, тоже пришли с Запада. Возможно, в знакомых структурах было больше места.


Чайки кружили и мяукали над головой. Они опускались на рыбацкие лодки огромными клубящимися облаками, надеясь на подачку или кражу. Соленый привкус моря, слегка загрязненный сточными водами, заполнил ноздри Симидзу.


Он поплелся по пирсу к большому торговому судну. Его имя - Нагата Мару — было написано хираганой и латинскими буквами на корме. Он поднялся по сходням. Его сапоги лязгали по железным плитам палубы. Матросы уставились на него так, словно он был всего лишь обезьяной. Он свирепо посмотрел в ответ, но только для того, чтобы показать, что его не запугать. На суше он знал, что делает. Но это был мир моряков. Может быть, для них он не был обезьяной. Может быть, он был просто... грузом.


“Сюда”, - крикнул лейтенант Йонехара и повел их через люк в трюм. "Нагата Мару" был грузовым перевозчиком. Теперь грузом, который ей предстояло перевозить, были мужчины. В трюме были установлены двойные стеллажи из необработанного дерева. На каждом лежала соломенная циновка. На них были нарисованы номера. Йонехара остановил их. “Мой взвод направляется сюда”. Он повысил голос, чтобы его услышали сквозь топот других солдат, марширующих своими подкованными ботинками по стальной палубе недостаточно высоко над головой.


Два его отделения получили верхние разряды, два нижних. Капрала Симидзу и его людей назначили на верхние. Он не был уверен, лучше это или хуже. Они были прямо под палубой и могли удариться головой, если бы неосторожно сели, но никто ничего не проливал на них сверху.


Трюм наполнялся, и наполнялся, и наполнялся. Маты на стеллажах лежали очень близко друг к другу. Если человек переворачивался, он мог врезаться в соседнего товарища. “Упаковывают нас, как сардины”, - сказал капрал Симидзу.


Большинство его людей просто кивнули. Они растянулись на матах. Трое или четверо из них затеяли карточную игру. Но молодой солдат по имени Хидео Фурута сказал: “Могло быть хуже, капрал”.


“Как?” Потребовал Симидзу - он думал, что это уже довольно плохо.


Фурута понял, что допустил ошибку. Гнев на собственную глупость наполнил его широкое, покрытое шрамами от прыщей лицо. Но ему пришлось ответить: “Если бы было жарко, палуба прямо над нами была бы похожа на духовку”.


Он был прав. Это было бы еще хуже. Правда, от правоты было мало пользы, когда ты был всего лишь призывником первого года. Симидзу сказал: “Почему бы тебе не принести нам чайник чая?” Он видел большой чайник в импровизированной кухне на палубе.


“Да, капрал!” Благодарный Симидзу за то, что не ударил его, Фурута встал со своего мата и поспешил по узкому проходу к лестнице, которая вела на палубу. Ему пришлось идти живот к брюху с вновь прибывшими солдатами, идущими другим путем.


“Тяжелая работа!” - крикнул кто-то ему вслед. Это могло означать несколько вещей: что работа действительно была тяжелой, или что звонивший человек сочувствовал тому, кто застрял на этой работе, или просто тому, кому не повезло, что он застрял на ней. Тон голоса и контекст значили больше, чем сами слова.


После того, что казалось очень долгим временем, Фурута вернулся с чайником чая. Симидзу подумал о том, чтобы накричать на него за безделье, но решил не утруждать себя. Учитывая толпу, парень сделал все, что мог. Судя по тому, как мужчины в команде хвалили чай, они думали о том же.


Вскоре из-за того, что все солдаты набились в трюм, там стало жарко и душно, даже несмотря на то, что летнее солнце нещадно палило на металлическую палубу наверху. Иллюминаторов не было - кто бы потрудился добавить их на грузовом судне? Единственный приток свежего воздуха поступал через люк, через который вошли люди.


Лейтенант Йонехара не остался со взводом. У офицеров были собственные каюты. Даже для них было тесно; младшим офицерам, таким как командир взвода, приходилось жить по двое. Капрал Симидзу не особенно возмущался их лучшей судьбой. Шигата га най, подумал он, -с этим ничего не поделаешь.


Наконец-то солдаты перестали приезжать. Неужели они втиснули весь полк в Нагата Мару? Симидзу бы не удивился. Двигатель начал глухо стучать. Корабль начал пульсировать. Палуба над головой Симидзу гудела. Армейские дантисты поставили ему несколько пломб. Казалось, они вибрируют в унисон с грузовым судном.


Как только Нагата Мару отошла от пирса, началась качка. Так же как и крики о ведрах. Острая вонь блевотины заполнила трюм вместе с другими запахами слишком большого количества людей, сгрудившихся слишком близко друг к другу. Солдаты с зелеными лицами взбежали по трапу, чтобы их могло стошнить через поручни.


Скорее к его удивлению, желудок капрала Симидзу его не беспокоил. Он никогда раньше не бывал в таком бурном море. Ему не нравилось путешествие, но и оно не было для него мучением.


Никто не сказал ему, куда направляется корабль. Когда власти хотели, чтобы он что-то знал, они об этом заботились. До тех пор он беспокоился о том, чтобы поддерживать свой отряд в надлежащем порядке. Те, кто мог есть, ограничились пайками, которые они взяли с собой на борт "Нагата Мару" : рисом, консервированными морскими водорослями и фасолью, а также маринованными сливами, редиской и всем остальным, что оказалось у солдат с собой.


Каждое утро лейтенант Йонехара водил людей наверх на физическую подготовку. На палубе с качкой было нелегко, но приказ есть приказ. Серые, вздымающиеся воды Охотского моря и еще более серое небо говорили о том, как далеко от дома находился Симидзу.


Когда солдаты не занимались спортом, они в основном оставались на своих матах. У них не было места для передвижения. Некоторые были слишком больны, чтобы делать что-либо, кроме как лежать и стонать. Другие играли в азартные игры, или пели песни, или просто спали, как животные в спячке, и все это в попытке ускорить время.


Курильские острова казались Японии запоздалой мыслью: скалистые глыбы, разбросанные по Тихому океану, направлялись к Камчатке. Ито-Рофу был таким же продуваемым ветрами, туманным и пустынным, как и любой другой. Когда "Нагата Мару" бросил якорь в бухте Хитокаппу, Симидзу не был впечатлен. Он просто надеялся убраться отсюда как можно быстрее. Он бы даже не знал, где находится, если бы командир взвода не сказал ему.


Он надеялся, что сможет сойти с грузового судна и размять ноги. Но никому не разрешалось покидать судно ни по какой причине. Никому не разрешалось отправлять почту. Фактически никому не разрешалось делать почти ничего, кроме как подниматься на палубу и заниматься физическими упражнениями. Каждый раз, когда капрал Симидзу делал это, в бухте появлялось все больше кораблей. И это были не просто транспорты. Корабли, ощетинившиеся большими пушками, присоединились к флоту. То же самое сделали авианосцы с плоской крышей, один за другим.


Назревало что-то грандиозное. Когда люди спустились обратно в трюм, они попытались угадать, что это будет. Ни один из них не оказался прав.


На Гавайях МОЖНО БЫТЬ несчастным так же легко, как и в любом другом месте. Людям, совершающим круиз с материка, часто бывает трудно в это поверить, но это правда. Морское путешествие из Сан-Франциско или Лос-Анджелеса занимает пять дней. На борту корабля они переводят часы на полчаса назад в день, так что каждый день отплытия длится двадцать четыре часа тридцать минут. К тому времени, как вы доберетесь туда, вы на два с половиной часа отстаете от Западного побережья, на пять с половиной - от Восточного.


А потом, после того как Даймонд Хед и башня Алоха появляются на горизонте, вы обычно останавливаетесь в хорошем отеле. Вы едите великолепную еду. Вы пьете ... о, немного слишком много. Ты не напиваешься, заметьте. Ты становишься ... счастливым. Ты любуешься бирюзовым небом, сапфировым морем и изумрудной землей. На деревьях щебечут диковинные тропические птицы. Ты наслаждаешься идеальной погодой. Никогда не бывает слишком жарко, никогда не бывает слишком холодно. Если пойдет дождь, ну и что? Через некоторое время снова выглянет солнце. Ты хочешь побывать на пляже и провести там остаток своих дней. Если вы найдете немного смуглокожую, но красивую и желающую провести их с вами вахину , тем лучше.


Гавайи - это то, что создал Бог после того, как он создал Рай для практики. Как кто-то может быть несчастлив в таком месте, как это?


У первого лейтенанта Флетчера Армитиджа вообще не было никаких проблем.


Во-первых, Армитидж, которого друзья называли Флетч, был зеленоглазым рыжеволосым парнем с лицом, усыпанным веснушками. Между веснушками его кожа была белой как молоко. Он ненавидел тропическое солнце. Он не загорал. Он обгорел.


Во-вторых, его жена ушла от него три недели назад. Он не понимал почему. Он не был уверен, что Джейн поняла почему. Он не думал, что у него был кто-то еще. Джейн ничего не говорила ни о ком другом. Она сказала, что чувствовала себя подавленной в их маленькой квартирке в Вахиаве. Она сказала, что он не уделял ей достаточно своего времени.


Это заморозило его тыкву - не то чтобы мороз имел какое-то отношение к чему-либо на Оаху. “Ради Христа, я отдаю тебе каждую минуту, которая у меня есть, когда я не со своим оружием!” он выл. Он служил в Тринадцатом батальоне полевой артиллерии - "Счастливом тринадцатом", как они себя называли, - в Двадцать четвертой дивизии. “Ты знала, что выходишь замуж за офицера, когда сказала ‘Хочу’. ”


Она только пожала плечами. Она была маленькой, светловолосой и упрямой. “Этого недостаточно”, - сказала она. Теперь у нее была квартира, и, по-видимому, она чувствовала себя гораздо менее подавленной без него в ней. Она разговаривала с адвокатом. Как она будет платить ему из зарплаты школьного учителя, было за пределами понимания Флетча, но, скорее всего, она придумает способ. Обычно она так и делала.


С другой стороны, у Армитиджа была жесткая койка в казармах Шофилда и счет в баре, который, вероятно, превышал судебные издержки Джейн. Он пользовался симпатией некоторых офицеров и рядовых, которые знали, что с ним случилось. Другие, казалось, внезапно не захотели иметь с ним ничего общего. Почти все они сами были женатыми мужчинами. Возможно, они опасались, что у него что-то заразное. И так оно и было: жизнь в армии. Если что-то и могло стереть брак в порошок, то это было сделано.


Он сидел на барном стуле и потягивал виски с Гордоном Дугласом, другим лейтенантом батальона. “Она знала, что я офицер, черт возьми”, - сказал он, скорее невнятно, поскольку он уже впитал немало. “Она знала, все в порядке. Знал, что должен позаботиться ... об этом. Он неопределенно махнул рукой. То, что он должен был сделать, было не самым ясным в его голове в тот момент.


Дуглас торжественно кивнул в ответ. Он выглядел как защитник средней школы, которым был десять лет назад. Он был из Небраски: откормленный кукурузой и крепкий. “Знаешь, могло быть и хуже”, - медленно произнес он - он выпивал столько же, сколько выпивал Армитидж.


“Как?” Потребовал ответа Флетч с негодованием, вызванным алкоголем. “Как, черт, могло быть хуже?”


“Ну...” Другой мужчина, казалось, пожалел, что заговорил. Но он выпил достаточно, чтобы ему было трудно держать рот на замке, и поэтому он продолжил: “Могло быть хуже, если бы мы проводили больше времени в поле. Тогда бы она видела тебя еще реже, и все это произошло бы раньше ”.


“О, да. Если”. Но это только подтолкнуло Флетча к другой его проблеме, более давней, чем его проблемы с женой (или старше, чем его знание о своих проблемах с женой, что было не одно и то же). “Однако не задерживай дыхание”.


“Мы делаем все, что в наших силах”. Голос Гордона Дугласа звучал неловко, отчасти потому, что он знал, что может разразиться тирадой.


И он сделал. Флетч взорвался. “Правда? Правда мы? По-моему, это так не выглядит. Это чертовски похожая на плац армия, ничего особенного.” Он сделал паузу, прислушался к тому, что только что сказал, и попробовал снова. “Нет ... сомнений… в этом”. Вот. Так было лучше. Он мог бы продолжить: “Адская армия на плацу. Но что, если нам действительно придется выйти туда и сражаться? Что мы будем делать потом, когда не будем на параде?”


“У нас все было бы хорошо”. Дуглас все еще чувствовал себя неловко. Но затем он собрался с духом, сказав: “Кроме того, с кем, черт возьми, мы будем драться? Никто в здравом уме не стал бы связываться с Гавайями, и ты это знаешь ”.


В люк утекло последнее виски Армитиджа sour. Он жестом попросил бармена-филиппинца принести еще. Еще до того, как это прибыло, он продолжил: “Все это дерьмо с японцами звучит не очень хорошо. Им ни за что не понравилось, когда мы отключили для них масло”.


“Теперь я знаю, что ты разбит”, - сказал его друг. “Если эти маленькие ублюдки попытаются что-нибудь сделать, мы разобьем их в середине следующей недели. Осмелюсь предположить, что ты скажешь мне что-нибудь другое”.


“О, черт возьми, да, мы бы их побили”. Неважно, насколько Флетч был пьян, он знал, насколько сильна оборона Гавайев. Две дивизии, базирующиеся в казармах Шофилда, Командование береговой артиллерии со штаб-квартирой в Форт-Дерусси, рядом с пляжем Вайкики, "флайбойз" в Уилере, рядом с здешним комплексом казарм, и, просто для украшения торта, Тихоокеанский флот… “Они должны быть сумасшедшими, чтобы издеваться над нами”.


“Готов поспорить на свою задницу”, - сказал Дуглас. “Так откуда у тебя муравьи в штанах?”


Армитаж пожал плечами. “Я просто хотел бы...” Его голос затих. Он желал многого, что имело для него сейчас большее значение, чем просто то, насколько подготовлены люди в казармах Шофилда к отражению атаки, которая вряд ли когда-либо произойдет. И это были не муравьи в его штанах. Они с Джейн были женаты пять лет. Он привык получать это регулярно. Последние три недели были трудным временем во многих отношениях. Он пригубил напиток. “Иногда жизнь - это ублюдок, ты знаешь?”


“Множество людей в нем - ублюдки, это уж точно, черт возьми”, - согласился Гордон Дуглас. “Держись от них подальше, если можешь, отдай им честь и скажи: ‘Да, сэр’, если не можешь. Так все устроено, приятель”. Он говорил с большой серьезностью.


“Да. Наверное”. Голова Флетча качнулась вверх-вниз. Ему не хотелось кивать. Ему хотелось плакать. Он сделал это только один раз, в ночь, когда переехал из квартиры в БОК. Тогда он был намного пьянее, чем сейчас. Конечно, он все еще мог позаботиться об этом. Кислый вкус виски исчез. Он подал знак, чтобы ему налили еще.


“Завтра утром ты будешь чувствовать себя как в аду”, - сказал Дуглас, также избавляя свой напиток от мучений. “Если у них будет тренировка с живым огнем, ты пожалеешь, что у тебя не отвалилась голова”. Этот хороший совет тоже не помешал ему перезарядиться.


Армитаж пожал плечами. “Это будет завтра утром. Это сейчас. Если я пьян, мне не нужно беспокоиться ... ни о чем”.


“Посмотри на это с другой стороны”, - предложил его друг. “Если бы мы вернулись домой, на земле, возможно, уже лежал снег”.


“Если бы вы вернулись домой, на земле мог бы лежать снег”, - сказал Флетч. “Это ваша забота. Я из Сан-Диего. Я знаю об этом не больше, чем гавайцы ”.


“Ты вырос в военно-морском городке”, - сказал Дуглас. “Ты здесь, где у них больше чертовых моряков, чем где-либо еще в мире. Так какого черта ты делаешь в армии?”


“Иногда я задаюсь вопросом”, - сказал Армитидж. Если бы он выпил еще одну порцию виски соур, он бы тоже начал задумываться о своем собственном имени. Единственное, о чем напившись, он не задумался, была Джейн. Она ушла, и он не вернул бы ее. Вот почему он пил в первую очередь. Это казалось несправедливым. Он вернул свое размытое внимание к вопросу. “Какого черта я делаю в армии? Лучшее, что я могу прямо сейчас. Как насчет тебя?”


Гордон Дуглас не ответил. Он положил голову на стойку бара и начал храпеть. Флетч разбудил его, что было нелегко, потому что ему тоже постоянно хотелось зевнуть. Они вместе вернулись в БОК. Патрулирующие часовые просто продолжали патрулировать; не то чтобы они никогда раньше не видели пьяного офицера или даже двух.


На следующее утро аспирин и большая часть галлона черного кофе лишь слегка облегчили похмелье Флетча. Ему удалось запить кофе сухим тостом. В животе у него было такое ощущение, будто там сплошные углы. Дуглас выглядел таким же дряхлым, каким себя чувствовал, - действительно, слабое утешение.


И они действительно проходили учения с боевой стрельбой. Выстрел 105-мм пушки у его головы никак не ускорил выздоровление Флетча. Он проглотил еще таблеток аспирина и пожалел, что не умер.


ДЗИРО ТАКАХАСИ И двое его сыновей переносили бадьи, полные неху, на Осима Мару, когда сампан стоял привязанный в бассейне Кево, немного западнее Гонолулу. Такахаси, невысокий, мускулистый, загорелый мужчина пятидесяти пяти лет, назвал рыбацкую лодку в честь японского графства, которое он покинул на рубеже веков. Он наблюдал, как пескари мечутся взад-вперед в оцинкованных железных ваннах. Они знали, что едут с нами не в праздничный круиз.


Он задавался вопросом, знают ли то же самое его сыновья. “Поднимите ноги! Двигайтесь!” - крикнул он им на японском, единственном языке, на котором он говорил.


Хироши и Кензо оба улыбнулись ему. Он не заметил, что они двигались быстрее. Они должны были. Они были вдвое моложе его, и оба на три-четыре дюйма выше его. Они тоже должны были быть сильнее его. Если и были, то он этого не видел. У них не было такого огня в животах, страсти к работе, как у него. Он не знал почему. Нельзя сказать, что он не пытался передать это им.


Хироши сказал что-то по-английски, ставя свою ванну на палубу. Его младший брат ответил на том же языке. Они оба получили образование в американских школах на Оаху. Они использовали английский так же охотно, как японский, хотя Дзиро отправил их в японские школы после окончания обычных. Их называли Хэнк и Кен так же часто, как и имена, которые он им дал.


Они оба рассмеялись - громким, неистовым американским смехом. Джиро бросил на них подозрительный взгляд. Они смеялись над ним? Иногда они использовали английский, чтобы он не понял, о чем они говорят.


По всему бассейну Кевало, рыча, ожили большие дизельные двигатели. Выкрашенные в синий цвет сампаны выплыли из бассейна в широкий Тихий океан. Синяя краска служила камуфляжем. Рыбаки надеялись, что это обманет пойманного ими тунца. Они прекрасно знали, что это обманет других рыбаков, которые могли бы попытаться заняться браконьерством в прекрасных местах для рыбалки.


Когда Джиро впервые прибыл на Гавайи, сампаны оснащались парусами. Дизели позволяли им перемещаться гораздо дальше к морю. Пробормотал Такахаси себе под нос, заводя двигатель Oshima Maru. Ему нравилось быть одним из первых, кто покидал бассейн. Не сегодня, не тогда, когда ему пришлось вытаскивать своих мальчиков из постелей. Неужели они думали, что тунец тоже будет спать допоздна?


Наверху, на носу, они вдвоем перебрасывали туда-сюда полый стеклянный шар размером с их головы. Поплавок с сеткой приплыл сюда аж из Японии. На многих сампанах был один или два из них, иногда больше. Они появлялись вокруг Кауаи чаще, чем где-либо еще: без сомнения, какая-то уловка течений.


Дзиро натянул швартовной канат и запустил "Осима Мару". Его сыновья продолжали раскачивать поплавок взад-вперед. В конце концов он потерял терпение из-за них. “Вы двое прекратите эту глупость?” он закричал.


“Прости, отец”, - сказал Хироши. В его голосе не было сожаления. Он также не выглядел сожалеющим. На его лице была глупая ухмылка.


Джиро мрачно повел "Осима Мару" на юго-запад. “Осторожнее, отец”, - сказал Кензо. “Вы же не хотите оказаться в зоне морской обороны”.


Последние три слова были на английском, но Дзиро их понял. Кензо имел в виду район площадью в три квадратных мили к югу от выхода из Перл-Харбора, который военно-морской флот объявил закрытым для сампанов. Военно-морской флот агрессивно патрулировал, чтобы убедиться, что рыболовецкие суда тоже держались подальше от этого. Если бы вас поймали в оборонительной морской зоне, вы наверняка получили бы предупреждение и сопровождение; вероятно, вам также пришлось бы заплатить штраф.


“Ты думаешь, я собираюсь отдать флоту свои деньги?” Спросил Джиро своего младшего сына. “Неужели я настолько туп?”


“Нет, отец”, - ответил Кензо. “Но несчастные случаи могут произойти”.


“Несчастные случаи. О, да. Они могут случиться”, - сказал Дзиро Такахаси. “Могут, но лучше бы им этого не делать”. Однако отклонение в зону морской обороны не было бы случайностью. Это было бы глупостью, которую Джиро не собирался допускать. Его лодка отправилась туда, куда должна была.


Над головой прожужжал гидросамолет. Военный с рацией, вероятно, сообщал о местоположении "Осима Мару". Ну и пусть его, подумал Дзиро. Я не нахожусь в их запретной зоне, и они не могут сказать, что я там.


Рыбацкая лодка отчалила. Перл-Харбор и Гонолулу скрылись за горизонтом. Дзиро и его сыновья ели рис и свинину, которые упаковала для них его жена Рэйко. Они пили чай. Хироши и Кензо тоже пили кока-колу. Дзиро попробовал американский напиток, но не пришел от него в восторг. Слишком сладкий, слишком шипучий.


Была середина дня, прежде чем они добрались до места, которое Джиро посчитал вероятным. Он не мог бы сказать, почему он думал, что это будет хорошо. Это казалось правильным, вот и все. Какое-то сочетание ветра, волн и цвета воды подсказало ему, что тунец, скорее всего, здесь. Когда он был мальчиком, они с отцом ходили ловить рыбу во Внутреннем Японском море. Его отец, казалось, мог учуять хороший подвох. Когда Джиро спросил его, как ему это удалось, он только рассмеялся. “Если ты знаешь рыбу, ты знаешь, куда она плывет”, - сказал он. “Ты разберешься”.


И Джиро так и сделал. Он взглянул на своих рослых сыновей. Будут ли они? Он не хотел ставить на это. Слишком много вещей отвлекало их. Он мог заставить их ловить рыбу вместе с ним и даже выполнять достаточно хорошую работу, пока они были здесь. Но он мог бы обучить этому пару португальских ковбоев со скотоводческого ранчо на Большом острове. Это не сделало бы их рыбаками, и рыбаками Хироши и Кензо это тоже не сделало. Для них это была всего лишь работа, и не такая уж хорошая. Для Джиро это был образ жизни.


Он заглушил мотор. Осима Мару бесшумно дрейфовал на легком ходу. Неподалеку в море упала мина. Она вышла с рыбой в клюве. Это был хороший знак. Мина, конечно, была недостаточно большой, чтобы поймать тунца, но она поймала тот сорт рыбы, которым питался тунец. Если бы они были здесь, тунец, вероятно, тоже был бы здесь.


Кивнув своим сыновьям, он сказал: “Бросай наживку”.


Хироси опрокинул одну из банок с пескарями за борт. Маленькая серебристая рыбка, все еще очень живая, подняла облако в воде. Хироши, Кензо и Дзиро забросили свои длинные удочки в Тихий океан, удочки, полные блестящих крючков без зазубрин, которые голодный тунец мог бы принять за гольяна. Жадность убила. Дзиро понимал это. Тунец - нет, что позволяло ему зарабатывать на жизнь. Он задавался вопросом, понимали ли это его сыновья. По сравнению с ним им жилось легко. Сколько пользы это им принесло? Джиро только пожал плечами.


Хироси и Кензо говорили взад и вперед, в основном на английском, время от времени на японском. Дзиро уловил имена: Рузвельт, Халл, Курусу. Он надеялся, что японский специальный посланник найдет способ убедить Америку снова начать продавать нефть Японии. Прекращение поставок казалось ему чудовищно несправедливым. Он не сказал этого своим сыновьям. Они смотрели на все с точки зрения США. Споры о политике обычно доставляли больше проблем, чем того стоили.


На самом деле Дзиро сказал: “Сейчас!” Он и его сыновья втащили тросы обратно на борт "Осима Мару". У многих из них на крючках извивался маленький гавайский полосатый тунец, который местные называют аку. Они охотились за пескарями и нашли кое-что потверже, кое-что более жестокое. Трое мужчин работали как машины, выпотрошив их и положив на лед.


Джиро схватил особенно тонкого полосатого тунца. Сверкнул его нож. Что может быть свежее, что может быть вкуснее, чем сашими, нарезанное из все еще извивающейся рыбы? Медленная улыбка удовольствия расплылась по его лицу, пока он жевал. Он предложил своим мальчикам немного нежной мякоти, почти такой же красной, как говядина. Они ели вместе с ним, хотя, казалось, им это не доставляло такого удовольствия, как ему. Он вздохнул. Они поглощали гамбургеры и картофель фри при каждом удобном случае. Это была не та еда, на которой он вырос, и на вкус она показалась ему странной. Для них это было так же нормально, как и то, что они ели дома.


Как только последний улов оказался на льду, он сказал: “Вернемся к делу”. Он, Хироши и Кензо выбросили кишки за борт и вылили еще одну бочку неху в Тихий океан. Последовали лески с грузом крючков. Рыбаки ждали, пока аку нанесет удар. Затем они вытащили лески и снова начали потрошить рыбу.


Акула пронеслась мимо как раз в тот момент, когда Кензо вытаскивал последнего тунца в Осима Мару. Он рассмеялся. “Теряй время, акула!” - сказал он по-английски. Это был еще один фрагмент языка, которому следовал Джиро, в основном потому, что оба его мальчика говорили это все время. Тратить время означало что угодно бесполезное.


Они ловили рыбу, пока у них не закончилась наживка. Не все акулы тратили время впустую; они принесли несколько голов тунца, морские волки откусили остальную рыбу. Это случалось всегда, чаще всего после того, как они какое-то время работали. Пескари вытаскивали тунца, а тунец - и кровь в воде из их кишок - привлекал акул.


Но это был довольно хороший день. Когда Хироши сказал: “Давай вернемся”, Дзиро кивнул. Они сделали все, что могли. Мужчины на рынке в Аале предлагали за них хорошую цену. Этот тунец был слишком хорош, чтобы его можно было отправить на консервные заводы. Как только дилеры покупали их, они продавались один за другим, в основном японским ресторанам и японским домохозяйкам. Китайцы и филиппинцы купили бы немного, и, возможно, странный хаоле тоже, хотя Джиро поморщился, когда подумал о том, что белые сделали с такой прекрасной рыбой. Он слышал о салате с тунцом. У него никогда не хватало смелости попробовать его.


Солнце только что село, когда Осима Мару снова пришвартовался в бассейне Кево. Дилеры - несколько японцев, несколько китайцев (и разношерстные компании, такие как Оширо и Во) - поднялись на борт, чтобы осмотреть улов. Они говорили все, что могли, чтобы опорочить его, сбить цену, но aku были слишком хороши, чтобы многое сходило им с рук. Джиро вернулся домой почти с двадцатью долларами в кармане. Он хотел бы делать это хорошо каждый день.


КОГДА утром 28 ноября американский авианосец "ЭНТЕРПРАЙЗ" отплыл к острову Уэйк, авианосец сделал это в соответствии с боевым приказом номер один вице-адмирала Уильяма Хэлси. С самого начала похода на торпедах были установлены боеголовки. Самолеты, взлетающие с полетной палубы авианосца, несли заряженное оружие. У них был приказ сбивать любой самолет, о котором не было известно, что он принадлежит США. У всего восьмого оперативного соединения, в которое входили три тяжелых крейсера и девять эсминцев вместе с "Энтерпрайзом", были готовы боеприпасы к орудиям. Самолеты патрулировали на двести миль вокруг оперативной группы. Хэлси настаивал, что японцы могли напасть, не потрудившись объявить войну.


Теперь оперативная группа снова направлялась в Перл-Харбор. Ничего предосудительного не произошло. Они доставили 211-ю истребительную эскадрилью Корпуса морской пехоты в Уэйк без каких-либо проблем. Никто не видел самолетов, которые не были бы похожи на американские. Также никто не заметил никаких подводных лодок, а подводные лодки беспокоили Хэлси даже больше, чем вражеские самолеты.


Лейтенант Джеймс Питерсон думал, что все эти дополнительные волнения были просто чушью. Он тоже не стеснялся об этом говорить. Пилот истребителя, поджарый ростом шесть футов два дюйма, редко стеснялся что-либо говорить. “Любой, кто думает, что японцам хватает наглости примерять нас на размер, должно быть, спятил”, - заявил он, потягивая кофе с несколькими другими пилотами. “Мы бы надрали им задницы отсюда и до воскресенья. Они не кучка тупиц. Они должны знать это так же хорошо, как и мы ”.


“Бык думает, что они что-то замышляют”, - сказал другой пилот, судья по имени Хэнк Друкер. “Он бы не отдал этот боевой приказ, если бы не сделал этого”. Несколько мужчин кивнули в ответ на это. Если Хэлси что-то думал, они были убеждены, что это должно быть правдой.


Но Питерсон оставался непокоренным и неубежденным. “Я думаю, он выложил это просто для того, чтобы держать нас в напряжении”, - сказал он. “Что, черт возьми, японцы могли с нами сделать?”


“Хэлси беспокоится о подводных лодках”, - сказал Друкер. “Одна торпеда в средней части корабля может изрядно нарушить ваши планы”.


“Да, но зачем им делать что-то подобное?” Потребовал ответа Питерсон. “Это не имеет смысла. Они не смогли потопить достаточное количество наших кораблей, чтобы нанести серьезный ущерб Тихоокеанскому флоту - и тогда они оказались бы с нами лицом к лицу, и мы все были бы взбешены ”.


“Они уже разозлились на нас”. У лейтенанта Картера Хигдона был миссисипский протяжный говор, достаточно сильный, чтобы резать. Несмотря на это, он был мозгом эскадрильи. Когда он был свободен от дежурства, он просматривал потрепанный экземпляр Улисса. Он продолжал: “Мы перекрыли им подачу нефти. Мы отрезали у них металлолом. Кто-то пытался проделать это с нами, как бы нам это понравилось?”


“Я бы пнул этого сукина сына прямо под зад”, - сказал Питерсон.


“Я думаю, ты только что застрелил себя, Джим”, - сказал Друкер через долю секунды после того, как Питерсон осознал то же самое.


Он выкручивался из этого как мог: “Но я американец, черт возьми. У этих косоглазых ублюдков не хватит духу ни на что подобное”.


“Я надеюсь, что ты прав”, - сказал Хигдон. “Но я думаю, что мы скоро действительно двинемся на запад, начнем войну на Филиппинах или где-нибудь в этом роде. Если они не будут получать свою нефть от нас, где они ее возьмут? Единственное другое место - Голландская Ост-Индия - и если они отправятся туда, они отправятся с грузом для медведя ”.


Несколько пилотов кивнули. Голландская Ост-Индия висела, как спелый фрукт, ожидающий, когда его сорвут, с тех пор как немцы захватили Голландию годом ранее. А вишистская Франция, также находившаяся под покровительством нацистов, предоставила Японии право разместить войска во французском Индокитае. Конечно, если бы Виши сказал "нет", японцы все равно вошли бы. Таким образом, Франция сохраняла призрачный суверенитет над этим районом. Питерсон задавался вопросом, насколько это обрадовало froggies.


“Ты думаешь, мы должны сражаться, если японцы действительно войдут в Ост-Индию?” Друкер спросил Хигдона. “Будь я проклят, если мы должны вытаскивать голландские каштаны из огня”.


“Если они действительно получат эту нефть, то следующими будем мы”, - сказал Хигдон, превратив next в двухсложное слово. “Мы единственные, кто может их обеспокоить. Голландия и Франция потерпели неудачу, а у Англии есть заботы поважнее, ближе к дому. Если Гитлер возьмет Москву и вышибет русских этой зимой, он обрушит на Англию все, что у него есть, следующей весной ”.


Спор продолжался и продолжался. Иногда это были споры в кают-компании, иногда игра в покер, иногда спор и покер. Наконец Питерсону это надоело, и он поднялся на летную палубу. Его ботинки глухо стучали по шестидюймовым деревянным доскам. Когда на предприятии был строящимся, не было бы говорить о защите полетной палубы, как англичане делают, но он не пришел ни к чему.


Цветные хлопчатобумажные майки и матерчатые шлемы отличали палубный экипаж по функциям. Матросы в синем управляли припаркованными самолетами, те, что в желтом, направляли их во время движения, в то время как те, что в красном, были ремонтными бригадами и аварийными бригадами. Пара пожарных сторожей в костюмах из пушистого белого асбеста двигалась среди них, выглядя как снеговики, вышедшие на прогулку. Питерсон не захотел бы такой работы и за бинза, особенно в теплую погоду.


Конечно, когда пожарные выходили на работу, им приходилось беспокоиться о большем количестве тепла, чем в тропиках. Они наблюдали за миром через толстые стекла с дымчатым покрытием. Водолазные костюмы, возможно, были тяжелее и ограничительнее того, что они носили. Питерсон не мог придумать ничего другого, что могло бы сравниться. Нет, он ни за что не поменялся бы с ними работой.


Один из них помахал рукой в перчатке. Питерсон машинально помахал в ответ. Голова пожарного была повернута в его сторону, поэтому он предположил, что помахали ему. Возможно, он ошибался. Пытаться судить о том, что имел в виду мужчина, когда не мог видеть его лица, было нелегко.


Он громко рассмеялся. “Что смешного, сэр?” - спросил ремонтник в красной майке.


“Я просто подумал, что хотел бы надеть один из этих чертовых пожарных костюмов на следующую игру в покер, в которую я ввяжусь”, - ответил Питерсон. “Пока я держу лицевую панель закрытой, кто узнает, что я делаю рейз при сбитом флеше?”


Моряк обдумал это, затем ухмыльнулся. “Не говори этим ублюдкам из пожарной охраны. Они бы встали и сделали это”.


“Кто бы играл с ними, если бы они это сделали?” Спросил Питерсон.


“Сэр, у нас на борту где-то около трех тысяч человек”, - ответил матрос. “Вам не кажется, что некоторые из них простофили?”


“Ну, да, но ты не должен говорить об этом вслух. В противном случае ты не допустишь их к играм”, - сказал Питерсон. Они ухмыльнулись друг другу.


Питерсон посмотрел на море. Свежий бриз откинул его песочного цвета волосы с лица. Воздух был самым свежим в мире. Он сознательно не замечал соленого привкуса моря, но все равно это придавало ему сил. Направлявшийся в порт крейсер поддерживал связь с Энтерпрайзом. Пара эсминцев рыскала впереди, насторожив перископы - и, с их аппаратурой прослушивания, подводные лодки, скрывающиеся под поверхностью.


Мимо проплыла пара птиц-гуни на крыльях, которые казались почти такими же длинными, как у дикой кошки. Крупные птицы расплодились на Мидуэе и некоторых других островах северо-западной части Гавайской цепи. В воздухе они были непарными. На суше… Они приехали так, как будто у них лопнули обе шины и из-под них вылетело колесо. Они почти так же неуклюже стартовали. Им нужен был встречный ветер и долгий разбег. Иначе они вообще не смогли бы подняться в воздух.


Затем эсминцы перевозчика в сердце целевой группы. Питерсон повернулся и посмотрел на предприятии с кормы. Указал, что его больше или меньше в направлении Японии. Чем занимались ребята Тодзио? Могли ли они действительно обдумывать войну с США? Питерсону все еще было трудно в это поверить. Разве все их жесткие разговоры не были просто блефом? Когда сторонники "Америка прежде всего" и другие изоляционисты разгуливали на свободе и поднимали большой шум в газетах и по радио, разве японцы не пытались напугать Рузвельта, чтобы он дал им то, что они хотели?


“Черт возьми, мне все еще так кажется”, - пробормотал Питерсон. Если бы президент просто был тверд, Япония наставила бы рога. У японцев миллион солдат увяз в Китае, ради всего Святого. Зачем им нападать на другую страну, которая больше их самих? В этом не было никакого смысла.


“Приготовиться к посадке самолета!” - раздалось из громкоговорителей, а затем: “Посадка самолета!”


Приземистый F4F "Уайлдкэт" зашел с кормы. Офицер десанта встал лицом к нему. Он вытянул флаги "вигваг" так, чтобы они и его руки образовали прямую линию от плеч. Он нырнул вправо; "Дикая кошка" выпрямилась. Джим Питерсон рассмеялся. Если бы это был не Айк Гринвальд, входящий в игру, он бы съел свои носки. Айк всегда держал одно крыло низко. Офицер посадки выпрямился и передвинул флажки маленькими кругами. Истребитель ускорился. Офицер посадки опустил флажки по бокам. Самолет нырнул на палубу.


Шины задымились при ударе. Задний крюк зацепил провод предохранителя. Пилот заглушил ревущий двигатель. Вонь шипящей резины и выхлопных газов на мгновение испортила чистый воздух. Человек в кабине откат полог и вылез наружу. Точно, это был Гринвальд. Никто другой на предприятии было построено так много, как сода соломы. Люди говорили, что он мог спать под дулом пятидюймовой пушки. Это было несправедливо, хотя он мог бы справиться и с восьмидюймовой.


“Хорошая посадка”, - крикнул ему один из матросов на летной палубе.


Он застенчиво улыбнулся. Он никогда не знал, что делать с похвалой. Питерсон выжал бы из нее все, чего бы она ни стоила. Гринвальд просто сказал: “Я не разбивал ящик, и я не разбивал себя. Я возьму это”.


Еще один "Уайлдкэт" с ревом умчался, чтобы поддерживать боевой воздушный патруль в полном составе. Самолет снизился в сторону Тихого океана, отрываясь от летной палубы, затем выровнялся и начал набирать высоту. Питерсон с любовью наблюдал за этим. "Уайлдкэт" был довольно хорошей машиной. Он отлично справлялся с американскими истребителями наземного базирования. Это должно было означать, что у японцев не было ничего, что даже близко подходило.


ОСКАР ВАН ДЕР КИРК был бездельником. Он знал это. На самом деле он гордился этим. Это был крупный блондин лет под тридцать, его волосы стали еще бледнее из-за постоянного пребывания на солнце и в море, а кожа загорела почти так же, как у гавайца.


Он не собирался превращаться в бродягу. Он окончил Стэнфорд в 1935 году: специализировался по английскому языку и второстепенной истории. Его родители думали, что вместо этого ему следовало изучать бухгалтерский учет. Но он был вторым сыном, младшим братом, и Роджер проявил много способностей и рвения к семейному строительному бизнесу, когда - если-отец когда-нибудь решит уйти на пенсию. Итак, несмотря на разочарование, родители Оскара не были в ярости. Они позволили ему делать то, что он хотел.


В любом случае, было трудно злиться на Оскара. В его теле не было ни капли подлости. Его дерзкая улыбка заставляла таять девичьи сердца. Он изучал студенток по меньшей мере столько же, сколько Чосера и Геродота, и получал по ним хорошие оценки.


В качестве подарка на выпускной родители подарили ему поездку на Гавайи. Они забронировали ему номер в Royal Hawaiian, прямо на пляже Вайкики. Территория была великолепно озеленена, кокосовые пальмы и баньяновые деревья защищали большую розовую кучу от посягательств внешнего мира. The room обходился в двадцать долларов в день - и это в то время, когда миллионы опустились бы на колени и благодарили Бога за то, что он зарабатывает двадцать долларов в неделю. Оскару никогда не приходилось беспокоиться о деньгах - и он не беспокоился об этом сейчас.


По соседству с Royal Hawaiian находился Outrigger Club, который с 1908 года был посвящен искусству и науке серфинга. Близость клуба к отелю стала причиной того, что Оскар за две короткие недели прошел путь от новоиспеченного бакалавра до бездельника. Он наблюдал с открытым от благоговения ртом, когда впервые увидел, как мужчины скользят на больших досках для серфинга по волнам и поднимаются на белый песок пляжа.


“Клянусь Богом, я собираюсь попробовать это!” - сказал он. Никто в Royal Hawaiian не обратил особого внимания на это замечание. Довольно много посетителей заявили, что хотят научиться кататься на серфе. Многие из них действительно сделали это. Горстка сделала это достаточно, чтобы начать понимать, что они делают.


На следующее утро Оскар вышел перед клубом Outrigger за полчаса до восхода солнца. Он открылся только в восемь. Человек, который впустил его, улыбнулся и сказал: “Привет, малихини. Ты выглядишь нетерпеливой”.


Малихини означало "незнакомец" или "тендерфут". Без улыбки это могло бы сойти за оскорбление. Оскару было бы все равно, даже если бы это было так. Он кивнул мужчине, который тогда был того же коричневого оттенка, каким позже стал он сам. “Научи меня!” - сказал он.


Он научился кататься на доске для серфинга на животе, затем на коленях, а затем, наконец, стоя. Скольжение по волнам не было похоже ни на что, что он знал за всю свою жизнь. Это было так, как будто Бог дал ему крылья. Было ли так, как чувствуют себя ангелы? Он не знал об ангелах. Он знал, что это было то, что он должен был делать.


Он должен был отправиться домой через две недели. Вместо этого он обналичил свой обратный билет и переехал в берлогу, гораздо менее впечатляющую - и гораздо менее дорогую - чем Royal Hawaiian. Он тратил свои деньги, насколько это было возможно, чтобы оставаться на Гавайях как можно дольше. Его единственной роскошью (хотя для него это было необходимостью) было больше уроков серфинга.


Когда деньги, которые он получил за билет, закончились, он некоторое время работал в доках и занимался серфингом почти каждую свободную минуту, когда не работал. Вскоре ему больше не нужно было брать уроки. Вскоре он начал их устраивать. К тому времени, как наступила зима, он был так же хорош, как люди, которые катались на волнах, пока он был жив.


Во всяком случае, так он думал, пока не проследил за зимней миграцией членов Outrigger Club на северное побережье Оаху. Там он обнаружил вблизи Гонолулу волны, подобных которым он никогда не видел и не мог себе представить. Они накатывали через Северную часть Тихого океана на всем пути от Аляски. И когда они сошли на берег в Ваймеа и некоторых других местах, которые знали члены клуба, некоторые из них были высотой с трехэтажное здание.


Кататься на таких волнах было не просто спортом. Если что-то шло не так, это было похоже на падение со скалы - за исключением того, что тогда скала падала на тебя. Не раз он всплывал на поверхность, задыхаясь, весь в ссадинах и царапинах от падения на песок. Он потерял два передних зуба, когда чья-то доска для серфинга ударила его по лицу. Это был, если уж на то пошло, значок участника. Половина действительно опытных серферов в клубе Outrigger щеголяли либо мостом, либо местом, где раньше были их резцы.


Он так и не вернулся в северную Калифорнию. Какое-то время его семья писала полные боли письма. Он уверял их, что с ним все в порядке. Через некоторое время они сдались и перестали писать. Он время от времени оставлял те маленькие записочки - всякий раз, когда ему случалось думать об этом. Он был добродушным парнем. Однако с течением времени он все реже и реже думал о чем-либо за пределами Оаху.


Он получил прозвище: Гладкий Оскар. Он получил шрам на ноге от зазубренного куска коралла. У него появилось несколько подружек из числа туристов, которые приезжали из Сиэтла, Сент-Луиса или Саванны, чтобы научиться кататься на серфе. Уроки были достаточно интимными с самого начала, и часто становились еще интимнее после захода солнца. Почти все дамы расходились по домам довольные. Оскар много улыбался.


Когда времена были хорошими, он получал достаточно денег от уроков, чтобы сводить концы с концами. Когда они были не так хороши, он возвращался в доки или мыл посуду в одной из девяти миллионов жирных ложек Гонолулу или работал на полях с тростником и ананасами, которые занимали середину острова. Когда он не был в океане, его не особо заботило, что он делает.


Однажды, когда он был, по его меркам, нарасхват, он заплатил сотню баксов за "Шевроле" 1927 года выпуска с жестким верхом без заднего стекла. То, что бывший владелец считал недостатком, заключалось в том, что Оскар был ценным приобретением. Это позволило ему гораздо удобнее размещать доску для серфинга. Доска из дерева коа толщиной в три дюйма была одиннадцати футов в длину и не самый простой предмет для транспортировки. Увидев, насколько удобным оказалось отсутствующее окно, трое или четверо его коллег-серфингистов выбили заднее стекло из своих драндулетов.


Оскар был воспитан буржуа. Время от времени он задавался вопросом, какого черта он делает со своей жизнью. Но все сомнения улетучились, когда он ехал на гребне волны - или когда он катался на одной из девочек, которых он учил становиться на колени на доске для серфинга в вахине возле отеля Moana в Вайкики. Он хорошо проводил время: это было то, что он делал. Кому нужно было что-то еще?


К концу 1941 года он получил множество уроков. У него не хватало денег, а зима вывела туристов из холодных районов страны. Но когда его последняя подружка запустила ему в голову вазой после того, как он не попросил ее выйти за него замуж в ночь перед ее отплытием обратно в Лос-Анджелес, он решил, что пришло время ненадолго отвлечься от всего этого.


Он загрузил свою доску в "Шевроле". С ним ехал Чарли Каапу, крупный, улыбчивый парень, наполовину гавайец, который также жил ради серфинга и хорошего времяпрепровождения. Доска для серфинга Чарли была на шесть или восемь дюймов длиннее, чем у Оскара. Они привязали сзади к нему красную тряпку, чтобы в них не врезались машины сзади, а затем отправились на северное побережье и забрали все, что там нашли.


“Мир и покой”, - сказал Оскар более жалобно, чем обычно. “Я сказал той Ширли, что это было только для развлечения, но она не захотела слушать”. Он убрал руку с руля, чтобы дотронуться до правого уха, единственной части его тела, которую задела ваза. На четыре дюйма левее, и он был бы очень несчастен. При таких обстоятельствах он не смог бы ходить босиком по своей квартире, пока не соберет все битое стекло.


Чарли Каапу смеялся над ним с заднего сиденья. “Женщины слышат то, что они хотят слышать. Разве ты до сих пор этого не понял?”


“Я должен”, - сказал Оскар. “Я имею в виду, она была в порядке неделю или две, но навсегда?” Он покачал головой. “Она бы свела меня с ума. Черт возьми, я бы свел ее с ума ”.


“Они стараются ради тебя, они думают, что это должно быть на всю жизнь”, - сказал Чарли, а затем философски добавил: “Теперь она ушла. Тебе больше не нужно об этом беспокоиться”.


“Да”. Оскар говорил со смесью облегчения и сожаления. Он был рад, что Ширли попала на лайнер и не попалась ему на глаза - в этом нет сомнений. Но он все еще хотел, чтобы все сложилось лучше. Он не любил безобразных сцен. Они были не в его стиле. Поцелуй в щеку, похлопывание по заднице, прощание с пирса, когда корабль направлялся обратно на материк… Ему нравилось, чтобы все шло именно так, и именно так они обычно и проходили.


Он выбрался из Гонолулу, миновал заднюю часть Перл-Харбора и поехал по шоссе Камехамеха в сторону северного побережья. Поездка оказалась не такой приятной, как ему хотелось бы. Он застрял позади фыркающей колонны армейских грузовиков оливково-серого цвета, пыхтящих к казармам Шофилда. Они не только замедляли его движение, но и от выхлопных газов у него разболелась голова. Он не так много выпил прошлой ночью… не так ли?


Ананасовые поля тянулись вдоль правой стороны дороги, ананасы и сахарный тростник - слева. Большую часть времени он чувствовал бы влажную свежесть растущих растений. Дизельная вонь была неадекватной заменой.


Они прогрохотали мимо Уилер Филд, слева от шоссе. Чарли указал на самолеты, выстроившиеся аккуратными, плотными рядами на взлетно-посадочных полосах. “Довольно шикарно”.


“Да”, - снова сказал Оскар. “Никто до них не доберется и ничего с ними не сделает”. Он немного поехал дальше, затем спросил: “Ты думаешь, из этой военной паники что-нибудь получится, Чарли?”


“Меня это не касается”, - ответил Чарли Каапу. “Тем не менее, все будут довольно глупы, если мы и японцы начнем драться”.


Оскар кивнул. Он сказал: “Да”, еще раз. Грузовики свернули налево, в сторону казарм Шофилда. Он нажал на газ. "Шевроле" поехал немного быстрее: ненамного, поскольку единственный способ разогнаться до пятидесяти - это слететь с обрыва. Но он был рад, что ему больше не нужно дышать выхлопными газами. Улыбаясь, он закурил сигарету и передал пачку Чарли.


Ананасовая плантация "Доул" к северу от Вахиавы была одной из крупнейших в мире. Большинство работников на полях были японцами и филиппинцами. Проведя там некоторое время сам, Оскар увидел достаточно, чтобы посочувствовать им.


Он остановился заправиться в Вайалуа, недалеко от океана: восемнадцать с половиной центов за галлон на заправочной станции "Стандард Ойл". Это заставило его поворчать - на Гавайях было дороже, чем на материке. В Халейве, на Тихом океане, ему пришлось остановить машину, не доезжая до узкого моста, укрепленного двойными стальными арками. Еще одна колонна грузовиков направлялась в казармы Шофилда, эти дизельные "снортеры", загруженные мужчинами, которые наслаждались отпуском на северном побережье.


Еще до того, как проехал последний грузовик, Чарли Каапу по-своему фыркнул. Он указал на север, мимо последнего оливково-серого монстра. “Ты видишь это, Оскар? Видишь, черт возьми? Здесь нет никакого гребаного серфинга!”


“Могло быть лучше”, - согласился Оскар. “Могло быть и хуже. Я прикидываю - сколько, пять-шесть футов?”


“Что-то вроде этого”, - сказал Чарли, все еще испытывая отвращение. “Черт возьми, я могу помочиться и повыше. Я хотел несколько больших волн”.


“Может быть, они придут”, - с надеждой сказал Оскар. “Может быть, на севере шторм, дует как ад. Может быть, к завтрашнему дню они поднимутся на двадцать или тридцать футов. И, кроме того, все еще не так уж плохо”.


“Ha!” Чарли Каапу сказал. “Мы могли бы разобраться с этим с помощью Diamond Head. Ты собираешься сказать мне, что я неправ?”


“Нет”. Оскар не мог, и он знал это. “Но мы здесь, так что мы можем извлечь из этого максимум пользы”. Он делал все возможное с тех пор, как попал на Гавайи. Он не видел причин меняться сейчас. “Вот что я тебе скажу - я отправлюсь в залив Ваймеа. Там будет лучше, чем где-либо еще на этом побережье”.


“Ладно, продолжайте”, - сказал Чарли. “Мы зашли так далеко. Сколько там еще несколько миль? В любом случае, похоже, мы просто найдем больше солдат, если останемся здесь”.


В этом он тоже не ошибся. Армия использовала бухту Вайалуа как место, где ее люди могли отдохнуть. Похоже, что большинство из них вернулись в казармы Шофилда в составе колонны грузовиков, заблокировавших мост, но не все оливково-серые палатки исчезли с пляжа здесь. Грузовикам пришлось бы вернуться за остальными людьми.


Однако, когда они добрались до Ваймеа, серфингисты были предоставлены сами себе. Оскар припарковал "Шевроле" через дорогу от пляжа. Они с Чарли вытащили из машины доски для серфинга, зажали их подмышками и понесли к морю. Пальцы ног Оскара зарылись в песок. Это было мягче всего, что он знал на калифорнийском пляже. Он знал, что почувствует это сильнее на обратном пути, когда будет подниматься в гору. Теперь…


Теперь он не хотел думать об обратном пути. Легче было выходить в океан, когда волны не были такими яростными. Доска для серфинга ушла в воду. Он лег на него и греб руками. В десяти футах от него Чарли Каапу делал то же самое.


После того, как Оскар отплыл достаточно далеко, он развернул доску. Волны подтолкнули его обратно к берегу. Он вскарабкался вертикально на подпрыгивающую, наклоняющуюся, стремительную доску для серфинга и прокатился на гребне волны до самого пляжа.


Он огляделся в поисках Чарли. Вот он, разлученный со своей доской для серфинга, которую выбросило на берег без него. “Заниматься серфингом не слишком просто, не так ли?” Позвонил Оскар.


Его друг показал ему средний палец. “Такое дерьмо может случиться и в Даймонд-Хед”, - сказал Чарли. В этом он тоже не ошибся: он потерял свои передние зубы в паре миль от Вайкики.


Они катались на серфинге весь день. Оскар сам несколько раз проигрывал. Он знал, что так и будет, и не беспокоился об этом. Когда солнце опустилось к Каина-Пойнт, они положили доски обратно в "Шевроле" и пешком отправились в Ваймеа. В тамошнем закусочном их накормили дешевым сытным ужином.


“Ты же не хочешь возвращаться в темноте, не так ли?” Чарли Каапу намекнул.


Оскар улыбнулся. “Нет. Я думал, мы переночуем в машине, положим доски на крышу, а утром первым делом продолжим”.


Лицо Чарли просияло. “Теперь ты заговорил!”


Спать в "Шевроле" было нелегко, но у Оскара была практика. У Чарли ее не было, или не так много, но он справлялся. Его храп доносился через заднее стекло без стекол.


Тот же самый храп помог Оскару проснуться на рассвете. Зевнув, он сел на переднем сиденье и потянулся. Он сделал еще несколько растяжек после того, как вышел из машины, чтобы размять затекшие мышцы шеи и спины. Он подошел и помочился у основания кокосовой пальмы. Только убывающая круглая луна смотрела на него с низкого запада.


В животе у него заурчало. Он пожалел, что не догадался захватить с собой что-нибудь на завтрак. Ничто в Ваймеа не открывалось так рано. И это тоже было воскресное утро, так что оставалось только гадать, будет ли что-нибудь открыто вообще.


Он ничего не мог с этим поделать. Все, что он мог сделать, это опустить свою доску в воду. Он посмотрел на Тихий океан и что-то пробормотал себе под нос. Волны были не лучше, чем накануне. Если уж на то пошло, они были немного более плоскими. Оскар пожал плечами. Что ты мог поделать?


Когда он снимал свою доску с крыши "Шевроле", шум разбудил Чарли Каапу. Крупный наполовину гаваец выбрался из машины. Как и Оскар, он потянулся и зевнул. “Кстати, который сейчас час?” спросил он.


“Я не знаю”. Оскар не носил часов. Но взгляд на солнце подсказал ему неплохую идею. “Думаю, около половины восьмого”.


Чарли посмотрел на море. Он пробормотал что-то похожее на то, что пробормотал Оскар. Затем он отошел отлить к той же пальме. Когда он вернулся, он тоже достал свою доску для серфинга. “Мы здесь. Мы могли бы также попробовать”, - сказал он покорно.


“Да”. Оскар кивнул. “Я думал о том же”. Он пересек дорогу и направился по пляжу к воде. Чарли Каапу последовал за ним.


Оскар пару раз удачно прокатился. Во второй раз Чарли слетел со своей доски. У него было хмурое выражение лица, когда он вернул ее. Он стоял там, у кромки моря, мокрый и кипящий от злости. Затем он нахмурился, глядя на север. “Что это за шум?”


Через мгновение Оскар тоже услышал это: отдаленный гул, который напомнил ему о комарах. Он также посмотрел на север. Он указал. “Вот они. Это чертовски много самолетов. Армия или флот, должно быть, что-то задумали ”.


Самолеты летели несколькими группами. Некоторые направлялись на юг через центральную долину. Другие взяли более юго-западный курс. Они были достаточно высоко, чтобы пролететь над хребтом Вайанае. Оскар на мгновение задумался, почему они все приплыли с океана. Затем он снова пожал плечами. То, что делали военные, его не волновало. Они с Чарли вернулись к катанию на серфе.


ЛЕЙТЕНАНТ САБУРО СИНДО повел свой "Зеро" обратно к Акаги. Командира истребителей второй волны охватило ликование. Первые две атаки нанесли серьезный ущерб кораблям в Перл-Харборе и нанесли ущерб аэродромам на Оаху. Теперь, подумал Синдо, теперь мы закончим работу.


Там был авианосец с частью эскадренных миноносцев, крейсеров и линкоров флота. И там были транспорты, направлявшиеся на юг к Оаху так быстро, как только могли. Губы Синдо обнажили зубы в свирепой ухмылке. Обычно он был флегматичен. Не сегодня. Сегодня он чувствовал себя тигром. И к завтрашнему утру японцы высадятся на острове.


Тем временем ему пришлось приземлиться на Акаги. Еще один "Зеро" зашел прямо перед ним. Палубная команда вручную повела самолет в сторону. Офицер десанта подал Синдо сигнал продолжать сближение. Он подчинился, сосредоточившись на сигналах человека, исключая все остальное. Палуба авианосца качалась перед ним. Человек на нем мог оценить свой путь лучше, чем он сам. Усвоение этого урока было самым трудным для любого летчика ВМС.


Флаги упали. Синдо нырнул на палубу Акаги. Крюк разрядника зацепился за провод. Его Зеро дернулся и остановился. Он откинул фонарь кабины, выбрался из самолета и побежал к небольшому островку по левому борту авианосца. “Адмирал Нагумо!” позвал он. “Адмирал Нагумо!”


Адмирал Чуичи Нагумо вышел на палубу, чтобы встретить его. Это был коренастый мужчина лет пятидесяти пяти, с круглым лицом, двумя глубокими вертикальными морщинами между глазами и редеющими волосами, подстриженными близко к черепу. Он был адмиралом с большой пушкой, а не летчиком, что иногда беспокоило Синдо. Он получил командование экспедицией в Перл-Харбор по старшинству: обычным японским способом. Однако до сих пор он справлялся со всем так гладко, как только мог кто-либо другой.


“Все хорошо?” спросил он сейчас. От напряжения его голос стал натянутым.


“Все очень хорошо!” Синдо сверкнул улыбкой Минору Генде и Мицуо Фучиде, которые вышли на летную палубу позади Нагумо. Фучида, командующий ВВС, был на пару лет старше Генды, выше ростом, с вытянутыми лошадиными чертами лица. Синдо заставил себя вернуться к вопросу адмирала: “Да, сэр, все очень хорошо. Нам нужно немедленно начать третью волну, разгромить доковые сооружения и топливные баки, а также нанести удар по казармам Шофилда в интересах армии ”.


“Где американские авианосцы?” Потребовал Нагумо.


Это была единственная ложка дегтя в бочке меда. Они не поймали ни одного перевозчика в порту. Синдо дал единственный ответ, на который был способен: “Сэр, я не знаю”.


Морщины между глаз адмирала Нагумо стали еще глубже. “Вы думаете о том, что происходит с Гавайями”, - тяжело сказал он. “Я думаю о том, что происходит с моим флотом. Что, если американцы нанесут по нам удар, пока мы здесь задерживаемся?”


Из-за его спины коммандер Генда сказал: “Сэр, у нас шесть авианосцев. Самое большее, у американцев три, и они, вероятно, не сконцентрированы. У нас лучшие летчики в мире. У них есть… хуже, чем у лучших. Если они найдут нас, они будут теми, кто пожалеет об этом ”.


“Это ты так говоришь”. Голос Нагумо все еще звучал как угодно, только не радостно. Синдо еще ни разу не слышал, чтобы он звучал счастливым с тех пор, как флот отплыл из Японии. Даже поразительный ущерб, нанесенный первыми двумя волнами атакующих, не смог приободрить его. Он продолжал: “Говорю вам, джентльмены, если бы не сопровождавшие нас десантные силы, я бы развернулся и поплыл к родным островам прямо сейчас”.


Командир Фучида не мог скрыть своего ужаса. “Сэр, нам нужно закончить работу!” - воскликнул он.


“Я знаю”, - ответил Нагумо. “И я останусь, и я выполню это. Таков мой приказ, и я не могу бросить солдат. Но то, что я сказал тебе, не менее верно. Мы здесь в опасности”.


“Американцы тоже”, - сказал Синдо. Генда и Фучида оба кивнули. Наконец, неохотно, адмирал Нагумо сделал то же самое.


II


СООБЩЕНИЕ ПОСТУПИЛО на "Энтерпрайз" от одного из разведчиков сразу после восьми утра: “Белые 16-Перл-Харбор атакован! Не подтверждаю”.


На борту авианосца кипела ярость. “Эти маленькие членососы с раскосыми глазами хотят войны, они ее получили!” Лейтенант Джим Питерсон кричал тому, кто был готов слушать.


“Ты был тем, кто сказал, что они не будут драться”. Три человека напомнили Питерсону об этом одновременно.


Он был слишком взбешен, чтобы смущаться из-за своей неправоты. “Мне насрать на то, что я сказал”, - прорычал он. “Давайте разобьем желтых ублюдков в середине следующей недели”.


Но это было легче сказать, чем сделать. Все знали, что японцы были где-то у Гавайских островов - но где? Они пришли с севера или с юга? На предприятии даже не мог задать измотанных мужчин на Перл-Харбор, что они знали. Как только что пришли в ужасающее сообщение, адмирал ХЭЛСИ ударила тишина на всей целевой группы. Ни один японец не собирался обнаруживать авианосец и его спутники по их сигналам.


В кают-компании пилоты пили кофе и проклинали японцев, а также защитников Перл-Харбора, которые сбили несколько разведчиков, пытавшихся приземлиться в разгар атаки.


Корабли яростно мчались к Перл-Харбору. Они были примерно в двухстах милях к северо-западу от Оаху, когда получили ужасные новости - около семи часов на максимальной скорости. И они развивали максимальную скорость. Булл Хэлси был не из тех, кто отступает, когда видит драку прямо у себя под носом - отнюдь. Он хотел попасть туда и начать размахивать. Единственная проблема заключалась в том, что он имел не больше представления, чем кто-либо другой, куда направлять свои удары.


По мере того, как минуты проходили и превращались в часы, на борту Энтерпрайза нарастали ярость и разочарование. Новости в кают-компании были отрывочными - люди на Оаху тоже перекрывали радиосвязь, - но то, что просачивалось, звучало не очень хорошо. “Господи!” - сказал кто-то после того, как интерком передал еще один мрачный отчет. “Звучит так, будто "Линкор Роу" здорово потрепали”.


“Это не положит конец миру”, - сказал Питерсон. “Военно-морскому флоту нужно было годами избавляться от этих валяющихся ванн”. Он говорил так, как будто он был тем, кем был: пилотом истребителя авианосца. Билли Митчелл доказал, что линкоры устарели двадцать лет назад. Тогда никто не обратил на это никакого внимания. Это звучало так, как будто японцы вдалбливали урок до конца. Кто-нибудь обратил бы сейчас внимание?


“Ты бессердечный ублюдок, Питерсон”, - сказал лейтенант по имени Эдгар Келли. “Дело не только в кораблях, ты знаешь. Бог знает, сколько еще моряков”.


“Да? И что?” Питерсон сердито посмотрел на другого пилота. “Если они не поняли этого сейчас, они наверняка поймут, когда поведут свои боевые машины на запад, чтобы сражаться с японцами. Авианосец уничтожит их до того, как авианосцы появятся за горизонтом ”. Он не считал себя бессердечным. Но если бы вы не были реалистом в отношении того, как устроен мир, вы бы обрели в жизни бесконечное горе, черт возьми, вы бы так и сделали.


Сразу после полудня по внутренней связи раздался крик, близкий к отчаянию: “Третья волна атакующих атакует Перл!”


За этим почти сразу последовал безошибочно узнаваемый хриплый голос адмирала Хэлси: “Ребята, мы должны оказать помощь авиации наземного базирования. Японцы много чего натворили на земле, и я буду дважды проклят и поджарюсь в большом железном пауке дьявола, прежде чем позволю этим обезьянам сделать все по-своему, когда я могу их облизать. Иди и забери их! Я только хотел бы быть там, наверху, с тобой ”.


Подбадривая пилотов, они побежали за своими "Уайлдкэтсами". Пилот Петерсона был третьим в очереди. Он завел двигатель еще до того, как закрыл фонарь кабины и пристегнул ремни безопасности. Яростный рев 1200-сильного двигателя Wright radial заполнил его. Его ногти, кости, внутренности - все дрожало от этого. Это заставляло его чувствовать себя не просто живым, но огромным и свирепым - он мог бы издавать такой сильный шум, а не его самолет.


С мостика свисал красный флаг: сигнал о том, что "Энтерпрайз" собирается запустить свои самолеты. На палубе не осталось людей в синих майках, кроме тех двоих, которые стояли рядом, чтобы снять колодки с колес командира эскадрильи. Матросы в желтых халатах выстроились в шеренгу поперек палубы.


То, что могло быть голосом Божьим, прогремело с острова: “Приготовьтесь запускать самолеты!”


Матросы в синем убрали колодки. Ведущий "Уайлдкэт" покатился вперед, человек в желтом шел задом наперед прямо перед ним, ведя его к точке на полпути вверх по полетной палубе. Немного впереди острова стоял другой мужчина в желтой майке. Этот держал в правой руке клетчатый флаг.


Этот усиленный библией голос взревел снова: “Запускайте самолеты!”


Когда человек с флагом размашистым движением повернул свободную руку, командир эскадрильи завел двигатель. Когда записка подошла матросу в желтом, он опустил флаг. Самолет пронесся по палубе и взмыл в воздух. Следующий истребитель вырулил на линию взлета. По приказу флагмана пилот увеличил мощность своего двигателя. Флаг упал. Дикая Кошка с ревом умчалась прочь.


Затем настала очередь Питерсона. Матросы в синих майках убрали колодки. Он поднялся на линию, следуя за человеком в желтом. Флагман сделал свое размалывающее движение. Питерсон выстрелил в свой двигатель. Флаг был спущен. Питерсон завопил от восторга. Ускорение швырнуло его обратно в кресло, когда истребитель промчался по взлетной палубе "Энтерпрайза".


Как всегда, когда он сходил с края палубы, его тошнило от того, что он пошатнулся, в тот момент, когда он задавался вопросом, куда ему лететь - в небо или в выпивку. Но "Уайлдкэт" набрал высоту вслед за двумя самолетами, которые улетели вперед. Питерсон снова завопил. Это было то, где он должен был быть, то, что он должен был делать.


С авианосца поднялись новые истребители. Они разделились на пары: лидер и ведомый. Ведомым Питерсона был генерал-лейтенант по имени Марвин Моррисон. У него был писклявый тенор, который ломался, когда он волновался, что случалось часто. Теперь в наушниках Питерсона звучало: “Мы собираемся почистить часы японцев для них”.


“О, черт возьми, да”, - согласился Питерсон. “Если они хотят войны, Марв, мы устроим им столько войн, сколько они захотят, - держу пари на свою задницу, мы это сделаем”.


Похожая возмущенная болтовня прокатилась по эскадрилье. Наряду с возмущением было чувство изумления: как могли японцы, с их кривозубыми пилотами в очках и их паршивыми самолетами из металлолома, осмелиться напасть на Соединенные Штаты Америки? Пилоты истребителей также отслеживали радиопереговоры из Перл-Харбора. Когда один обезумевший офицер передал слухи о том, что японцы поручили немецким пилотам выполнять часть полетов за них, Питерсон кивнул сам себе. Маленькие желтые человечки не смогли бы сделать все это в одиночку. Что бы вы ни говорили о нацистах, но они показали миру, что, черт возьми, знают, что делают, когда дело доходит до войны.


Он видел густой черный дым, поднимающийся в голубое тропическое небо, когда был еще чертовски далеко от Перла. С каждой минутой его поднималось все больше и больше. “Господи”, - тихо сказал он. С помощью гитлеровских арийских суперменов или без нее, японцы совершили здесь нечто действительно ужасное.


Радио из Перл-Харбора внезапно оборвалось. Он не думал, что это тишина, навязанная командованием. Скорее всего, бомба вывела из строя передатчик - сигнал прервался на середине слова.


Когда Питерсон приблизился к Оаху, он увидел еще больше дыма, поднимающегося над аэродромом Корпуса морской пехоты в Эва, к западу от Перл-Харбора. На самом деле, люди в Гонолулу использовали Ewa как синоним запада, так же, как они использовали Waikiki для востока. Однако, пока он не подобрался вплотную, небольшой дымок от Ewa терялся в большом пожаре Перл-Харбора.


И чем ближе он подходил, тем страшнее выглядели эти пожары. Должно быть, горели нефтебазы, поднимая в дыму неисчислимые миллионы галлонов мазута. Питерсон тихо выругался, больше от благоговения, чем от гнева. Это была катастрофа, ничего больше. Кто-то заснул за выключателем, иначе этого никогда бы не случилось. Среди большого начальства полетели бы головы. Им пришлось бы. Но сейчас это никому ни капельки не помогло.


“Бандиты!” В наушниках Питерсона это был скорее крик ликования, чем простое слово. “Бандиты прямо по курсу!”


Он вгляделся сквозь пуленепробиваемое ветровое стекло. Черт возьми, конечно же, они были там: блестящие серебристые самолеты с фрикадельками на крыльях и боках. Сейчас они были крошечными, как игрушки, но раздувались прямо на глазах. “Давай, Марв!” - крикнул он своему ведомому. “Время отправляться на охоту!”


“Я согласен с вами”, - ответил Моррисон.


Питерсон более чем наполовину ожидал, что японцы убегут. Теперь им, в конце концов, придется драться, а не просто пинать кого-то, пока он лежит. Действительно ли у них хватило духу на это? Но они тоже видели самолеты с Энтерпрайза, и вот они появились.


Его большой палец напрягся на кнопке запуска на верхней части рукоятки. Однако, как раз в тот момент, когда он подумал, что первый из вражеских истребителей попал в прицел, японец сделал щелчок и увеличил изображение вверх. Господи, но он маневренный, подумал Питерсон, а затем, с уколом тревоги, он тоже карабкается как сукин сын.


Он дал своему "Уайлдкэту" полный газ. Если японец хотел вступить в воздушный бой, он подыгрывал. Марвин Моррисон прилип к нему, как репейник, как и положено хорошему ведомому. Теперь стреляли несколько "Уайлдкэтсов", языки пламени вырывались из четырех пулеметов 50-го калибра, которые были у каждого. Японский истребитель упал с неба, оставляя за собой клубы дыма и пламени. Питерсон завопил.


Но вражеские самолеты тоже вели огонь, и снаряды из их установленной на крыльях пушки выбивали куски из истребителей с "Энтерпрайза" при попадании. И они, казалось, могли наносить удары, когда им заблагорассудится. Питерсон быстро обнаружил, что воздушные бои с японцами были ошибкой. Это было все равно, что пытаться зачерпнуть воду вилкой. Их бойцы могли входить в него и выходить из него, взбираясь на него, как будто Дикая кошка была пригвождена к ковру.


Это неправильно, сказал он себе. Какого черта они делают с самолетами более крутыми, чем у нас?


“Я подбит!” - завопил Моррисон в наушниках. “Я падаю!” "Уайлдкэт" ведомого развернулся к земле и морю далеко-далеко внизу. Языки пламени отступали от капота двигателя к кабине пилота.


“Убирайся!” Петерсон закричал. “Убирайся, пока можешь!” Но он не думал, что Марвин Моррисон сможет.


А потом ему пришлось перестать беспокоиться о Марве и попытаться спасти свою шкуру. Японец, за которым он охотился, охотился и за ним. Теперь ублюдок был у него на хвосте. Питерсон сглазил, как маньяк, но он не мог поколебать врага или переиграть его. Мимо проносились трассирующие пули. Питерсон напрягся, хотя это не принесло бы ему никакой пользы, если бы снаряд пробил бронированное сиденье и попал ему в спину.


Пулеметные пули прошили его крыло. Два пушечных снаряда попали в его двигатель, один сразу за другим. Он заглох. Ни одна из его ругательств и царапаний не вернула его к жизни. Внезапно он оказался летающим на самом дорогом в мире планере.


Он велел своему незадачливому ведомому убираться. Теперь он должен был последовать своему собственному совету - если сможет. Он откинул фонарь кабины. Скользящий поток разорвал его, когда он отстегивал ремни безопасности. Затем он выбрался наружу, миновал хвост, который мог разрубить его пополам, и свободно падал… прямо посреди этого безумного воздушного боя. Пара трассирующих пуль, казалось, была достаточно близко, чтобы коснуться его, когда он нырнул к земле.


Вероятно, он потянул за страховочный трос раньше, чем следовало. Толчок от раскрытия парашюта заставил мир на мгновение покраснеть. Он попытался направить себя к земле, подальше от Тихого океана. У него была Мэй Уэст, но даже так… Лучше джунгли, чем акулы.


О, Господи, вот и японский истребитель, прямо на него. Это был тот пилот, который его сбил? Одна очередь из пулеметов этого ублюдка, и он был покойником. Истребитель с ревом пронесся мимо. Человек в кабине помахал ему, когда он пролетал мимо.


Питерсон помахал в ответ, отдав честь одним пальцем. К счастью, вражеский летчик либо не видел этого, либо не знал, что это значит. Он снова ринулся в бой, вместо того чтобы вернуться, чтобы стереть оскорбление кровью.


Как пух раздраженного одуванчика, Питерсон плыл вниз. Он выпускал воздух из желоба и раскачивался всем своим весом то в одну, то в другую сторону, борясь с тем, чтобы не попасть в напиток. И он этого не сделал. Он упал на фарватере поля для гольфа примерно в четверти мили от моря.


Двое седовласых мужчин двинулись на него с поднятыми пятижильными дубинками. “Сдавайся!” - кричали они.


Несмотря ни на что, он чуть не расхохотался. Вот он был, выше любого из них, красивее любого из них - и они думали, что он чертов японец, потому что он спустился с неба. “Посадите меня в машину и отвезите на аэродром”, - прорычал он. “Если они смогут найти для меня самолет, мне предстоит еще немного повоевать”.


Игроки в гольф уставились на него, как будто он начал говорить по-японски. Если бы они прожили здесь некоторое время, они, возможно, даже немного понимали японский. Понимали ли они английский? “Я думаю, что он американец, Сид”, - сказал один из них, как будто возвещая о чудесах.


“Ты прав, Берни”, - заявил другой после собственных размышлений.


Питерсону хотелось убить их обоих. Вместо этого они отогнали его обратно в Еву. На востоке пламя и дым погребального костра ВМС США с каждым мгновением поднимались все выше в воздух. Сажа стекала вниз черным дождем.


В СВОЕМ "ЗЕРО" лейтенант Сабуро Синдо наблюдал, как Перл-Харбор под ним превратился в дым. Это был удар, который хотел нанести коммандер Фучида: удар по огромным резервуарным паркам и ремонтным мощностям гавани. Даже если вторжение на Оаху провалится по какой-то случайности, американцам потребуется чертовски много времени, чтобы извлечь максимальную пользу из своей передовой базы в Тихом океане. Канал тоже был закупорен потопленными кораблями, пытавшимися выйти из воды и вступить в бой. Японской оперативной группе не придется беспокоиться о вылазках, по крайней мере, какое-то время.


Синдо летел на высоте четырех тысяч метров. Густой, черный, жирный дым уже поднимался мимо него. Как высоко он поднимется? Как далеко распространится пелена? Он не мог даже предположить. Он также не мог видеть землю так хорошо, как ему хотелось бы, потому что ее скрывал дым. Сам успех атаки сводил на нет разведку.


“Мы были атакованы палубными самолетами, прилетевшими с запада”, - сказал Синдо по радио. Он знал, что авианосцы не ответят, но адмиралу Нагумо, коммандеру Генде и коммандеру Фучиде срочно нужно было услышать. “Повторяю: атакован палубной авиацией с запада. Приблизительный пеленг 290 градусов от Перл-Харбора. Дальность неизвестна, но вряд ли будет большой. Вышли.”


Уголки его губ приподнялись в дисциплинированном подобии улыбки. Он сам уложил двух диких котов. Пилоту одного из них удалось выбраться и открыть парашют; он думал, что убил другого американского пилота в кабине. Враг был храбр - в этом нет сомнений. Но Синдо быстро увидел, что он и его люди были лучше обучены. И Зеро мог наматывать круги вокруг медлительного, коренастого Дикого Кота.


Синдо тихо рассмеялся. Он знал, как американцы свысока смотрят на Японию и на то, что она производит. Что ж, высокомерные белые мужчины приготовили себе сегодня небольшой сюрприз.


Вернувшись на борт оперативной группы, они должны были начать полет самолетов Nakajima B5N2. Они удержали торпедоносцы вне третьей волны на случай, если появятся американские авианосцы. Теперь по крайней мере один был на доске. Синдо мог бы поспорить, что был только один, иначе враг бросил бы больше бойцов против его отряда.


План предусматривал, что его самолеты должны были оштукатурить казармы Шофилда после того, как они закончат с Перл-Харбором. Но он знал, что может лететь по пеленгу, по которому прилетели "Уайлдкэтсы", и иметь хорошие шансы найти авианосец, который их запустил. B5N2 прилетели бы гораздо издалека. Они не знали бы, где по этому направлению может находиться носитель, поэтому им пришлось бы тратить время на поиски.


Синдо принял решение. Он отозвал полдюжины "Зеро" и десять пикирующих бомбардировщиков Aichi D3A1 из-под обстрела казарм Шофилда и приказал им следовать за ним на запад. Если этот авианосец был там, он хотел присутствовать при уничтожении. Уничтожение его, возможно, было самым важным, что сделал японский флот.


Внизу была Ева. Самолеты все еще горели на взлетно-посадочных полосах, где они выстроились почти кончик ккончику крыла: идеальная мишень. У американцев была установлена и работала пара зенитных орудий. Они обстреляли отделение Синдо, но разрывы снарядов не долетали близко.


Он летел дальше, над Тихим океаном. Он был намного голубее и красивее, чем вокруг Японии. Воздух над Оаху пах сладко и пряно перед началом битвы. Это было замечательное место. Оно стало бы прекрасным дополнением к Японской империи. Но чтобы убедиться в этом, где был тот авианосец?


Если я в погоне за диким гусем ... Оставшись один в кабине, Синдо пожал плечами. Если так, то так оно и было. Он должен был рискнуть.


Был Кауаи, к северо-западу от Оаху. Его прозвище было "Остров Гарден". Он столкнулся с этим на брифинге в разведке. Предполагалось, что он еще красивее, чем Оаху. Синдо задавался вопросом, возможно ли это.


Затем все мысли о Кауаи, все мысли о красоте улетучились из его головы. Там, к югу от острова, были корабли, их белые следы были хорошо видны, когда они на полной скорости направлялись к Оаху. Сердце Синдо затрепетало от волнения. Итак - был ли с ними американский авианосец? Да, это должно было быть так, там, в сердце флотилии. Корабли сопровождения - это были линкоры или только крейсера?


Он не мог сказать. Ему было все равно, или не очень. Носитель значил больше, чем все остальные, вместе взятые. Он радировал о его местоположении своему собственному флоту и торпедоносцам, которые уже должны были быть в пути.


Затем он обратился к пилотам, которыми руководил: “Авианосец - ваша первоочередная задача. Атакуйте его любой ценой. Только после того, как он будет уничтожен, вы будете беспокоиться о любых других кораблях. Банзай во имя императора!”


Отвечаю на "Банзай!" в его наушниках звенело "с". Американские корабли раздулись, когда он приблизился к ним. Пламя и дым вырвались из орудий передовых кораблей. Значит, они заметили его. Черные клубы дыма прочертили небо впереди. Они не совсем определили расстояние. Но они это сделают. Они это сделают.


“Вражеские истребители впереди!” - крикнул пилот "Зеро".


Синдо выругался, но только мягко. Конечно, у американского авианосца должен был быть боевой воздушный патруль над головой. "Зеро" также находился на орбите японской оперативной группы - на всякий случай. “Наша задача - не подпускать эти истребители к нашим пикирующим бомбардировщикам”, - радировал он своим товарищам. “Мы - расходный материал. Они - нет. Поехали”. Он не кричал "Банзай!" еще раз. Он не был эффектным человеком.


Двигатель Зеро взревел, когда он вывел его на полную боевую мощность. Он и его коллеги-пилоты-истребители оставили D3N1 позади, как будто они были прибиты гвоздями к небу. Там были "Уайлдкэтс", которые подкарауливали их. Он уже видел, что у летчиков американского флота было мужество и в обрез.


Чего у них не было, так это достаточного количества самолетов под их командованием. Нули врезались во вражеские самолеты. Один "Уайлдкэт" за другим падали в сторону Тихого океана. Тоже упал "Зеро", а затем еще один. Японские истребители были легче, быстрее и маневреннее американских, но "Уайлдкэтс" могли выдержать большее наказание и продолжать летать.


Там Синдо развернулся быстрее и жестче, чем мог надеяться сделать любой Дикий кот. Его большой палец опустился на кнопку стрельбы. Взревела сдвоенная 20-миллиметровая пушка в его крыльях. Трассирующий снаряд прочертил по небу полосу из того, что японские пилоты называли леденцами. Снаряды проделали дыры в "Уайлдкэте" сразу за кабиной пилота. Ни один самолет не смог бы пережить такого наказания. Дико вращаясь, извергая пламя, американский истребитель пошел ко дну.


Где были пикирующие бомбардировщики? В борьбе за то, чтобы не подпускать к ним "Уайлдкэтс", Синдо потерял след. Затем отблеск солнца в кабине позволил ему заметить их. Они пошли в атаку, пригибаясь к летящему бешеными зигзагами авианосцу, как множество соколов.


В этих лазурных морях камуфляжная форма американского флота - темно-серая снизу и светло-серая сверху - оставляла желать лучшего. Она лучше подходила для более мрачных мест на севере. Даже со своего роста Синдо мог разглядеть самолеты на летной палубе. Собирался ли перевозчик доставить их на Оаху или нанести удар по его оперативной группе, он не знал. В любом случае, уже слишком поздно.


Зенитный огонь обрушился на пикирующие "Айчи". Один из них был подбит, загорелся и по спирали улетел в Тихий океан. Его бомба взорвалась при ударе, подняв белый водяной гейзер. Но остальные пикирующие бомбардировщики бесстрашно продолжали наступление. Они сбросили свои бомбы одну за другой и улетели.


“Банзай! ” - крикнул Синдо, когда взорвались первые бомбы. Но они были близки к попаданию, одна за кормой, другая по левому борту. Перевозчик продолжал уворачиваться, шатаясь по морю, как пьяный. Однако это ее не спасло. Следующие три бомбы были сбиты: одна возле кормы, одна на острове и одна недалеко от носа. Вспышки пламени и огромные клубы черного дыма показали ему разницу между тем, как, по его мнению, выглядел хит, и реальностью.


Авианосец был уничтожен попаданием в корму, среди самолетов, загруженных горючим, торпедами и бомбами. Вторичные взрывы последовали почти сразу, когда боеприпасы, объятые пламенем, сработали сами по себе. Двигатели были повреждены, пострадавший корабль замедлился до ползания. Тем не менее, экипаж его состоял из храбрых людей. Зенитные орудия, которые не были выведены из строя, продолжали стрелять по японским самолетам.


Видя успех своих товарищей, последние три пикирующих бомбардировщика остановились, не сбросив бомб. “Что вы делаете?” Синдо окликнул их.


“Сэр, авианосец мертв в воде”, - ответил один из этих пилотов. “Вместо этого мы запрашиваем разрешение атаковать линкор”.


“Я думаю, что это крейсера”, - сказал Синдо. “Но даже если это линкоры, авианосец является основной целью”. Он посмотрел на него сверху вниз. Пилот из Айти был прав; он вообще не мог двигаться. Тем не менее, предполагалось, что американцы будут очень умны, очень умелы в контроле повреждений. Синдо принял решение. “Двое из вас снова нанесут удар по авианосцу. Третий может использовать свою бомбу против крейсера. Вы меня понимаете? Вы все трое - говорите громче!”


“Есть, есть, сэр!” - хором ответили они.


“Тогда повинуйтесь”. Синдо передал по радио остальным D3A1: “Возвращайтесь на корабли. Если вы встретите торпедоносцы, идущие в этом направлении, дайте им курс”.


Три нагруженных бомбами Айчи снова поднялись в небо, затем снова нырнули. Как и приказал Синдо, двое из них атаковали авианосец. Одна бомба промахнулась, хотя цель мертво лежала в воде. Вторая бомба, однако, попала прямо в середину судна. Впоследствии Синдо подумал, что одной этой бомбы могло быть достаточно, чтобы потопить ее саму по себе. Она начала крениться на правый борт. Список быстро рос. Те, кто оставался на борту, ничего не могли сделать, чтобы остановить это.


Синдо был так сосредоточен на наблюдении за ней, что огонь и дым, внезапно вырвавшиеся из крейсера - или это был линкор? — надстройки застали его врасплох. “Банзай! ” взволнованный молодой пилот прокричал в наушниках. “Это очень солидный удар!”


“Да, это так”, - согласился Синдо. Он приказал вернуть оставшиеся D3A1 на авианосцы и все нули, кроме своего собственного. Если бы он заметил торпедоносцы, он мог бы направить их на американские корабли. Он сбросил скорость. Его самолет обладал большей выносливостью, чем пикирующие бомбардировщики, особенно когда он не выкладывался в бою на полную. Он мог позволить себе побродить здесь некоторое время. И он хотел посмотреть, как тонет этот авианосец.


Она пошла ко дну примерно через двадцать минут. Несколько лодок и плотов покачивались на воде. Он предположил, что отдельные мужчины плавали и расслаблялись, но он был слишком высоко, чтобы заметить их. Эсминцы и крейсера, включая поврежденный, собрались, чтобы забрать выживших.


Затем корабли рассеялись. Они, возможно, не закончили забирать всех людей с авианосца, но они бросили их и начали обстреливать зенитками. Сабуро Синдо заметил торпедоносцы пару минут спустя. Как американцы узнали о них так скоро? Был ли крейсер запущен разведчиком? Если бы это было так, разве он не увидел бы, как медленный, неуклюжий самолет катапультировался со своего корабля и сбил его? Но если нет, то как они это сделали? Было ли у них оборудование для обнаружения, которого не хватало Японской империи?


Это был вопрос на потом. Теперь Синдо нырнул на крейсер и обстрелял палубу, делая все возможное, чтобы отвлечь его от приближающихся Накадзима. Трассирующие пули свистели повсюду вокруг него. Он считал себя счастливчиком, что в него не попали. Если бы это было так, он намеревался направить свой самолет в одно из американских судов.


Лейтенант Фусата Иида пытался проделать нечто подобное в Канеохе. Перед началом атаки он сказал, что сделает все возможное, чтобы поразить вражескую цель, если его сбьют. В него попали, и он нацелил свой "Зеро" на ангар с летающими лодками. Он не смог попасть в него, но приложил усилие. Его дух заслуживал похвалы.


Один из самолетов Nakajima B5N2 загорелся и упал в Тихий океан. Самолетам приходилось лететь низко и прямо, чтобы выпустить свои торпеды. Это делало их ужасно уязвимыми. Если бы у американцев здесь все еще летали истребители, все было бы только хуже. Их корабли отчаянно маневрировали. Два эсминца чуть не столкнулись. “Очень плохо!” Воскликнул Синдо, видя, что они промахнутся. Если бы враг поранился, это было бы мило.


Еще один торпедоносец взорвался в воздухе - должно быть, в него попал крупный снаряд. Но торпеды одна за другой упали в море. Здесь у B5N2 была открытая вода неограниченной глубины. Это не было проблемой, подобной той, которую представлял сам Перл-Харбор. Узкие, неглубокие озера у американской базы заставили японцев модифицировать свои торпеды, чтобы они не зарывались в дно после падения со своих самолетов.


Здесь таких забот нет. Просто белые следы в воде, прямые, как стрелы. Синдо выругался, когда уклоняющемуся эсминцу удалось увернуться от одной из этих стрел. Но затем он крикнул: “Банзай! ”снова - торпеда попала в поврежденный крейсер посередине корабля. Крейсер содрогнулся и остановился. Эсминец тоже был подбит, и у него был сломан хребет. Он затонул быстрее, чем авианосец.


И был еще один крейсер (или линкор? Синдо все еще мог надеяться), пораженный, его носовая часть была оторвана силой удара. Синдо пожелал, чтобы было больше бомбардировщиков, чтобы покончить со всей флотилией. Он пожал плечами, затем издал еще один радостный возглас, когда был сбит второй эсминец. Несмотря на приветствия, он знал, что авианосным самолетам повезло, что они добились такого успеха. Американский авианосец был мертв. Это имело значение больше всего. У японского флота также было множество подводных лодок в гавайских водах. Возможно, им удалось бы добить несколько американских кораблей, которым удалось спастись от торпедоносцев.


Синдо беспокоился не об этом, по крайней мере, не напрямую. Он сделал здесь все, что мог. Выжившие Накадзима улетали обратно на северо-восток. Он последовал за ними, как его учили делать. У них было лучшее навигационное оборудование, чем у него. Он улыбался, летя над Тихим океаном. Не то чтобы ему нужно было беспокоиться об американском преследовании. Нет, все прошло точно так же, как на учениях.


ПЕРВЫЕ АТАКИ на Оаху прошли мимо казарм Шофилда. Слушая радио, глядя на дым, поднимающийся над близлежащим полем Уилер Филд, Флетчер Армитидж был почти оскорблен. “В чем дело?” воскликнул он. “Неужели они не думают, что мы достойны того, чтобы нас избили, паршивые желтые ублюдки?”


Мало-помалу начальство начало приходить в себя после захваченного сенокоса. Подразделениям был отдан приказ выдвигаться на свои оборонительные позиции. Двадцать восьмой пехотный полк направился к Вайкики. Девяносто восьмой полк береговой артиллерии (зенитный) выдвинулся к Канеохе, на наветренной стороне Оаху. И вместе с Девятнадцатым пехотным полком Тринадцатый батальон полевой артиллерии поспешил на северное побережье, чтобы защитить пляж между Халейвой и Ваймеа.


Они спешили, то есть, как только все было готово к запуску. Это заняло некоторое время. Как и все остальные, Армитидж обнаружил, что война отличается от учений. Чувство срочности было намного выше. К сожалению, это заставило многих людей разбежаться, как цыплят, которые только что встретились с топором и плахой для разделки мяса.


“Давай, черт возьми!” Флетч заорал на сержанта, который был на пятнадцать лет старше его. “Ты знаешь, как прицепить оружие к грузовику. Сколько раз ты это делал?”


“Около миллиона, сэр”, - тихо ответил сержант. “Но никогда, когда это считалось, не до сих пор”. Он посмотрел на свои дрожащие руки, как будто они предали его.


Это была не единственная неприятность, мелкая и не очень, в батальоне - далеко не единственная. Армитаж благодарил Бога, что все было не хуже. Наконец, все 105-мм орудия и их передки были установлены. Все люди, которые должны были стрелять из них, забрались в грузовики. У всех пехотинцев сопровождающего полка были винтовки, боеприпасы и каски. Они отправились на север от казарм Шофилда незадолго до двух часов дня.


Они едва начали двигаться, когда зенитные орудия, все еще находившиеся в казармах, начали колотить, выбрасывая снаряды в небо. Из-за рева дизельных двигателей грузовиков Армитаж не смог услышать ни одного самолета над головой. “Они стреляют ради забавы?” он спросил любого, кто был готов его слушать.


Он получил свой ответ меньше чем через минуту, когда неподалеку начали рваться бомбы. Грузовик остановился так внезапно, что солдаты в кузове врезались друг в друга. “Срань господня!” - крикнул кто-то.


Флетч тоже в ярости кричал водителю: “Что, черт возьми, ты делаешь? Продолжай ехать!”


“Я не могу, сэр”, - ответил мужчина. “Грузовик номер два впереди этого только что взорвался ко всем чертям и исчез. Дорога заблокирована”.


“Что ж, съезжайте с дороги и объезжайте его”, - бушевал Армитидж.


“Я попытаюсь, сэр”, - с сомнением сказал водитель.


Армитаж пожалел, что не может видеть лучше. Из-за оливково-серого брезентового чехла на кузове грузовика он с таким же успехом мог находиться внутри банки из-под спама из-за того, что у него была такая видимость. Затем осколок корпуса бомбы пробил брезент примерно в шести дюймах над его головой. Он решил, что не так сильно хочет полюбоваться видом.


Водитель испуганно взвыл: “Бойцы! Японские бойцы!”


Они шли низко, достаточно низко, чтобы Флетч мог расслышать их моторы сквозь шум, издаваемый грузовиками. Он также слышал, как стреляли их пулеметы и пушки. И, спустя мгновение, он услышал крик водителя.


Однако у него были и другие причины для беспокойства. Пулеметные пули довершили дело, разорвав холст в клочья. Они неплохо справились и с людьми, и с металлом тоже. Четверо или пятеро солдат в заднем отсеке начали кричать, визжать и проклинать, все одновременно. Что-то горячее и мокрое брызнуло Флетчу в ухо и на щеку. Отсек наполнился железной вонью крови.


Последовали новые крики, когда грузовик столкнулся с грузовиком перед ним. Однако по сравнению с обстрелом "Зеро" столкновение было сущей мелочью. Дизельный двигатель не загорелся, как это произошло бы с бензиновым двигателем. Несмотря на это, Флетч сказал: “Мы должны убираться отсюда”.


Никто с ним не спорил. Фактически, солдаты перелезли через него, чтобы спастись бегством. Некоторые из них были ранены, другие просто запаниковали. К тому времени, как он вышел, передняя часть его формы была забрызгана кровью, хотя сам он не пострадал.


Японские самолеты все еще гудели над головой. Вот появился истребитель, низко, языки пламени вспыхивали и гасли, когда его пулеметы расстреливали американскую колонну. “Ложись!” - кричали люди. “Ударь в грязь лицом!”


Будь Флетч проклят, если сделает это, даже после того, как пуля попала в человека менее чем в десяти футах от него со звуком, похожим на удар бейсбольной биты по арбузу. Незадачливый солдат схватился за себя и рухнул. Флетч выхватил из-за пояса пистолет 45-го калибра и замахнулся на японца. У него было примерно столько же шансов попасть в ускоряющийся истребитель, сколько и самому взлететь, но он сделал все, что мог.


Пехотинцы тоже начали стрелять по врагу. Это действительно дало ему небольшую надежду. В воздух было выпущено достаточно свинца, и это могло принести какую-то пользу. Тем временем, однако, горстка вражеских самолетов разрезала колонну на ленточки. Бомбардировщики обстреливали ее с высоты, в то время как истребители пикировали низко, чтобы снова и снова обстреливать. На каждом перекрестке гибли люди и загорались транспортные средства.


Кто-то неподалеку простонал: “Где, черт возьми, наши самолеты?”


“Ты тупой мудак!” Флетч указал на юг, в сторону погребального костра Уилер Филд. “Как ты думаешь, черт возьми, где они? Это, должно быть, худший удар по лохам в мировой истории”.


Бомба падала все громче и громче. При артиллерийском обстреле это означало, что снаряды летели прямо в вас, когда звук вел себя подобным образом. Армитаж не знал, действуют ли бомбы таким же образом, но и не хотел выяснять это экспериментально. Теперь он действительно распластался на земле за долю секунды до взрыва бомбы.


Взрыв поднял его и снова повалил, как профессионального борца. Он попытался вырвать легкие через рот и нос. Ошеломленный, он почувствовал вкус крови. Сотрясение мозга могло убить, не оставив видимых повреждений. Когда он, пошатываясь, снова выпрямился, он понял, что с ним чуть не случилось.


Ближе к воронке, оставленной бомбой, мужчинам повезло меньше. Кое-что из того, что он увидел, могло быть привезено прямо из мясной лавки. Мясницкое мясо, однако, не царапалось отчаянно, пытаясь собрать себя обратно. Мясницкое мясо также не звало свою мать.


Флетч согнулся, и его громко вырвало. Затем он заорал: “Санитары! Нам нужны санитары здесь!” Этот крик раздавался повсюду.


Он снова склонился, на этот раз над раненым человеком. Неуклюжими пальцами он наложил повязку на рану, чтобы замедлить кровотечение солдата. Затем, чуть не заколов себя в процессе, он сделал мужчине инъекцию морфия. Раненый солдат вздохнул, когда наркотик начал действовать.


Рядом с ним сержант штыком перерезал горло другому раненому. Учитывая, что бомба оставила от молодого человека, Армитаж только кивнул. Сержант оказывал ему услугу.


Три или четыре раза воткнув штык в землю, чтобы почистить его, сержант посмотрел на него. “Как, черт возьми, мы теперь доберемся до места нашей дислокации, сэр?” - спросил он.


Колонна превратилась в аббатство. Грузовики горели. Другие лежали на боку или вверх дном. Орудия были разбросаны, как соломинки. “Сержант, будь я проклят, если могу рассказать вам”, - ответил Флетч. “Правда в том, что последние несколько минут я был слишком занят попытками остаться в живых, чтобы заботиться о чем-то еще”.


“Да”, - сказал сержант. “Но нам лучше начать заботиться о PDQ, ты так не думаешь?”


Флетч снова огляделся. Он увидел разруху, обломки и резню. Он поднял глаза к небу. Он больше не видел японских самолетов, за что от души поблагодарил Бога. Но это не означало, что ублюдки с фрикадельками не вернутся снова. Он также не видел никаких американских самолетов. Это его не удивило. Японцы, должно быть, смели их, как дети во втором классе, стирающие классную доску. Как, черт возьми, его войска должны были что-то делать, если японцы могли нанести удар сверху, когда им заблагорассудится?


Он понятия не имел, ни один в целом мире. Но ему удалось кивнуть, как он надеялся, не слишком уныло. “Да, сержант. Вы правы. Мы должны попытаться”.


ДЗИРО ТАКАХАСИ ВЫЕХАЛ на Oshima Maru в воскресенье, как и в любой другой день. Идея субботы ничего для него не значила. Суббота была для хаоле, который придумал эту глупую идею. Насколько он был обеспокоен, работа есть работа, и один день для нее так же хорош, как и другой.


Возможно, у Хироши и Кензо были разные идеи. Если у его сыновей и были такие, у них никогда не хватало смелости что-либо сказать о них. Если бы он отправил их на сампане, пока сам оставался дома и спал, они могли бы так и сделать. Как бы то ни было, его пример увлек их за собой. Если он был готов - даже стремился - встать с постели до восхода солнца и отправиться в бассейн Кево, как они могли сказать ему, что не хотят этого? Они не могли. Во всяком случае, они этого еще не сделали.


Несколько сампанов прибывали, даже когда Осима Мару вышел в море. Несколько человек отправились на рыбалку ночью, освещая воду фонарями, чтобы приманить неху и тунца, который ими питался. Они первыми выставили свой улов на рынок и поэтому получили хорошие цены. Но их расходы тоже были выше - Джиро не нужно было беспокоиться о генераторе, топливе для его работы или лампочках. Ночью работать тоже было тяжелее, хотя это беспокоило его гораздо меньше, чем дополнительные расходы.


Он поставил на дно сампана бочонок с пескарями. Сказочная крачка спикировала вниз, пытаясь украсть немного рыбешек. Он помахал шляпой. Белая птица с большими черными глазами улетела в сторону Вайкики.


“Теряй время, пташка!” Сказал Хироши. Кензо рассмеялся. Дзиро только пожал плечами. Он завел двигатель Oshima Maru. Сампан трясло и сотрясало от вибрации дизеля. Они вышли в море. Небо только что начало становиться бледно-желтым, там, за Даймонд-Хед. За ним должен был последовать розовый цвет, а затем и солнце.


Сегодня он вышел достаточно рано, чтобы это было ему удобно. Он очистил оборонительную морскую зону задолго до восхода солнца. Сегодня другие рыбаки старой школы жаловались бы на своих ленивых, ни на что не годных сыновей. Даже Джиро не смог найти ничего плохого в своих мальчиках этим утром. Они сделали все, что он хотел, и сделали это своевременно.


Он не сказал им об этом. Он не хотел, чтобы у них разболелись головы. Кроме того, почему он должен хвалить их за то, что они просто делали то, что должны были делать? Если бы он это сделал, тогда они хотели бы похвалы за каждую мелочь. Они ожидали бы этого, но были бы разочарованы. Он был не из тех, кто расточает похвалы повсюду. Он никогда не был, и он никогда не будет.


Они болтали взад и вперед на непонятном английском, пока Осима Мару скользил по воде. Когда им нужно было поговорить с ним, они переходили на японский. Это почти всегда был чистый бизнес. Они не тратили много времени на болтовню с ним. На прошлой неделе, когда на переговорах в Вашингтоне не было прогресса, желание поговорить иссякло даже больше, чем обычно. Несмотря на все его усилия перевести их на хороший японский, они смотрели на вещи с точки зрения США.


Дзиро посмотрел вперед, пытаясь определить хорошее место для рыбалки. Хироши сделал то же самое, даже если у него это не очень хорошо получалось. Кензо уставился поверх кормы сампана, в ту сторону, откуда они пришли. Джиро чуть было не сказал своему младшему сыну: “Теряй время!” - но сообразил, что зря потратит время.


Затем Кензо указал на север, в сторону Оаху, и произнес одно слово: “Смотри!”


Настойчивость в голосе его сына заставила Джиро обернуться. “О, Иисус Христос!” - воскликнул он, и эту клятву он использовал, хотя был буддистом и синтоистом, а не христианином. Эти черные тучи на горизонте не могли быть хорошими новостями.


“Это не Гонолулу. Это слишком далеко на запад”, - сказал Хироши. “Это Перл-Харбор. Интересно, взорвалось ли там что-нибудь из боеприпасов или что-то в этом роде”.


Может быть, в конце концов, из него когда-нибудь получится настоящий рыбак. Он был абсолютно прав насчет направления, откуда поднимался дым. Кензо сказал: “Хотел бы я, чтобы у нас на борту было радио. Тогда бы мы знали, что происходит ”.


Что касается Дзиро, то радио для лодки стоило дороже, чем оно того стоило. Он сказал: “Что бы там ни происходило наверху, к нам это не имеет никакого отношения. У нас впереди целый день работы, и мы собираемся ее выполнить ”.


Ни Хироши, ни Кензо с этим не спорили. Если бы они попытались, он бы столкнул их головами, и что с того, что ему пришлось бы встать на цыпочки, чтобы сделать это? Некоторые вещи просто необходимо было сделать, и он бы сделал то, что нужно было сделать здесь, без малейших колебаний.


Как бы то ни было, дизель Oshima Maru продолжал работать. Большая часть дыма на севере исчезла за горизонтом. Дзиро забыл об этом. Он узнает, что это было, когда вернется домой. Тем временем там было на что ловить рыбу. Если его сыновья хотели разглагольствовать о Перл-Харборе во время работы, он не возражал - пока они работали.


Он направил сампан туда, где, по его мнению, было подходящее место. Олухи нырнули в море неподалеку. Это говорило о том, что поблизости водилась мелкая рыба. Там, где водилась мелкая рыба, мог водиться тунец, чтобы питаться им. Он заглушил мотор. Сампан плавно остановился, один на Тихом океане - один, во всяком случае, если бы не это отвратительное пятно дыма на севере. Что бы ни случилось с Перл-Харбором, это не было чем-то незначительным.


И снова Джиро заставил себя отбросить это в сторону. Он взял банку с приманками-пескарями и высыпал их в океан. Они понеслись прочь: маленькие серебряные дротики, летящие во всех направлениях. “Давайте”, - сказал он Хироши и Кензо. “Давайте опустим лески в воду и посмотрим, что у нас получится сегодня”.


Лески тянулись за наживкой. На взгляд Джиро, эти большие крючки без зазубрин не очень походили на пескарей. Тунец, к счастью, был менее разборчив.


Как только он и ребята начали подтягивать очереди, он понял, что это будет хороший день. Толстый аку и еще больший ахи свисали с крюков, как спелые плоды с ветки. Разделывайте их, потрошите, храните, бросайте больше пескарей в воду, чтобы заманить больше тунца на верную гибель…


Наступил и прошел полдень, а рыбаки едва ли даже заметили. В большинстве дней Дзиро и его сыновья делали перерыв на обед, независимо от того, как шли дела. Не сегодня. Сегодня молодые люди казались такими же машинами, как и их отец. Дзиро начал думать, что вес рыбы, которую они ловили, мог затопить Осима Мару. Он пожал широкими плечами. Были способы уйти и похуже.


Кензо разрушил чары около часа дня, снова указав на север, в сторону Оаху. На этот раз он не сказал ни слова, да ему и не нужно было. Эти огромные черные жирные облака говорили сами за себя. Даже отсюда, за много миль, они поднимались высоко в небо, набухая и набухая.


Хироши тихо присвистнул. “Это что-то действительно, действительно большое”, - сказал он. “Интересно, взорвался ли один из линкоров, или у них пожар в резервуарах для хранения”.


“Мне интересно, сколько людей пострадало”, - сказал Кензо. “Что-то настолько серьезное, что они не отделаются бесплатно”.


Дзиро Такахаси ничего не сказал. Он просто смотрел на дым. Когда Осима Мару не смог удержать еще одного аку, он завел мотор и направил сампан обратно в бассейн Кево. Он был не из тех, кто пускается в дикие догадки, когда ничего не знает. Но он задавался вопросом, мог ли какой-нибудь несчастный случай, каким бы впечатляющим он ни был, вызвать такой пожар. Он также задавался вопросом, что было, что могло бы быть, если бы не несчастный случай.


Хироси указал на восток через воду. “Приближается еще один сампан. Может быть, они поймут, что происходит. Ты направишь судно к ним, отец?”


В большинстве случаев Джиро хрипло качал головой и продолжал двигаться в сторону Гонолулу. Однако постоянно набухающие черные тучи на севере были слишком большими и слишком угрожающими, чтобы их игнорировать. Не говоря ни слова, он повернул "Осима Мару" на правый борт.


Другой шкипер направил свою рыбацкую лодку сомнительной репутации, выкрашенную в синий цвет, в порт. Он помахал грязной белой кепкой в направлении Осима Мару и что-то прокричал через воду. Дзиро не смог разобрать слов. Он приложил ладонь к уху. Другой шкипер снова что-то крикнул. Джиро фыркнул от отвращения. Неудивительно, что он не мог понять - другой человек говорил по-английски.


“Он говорит, что происходит в Перл-Харборе?” Сообщил Кензо.


Хироши не скрывал своего разочарования. “Я надеялся, что он сможет рассказать нам”, - сказал он по-японски, затем переключился на английский, чтобы крикнуть в ответ другому сампану. Люди на борту изобразили раздражение. Они хотели узнать, что происходит, у такахаши.


Кензо тоже обратился по-английски к другому сампану. Затем он вернулся к японскому: “Мы столкнемся с другими лодками, когда подойдем ближе к бассейну”.


“Hai. Хонто”, сказал Дзиро. И это было правдой. Однако каким-то образом его младший сын умудрялся говорить по-японски с английскими интонациями. Это был не акцент Кензо; учителя в японской школе позаботились о том, чтобы он говорил лучше, чем Дзиро, который был крестьянином из длинной линии крестьян. Но любой, у кого есть уши, чтобы слышать, должен был заметить влияние другого языка на то, как он выстраивал свои предложения. Они не были совсем неправильными, но они были ... другими. Дзиро не знал, что с этим делать. У Хироши была та же проблема, но не так сильно.


Оба сампана скользили по волнам на север. Конечно же, другие "Мару" также возвращались в бассейн Кево. (Для японцев все, что плавало, было Мару.Хаолы смеялись над тем, что называли сампаны кораблями, а не лодками.) На одном из них команда чуть не выпрыгивала из своих рабочих комбинезонов.


Хироши указал на возбужденных мужчин. “Они узнают”.


“Да”. Джиро повернул руль. "Осима Мару" был не единственным сампаном, предназначавшимся и для этого. Теперь Джиро повысил голос. “Что это?” - крикнул он и махнул рукой на северо-запад, в направлении Перл-Харбора.


У четырех рыбаков на сампане было радио. Из них сыпались новости, часть на английском, часть на японском. Дзиро не все понимал. Но он понимал достаточно: Японская империя атаковала военно-морской флот США в Перл-Харборе и нанесла сокрушительный удар.


Его первой реакцией была гордость. “Вот как адмирал Того нанес удар русским в Маньчжурии, когда я был молод”, - сказал он.


Хироси и Кензо некоторое время ничего не говорили. Затем его старший сын мягко ответил: “Но, отец, ты не жил в Маньчжурии, когда они напали на нее”.


“Внезапное нападение - грязный способ начать войну”, - добавил Кензо совсем не мягко. “Вот как Гитлер делает вещи”.


Джиро моргнул. В "Ниппон дзидзи" и "Дзицуге но Гавайи" и других местных газетах на японском языке - тех, на которые он обращал внимание, - Гитлер получил довольно хорошую прессу. Авторы больше беспокоились о коммунистах. Разве не то же самое было на английском?


Он указал на то, что было для него очевидно: “Это не Гитлер. Это Япония”.


Его сыновья посмотрели друг на друга. Казалось, ни один из них не хотел ничего говорить. Наконец Хироши сказал: “Отец, мы американцы”. Кензо кивнул.


Я не такой! Слова сами сорвались с языка Джиро. Они были правдой. Оба его сына должны были это знать. Несмотря на это, он их не произнес. Если бы он это сделал, что-то навсегда разорвалось бы между двумя мальчиками и им. Чувствуя это, он промолчал. Рэйко поняла бы, но она принадлежала к его поколению, а не к поколению его сыновей.


Хироши продолжал говорить осторожно: “Это нападение будет плохо для всех японцев на Гавайях - и для всех японцев на материке тоже. Жирные коты подумают, что мы этого хотели. Они подумают, что мы все были за это. И они заставят нас заплатить. Его брат снова кивнул, на его лице не было ничего, кроме мрака.


“Когда у японцев на Гавайях все было хорошо?” Спросил Дзиро. “Когда большие шишки не заставляли нас платить?" И все было бы еще хуже, если бы японское правительство не пожаловалось и не заставило плантаторов выполнять свои контракты. Все это было до твоего рождения, поэтому ты не помнишь. Но это случилось ”.


“Разве ты не понимаешь, отец? Сейчас это не имеет значения”, - сказал Кензо. “Мы находимся в состоянии войны с Японией”.


Мы находимся в состоянии войны с Японией. Эти слова пронзили Дзиро, как кинжал. Они поставили его и его сыновей по разные стороны пропасти. Кензо сказал то, чего не сказал он. Он не воевал с Японией. Япония была его страной. Так было всегда, даже если он не жил там с юности. Хаолы, которые управляли Гавайями, очень ясно дали понять, что не верят, что он американец или что он может превратиться в одного из них.


Его сыновья могли считать себя американцами. Хаоле, которые управляли островами, таковыми не считали. Японцам, получившим образование, не хватало рабочих мест, чтобы их заполнить. Они не могли продвинуться в обществе. Они также не могли вступить в армию. Ни одному японцу не разрешалось служить в Двадцать четвертой или Двадцать пятой дивизиях, хотя в каждой другой группе на Гавайях были свои члены. Кензо и Хироши должны были это знать. Но они не хотели думать об этом.


И Джиро не хотел думать о том, что может означать атака на Перл-Харбор, или о том, что может произойти после нее. Поскольку он этого не сделал, он направил "Осима Мару" обратно в бассейн Кево, не сказав больше ни слова. Время для настоящей ссоры может наступить позже. Он не хотел этого сейчас, в открытом море.


Другие сампаны поспешили на север вместе с его. Тот, у которого было радио, был лодкой побольше, с более мощным двигателем. Минута за минутой он отчаливал. Это доказывало его гибель. Гул в небе перерос в рев. Темно-зеленый истребитель с безошибочно узнаваемыми американскими звездами на крыльях и фюзеляже спикировал на головной сампан. Взревели пулеметы. Истребитель унесся прочь.


“О, Иисус Христос!” Джиро воскликнул еще раз. Его сыновья уставились на него в ужасе. Другой сампан лежал мертвый в воде.


Джиро подвел "Осима Мару" к борту. Двое рыбаков на борту были зверски мертвы: одного почти разрубило пополам пулями, у другого размозжило голову. Один из оставшихся сжимал раненую ногу. “Они думали, что мы вторглись!” он застонал. Четвертый рыбак каким-то чудом не пострадал, но стоял в шоке, на его лице застыло ужасное изумление.


“Вперед”, - сказал Джиро своим парням, пытаясь не обращать внимания на вонь крови, которая была повсюду на разбитом сампане. “Мы должны сделать для них все, что в наших силах”.


“Что, если этот самолет вернется?” Кензо задрожал.


Джиро обреченно пожал плечами. “А что, если это сработает? Это показывает тебе, что хаолы думают о том, какой ты американец, не так ли? ”


Ни Кензо, ни Хироши не нашлись, что на это сказать. Сглотнув, они вскарабкались на другой сампан.


“ВПЕРЕД! ВПЕРЕД!” Крикнул лейтенант Йонехара. “Шевелись! Шевелись! Шевелись! Нельзя терять ни минуты! Нельзя терять ни секунды!”


Огромный поток японских солдат вышел из трюма "Нагата Мару". Когда-то давно, во время своего недолгого обучения в школе, капрал Такео Симидзу услышал кое-что о циркуляции крови. Внутри крови были маленькие частицы, которые циркулировали по телу снова и снова.


Тельца! Таково было название. Он бы не поспорил, что сможет указать на это пальцем, не после всех этих лет. Он сам чувствовал себя тельцем, одним из очень многих. Корпускулы, однако, не были отягощены шлемами, винтовками со штыками и рюкзаками, которые потопили бы их, как камни, если бы они не смогли совершить переход от транспорта к идущим рядом десантным баржам.


Это тоже была черная ночь, что ничуть не облегчало ситуацию. Нагата Мару продвигался вперед весь день и после того, как опустилась темнота. Корабль и другие транспорты, разгружающие солдат и снаряжение, должны были находиться недалеко от северного побережья Оаху. Симидзу надеялся, что их капитаны и штурманы знали, что делают. Если бы они не…


Кто-то наступил ему на ногу. Это дало ему повод для беспокойства о чем-то более важном, чем капитаны и навигаторы. “Осторожнее”, - прорычал он.


“Мне очень жаль”, - неискренне сказал солдат.


“Мне очень жаль, капрал”, - отрезал Симидзу. Солдат, кем бы он ни был, испуганно ахнул. Было все еще слишком темно, чтобы различать лица, и Симидзу тоже не смог определить, чей это был голос.


"Нагата Мару" раскачивался на тихоокеанских волнах, поднимаясь и опускаясь на шесть или восемь футов за раз. Позади Симидзу кто-то с шумом лишился ужина, который он съел накануне вечером. От резкой вони капрала тоже стошнило. Впрочем, опять же, у него были другие причины для беспокойства. Волны ничуть не облегчили бы посадку на баржи.


Его командир взвода, казалось, не волновался. “Это неплохо, ребята”, - крикнул лейтенант Йонехара. “Мы могли бы подниматься на борт в море вдвое выше этого!”


“О, да? Хотел бы я посмотреть, как ты попробуешь”, - сказал солдат, защищенный от неподчинения темнотой. Другой солдат наступил в новую лужу рвоты и монотонно выругался.


Взвод Йонехары продолжал продвигаться к поручням, поэтому капрал Симидзу предположил, что другие солдаты полка спускаются по борту корабля на баржи. Было либо так, либо они все прыгали за борт и тонули. Они могли бы сделать это еще в японских водах, если бы это было то, что имело в виду Верховное командование. Им не нужно было бы проделывать весь этот путь.


“Подождите!” - крикнул матрос. Качка, казалось, его ничуть не беспокоила. “К нам подходит другая баржа. Это та, на которую вы попадете”.


Капрал Симидзу удивился, как он мог это определить. Там было темно, как внутри свиньи. Что-то твердое и холодное ударило его чуть выше пупка - поручень. Автоматически его руки потянулись, чтобы схватить его. Его правая рука сомкнулась на железе, левая - на веревке: части сетки, по которой он спустится, когда поступит приказ.


Он стоял там, надеясь, что давление сзади не отправит его за борт до того, как он должен был отправиться в путь. Без предупреждения матрос хлопнул его по спине. “Иди ко дну”, - сказал парень. “Поторопись! Не задерживай события”.


“Хай”, сказал Симидзу. Он перемахнул через перила, цепляясь за них изо всех сил, пока его ботинок не наткнулся на сетку. Если бы он был обезьяной, способной хвататься не только руками, но и ногами, все было бы просто. Как бы то ни было, он спускался медленно и осторожно.


“Тяжелая работа!” - сказал солдат, спускающийся рядом с ним. Капрал Симидзу кивнул. На этот раз это было правдой как в буквальном, так и в переносном смысле.


Десантный корабль "Дайхатсу" покачивался в Тихом океане рядом с "Нагата Мару". Он был около пятидесяти футов в длину, с поперечиной в десять или двенадцать футов. Его корпус был сделан из стали, поддерживаемый тяжелыми деревянными скобами. К корпусу были прикованы двойные кили. Если бы не два пулемета на носу и стальной щит, защищающий руль, это могло бы быть рыбацкое судно, отправляющееся за сардинами во Внутреннее море.


Спускаться на баржу с транспорта было непросто. Симидзу цеплялся за сеть. Он не хотел, чтобы его раздавило между двумя судами. Если бы он это сделал, они бы соскребли его со стали.


“Давай!” - ободряюще крикнул мужчина на барже. “Высовывайся. Я возьму твои ботинки и обеспечу твою безопасность”.


Наклоняться, вытаскивая ноги из сетки, было последним, о чем думал Симидзу. Мрачно он понял, что у него нет выбора. С тем бременем, которое он нес, как долго он сможет продержаться, опираясь только на руки? Как скоро он войдет в воду? “Поторопись!” - крикнул он парню на барже.


“Я держу тебя”, - ответил мужчина, что он и сделал. “Отпусти. Ты войдешь”.


Симидзу неохотно подчинился. Он падал ... на баржу. Он облегченно рассмеялся, выпрямляясь. “Аригато”, сказал он.


“Делай иташимашите”. Другой мужчина отмахнулся от его благодарностей. “Не плати назад - плати вперед. Помоги своим друзьям спуститься вниз”.


Это был хороший совет, и капрал Симидзу последовал ему. Никто не был раздавлен между Нагата Мару и десантной баржей. Была пара случаев, когда мы были на волосок от смерти, завершившихся смехом, поклонами и восклицаниями “Тяжелая работа!”


Вся компания втиснулась на баржу. Симидзу не поверил бы в это, если бы не видел собственными глазами. Лейтенант Йонехара казался довольным. “Все по плану”, - сказал он. “Мы должны отправиться на Оаху с минуты на минуту”.


“Я думал, мы едем на Гавайи”, - сказал солдат.


“Оаху - один из островов Гавайев”, - объяснил командир взвода. “Это тот, где хорошая гавань, и тот, где американцы держат всех своих солдат. Как только мы отнимем это у них, все Гавайские острова станут нашими ”.


Все это звучало очень просто, когда лейтенант Йонехара так выразился. Симидзу тихо вздохнул с облегчением. Он хотел, чтобы все было просто. Люди говорили, что самолеты с авианосцев проделали хорошую работу по нанесению ударов по гавани и остальной части обороны острова. Симидзу служил в армии достаточно долго, чтобы не доверять тому, что говорили люди. Однако на этот раз он надеялся, что слухи говорят правду.


Дизельный двигатель на корме десантной баржи зазвучал громче. Баржа отошла от "Нагата Мару". Ее место занял другой. Движение было яростным - вверх по холму и вниз по долине, гораздо хуже, чем на грузовом судне. У Симидзу скрутило живот. Меня не стошнит, строго сказал он себе. Нескольких солдат вырвало тем, что было у них в животах.


Сумерки начали окрашивать небо на востоке в бледный цвет по мере того, как баржа - одна из целой флотилии кораблей вторжения - неуклюже приближалась к берегу. Большинство других десантных судов перевозили солдат, как и судно Симидзу. У некоторых на борту были гаубицы или легкие танки. Симидзу надеялся, что они хорошо закреплены цепями. Если они сдвинутся с места, то смогут опрокинуть свои баржи и пустить их на дно.


Другие люди беспокоились о других вещах. “Если американские самолеты прямо сейчас пролетят над головой, мы окажемся легкой добычей”, - сказал сержант. Никто не мог ему возразить, потому что он не был неправ. Какой пилот мог желать лучшей цели, чем барахтающиеся баржи вторжения?


“Будут ли американцы ждать нас на пляже?” Спросил Широ Вакузава.


Это был еще один хороший вопрос. Симидзу не знал, как на него ответить. Прошел день с тех пор, как авианосная оперативная группа начала обстреливать Оаху. Подумали бы американцы, что это был просто налет с налетом и побегом, или они ожидали бы, что вторжение последует за атакой с воздуха? Симидзу бы так и сделал, но он не знал, как думают американцы.


Лейтенант Йонехара нашел свой собственный способ ответить на этот вопрос: “Рядовой, находятся они на пляже или нет, не имеет значения. Если они там, мы их там разобьем. Если это не так, мы двинемся вглубь страны и будем бить их везде, где найдем. Достаточно ясно?”


“Да, сэр. Спасибо, сэр”. Вакузава отлынивал при любой возможности, но он был не настолько безрассуден, чтобы проявить неуважение к офицеру. Человек, который сделал это, вскоре пожалел о том дне, когда он родился.


Небо становилось все светлее. Солдаты указывали вперед и восклицали: “Земля!”


“Ну, а чего ты ожидал, когда мы сели на баржи?” Требовательно спросил Симидзу. “Что они выбросят нас посреди моря?” Мужчины рассмеялись. Некоторые из них, вероятно, не особо задумывались о том, чтобы так или иначе попасть на баржи. Многие солдаты были такими: они принимали вещи такими, какие они есть, и не беспокоились о них, пока они не случались.


“Сейчас так тепло, и воздух так приятно пахнет”, - сказал рядовой Вакузава. “Погода определенно лучше, чем была, когда мы покидали Курилы”.


“Hai! ” Несколько солдат согласились с ним. Возможно, в Сибири погода была хуже, чем на Курилах, но, возможно, и нет. В конце концов, большую часть погоды на этих северных островах принесло ветром прямо из Сибири.


Пулеметы на носу десантной баржи начали стучать вдали. Симидзу проследил за линиями трассирующих пуль, поднимающихся в светлеющее небо, и увидел, как воплотился его худший кошмар - худший кошмар каждого. Три американских истребителя пикировали на флотилию барж. Их орудия начали подмигивать. Пули поднимали струи воды. Крики с других барж говорили о том, что не все пули попали в Тихий океан.


Но затем американские самолеты внезапно прекратили атаку. Они бросились прочь. Зеро налетели на них, как соколы на голубей. Такео Симидзу издал бессловесный крик радости и облегчения. Американский истребитель загорелся и, перевернувшись, упал в море. Мгновение спустя упал еще один. Симидзу не видел, что случилось с третьим, но оно не вернулось. Все остальное действительно не имело значения.


“Если я когда-нибудь встречу пилотов ”Зеро", я куплю им столько саке, сколько они смогут выпить", - воскликнул рядовой Вакузава. “Я думал, у нас неприятности”.


“Флот нас не подведет”, - сказал лейтенант Йонехара. Он мог бы сказать гораздо больше; Вакузава продемонстрировал не просто недостаток уверенности, но и недостаток боевого духа. Но командир взвода обронил это именно там. Возможно, у него тоже был момент тревоги. Симидзу знал, что у него это было, даже если он молчал об этом.


Он посмотрел на юг. Солнце поднялось над горизонтом, заливая красноватым светом золотые пляжи прямо впереди, пальмы сразу за ними и покрытые джунглями горы чуть дальше вглубь материка. Зрелище было одним из самых красивых, которые Симидзу когда-либо видел. Все казалось таким мирным. Так не могло продолжаться долго.


Волны разбивались о берег. Симидзу они казались волнами довольно приличного размера. Сможет ли баржа пройти через них, не перевернувшись? Он надеялся на это. Он узнает об этом в любую минуту.


Несколько пулеметов на берегу открыли огонь по баржам вторжения. Баржи открыли ответный огонь. Что-то большее и тяжелое бросало в японцев снаряды - это были большие брызги, поднимавшиеся с моря. Зеро нырнули на пляж. Над головой появились пикирующие бомбардировщики. Они тоже спикировали вниз. Обстрел внезапно прекратился.


Некоторые пулеметы продолжали стрелять. Две пули срикошетили от щита, который защищал матроса за рулем. Солдат взвыл, когда еще одна пуля, вместо того чтобы срикошетить, попала в цель. Симидзу воевал в Китае. Он видел множество перестрелок похуже этой. Это было просто то, через что прошел солдат на пути империи. Новым людям это, должно быть, казалось очень тяжелым и пугающим.


Сиро Вакузава сказал: “У американцев не останется боеприпасов к тому времени, когда мы высадимся на берег, если они будут продолжать так стрелять”.


“О, я думаю, они сэкономят пулю или две”, - сказал Симидзу. “Может быть, даже три”. Некоторые солдаты-первокурсники, приняв его всерьез, торжественно кивнули в ответ. Однако большинство из них присоединились к мужчинам, которые дольше служили в армии, и смеялись.


Кто-то указал на воду, прямо там, где начали разбиваться волны. “Это те люди? Что они делают? Они, должно быть, не в своем уме!”


Двое почти голых мужчин ехали вертикально на длинных досках к пляжу. Пули, должно быть, просвистели мимо них в обоих направлениях. Они, казалось, ничего не замечали. Они скользили на гребне волны, бок о бок. Симидзу зачарованно смотрел на них. Он никогда не мечтал о таком мастерстве.


“Они, должно быть, американцы. Мне сбить их?” - спросил пулеметчик на носу баржи.


“Нет!” Капрал Симидзу был одним из дюжины мужчин, выкрикивавших одно и то же одновременно. Он добавил: “Они могут быть почти ками, судя по тому, как они скользят”.


“Христиане говорят о том, что их Господь Иисус ходит по воде”, - сказал лейтенант Йонехара. “Я никогда не думал, что увижу это своими глазами”.


Двое мужчин добрались до пляжа, все еще стоя на своих досках. Затем они сделали первую чисто человеческую вещь, которую Симидзу от них увидел: они подхватили доски подмышками и побежали. Это тоже было в высшей степени разумным поступком. Пулеметные пули вздымали песок у них под ногами. Не все мужчины на десантных баржах, должно быть, чувствовали себя так же спортивно, как солдаты на этом. Но Симидзу не видел, как они пали. Может быть, они действительно были духами. Как обычный человек может быть уверен?


Его собственная баржа причалила к берегу, гораздо менее грациозно, чем серфингисты. Она не совсем зарылась носом в песок, но была близка к этому. Он пошатнулся. Он не знал, как ему удалось удержаться на ногах. Каким-то образом ему это удалось. “Прочь!” - кричали матросы. “Прочь! Мы должны вернуться за другими людьми! Скорее!”


Он выбрался из баржи и спрыгнул вниз. Его ботинки захрустели по песку. Несколько американцев все еще стреляли из зарослей - почти джунглей - на дальней стороне дороги. Злобно сверкнули дула автоматов и винтовок. Пуля просвистела мимо головы Симидзу, так близко, что он почувствовал, или подумал, что почувствовал, ветер от ее полета.


Он не мог убежать. Прочь бежать было некуда, не на краю враждебного пляжа. Вместо этого он побежал вперед. Если бы он и его товарищи не убили этих американцев, американцы убили бы их вместо них. “Вперед!” - крикнул он, и люди из его отделения подошли.


ОСКАР ВАН ДЕР КИРК и Чарли Каапу провели воскресное утро, катаясь на серфе на пляже Ваймеа и ворча, что волны не стали больше. Время от времени кто-нибудь из них поднимал глаза на самолеты, летающие взад-вперед над головой. В какой-то момент Чарли заметил: “У армии и флота, должно быть, волосы дыбом встали. Это самая большая чертова дрель, которую я когда-либо видел. Должно быть, стоит целое состояние ”.


“Да”, - сказал Оскар и больше не думал об этом. Шестифутовые волны были не так уж велики, не тогда, когда он надеялся на серфинг в три-четыре раза больше, но все равно можно было найти всевозможные неприятные способы навредить себе, если не обращать внимания на то, что делаешь.


Наконец, его желудок заурчал так громко, что он больше не мог этого выносить. Они с Чарли отправились в Ваймеа перекусить. Это был небольшой город. Выбор был невелик, особенно в воскресенье. Как они обычно делали, когда были там, Оскар и Чарли направились к киоску Окамото "Сиамин". За четвертак вы могли бы получить тарелку лапши, бульон и нарезанную свинину с овощами, которых хватило бы вам на чертовски долгое время.


Старик Окамото выглядел слегка встревоженным, когда они вошли. Оскар недоумевал, почему. Они полтора года не выпрашивали у него еды, и они отплатили ему за это, когда были здесь в следующий раз. Они заказали лапшу и сели ждать, пока седовласый маленький японец разливал ее из большой кастрюли, в которой у него постоянно булькало за стойкой. Он поставил миски на стол вместе с фарфоровыми суповыми ложками с короткими ручками и большими чашечками, которыми, казалось, пользовались в каждом японском и китайском заведении на Гавайях.


“Спасибо, пап”, - сказал Оскар и принялся за еду. Они с Чарли оба ели как росомахи. Он был на полпути к миске, когда заметил, что старик Окамото настроил радио на KGMB, а не на гнусавую японскую музыку, которую он обычно слушал. KGMB тоже должны были играть музыку, если бы она была более нормальной. Этого не было. Вместо этого диктор что-то бормотал в микрофон. Он говорил так, как будто у него будут котята прямо там, в эфире.


Вот так Оскар - и Чарли тоже - услышал о Перл-Харборе. “Господи”, - сказал Чарли. Затем он положил еще немного сиамина. Оскар кивнул. Он тоже продолжил есть. Через пару минут он взглянул на старика Окамото. Неудивительно, что старик нервничал! Если японцы сделали это там, внизу, он, вероятно, считал себя счастливчиком, что его соседи не пришли с вилами, смолой и перьями.


Оскар рассмеялся. Как и большинство японцев старой закалки, Окамото приехал на Гавайи, чтобы работать в поле. Впрочем, он управлял этим заведением столько, сколько кто-либо себя помнил. Нужно было быть сумасшедшим, чтобы думать о нем как об опасности для Соединенных Штатов. Его соседи, должно быть, чувствовали то же самое - никаких следов смолы и перьев.


“Ваше время по KGMB - одиннадцать сорок восемь”, - сказал человек по радио, его голос с каждой минутой становился все пронзительнее. “Армия Соединенных Штатов приказала нам прекратить вещание, чтобы наш сигнал не передавался японским самолетам или парашютистам. Мы вернемся только для передачи официальных бюллетеней и приказов. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие в этот чрезвычайный период ”.


На этот раз Чарли рассмеялся первым. Оскар последовал его примеру. Радиосигнал внезапно оборвался, наступила мертвая тишина. Как ужасные новости, за которыми последовало исчезновение радиостанции, могли заставить кого-нибудь сохранять спокойствие?


Кое-что еще пришло ему в голову. Японские парашютисты? Что произойдет, если японцы вторгнутся на Оаху? Он надеялся, что армия разобьет их. Для чего еще это было здесь? Но предположим, что этого не произошло. Это звучало так, как будто японцы приземлились на вещи обеими ногами. Предположим…


Оскар снова посмотрел на старика Окамото, на этот раз более задумчиво. Если бы солдаты Японской империи пришли на Оаху, как бы отреагировали местные японцы? Он слышал, что у армейского и флотского начальства были бессонные ночи из-за подобных вопросов.


Но это была их забота, а не его. Они с Чарли одновременно докопались до сути своих проблем. “Что теперь?” Спросил Чарли.


“Я не хочу возвращаться в Гонолулу прямо сейчас. Там, должно быть, все сходят с ума”, - ответил Оскар. “Кроме того, если японцы расстреливают Уилера, Шофилда и Канеохе, одному Богу известно, сможем ли мы вообще добраться туда отсюда. С таким же успехом мы могли бы слоняться без дела, заниматься серфингом и надеяться, что волны станут лучше. Что ты думаешь?”


Чарли кивнул. “Меня устраивает. Я собирался сказать то же самое, но некоторые хаолы, они считают, что им все время нужно что-то делать, понимаешь, о чем я?”


“Если бы я увидел, что могу что-то сделать, я бы это сделал”, - сказал Оскар. “Ты хочешь вступить в армию прямо сейчас?” Чарли покачал головой. Оскар пожал плечами. “Хорошо. Я тоже. В таком случае, мы можем с тем же успехом делать то, что делаем ”. Он оставил десятицентовик на столе для старика Окамото, когда они с Чарли направлялись к его машине.


К тому времени, как они вернулись на пляж, Оскар увидел дым, поднимающийся на юге над горами. Он тихо присвистнул. Это было чертовски много дыма. Они с Чарли оба качали головами, когда выходили на веслах в Тихий океан. Неудивительно, что парень по радио говорил так, как будто он только что наблюдал, как его щенка переехала бетономешалка. Японцы, должно быть, взорвали все, что могло взорваться.


Они весь день катались на волнах, а затем вернулись в Ваймеа поужинать. "У Окамото", казалось, было единственное открытое заведение, и никого, кроме них, там не было. На следующее утро Оскар вместе с сиамин купил буханку хлеба и пару банок кока-колы на завтрак. Заставить старика понять, что такое буханка хлеба, было нелегко, но он справился.


Той ночью они с Чарли снова спали в машине. Вскоре после полуночи их разбудил шум грузовика и ругань мужчин. “Армия”, - сказал Оскар и снова погрузился в сон.


Армия или не армия, ему и в голову не приходило не пойти в воду на рассвете следующего утра. Солдатам не пришло в голову попытаться остановить их, пока они не были уже в океане и не могли притвориться, что не слышат. Когда сразу после этого над головой пронеслись истребители, Оскар пожалел, что не послушал.


Он не знал, заметил ли он приближающиеся баржи раньше, чем это сделали армейцы на пляже, или нет. Он обнаружил, что попадать под перекрестный огонь совсем не весело. Благодаря тому, что казалось чудом, пока не подвернулось нечто большее, они с Чарли добрались до берега живыми. Они сели в его "Шевроле" и убрались оттуда ко всем чертям.


III


ДЖИМ ПИТЕРСОН НЕ думал, что японцы нападут на Гавайи. Он был бы рад, если бы его коллеги-летчики с "Энтерпрайза" сказали ему, каким чертовым дураком он был, но он не думал, что многие из них остались в живых. Никто также не говорил много о том, что случилось с перевозчиком.


И никто не позволял ему вернуться в бой. Единственными "Дикими котами" на Оаху были пара, пережившая перелет с Энтерпрайза. У них уже были пилоты. “Тогда втягивай меня во что угодно!” Питерсон пришел в ярость после того, как игроки в гольф, чей раунд он прервал, доставили его на авиабазу Корпуса морской пехоты в Эва, к западу от Перл-Харбора. “Мне все равно, во что я ввязался, лишь бы я еще раз замахнулся на этих маленьких желтых ублюдков!”


Они не стали бы его слушать. Первое, что они сделали, это отправили его в палатку диспансера, где измученный медик подтвердил, что да, он все еще дышит, и нет, в нем нет никаких пулевых отверстий. Покончив с этим, они отвезли его на взлетно-посадочную полосу. Там не было ничего, кроме обломков, некоторые все еще горели.


“Видишь?” сказал капитан морской пехоты. “Ты не единственный, кто хочет еще раз ударить по японцам, но тебе придется стоять в очереди, как и всем остальным”.


“Господи!” Сказал Питерсон. И могло быть хуже. "Энтерпрайз" забрал некоторых пилотов морской пехоты и заводы из Эва на остров Уэйк как раз перед вторжением японцев. В противном случае они тоже могли застрять на земле. “Что, черт возьми, мы собираемся делать?”


“У меня в голове не укладывается”, - ответил капитан.


“Они надавали нам по яйцам, а мы даже не смотрели!”


“Похоже на то”. Морской пехотинец, казалось, испытывал определенное угрюмое удовлетворение, соглашаясь с ним. “И дело не только в этой базе, имейте в виду”. Он махнул рукой на восток. Там было похоже на ад - в буквальном смысле. Завеса густого маслянистого черного дыма заполнила эту половину неба. “Сукины дети нанесли удар не только по флоту. Они добрались и до нефтебаз. Одному богу известно, сколько миллионов галлонов топлива превращается в дым ”.


“Up in smoke - это правильно”, - сказал Питерсон. Мало-помалу сам масштаб катастрофы начал проникать даже в его упрямую душу. “Ради Бога, если ты не можешь сделать ничего другого, дай мне винтовку и шлем и позволь мне стрелять в них”.


Впервые офицер морской пехоты посмотрел на него с чем-то похожим на одобрение, а не с едва скрываемым раздражением. “Вот, теперь это можно устроить - если окажется, что есть в кого стрелять”.


Питерсон уставился на него. “Если они сделали так много, ты думаешь, они не продолжат это вторжением?" Нужно быть сумасшедшим, чтобы не сделать этого”. Он был прирожденным фанатиком; его взгляды с величайшей легкостью переходили от одной крайности к другой.


Ужин был на удивление беззаботным, на нем были одни из лучших бараньих отбивных, которые Питерсон когда-либо ел. На ужин также подавали горячую и холодную разливную выпивку. Адмирал Хэлси иногда подмигивал правилам, запрещающим употребление алкоголя на борту судна, но Питерсон уже некоторое время был в основном сухим. Виски, ром, джин и ирландский кофе кое-что добавили к слухам, доходившим со всего острова. Некоторые морские пехотинцы верили всему, каким бы мрачным это ни было. Некоторые отказывались верить чему бы то ни было.


“Это само собой разумеется”, - настаивал один из них. “Если бы японцы окружили нас и Перл-Харбор, у них не могло бы остаться много сил, чтобы сделать что-то еще”.


“Чушь собачья”, - сказал капитан, который показывал Питерсону окрестности. “Если они так много здесь натворили, они не собираются забывать о Шофилде, Уилере и Каниохе. Они нанесут удар по всему ”.


Сообщения, казалось, подтверждали его слова. Однако, когда радио отключили от эфира, Питерсону было трудно быть в чем-либо уверенным. Он предположил, что здешние большие шишки знали, что происходит на самом деле. Он надеялся, что они это сделали, во всяком случае. Они должны были - телефоны все еще работали, даже если радио было отключено. Но что бы они ни знали, они не разговаривали. Это само по себе, казалось, говорило о том, что новости не были хорошими.


В ту ночь Питерсону досталась койка в палатке, и он считал, что ему повезло. Когда прозвучал сигнал к пробуждению, ему на мгновение показалось, что он снова на борту Энтерпрайза. Затем память вернулась. Он ругался, вскакивая на ноги. Морской пехотинец, вылезающий из другой койки в нескольких футах от него, сочувственно кивнул. “Да, военно-морской флот, это сука, не так ли?” - сказал он.


“Полторы сучки”, - ответил Питерсон. “Что, черт возьми, нам теперь делать?”


“С таким же успехом можно позавтракать”, - практично сказал морской пехотинец. “Как только начальству от нас что-нибудь понадобится, я полагаю, они дадут нам знать”.


На завтрак были бекон, яйца и картофельные оладьи, не сильно отличавшиеся от того, что Питерсон ела бы на "Энтерпрайзе" — она недостаточно долго пробыла в море, чтобы перейти со свежих яиц на яичный порошок. Но прогулка в столовую напомнила ему, где он был и что произошло. На западе было светло, но на востоке солнце не могло пробиться сквозь дым, поднимающийся над Перл-Харбором. Они даже не приглушили пожары там ночью. Сколько топлива горело?


Он как раз выпил вторую чашку кофе, когда завыли сирены воздушной тревоги. Он вскочил и последовал за морскими пехотинцами, которые бежали в укрытие. Большинство из них предназначались для почти законченного бассейна неподалеку. “Впервые я прыгнул в такой, когда было сухо”, - сказал он.


Он рассмеялся. Однако через несколько минут вниз начали со свистом падать бомбы. Находиться на принимающей стороне и не иметь возможности нанести ответный удар было совсем не смешно. Несколько зенитных орудий открыли огонь, но вражеские самолеты были высоко в небе. Питерсон не думал, что кто-то из них был подбит. Ни один американский самолет не поднялся, чтобы бросить им вызов. Ни один американский самолет в Ewa не мог.


“Все было не так, как вчера утром”, - сказал один из морских пехотинцев в бассейне. “Затем они пришли с истребителями, прямо по крышам. Мы отстреливались Спрингфилдами, 45-мя, всем, что попадалось нам под руку. Не принесло чертовски много пользы, насколько я мог судить ”.


Бомбардировщики не задержались надолго. Через десять или пятнадцать минут они с гудением улетели. Морские пехотинцы и Питерсон вышли из своего импровизированного убежища. Бомба повалила старую причальную мачту дирижабля ВМС, которую морские пехотинцы использовали в качестве диспетчерской вышки. Другая бомба попала в казармы рядового состава, которые "Зеро" обстреляли накануне. Один конец рухнул, а то, что еще стояло, горело. И вторая чашка кофе так и не была допита, потому что столовая получила прямое попадание.


Бомбы также попали в асфальт X взлетно-посадочных полос. Если бы у Ewa были летающие самолеты, они не смогли бы оторваться от земли, пока не были заделаны воронки. “Сукин сын!” Сказал Питерсон, оглядываясь на разрушения. “Сукин сын!”


“Примерно в этом все дело”, - согласился капитан, который присматривал за ним накануне. Его не было в бассейне, и Питерсон тоже не видел его за завтраком. Судя по его осунувшимся чертам лица, прошлой ночью у него не было свободного времени. Он продолжил: “Ты говорил о том, чтобы нарисовать шлем и винтовку и выглядеть как солдат. Ты серьезно относился к этому?”


“Черт возьми, да”, - ответил Питерсон без колебаний. Но потом ему пришло в голову спросить: “Как так вышло?”


“Примерно то, чего и следовало ожидать”, - ответил офицер морской пехоты. “Японцы на острове”.


ЛЕЙТЕНАНТУ САБУРО СИНДО не очень нравилось патрулировать боевую авиацию над японской оперативной группой. Насколько он был обеспокоен, это была работа для плавающих самолетов с линкоров и крейсеров, которые сопровождали авианосцы на Гавайи. Но адмирал Нагумо приказал по-другому, и поэтому Синдо мчался вперед, сбавив обороты двигателя, чтобы как можно экономнее расходовать топливо.


Он предпочел бы обстрелять американских солдат на Оаху и завершить работу по уничтожению американской авиации на острове. Но он был не из тех людей, которые возражают против приказов. Когда командир Генда приказал ему возглавить патруль, он просто кивнул, отдал честь и сказал: “Есть, сэр”.


В каком-то смысле он мог видеть эту необходимость. Они потопили один авианосец. Но они думали, что трое или даже четверо базировались в Перл-Харборе. Если самолеты с любого из этих самолетов появятся в неподходящий момент… что ж, жизнь могла бы стать интереснее, чем Синдо на самом деле хотел. Он предпочитал, чтобы все шло по плану.


Его глаза метались то вправо, то влево, то в центр. Он продолжал водить ими туда-сюда. Если в небе было что-то, что можно было увидеть, он хотел убедиться, что не пропустил это. Все время смотрите прямо перед собой, и даже важные вещи не будут замечены.


Он летел пару часов и чуть было не отправил плавающий самолет на запад как одного из своих соотечественников. Но линии были не совсем правильными. Не подходил и цвет - Япония редко окрашивала свои самолеты в этот океанический синий.


“Это американский самолет!” Слова потрескивали в его наушниках. Тогда один из других пилотов тоже заметил это. “Оно увидело нас. Я сбью его!”


“Нет!” - Резко сказал Синдо. “Никто не должен стрелять в этот самолет, пока я этого не сделаю. Остальные, продолжайте свое обычное патрулирование”.


Если бы другой человек отдавал подобные приказы, летчики под его началом рассчитывали бы, что он добьется славы, чтобы увеличить свой собственный счет. С лейтенантом Синдо это было невообразимо. Он направил свой "Зеро" в сторону американского самолета.


Вражескому пилоту потребовалось некоторое время, чтобы заметить его. Без сомнения, американцы уделяли больше внимания кораблям, расположенным впереди них. В конце концов, это был их долг. Только перед тем, как Синдо выпустил по нему пулеметную очередь, они поняли, что у них появилась компания. Только после очереди пилот повернул на запад и попытался сбежать. Радист, который также отвечал за расположенный сзади пулемет, выстрелил в ответ по "Зеро".


Синдо отступил за пределы досягаемости, как будто испугался. Затем он сделал пару беспомощных выпадов в сторону поплавкового самолета. Он стрелял каждый раз, но его очереди проходили мимо цели. “Что вы делаете, лейтенант?” - потребовал ответа один из других летчиков. “Ради всего святого, прикончите его. Вы хотите, чтобы он ушел?”


“Нет”, - сказал Синдо и некоторое время больше ничего не говорил. Затем он связался по радио с авианосцами: “Пеленг вражеского самолета - 280. Повторяю, 280. По этому пеленгу мы обнаружим американские корабли, и мы также можем обнаружить самолеты на пути к нападению на нас ”.


Он не получил подтверждения. Он ничего не ожидал. Даже если противник их заметил, авианосцам нужно было сохранять радиомолчание, особенно если против них был запущен американский авианосец.


Теперь, когда он обрел выдержку, он мог положить конец маленькому фарсу, который разыгрывал. Он гордился тем, что был тем, кто получил это здесь, а также от "Уайлдкэтс" возле Перл-Харбора днем ранее. Он набрал высоту, а затем нырнул. Вражеский стрелок не мог выстрелить в него, не отстрелив себе хвост. Синдо всадил несколько пушечных снарядов в брюхо поплавкового самолета. В этом не было ничего спортивного. Это было просто убийство: часть войны. Американский самолет накренился в воздухе. Из него повалил дым. Пилот боролся за управление - боролся и проиграл. Он упал в воду. Он и его стрелок оба были храбры и умелы. Полет на самолете-разведчике против лучшего палубного истребителя в мире, это им ничуть не помогло.


Следующий вопрос был двояким. Что могла использовать оперативная группа против американских кораблей, идущих на запад? И что американцы использовали против них?


КОМАНДИР МИЦУО ФУЧИДА считал, что ему повезло. Если бы его Nakajima B5N1 не вернулся на "Акаги" для дозаправки в нужное время, он не смог бы присоединиться к поискам новых подозреваемых американских кораблей. Командующий японскими ВВС покачал головой. Где-то на западе были американские корабли; они не просто вызывали подозрение. Этот плавающий самолет появился не из ниоткуда. Сколько кораблей и какого типа осталось неизвестным, но они были там.


Как только палубный офицер подал ему сигнал, он направил бомбардировщик в сторону носа "Акаги". Как обычно, было тошнотворное падение, когда бомбардировщик оторвался от летной палубы, тот момент, когда я задавался вопросом, не упадет ли он в море вместо того, чтобы подняться. Но он поднялся. Фучида воспользовался этим, чтобы присоединиться к остальной части ударных сил, которые адмирал Нагумо и коммандер Генда собирали вместе.


Самолеты B5N1, нагруженные бомбами, B5N2 с торпедами, подвешенными под их фюзеляжами, пикирующие бомбардировщики "Айчи" и "Зеро", сопровождающие их, собраны все вместе. Фучида был рад, что у "Зеро" дальность полета больше, чем у большинства истребителей; они, вероятно, смогли бы защитить штурмовик на всем пути к цели. Если бы американский самолет обнаружил японский флот, несомненно, японцы смогли бы отплатить тем же.


Фучида с нетерпением ждал, когда самолеты взлетят с шести японских авианосцев и присоединятся к атакующим силам. Он никогда не был из тех, кто любит бездельничать - он хотел отправиться туда и нанести удар по врагу. И американцы не сидели бы сложа руки. Если бы один или несколько их авианосцев были с такими силами, они бы стартовали, как только получили сообщение, что их разведчик обнаружил флот, который наносил удар по Оаху.


Через полчаса он передал по радио: “Я начинаю поиск”, - и улетел на запад, когда самолеты уже были в воздухе. Своевременная атака меньшим количеством самолетов была лучше, чем огромный рой, прилетевший слишком поздно. Где-то к северу и западу от Кауаи ждал враг.


Прошло сорок пять минут. Затем один из пилотов, сопровождавших его, воскликнул: “Самолеты! Самолеты почти прямо по курсу!”


Они были почти прямо впереди: немного севернее курса, по которому летели японцы. Когда они подошли ближе, Фучида увидел, что это были примерно те же силы, что и те, которыми он командовал: самолеты-торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики с истребителями, летящими под прикрытием. Эти толстые, коренастые истребители не были "Дикими кошками". Это, должно быть, "Брюстер Баффало", другие палубные истребители ВМС США.


Дикие кошки доказали, что им не сравниться с Зеро. А как насчет буйволов? Мы это выясним, подумал Фучида. “Нули с нечетными номерами, атакуйте американские самолеты”, - приказал он. “Нули с четными номерами, оставайтесь с нашими силами”. Когда девять или десять нулей отделились, солнце ярко осветило Восходящие солнца на их крыльях и фюзеляжах. Некоторые из коренастых буйволов повернулись им навстречу. Фучида отправил сообщение обратно в оперативную группу: “Исходя из численности сил противника, предполагаю, что они поступают с одного авианосца. Повторяю, с одного авианосца”.


Американские истребители начали кувыркаться в огне. "Буйволы" не могли подниматься и нырять вместе с "Зеро". Они также не могли поворачиваться так резко. Фучида улыбнулся. Он знал, что белые люди думали, что Япония строит барахло. Но чьи самолеты уцелели, а чьи беспомощно развернулись в сторону Тихого океана? Барахло, что ли?


Тогда среди американских штурмовиков были нули. Американские торпедоносцы были просто легкой добычей: слишком медленные, чтобы убежать, и слишком плохо вооруженные, чтобы дать отпор. Его собственные B5N2 намного превзошли их. Зеро сбил нескольких в быстрой последовательности. Пикирующие бомбардировщики были лучше как в уклонении, так и в самозащите. Фучида не мог винить мужество американских пилотов. Он видел это с самого начала. Но мужество заходило так далеко. Без мастерства и подходящего самолета под твоим командованием храбрость, скорее всего, приведет тебя только к гибели.


Горстка "Буйволов Брюстера" пыталась преследовать японские бомбардировщики и самолеты-торпедоносцы. Опять же, у прикрывающих "Зеро" не было проблем с тем, чтобы отогнать их или сбить, хотя они повредили один пикирующий бомбардировщик "Айчи" достаточно сильно, чтобы заставить его повернуть обратно.


Коммандер Фучида развернул свои самолеты на несколько градусов севернее их предыдущего курса. Он также приказал им рассредоточиться шире, чтобы у них было больше шансов обнаружить американские корабли. Они продолжали гудеть. Где-то здесь, в этом огромном океане…


С мостика "АКАГИ" коммандер Минору Генда осмотрел небо на западе в полевой бинокль. Самолеты Фучиды пересеклись с американскими штурмовиками примерно через сорок пять минут после полета на запад. Это было примерно за сорок пять минут до этого, что означало, что американцы должны найти японскую оперативную группу… сейчас, более или менее.


Рядом с Гендой адмирал Нагумо выглядел совершенно мрачно - но ведь Нагумо обычно выглядел именно так. “Это может оказаться очень дорогим удовольствием”, - сказал он.


Генда пожал плечами. “Да, сэр”, - сказал он; он не мог открыто не согласиться со своим начальником. Но он продолжил: “Мы готовы к атаке настолько, насколько это возможно. У нас над головой истребители. Все зенитные орудия укомплектованы экипажами. Корабли наглухо застегнуты на все пуговицы. Мы можем дать хороший отчет о себе. До сих пор нам очень везло. Когда мы играли в войну с этой атакой, мы думали, что вполне можем потерять пару авианосцев. Если операция ”Гавайи" будет успешной, это будет стоить того ".


Две морщинки между глаз Нагумо стали глубже. “Вам легко так легкомысленно говорить о потерях, коммандер. Это не ваша оперативная группа”. Генда на мгновение опустил взгляд на свои ботинки, принимая упрек.


Йомен ворвался на мостик. “Эсминец "Таникадзэ" и боевой воздушный патруль сообщают о появлении вражеских самолетов!” - воскликнул он.


"Таниказе" прямо сейчас был самым западным из эсминцев, прикрывавших оперативную группу. Он послал бы сигнал поворотником, если бы ее капитан не ослушался приказа. Самолеты должны были использовать радио. Могли ли американцы засечь их?


Слишком поздно беспокоиться об этом сейчас - не успел старшина заговорить, как черные клубы зенитного огня начали заполнять небо на западе. “Теперь англосаксы увидят, что мы можем сделать”, - сказал Генда.


“Хай”. Чуичи Нагумо тяжело кивнул. “И мы также посмотрим, на что они способны”.


“Пока они мало что сделали. Мы можем остановить их”, - уверенно сказал Генда.


Первое, что он увидел при виде американских самолетов, был дым и пламя, поднимавшиеся от одного из них, когда он шлепнулся в Тихий океан. Внезапно "Акаги" начала маневрировать, как эсминец, чтобы стать как можно более сложной мишенью. Палуба под ногами Генды загудела, когда двигатели большого корабля заработали на полную мощность.


Начали стрелять зенитные орудия "Акаги". Генда не мог видеть, во что они стреляли, но их экипажи имели гораздо более широкое представление о происходящем, чем он. Он надеялся, что они хорошо стреляли.


Все пять других авианосцев тоже уклонялись, как и корабли поддержки оперативной группы. Что касается Генды, то американцы могли охотиться за эсминцами, крейсерами или даже двумя линкорами, вышедшими из бухты Хитокаппу. В новом исчислении морской войны авианосцы были всем, что имело значение.


Бомбы упали вокруг одного из этих авианосцев - Генда подумал, что это Кага, но он не был уверен. Затем, среди высоких столбов белой воды, поднятых близкими попаданиями, он увидел вздымающееся облако черного дыма. Корабль был поврежден, насколько сильно, он не мог предположить. Пикирующий бомбардировщик устремился на запад, "Зеро" висел у него на хвосте. Это было неравное соревнование. Пикирующий бомбардировщик совершил плашмя крен и шлепнулся в море. Но его экипаж ранил своих врагов, прежде чем пасть. Командир Генда кивком отдал честь храбрым людям.


Кто-то на мостике закричал: “Самолет-торпедоносец!” - и указал на правый борт. Автоматически голова Генды дернулась в ту сторону. Американский самолет явно шел в атаку, приближаясь прямо к Акаги. Зенитный огонь сосредоточился на нем. Зеро спикировал к нему. Его пилот игнорировал все отвлекающие факторы. Ему нужно было идеально выровняться, чтобы сбросить свою торпеду, и он был идеально выровнен.


Генда наблюдал, как рыба выпала из самолета, наблюдал, как она нырнула в Тихий океан. Японцам пришлось потратиться на разработку своих торпед, чтобы убедиться, что они не уйдут слишком глубоко и не зарывшись в грязь под озерами Перл-Харбора. Здесь, в открытом океане, это не имело ни малейшего значения. Американская торпеда могла погружаться, когда ей заблагорассудится. Она всплывет достаточно скоро, чтобы нанести удар.


Не прошло и пятнадцати секунд после того, как самолет-торпедоносец выпустил ракету, как "Зеро" сбил ее. Это было, конечно, на пятнадцать секунд позже. "Акаги" резко повернула на правый борт, пытаясь создать как можно меньшую поверхность для торпеды. Некоторые люди на мостике молились. Другие проклинали. Некоторые делали и то, и другое одновременно.


Сейчас ни то, ни другое не принесло бы никакой пользы. Все зависело от прицела того американского пилота. Генда стиснул зубы. Он боялся, что вражеский летчик точно знал, что делал, и делал это хорошо. Он выбросил свою жизнь, как монету в десять сен, чтобы убедиться, что выбрал правильную линию поведения. Что означало…


Удар! Удар эхом прокатился по носителю. Но это был всего лишь удар, а не грохот, от которого Генда пытался защититься.


“Неудачник!” Полдюжины мужчин сказали это одновременно. Мостик наполнили радостные улыбки облегчения. Минору Генда посмеялся над собой. Возможно, молитва имела большее отношение к тому, как шли дела, чем он думал.


“Какой-то ками наблюдал за нами там”, - сказал адмирал Нагумо, что означало то же самое.


Другой йомен ворвался на мостик. Поклонившись Нагумо, он сказал: “Сэр, Кага сигнализирует о повреждении от двух попаданий в корму. По словам ее капитана, было бы намного хуже, если бы на ангарной палубе не было пустых самолетов ”.


Нагумо, Генда и все остальные, кто это слышал, кивнули. Самолеты, ожидающие взлета, были пожарами, ожидающими своего часа. И, как и остальные авианосцы, "Кага" уже израсходовала много боеприпасов, которые она привезла на Гавайи. Это также помогло сделать ее менее воспламеняемой. Нагумо спросил: “У нее все еще есть сила? Какую скорость она может развить?”


Генда добавил: “Может ли она сажать самолеты?” Нагумо, адмирал с большой буквы до пят, не додумался бы до такого вопроса.


Но Нагумо был командующим оперативной группой, и старшина ответил ему первым: “Сэр, машинное отделение получило некоторые повреждения, но судно может развивать скорость пятнадцать узлов. Инженеры делают все, что в их силах, для ремонта ”. Сказав это, рядовой повернулся и поклонился Генде. “На полетной палубе есть повреждения, сэр. Прямо сейчас корабль не может сажать самолеты. Опять же, экипаж надеется произвести ремонт и сохранить корабль боеспособным ”.


“Скажите им, чтобы они делали все, что в их силах. Пока мы не захватим взлетно-посадочные полосы на Оаху, наши летные палубы должны быть свободны”, - сказал Генда. Отдав честь, йомен поспешил обратно к поворотнику.


Казалось, что сражение закончилось. Несколько кораблей сопровождения все еще вели огонь, но Генда не мог видеть, есть ли у них какие-либо цели. Американские самолеты, атаковавшие оперативную группу, либо были сбиты, либо бежали.


Адмирал Нагумо говорил удивленным тоном: “Все это сражение, а мы еще не видели ни одного вражеского корабля”.


“Верно, сэр”. Генда кивнул. Он вряд ли мог винить Нагумо за его удивление; никогда прежде морское сражение не велось за пределами досягаемости артиллерии, по крайней мере, за всю историю мира. Через мгновение он продолжил: “Американцы тоже не видели наших кораблей. Это не значит, что мы не можем причинить им вреда”.


“Hai. Это тоже правда”. Нагумо все еще казался удивленным.


КОМАНДУЮЩИЙ МИЦУО ФУЧИДА смотрел на Тихий океан. Больше всего на свете он хотел быть человеком, который заметил американскую флотилию. Во всяком случае, так он думал, пока другой пилот не прокричал, что видит корабли. Тогда Фучида обнаружил, что ошибался. Обнаружить врага было очень хорошо. Уничтожить его было важнее.


“Ищите авианосец - или, может быть, авианосцы”, - радировал он пилотам бомбардировщиков, пикирующих бомбардировщиков и самолетов-торпедоносцев. “Беспокоитесь о других кораблях только после того, как уничтожите авианосные силы. Бомбардировщики, постройтесь за своими лидерами ”.


При подготовке к нападению на Перл-Харбор японцы обнаружили, что большинство их высотных бомбардировщиков не очень точны. У них не было времени обучить их всех по одному стандарту. Вместо этого они назначили лидерами лучшие экипажи, а остальные должны были точно следовать за ними и бомбить именно там, где они бомбили. Это значительно улучшило их процент попаданий. Теперь они попытаются это снова.


“Там!” Голос пилота надломился от волнения. “Этот корабль запускает самолеты!”


На мгновение Фучида их не заметил. Затем отблеск солнца на металле или стекле привлек его внимание к вражеским самолетам, крошечным на расстоянии. Да, у корабля, который их запускал, была полетная палуба, но у него также были гладкие, почти щегольские линии, которые показывали, что корпус изначально предназначался для линкора или линейного крейсера. Акаги и Кага прошли один и тот же путь обращения. Американцы, если Фучида правильно помнит, запустили Lexington и Saratoga в качестве боевых кораблей, прежде чем передумали.


Которая из них была там, внизу? Он пожал плечами. Вряд ли это имело значение. Теперь, когда японцы заметили ее, они должны были ее ударить.


Он и его товарищи тоже были замечены. Корабли вокруг авианосца начали открывать зенитный огонь. Большинство из них начали предпринимать действия по уклонению. Авианосец держал курс против ветра, чтобы продолжать отправлять самолеты. Это облегчало его выделение среди других.


“Каждой группе - атаковать цель”, - приказал Фучида. “Истребители, сопровождайте самолеты-торпедоносцы”. Именно они должны были лететь низко и прямо. Они больше всего нуждались в защите истребителей. Фучида продолжал: “Ведущие бомбардировщики - построиться на вражеском авианосце”.


Он сам был ведущим бомбардировщиком. Он использовал голосовую трубку, чтобы спросить своего бомбардира, как тот должен задать курс бомбардировщику. “Пять градусов влево, сэр”, - сразу же ответил мужчина, а затем, полминуты спустя: “Еще пять градусов”.


Фучида повиновался с точностью машины. На данный момент он не был сам по себе, а лишь продолжением воли бомбардира. Трассирующие пули поднимались с кораблей внизу, достигая его самолета. Зенитные снаряды разрывались в черных облаках. Некоторые из взрывов прогремели достаточно близко, чтобы встряхнуть бомбардировщик, заставляя его подниматься и опускаться в воздухе. Он летел прямо и ровно, что давало наводчикам прекрасную мишень. Несмотря на это, он продолжал лететь. Миссия была единственным, что имело значение.


Затем B5N1 снова совершил прыжок. “Бомбы уничтожены!” - ликующе воскликнул бомбардир.


Бомбардировщики, летевшие позади Фучиды, делали все возможное, чтобы сбросить свои бомбы с того же места, что и он. Теперь бомбардировщик снова принадлежал ему. Он мог ускоряться, замедляться, маневрировать, нырять или набирать высоту, чтобы уклониться от свирепого зенитного огня, доносившегося с Тихого океана.


И он мог уделить внимание остальной части атаки на авианосец. Бомбы падали вниз, пока не исчезли на фоне океана. "Зеро" и "Буйволы" вели дуэль на меньшей высоте. Несколько самолетов нацелились прямо на авианосцы. Это, должно быть, B5N2 с их торпедами. Один из них загорелся и разбился, затем другой - сбитый, без сомнения, американскими истребителями. Остальные скучились на вражеском корабле.


Бомбы начали рваться вокруг авианосца. Было ли это попаданием? Коммандер Фучида не был уверен. Большой корабль отчаянно уклонялся. Казалось, что он не замедляет ход. Если какая-нибудь из бомб попала в цель, они не причинили большого ущерба. Проклятия Фучиды вызвали эхо его разочарования в кабине пилота.


Где были Aichi D3A1? Пикирующие бомбардировщики не должны промахиваться, особенно когда вражеские истребители были сброшены в сторону моря, сражаясь с "Зеро" и атакуя самолеты-торпедоносцы. Это дало айчи возможность беспрепятственно попасть в цель.


К этому времени упали почти все бомбы с высотных бомбардировщиков. Фучида думал, что некоторые из них попали. Брызги не могли долететь ближе к авианосцу. Но она вынырнула из этих водяных столбов, все еще извиваясь и уворачиваясь на максимальной скорости. Поразить движущуюся цель с высоты четырех километров было непросто. Хотя мы должны были это сделать. Фучида закусил губу от унижения.


Без предупреждения авианосец пошатнулся, как может пошатнуться человек после неожиданного удара в лицо. С левого борта поднялся столб воды. “Попадание!” - закричал Фучида, не в силах сдержать восторга. “Это попадание торпедой!”


Американский авианосец замедлил ход до ползания. Айчи выбрали этот момент, чтобы спикировать на него. Пилоты на этих самолетах были лучшими из тех, что были в Японии. Они тренировались месяцами. Когда они нанесли удар, они не промахнулись. Бомбы разорвались повсюду вокруг авианосца - и на его летной палубе тоже.


“Банзай! ” Яростный радостный крик вырвался у Мицуо Фучиды. “Банзай! Банзай! Мгновение спустя он вспомнил о своем долге и передал по рации японскому оперативному соединению: “Вражеский авианосец сильно поврежден. Поднимается черный дым. Сквозь него я вижу пламя. На моих глазах судно все больше и больше кренится на левый борт. Сейчас оно лежит в воде почти мертвым ...” Он переключился на частоту, которую использовали листовки: “Все, у кого еще есть бомбы, используйте их против американских линкоров или крейсеров”.


Упало всего несколько бомб. Он не ожидал ничего другого. Авианосец был главной целью, и японцы посвятили большую часть своих усилий его уничтожению. Schwerpunkt, как немцы называли пункт сосредоточения. Летчики сделали то, что должны были сделать. Фучида кружил над авианосцем, как стервятник над умирающим быком. Крен стабилизировался; должно быть, какой-то бдительный инженер начал контрзатопление. Но это означало только, что судно затонуло на ровном киле, вместо того, чтобы перевернуться. С момента попадания первой торпеды до того момента, как оно скрылось под волнами, прошло не более получаса.


Один из линкоров или крейсеров там, внизу, был в огне. Возможно, японцам было не так уж много, что можно было бросить в эскорт авианосца, но они нанесли урон. Фучида передал новости по радио своим перевозчикам. Он посмотрел на указатель уровня топлива. Оно становилось низким. Нет - оно стало низким. Там, где у него было мало, у некоторых других будет еще меньше. Пора возвращаться в оперативную группу. Да, они сделали то, что нужно было сделать.


ЛЕЙТЕНАНТ ФЛЕТЧЕР АРМИТИДЖ полагал, что ему повезло остаться в живых. Это было самое большое везение, какое он мог найти в данной ситуации. Он устало покачал головой. Одна рука шарила по карманам в поисках пачки сигарет. Он нашел ее. У него тоже все еще был пистолет. По сравнению с тем, через что пришлось пройти многим его коллегам-артиллеристам, он был счастливчиком.


Он вытащил "Честерфилдс". Он не смог достать "Зиппо" или спички, но это не имело значения. Он растянулся перед небольшим костром где-то недалеко к югу от Халейвы. От него затянулась сигарета, и он втянул едкий дым в легкие.


“Могу я стащить у вас что-нибудь из этого, лейтенант?” - спросил сержант, голос которого звучал так же устало, как чувствовал себя Флетч.


“Почему, черт возьми, нет?” Флетч протянул пачку.


“Спасибо”. Сержант тоже закурил сигарету. В красном мерцающем свете камина он выглядел так, словно не спал неделю. Это было невозможно, как он продолжал доказывать: “Это было только вчера утром, когда японцы начали нападать на нас?”


“Да”. Откуда-то из глубины души Флетча вырвался хриплый смешок. “Время летит незаметно, когда тебе весело, не так ли?”


“Парень, я не шучу”. Сержант сделал еще одну затяжку и выпустил облако дыма. “Я никогда не думал, что мы доберемся до залива Ваймеа, и потом, я никогда не думал, что мы уберемся с этого проклятого пляжа”.


“Примерно в этом все дело”, - согласился Армитаж. “Никто никогда ничего не говорил о том, как хорошо тебе живется, когда у другого ублюдка есть поддержка с воздуха, а у тебя нет”.


Японцы еще дважды обстреливали отряд по пути к заливу Ваймеа. К тому времени, когда они закончили, вряд ли хоть один грузовик еще двигался. Это свело армию к тому, что она ходила пешком или реквизировала машины у автомобилистов, проезжавших по шоссе Камехамеха, автомобилистов, которые понятия не имели, что идет война, пока не въехали прямо в нее. Некоторые из них были не очень рады расставанию со своими автомобилями. Однако винтовки и штыки оказались очень хорошими средствами убеждения. Посадите в машину столько солдат, сколько она вмещает, а затем еще парочку, привяжите пушку к заднему бамперу и можете ехать. Двигатель, трансмиссия и подвеска автомобиля, возможно, впоследствии не будут стоить многого, но кого это волновало?


Конечно, воронки от бомб и обломки подбитых автомобилей на дороге на север ничуть не облегчили ситуацию. И они проезжали мимо плантации Доул, где ананасы росли прямо у обочины дороги. Передвигаться по обочине было нелегко, потому что в большинстве мест там вообще не было обочины, о которой стоило бы говорить.


Некоторые рабочие на полях были филиппинцами. Флетч не беспокоился о них. Они были на его стороне. Но как насчет японцев, которые бесстрастно смотрели на армейцев из-под своих широкополых соломенных шляп? О чем они думали? Он не мог сказать. Все, что он знал, это то, что он не хотел поворачиваться к ним спиной. Может быть, это было глупо. Может быть, они были такими же американцами, как хот-доги и яблочный пирог. И, возможно, ему не хотелось рисковать, на всякий случай, если это было не так.


Никто не рассчитывал на то, что придется проделать часть пути от казарм Шофилда до залива Ваймеа в темноте. Теперь, когда Армитаж оглядывался назад, никто не рассчитывал на довольно много вещей. Почти все тренировки, через которые он прошел, основывались на подсознательном предположении, что все пойдет в значительной степени по плану. Когда оказалось, что все идет не так, как надо, многие люди понятия не имели, что делать дальше.


Флетч выкурил свой "Честерфилд" до крошечного окурка, а затем раздавил его. Он рассмеялся, не то чтобы было над чем особенно смеяться. Все шло по плану, все в порядке. Единственная проблема заключалась в том, что план был разработан в Токио, а не в Гонолулу или Вашингтоне.


Где-то впереди раздалась очередь из пулемета. Это был не американский пулемет; звук был другим. Рука Флетча сама собой потянулась к пистолету 45-го калибра на правом бедре. “Это не так уж плохо, сэр, когда вы слышите, как перед вами взрывается дерьмо”, - сказал сержант. “Когда это происходит с вашего фланга, вот когда вам приходится заботиться о своей заднице”.


Армитаж обдумал это. Через мгновение он кивнул. “Имеет смысл”. Он снова рассмеялся, на этот раз с чем-то похожим на искреннее веселье. “Помнишь тех двух чертовых пляжных бродяг, застрявших в воде между нами и японцами?”


“Я вряд ли их забуду”, - ответил сержант. “Бедные сукины дети не знали, срать им или ослепнуть”.


Оказавшийся между дьяволом и глубоким синим морем - вот о чем думал Флетч, но все сводилось к одному и тому же. И серфингисты были на глубоком синем море. Когда американцы и японцы стреляли в них и мимо них друг в друга, он не знал, как они не порубились на гамбургеры, но они это сделали. Им даже удалось скрыться на своем драндулете. За прошедший день было много раз, когда Флетч жалел, что не мог поступить так же.


Он предположил, что главная причина, по которой пляжные бродяги все еще дышали, заключалась в том, что именно тогда над головой пролетели японские самолеты. Бомбардировки и обстрелы отвлекли американцев от серфингистов - и, что гораздо важнее, от барж, полных японцев, которые как раз в это время приближались к берегу.


Если бы все американцы были на позициях, как планировалось, и если бы японцы не обстреливали их с небес, они уничтожили бы захватчиков еще до того, как баржи добрались до пляжей. При таких обстоятельствах…


Как бы то ни было, они сделали все, что могли. Они причинили японцам боль. Флетч подложил снаряд прямо на баржу, перевозившую полевое орудие, и наблюдал, как он превратился в черепаху. Но японская бомба перевернула орудие прямо рядом с ним и разнесла весь его расчет в клочья, в то время как заходящий с бреющего полета истребитель на высоте верхушки дерева вывел из строя еще больше артиллеристов.


А затем японские солдаты высадились на берег. Этого не должно было случиться. Во время всех учений захватчики были отброшены. Тот, кто разрабатывал эти учения, был оптимистом. Японцы высадились на пляж, а затем они побежали с пляжа, стреляя из винтовок, легких пулеметов и всего остального, что у них было с собой.


У них даже был случай, когда один или два танка с грохотом упали с большой баржи. Их танки выглядели не очень впечатляюще - они не были нашивкой на M3s, которые были у Сорок первой танковой роты в казармах Шофилда. Но они были там, где должны были быть, а M3s - нет. От них отскакивали пулеметные пули. Их пушки были попганами, но они могли позаботиться о пулеметных гнездах и обстреливать незащищенные полевые орудия. И Флетч обнаружил, что чертовски трудно поразить движущуюся цель из 105-мм пушки.


Он закурил еще один "Честерфилд". Одному Богу известно, где он достанет еще, когда пачка опустеет, но об этом он побеспокоится позже. Сейчас ему нужен был дым. “Мы сделали все, что могли”, - сказал он. “Я действительно думаю, что мы сделали”. Его голос звучал ошеломленно и недоверчиво даже для самого себя.


“Да”. Сержант кивнул. “Я думаю, может быть, мы и сделали. Хотя этого было недостаточно. Эти ублюдки сейчас на острове. Как, черт возьми, мы собираемся их прогнать?”


“Меня это не касается”. Армитаж зевнул. “Все, что я знаю, это то, что я засыпаю сидя”.


“Продолжайте, лейтенант. Я встряхну вас через пару часов, чтобы я тоже мог немного вздремнуть”, - сказал сержант. “Или, может быть, я встряхну тебя раньше, на случай, если нам снова придется отступить”.


Он ничего не сказал о том, чтобы встряхнуть Флетча, если американцы начнут наступление. Очевидно, он не думал, что они это сделают. Флетч знал, что должен был сделать ему выговор. Но он также не думал, что американцы начнут наступление посреди ночи. Они еще не совсем развалились на части, когда японцы высадились на берег, но некоторые из них, несомненно, отступали быстрее, чем шли пешком.


Снова зевнув, Флетч докурил сигарету и растянулся у костра. Там, на материке, будет холодно. Во многих местах будет идти снег. Здесь он даже не беспокоился об одеяле. Он закрыл глаза и позволил сну окутать его с головой.


Он не знал, сколько ему пришлось пережить, когда жесткая рука на его плече привела его в сознание. Он знал, что этого было и близко недостаточно. “Что за черт?” глухо спросил он. Он чувствовал себя медлительным и глупым, почти пьяным.


“Извините, сэр”. В голосе сержанта не было особого сожаления. “Слева от нас творится какая-то херня. Если японцы обойдут нас с фланга и выйдут на дорогу позади нас ...”


“Мы облажались”, - закончил за него Флетч. Сержант кивнул. От костра остались багровые угольки: их едва хватало, чтобы Флетч мог разглядеть лицо другого мужчины. Если японцы выйдут на дорогу позади них, они могут скрыться через поля. Однако их драгоценное оружие будет потеряно. Прямо сейчас Флетч не расстался бы с этим пистолетом за все золото Форт-Нокса. Он не знал, сколько еще осталось. Он не знал наверняка, остался ли здесь кто-нибудь еще. “Хорошо”, - сказал он. “Мы отступим”.


Им пришлось отступить с автомобилем De Soto 1935 года выпуска, отобранным под дулом пистолета у японской семьи, отправившейся покататься. По сравнению с фыркающим грузовиком, который тащил пушку на север, у нее было смехотворно мало мощности. Но по сравнению с лошадью или дюжиной несчастных окровавленных пехотинцев это было чудо редкой конструкции.


Двигатель "чуда" с кашлем ожил, когда Флетч повернул ключ зажигания. Он подумал, не вызовет ли этот шум очередей в его сторону, но этого не произошло. Снаряды длиной с человеческую руку гремели по половицам. Машина не могла одновременно тащить пушку и передок. Артиллеристы наступали ногами на боеприпасы. Заводя "Де Сото" на передачу, Флетч старался не думать о том, что произойдет, если в машину попадет японский полевой экземпляр. Бум! Прямо на Луну! вот что пришло ему в голову.


Он потянулся к выключателю света, затем отдернул руку, как будто выключатель был раскален докрасна. Вот это была бы Фи Бета Каппа! “Японцы пытаются убить тебя, Флетчер, мой мальчик”, - пробормотал он. “Тебе не обязательно пытаться убить и себя тоже”.


Он не мог ехать быстрее десяти миль в час, если не хотел оставаться на дороге. Конечно, даже при скорости десять миль в час он проделал бы весь путь до южного побережья чуть более чем за два часа. Он не забрался так далеко и даже близко к этому. Минут через десять или около того он подошел к блокпосту, охраняемому несколькими нервными пехотинцами. Они, казалось, были рады видеть, что у него есть пистолет, и еще больше рады, что он не японец.


Флетч тоже был чертовски рад, что они не японцы, только он изо всех сил старался не подавать виду. Он и его люди вышли из "Де Сото" и добавили оружие к мощи блокпоста. К рассвету, если не раньше, он полагал, что снова будет в действии.


ВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ! Плакаты кричали по всему Гонолулу. Дзиро Такахаси не читал по-английски. Его сыновья позаботились о том, чтобы он понял. “Это означает, что командует армия”, - сказал Кензо за завтраком в понедельник утром. “Это означает, что вы должны делать все, что вам скажут солдаты”.


“Это означает, что у нас будут неприятности из-за того, что мы японцы”, - добавил Хироши.


“Когда у нас не было неприятностей из-за того, что мы японцы?” Спросил Дзиро. Если его сын был озлоблен, то и он был таким же.


“Они напали на Соединенные Штаты. Они ударили по нам, когда мы даже не смотрели”. Кензо звучал яростно сердитым на Японию.


Дзиро чувствовал яростную злость на своего младшего сына. У Кензо все было наоборот. Что касается Дзиро, то Япония была нами, а американцы были ими. Дзиро посмотрел на свою жену в поисках поддержки. Ему не пришлось далеко ходить в поисках Рэйко. Крошечная кухня их тесной квартирки едва вмещала их четверых. Рэйко просто сказала: “Ешьте свою лапшу, все вы. Пейте свой чай. Война это или мир, работа не прекращается. Ты должен отправиться в сампан ”.


Она была права. Ее отказ открыто выступить и принять сторону Джиро все равно оставил его уязвленным. Она родилась в округе Осима, как и он; ее родная деревня находилась всего в пятнадцати милях от его. Несомненно, она чувствовала себя такой же японкой, как и он. Какая разница, что они десятилетиями жили на Гавайях и, вероятно, никогда не вернутся на родину? Никаких - насколько он мог видеть. Но Рэйко не хотела ссориться с мальчиками, как бы глупо они себя ни вели.


Хаши разлетелись, Дзиро доел лапшу соба. Он был удивлен, обнаружив, что есть американцы, которые едят гречневую крупу, но он не знал ни одного, кто превращал бы ее в лапшу. Он выпил немного горячей воды, в которой варилась лапша; предполагалось, что она очень полезна. И он залпом выпил свой чай. Затем он вскочил на ноги. Он рявкнул на своих сыновей: “Вперед! У нас не весь день впереди!”


К его ужасу, они закончили не более чем через несколько секунд после того, как это сделал он. Когда они поднялись, они нависли над ним. Как он мог чувствовать себя главным, когда ему приходилось смотреть на них снизу вверх, чтобы что-то им сказать? Но все, что сказал Хироши, было: “Мы готовы, отец”.


Они вышли на улицу. Когда они добрались туда, Дзиро закашлялся так, как будто выкурил целую пачку "Кэмел" за один раз. Ужасный, удушающий черный дым клубился в воздухе. Судя по всему, что он мог видеть, с таким же успехом это могло быть ночью. От дыма у него тоже жгло глаза. Он оставлял жирную сажу везде, куда прикасался.


Его сыновья издавали почти идентичные звуки отвращения. Они вытащили из карманов банданы - у Хироши красные, у Кензо синие - и завязали ими рты. Это показалось Дзиро хорошей идеей. Все, что у него было, - это грязный белый носовой платок. Он воспользовался им. Все было бы грязным в кратчайшие сроки. Может быть, платок уберег часть мерзкого дыма от его легких. Во всяком случае, он мог на это надеяться.


Улицы были переполнены. В конце концов, было утро понедельника. Но люди двигались как в замедленной съемке. В черной, вонючей мгле вам пришлось. В противном случае на вас наехали бы на тротуаре или переехали дорогу. У машин были включены фары, но лучи не проникали дальше, чем на несколько футов дымки.


“Идите к черту, вы, чертовы японцы!” - крикнул кто-то по-английски. Дзиро достаточно хорошо понял это чувство. Он расправил плечи и продолжил идти. Глаза его сыновей сверкали поверх бандан. Он даже не был уверен, что проклятия были направлены в их адрес. Они были далеко не единственными японцами на улицах.


На многих перекрестках были выставлены полицейские, чтобы поддерживать движение. Полицейские Гонолулу представляли все группы населения островов: хаоле, гавайцев, китайцев, японцев, филиппинцев, корейцев (что Джиро находил отвратительным, но корейцы здесь не подчинялись японским властям). Обычно полиции подчинялись, потому что они были полицией. Теперь люди, которые не были японцами, ругались в адрес японских полицейских - а иногда, если они были невежественны, и в адрес китайцев и корейцев тоже. Когда проклинающие ошибались, полицейские сердито кричали в ответ. Стойкие, как самураи, офицеры-японцы игнорировали все, что попадалось им на пути.


На некоторых перекрестках, где не было полицейских, были солдаты. Они были в шлемах и с винтовками со штыками и выглядели достаточно нервными, чтобы застрелить или проткнуть любого, кто потрогает их не так, как надо. Они проклинали японцев так же громко, как и все гражданские. Дзиро притворился, что не слышит; спор с вооруженными людьми казался ему самоубийственным безумием. Его сыновья что-то бормотали себе под нос, но недостаточно громко, чтобы привлечь внимание.


Рынок Аала был наполовину пуст. Это потрясло Дзиро. Он не думал, что что-то может отпугнуть торговцев. Только запах рыбы сохранялся в полной силе.


Он, Хироши и Кензо отправились в бассейн Кево. Но там ждали еще солдаты, а также несколько рыбаков, которые прибыли раньше такахаши. Некоторые из них, те, что помоложе, разговаривали с солдатами по-английски. Сыновья Дзиро присоединились к дискуссии. Через некоторое время голос Хироши повысился от гнева. Один из солдат нацелил винтовку ему в грудь. Дзиро бросился вперед, чтобы оттолкнуть своего сына от греха подальше. Но Хироши сам сделал шаг назад, и солдат опустил Спрингфилд. Они с Хироши продолжали говорить по-английски, но уже не так яростно.


“Что происходит?” Спросил Дзиро. Солдат нахмурился на него, вероятно, за то, что он говорил по-японски. Он проигнорировал мужчину. Это был единственный язык, на котором он мог говорить, и ему нужно было знать.


“Мы не можем выйти”. Голос Хироши был твердым и невыразительным.


“Что? Почему нет?” Воскликнул Джиро. “Как мы должны зарабатывать на жизнь, если не можем выйти на улицу? Американцы что, сумасшедшие?” Как он всегда делал, он использовал это слово, чтобы навешивать ярлыки на других людей. Это не относилось ни к нему, ни, насколько он был обеспокоен, к его семье.


“Мы не можем выйти, потому что армия нам не доверяет”, - ответил Хироши. “Она не доверяет ни одному японцу. Разве вы не видели этого вчера, когда самолет сбил тот, другой сампан? Это могли быть и мы с такой же легкостью. Солдаты боятся, что мы выйдем и расскажем японскому флоту, что здесь происходит, или, может быть, что мы выйдем и вернем японских солдат ”.


“Это...” Голос Джиро затих. Он не мог сказать, что это было безумием или невозможно, потому что это не было ни тем, ни другим. Он не думал о том, чтобы на самом деле помочь Японии против Соединенных Штатов, но эта идея не вызывала у него отвращения. Возможно, некоторые другие рыбаки думали об этом. Откуда он мог знать? Если бы они это сделали, то держали бы рот на замке. Это был всего лишь здравый смысл.


А некоторые сампаны, более крупные, чем Осима Мару, могли преодолевать расстояние в пятьсот миль, может быть, даже больше. Они наверняка могли найти Имперский флот. Они могли бы привезти и солдат, если бы их шкиперы были к этому склонны. Если лодка могла перевозить тонны рыбы, она могла перевозить и тонны людей, а каждая тонна - это десять или двенадцать полностью экипированных солдат.


“Это оскорбление, вот что это такое”, - сказал Кензо. “Я лоялен, ты лоялен, мы все лояльные”. Он повысил голос: “Мы все лояльные! ” Затем он заговорил по-английски, вероятно, повторяя то же самое.


Рыбаки кивнули. Некоторые из них сказали: “Хай! ” Другие сказали: “Да!” Последовали новые протесты на английском.


Несмотря на все то хорошее, что принесли эти протесты, японские мужчины, возможно, разговаривали с кучей камней. Американские солдаты сердито смотрели на них и качали головами. Один, пожилой мужчина с нашивками на рукаве, издавал отталкивающие звуки обеими руками. Уходи, говорил он. Даже Джиро без труда понял это.


Рыбаки, говорившие по-английски, продолжали спорить. Джиро начал отворачиваться. Он увидел, что они могут спорить до посинения, не переубеждая людей в форме. Затем подбежал другой солдат, крича что-то по-английски. Дзиро мог различить японцев, но не более того. Все солдаты воскликнули, некоторые горячо. Рыбаки тоже.


“Что он говорит?” Спросил Дзиро. Большую часть времени незнание английского его не беспокоило. Время от времени он чувствовал недостаток.


Кензо мрачно ответил: “Он говорит, что японские солдаты высадились на северных пляжах. Мы подверглись вторжению”.


“О”. Джиро воспринял новость спокойно. “Это часть войны, не так ли? Если бы Америка могла, она бы вторглась в Японию, не так ли?” Но, как он очень хорошо знал, Америка не могла. Если бы это не показало, какая страна могущественнее…


Его сыновья, казалось, не воспринимали это так. Они оба отвернулись от него. Хироши сказал: “Я не собираюсь переводить это для солдат, отец. И тебе повезло, что я тоже не такой, иначе у всех нас были бы неприятности ”.


Кензо добавил: “Это наша страна. Мы здесь родились. Нам здесь нравится. Мы не хотим иметь ничего общего с Японией теперь, когда она находится в состоянии войны с нами”.


Другой рыбак, видавший виды парень из поколения Дзиро по имени Тэцуо Югэ, сердито закричал на двух младших Такахаши: “Как вы смеете так разговаривать со своим отцом? Если бы мои мальчики были такими грубыми, мне было бы стыдно за себя - и за них ”.


Дзиро подумал, что сказали бы сыновья другого рыбака, окажись они здесь. Один из них работал на заправочной станции, другой был банковским клерком. Они тоже считали себя американцами; Тецуо жаловался на это. Дзиро сказал: “Война на какое-то время сводит всех с ума. Рано или поздно все наладится”.


Несколько высоких американских солдат склонили головы друг к другу. Когда они разошлись, человек с нашивками на рукавах крикнул по-английски. Некоторые из молодых людей, те, кто понял, о чем он им говорил, начали уходить. Кензо перевел: “Он говорит, что мы должны уйти. Он говорит, что это место закрыто для гражданских. Это армейские разговоры - это значит, что нам сюда нельзя ”.


“Он может это сделать?” С сомнением спросил Джиро. Ему не нравилась идея оставить Осима Мару привязанной, где солдаты, ненавидящие японцев, могли делать с ней все, что им заблагорассудится.


Но оба его сына кивнули. Хироши сказал: “Это военное положение. Если солдаты говорят, что мы должны это сделать, мы должны это сделать. Единственные, кто может сейчас что-то изменить, - это другие солдаты ”.


“Этого бы никогда не случилось, если бы Япония не набросилась на нас”, - сказал Кензо.


“Что мы будем делать без дневного улова? Что мы будем делать без дневной зарплаты?” Спросил Джиро. “И как долго солдаты” - он чуть не сказал американские солдаты, но рассудил, что это вызвало бы больше проблем, чем того стоило, - “будут удерживать нас от выхода в море? Что мы будем делать за деньги, если это займет много времени?”


Это были хорошие вопросы, важные вопросы. Дзиро знал это. Ни у одного из его сыновей не было ответов. Он не видел, что еще они могли сделать, кроме как вернуться домой. Тогда у Рэйко было бы к ним много вопросов. У Дзиро тоже не было никаких ответов.


ДЖЕЙН АРМИТИДЖ была рада, что в Вахиаве на целый день отменили занятия в школе. Половина детей в ее третьем классе были японцами. Они были умными и энергичными. Они были почтительны, и в основном работали усерднее, чем хаолы. Но она не думала, что сможет вынести вид стольких лиц с раскосыми глазами прямо сейчас.


Ей потребовалось дьявольски много времени, чтобы привыкнуть к тому, как выглядели люди на Гавайях, когда она приехала сюда с Флетчем. Колумбус, штат Огайо, был совсем не таким. В Колумбусе негры в основном останавливались в Бронсвилле на восточной окраине города. В других местах даже итальянцы были необычны. Ее собственная светловолосая голубоглазая внешность была такой же нормальной, как солнечный свет. Не здесь. Гавайи были другими. Жесткие черные волосы и смуглая кожа были ожидаемыми; она была единственной, кто выделялся.


Когда она поймала себя на том, что интересуется, как дела у Флетча, она поморщилась. Без войны ей было бы наплевать. Без войны она бы просто помахала ему на прощание, если бы он спрыгнул со скалы. Но она не хотела, чтобы японцы взорвали его. Даже для нее это зашло слишком далеко.


Она задавалась вопросом, был ли он трезв. Если бы он не был, он бы пожалел. Если бы он был… он был бы на войне, и он мог бы пожалеть в любом случае. “Черт”, - решительно сказала Джейн. В квартире, которую она больше с ним не делила, кто бы услышал, как она ругается?


Яркий солнечный свет струился в окно. Это был еще один теплый день - не жаркий, потому что температура, вероятно, не достигнет восьмидесяти, но теплый. Сегодня ночью должно было опуститься до шестидесятых, и было так холодно, как никогда не было. В Колумбусе, возможно, лежал снег. Джейн вообще не понадобилось времени, чтобы привыкнуть к погоде.


Окно было открыто. Почему бы и нет, когда воздух был самым сладким в мире? Но вместе с запахами цветов, которые цвели круглый год, сегодня сюда проникал запах дыма. Японцы обеими ногами напали на Уилер Филд, а затем на казармы Шофилда. Судя по тому, что сказал бриз, некоторые из этих пожаров все еще горели.


И что японцы сделали с Перл-Харбором! Дым на юге закрыл большую часть неба. Он тянулся к солнцу и выглядел таким густым и угрожающим, что мог бы принести ночь в полдень, если бы поднялся достаточно высоко, чтобы закрыть источник света и тепла.


Закурив сигарету, Джейн включила радио, модный набор, который Флетч купил на деньги, которые можно было бы лучше потратить в другом месте. Во всяком случае, так Джейн думала в то время. Теперь она снова выругалась, когда обычные группы не приносили ничего, кроме тишины и помех. Тогда гавайские станции все еще были отключены от эфира. Она переключилась на коротковолновый тюнер. Она никогда не представляла, как отчаянно может жаждать новостей из внешнего мира.


Когда она поворачивала диск, помех становилось все больше в виде рычащих очередей, а затем появился мужчина, говорящий на языке, которого она не понимала - итальянском, подумала она, или, возможно, испанском. Кем бы он ни был, он казался уверенным в себе, а также напыщенным. Джейн еще немного покрутила диск.


Затем она прослушала визгливый, певучий восточный язык, а затем программу танцевальной музыки, которая могла звучать практически из любой точки планеты. Однако музыка была не тем, что ей было нужно сейчас. На следующей станции, которую она нашла, кто-то показывал - Гитлер? — орал по-немецки. Она немного понимала по-немецки; она изучала его в штате Огайо. Но этот парень использовал диалект, который она с трудом понимала, и он говорил со скоростью миля в минуту. Все, что она могла сделать, это уловить слово то тут, то там. Она еще раз повернула диск.


Наконец-то английский! Сильный голос с нью-йоркским акцентом произнес: “... В двенадцать тридцать сегодня днем президент Рузвельт попросил Конгресс объявить войну Японской империи. Он назвал седьмое декабря, дату неспровоцированного нападения японцев на Перл-Харбор на территории Гавайев, "датой, которая останется в позоре”.


Джейн посмотрела на часы на каминной полке. Здесь была половина девятого. Вашингтон опережал гавайское время на пять с половиной часов, так что президент выступил примерно за полтора часа до этого.


“Ожидается быстрое одобрение запроса Конгрессом”, - продолжал диктор. “Ходят слухи, что японцы пытаются высадить солдат на Гавайских островах, но они пока неподтверждены. Если они окажутся верными, ожидается, что солдаты Гавайского департамента сбросят захватчиков в море ”.


“Так было бы лучше!” Воскликнула Джейн. Она подумала о своем недостаточно бывшем муже и его друзьях, все из которых слишком много пили. Она подумала об историях, которые они рассказывали о своих невежественных, неумелых рядовых. Она подумала о том, как они всегда жаловались, что правительство не тратит достаточно денег на скрепки, не говоря уже о важных вещах. И она подумала о том, что они будут теми, кто сбросит японцев обратно в море.


Тогда она начала беспокоиться всерьез.


“По всей стране продолжается возмущение подлым поступком японцев”, - сказал ведущий новостей. Джейн никогда раньше не слышала, чтобы кто-то действительно использовал слово "подлый". Это звучало как ублюдочно, что чертовски соответствовало ситуации.


Репортер продолжала болтать о японских атаках на Филиппинах и в других местах, которые она не смогла бы найти без помощи крупного Рэнда Макнелли. Затем он рассказал о том, что немцы делали в России. Это звучало так, как будто русские пытались контратаковать, но так звучало и раньше, а гитлеровские войска находились в пригородах Москвы.


Джейн выключила радио и вымыла посуду на завтрак. Еды было немного; она съела кукурузные хлопья и стакан яблочного сока. Тем не менее, она задержалась с тряпкой для мытья посуды, пропитанной Bon Ami. Хлопья и сок привезли с материка. Если бы японцы действительно пытались вторгнуться на Оаху, как бы сюда попали корабли из Штатов? Сколько продовольствия было на самих Гавайях? Сколько их могло бы вырасти, если бы потребовалось?


Она засмеялась. “Сколько ананасов и сахарного тростника мы можем съесть?” Это была не шутка. На Гавайях выращивалось больше ананасов, чем в любом другом месте мира, и много-много сахарного тростника. Но из-за того, что на Территории росло так много тростника и ананасов, на ней не росло ничего другого.


Далеко на западе загрохотали зенитные орудия. Рот Джейн скривился в кислой гримасе. То, что она могла сказать, что это были зенитные орудия, доказывало, что она провела слишком много времени с Флетчем Армитиджем. У полевых орудий был другой звук - более глубокий и продолжительный - и они стреляли не так быстро.


Что Флетч мог рассказать о чем-то, что имело для нее значение? Ничего, насколько она могла судить. Все, что имело для него значение, - это оружие, выпивка и спальня - и там ему было далеко не так хорошо, как он думал.


Бормоча что-то себе под нос, она закончила мыть посуду. Мысль, пришедшая ей в голову, когда она мыла миску с хлопьями, никуда не делась. Может быть, было бы разумно съездить за продуктами, чтобы запастись вещами на всякий случай. Она хотела бы, чтобы у Вахиавы были Поросячьи Вигли, как в Гонолулу. Вы могли бы сделать все покупки в супермаркете за один поход. Покупая продукты на углу, вы никогда не были уверены заранее, что в них будет, а чего нет.


И японцы заправляли большинством из них. Она научилась не придавать этому значения. Теперь ей придется отучаться от этого снова. Все изменилось. Именно так они и изменились… что ж, ей просто нужно подождать и посмотреть.


Без четверти девять было слишком рано, чтобы идти в магазин. Была еще одна причина пожелать "Пигли Вигли". Магазины, подобные этому, открывались раньше и оставались открытыми позже, чем маленькие семейные предприятия.


Она потратила час или около того на уборку квартиры. Этого было достаточно. Поддерживать чистоту стало намного проще, когда Флетча не стало. Предполагалось, что армия сделала его аккуратным, но это свалилось на работу. Или, может быть, дело было просто в том, что, пока он жил с ней, он ожидал, что она сделает всю работу, и его не волновало, насколько это было сложно. Что бы это ни было, она была рада избавиться от этого.


Когда она вышла, катя за собой маленькую металлическую складную продуктовую тележку, она обнаружила, что улицы Вахиавы полны солдат. Поскольку город находился по соседству с двумя армейскими дивизиями, это не было самым большим сюрпризом в мире. Но обычно они приходили сюда, чтобы напиться или потрахаться, или заложить что-нибудь за наличные, которые им были нужны, чтобы напиться или потрахаться.


Эти люди не были в отпуске, чтобы хорошо провести время. Они носили стальные дерби, которые делали их похожими на британских солдат времен Великой войны, и держали в руках винтовки с примкнутыми штыками. И у них был вид людей, которые чертовски хорошо знали, что делают что-то важное и что-то, что может быть опасным.


Джейн была рада, что выбрала прогулку пешком. Солдаты устанавливали блокпосты и баррикады на улицах, что привело к остановке движения. Завыли клаксоны. “Что, черт возьми, ты делаешь?” толстый мужчина средних лет крикнул из-за руля своего "Форда".


Сержанту, который обычно имел дело с толпой рядовых, не составило труда поставить одного болтливого штатского на место. “Что мы делаем?” эхом отозвался он. “Мы следим за тем, чтобы тебе не прострелили твою тупую задницу, вот что. И это благодарность, которую мы получаем? Лошадь, на которой ты тоже приехал, приятель”. Он плюнул с великолепным презрением.


Толстяк сдулся, как дырявый воздушный шарик. Джейн изо всех сил старалась не захихикать. Годы, проведенные женой в армии, познакомили ее с талантами сержантов. Этот человек вернулся к своим людям. Они не пропустили ни одного удара. Как только они закончили свою баррикаду, они втащили за нее пушку. Это было не одно из самых больших ружей, с которыми имел дело Флетч, а противотанковое оружие. Вид его направленного на север ствола заставил Джейн призадуматься.


Когда она добралась до продуктового магазина, она обнаружила, что была не единственной, кому пришла в голову та же идея. Очередь растянулась у двери. Некоторые женщины в нем были хаолесами, другие японками, китаянками или филиппинками, хотя последних было всего пара. Большинство филиппинцев на Оаху были мужчинами, которых привезли для работы в полях. Иногда они дрались, потому что у них не было достаточного количества женщин, чтобы ходить вокруг да около, или ввязывались в поножовщину из-за тех, что были, или из-за бойцовых петухов, или из-за ничего конкретного. Джейн не очень-то жаловала филиппинцев.


Две японки прямо перед ней болтали на своем языке. Она слышала японский почти каждый день с тех пор, как приехала на Гавайи. Она воспринимала это как нечто само собой разумеющееся, как идеальную погоду, забавных птиц или пальмы. Во всяком случае, она воспринимала это как нечто само собой разумеющееся. Теперь она подозрительно смотрела на женщин. О чем они говорили? О чем они думали? Если бы японцы зашли так далеко - почти немыслимо, но для солдат на улицах - что бы они сделали?


Белая домохозяйка, которая вышла из магазина, была нагружена таким количеством продуктов, что едва могла ходить. Она бросила на японских женщин тяжелый взгляд. “Проклятые паршивые японцы”, - сказала она и поплелась дальше.


Они явно понимали по-английски. Они смотрели ей вслед, их плоские, узкоглазые лица были непроницаемы, по крайней мере для Джейн. Почти минуту ни один из них ничего не говорил ни на каком языке. Затем они снова заговорили - по-японски. Джейн не знала, чего ей хотеть: аплодировать им или дать по зубам.


К тому времени, как она вошла в продуктовый магазин, все выглядело так, словно перед ней пролетел рой саранчи. И так оно и есть, подумала она, и я еще одна. Она купила консервированные овощи, спам, батат, картофель и крекеры - все, что пришло ей в голову, чтобы продержаться какое-то время. Ну, почти все: как она ни старалась, она не могла заставить себя взять мешок риса. Другие хаоле не были такими привередливыми. Джейн пожала плечами. В любом случае, картошку она любила больше. Она также купила туалетную бумагу, салфетки и мыло.


Она подвезла свою тележку к мистеру Хасэгаве. Он подсчитал все, но не на кассовом аппарате, а карандашом на обратной стороне старого конверта. “Двадцать даллах, пятьдесят три цента”, - сказал он в конце своих подсчетов.


Повинуясь импульсу, она спросила его: “Что ты обо всем этом думаешь?”


Его лицо замкнулось, точно так же, как у японских женщин за пределами магазина. “Очень плохо”, - сказал он наконец. “У нас война, где взять больше продуктов?”


Это, несомненно, не составляло и десятой доли того, что было у него на уме, но это было недалеко от того, о чем думали Джейн и другие панические покупатели. Она выложила на прилавок двадцатку и единицу. Продавец дал ей полдоллара, пятицентовик и два пенни. Она выкатила свою маленькую тележку из продуктового магазина и направилась домой.


Один из солдат, обслуживавших противотанковое ружье, послал ей вслед волчий свисток. Она проигнорировала его, что только рассмешило его. Злиться на них - показывать им, что ты злишься на них, - только поощряло их. Флетч был прав насчет этого.


В чем еще Флетч был прав? Джейн сердито покачала головой. Неважно, как много ее находящийся в процессе становления бывшим мужем знал о солдатах и артиллерийских орудиях, он ни черта не знал о том, как быть мужем. Если он и был на ком-то женат, так это на армии, а не на ней.


Она оглянулась на солдат. Она посмотрела на юг, на ужасающий черный дым, поднимающийся над Перл-Харбором, и на запад, на небольшие клубы дыма над Уилер-Филд и Шофилдскими казармами. Все, что она сделала с Флетчем, это вышвырнула его из квартиры, когда не могла больше ни минуты жить с ним. То, что она была замужем за военным, могло привести к его гибели.


ФЛЕТЧЕР АРМИТИДЖ ВСТАВИЛ новую обойму на пять патронов в свой "Спрингфилд" и передернул затвор, дослав в патронник первый патрон. Ему хотелось чего-нибудь такого, что попадало бы с такого расстояния, с которого он не смог бы бросить камень. У него на бедре все еще висел офицерский пистолет 45-го калибра, но он не пользовался им день или два. Солдат, которому выдали винтовку, не промахнулся бы; японский снаряд разорвал его пополам.


Блокпост к югу от Халейвы, к которому он добавил свою пушку, недолго удерживал японцев. Они не пошли прямо на него. Он мог бы перебить миллион из них, если бы они сделали это. Вместо этого они пошли в обход, через поля тростника и ананасов. Ублюдки были подобны воде или ртути; они прорвались через мельчайшие бреши в американской линии - и вышли, стреляя с другой стороны.


У него все еще была 105-мм пушка. У него все еще был Де Сото, который тоже ее тащил. Из нее было выбито лобовое стекло. Пулевые отверстия пробили обе задние двери. Пуля не задела никого из мужчин на заднем сиденье. Флетч не знал, почему этого не произошло. Может быть, Бог все-таки был на его стороне. Но если так, то почему Он выпустил так много японцев на Оаху?


Пуля слева просвистела мимо его головы и срикошетила от ствола полевого ружья. Он пригнулся, автоматически и слишком поздно. Он понятия не имел, была ли пуля американской или японской. Однако, если бы с того направления пришло еще много людей, ему пришлось бы поднять ставки и снова отступить… если бы он мог. Если бы он не мог, он отступил бы без него и прихватил с собой затвор, чтобы японцы не смогли развернуть ружье и начать стрелять ему в бок.


Слева действительно стреляли чаще, но в основном из двух американских пулеметов. Они стреляли заметно быстрее, чем их японские коллеги. Может быть, японцы, вместо того чтобы утечь через дыру, на этот раз попали в циркулярную пилу. Губы Флетча обнажили зубы в дикой ухмылке. Господи, он на это надеялся!


И так казалось, потому что стрельба переместилась дальше на север. “Боже мой”, - устало сказал один из артиллеристов. “Я не думал, что эти косоглазые ублюдки знают, как отступить”.


“Я не думаю, что они делают это нарочно. Я думаю, что мы делаем это с ними. Есть разница”, - сказал Флетч. Артиллерист сделал паузу в процессе закуривания сигареты достаточно надолго, чтобы кивнуть.


Пехотинец с дикими глазами выскочил из тростника слева от шоссе Камехамеха. Полдюжины человек вокруг орудия направили на него свои винтовки. Казалось, он не заметил, как близко был от смерти, которую только что пережил. Все, что он, похоже, заметил, это по единственной серебряной полоске на каждом плече Флетчера Армитиджа. “Слава Богу!” - сказал он. “Офицер!”


“Что за черт?” Сказал Флетч. Большую часть времени рядовые не хотели иметь ничего общего с офицерами. Они надеялись, что начальство оставит их в покое. Когда рядовой на самом деле пришел искать первого лейтенанта, в датском государстве что-то прогнило.


“Сэр, пройдите со мной, пожалуйста”. В голосе рядового звучали слезы. “Вам нужно кое-что увидеть”.


“Что это?” Спросил Флетч.


Солдат покачал головой. “Вы должны это видеть, сэр. Христос всемогущий!” Он сглотнул, как будто боролся со своим желудком.


Флетч уже повидал гораздо больше, чем ему когда-либо хотелось. Война была совсем не похожа на ту очищенную версию, к которой армия готовилась во время учений на материке и вокруг казарм Шофилда. Людей не просто убивали. Их разносило на куски. Их рубили в клочья. В них были пробиты отверстия - не аккуратные, аккуратненькие дырочки, а такие, из которых лилась - часто фонтанировала -кровь. Флетч чувствовал запах дерьма и горелого мяса, иногда от одного и того же раненого. Он слышал крики, которые будут преследовать его всю жизнь - которая, похоже, не была долгой.


Судя по грязи рядового и щетине на его подбородке, он дрался с самого начала этой заварухи. Как он мог не видеть, не обонять и не слышать того же, что и Флетч? Как он мог не ожесточиться к тому, что сделала война? Однако то, что он только что увидел, потрясло его до глубины души.


Что означало, что либо он был контужен, либо это тоже должно было потрясти Флетча до глубины души. Ради его же блага, Флетч болел за контузию. Но он пошел на поле с солдатом в тростнике. Зашуршали стебли. Чирикали жуки. Один из них сел на него. Он отмахнулся от него, стараясь ступать как можно тише.


“Эдди?” - позвал рядовой, прижимая к груди свой Спрингфилд. “Ты там, Эдди?”


“Хотел бы я, черт возьми, чтобы меня там не было”, - ответил другой солдат, шедший неподалеку впереди. “Ты нашел офицера, Билл?”


“Лейтенант”, - сказал рядовой - Билл - с осуждением и слабой похвалой.


“Приведи его”. Эдди, казалось, не был склонен привередничать. “Я с бедным чертовым Уилбуром. Вокруг нет японцев - сейчас”.


Следуя за Биллом, Флетч преодолел последний небольшой путь сквозь палку. Эдди был коренастым, смуглым рядовым, который выглядел прямиком из Адской кухни или какой-нибудь другой не менее очаровательной трущобы. Он стоял на страже у трупа. Руки мертвеца были связаны за спиной, что Флетч увидел первым. Билл сказал: “Японские ублюдки поймали беднягу Уилбура живым. Обойдите вокруг, сэр. Взгляните, что они с ним сделали ”.


Я не хочу этого делать. Я действительно не хочу этого делать, пронеслось в голове Флетча восемь или десять тысяч раз, пока он делал четыре или пять шагов, которые позволили ему увидеть, что японцы сделали с американским солдатом, которого они взяли в плен. И он был прав. Он был прав даже больше, чем он себе представлял. “Черт”, - тихо произнес он, самое благоговейное, молитвенное ругательство, которое он когда-либо слышал.


Они снова и снова кололи Уилбура штыками в грудь и в живот, но не в левую часть груди, потому что это могло пронзить его сердце и убить быстрее, чем они хотели. И после того, как он был мертв (Флетч чертовски надеялся, что это произошло после его смерти), они сдернули с него брюки, отрезали пенис и засунули ему в рот. И они, должно быть, тоже гордились делом своих рук, потому что приклеили к его голове кусок картона. На нем один из них написал по-английски: "ОН ДОЛГО УМИРАЕТ".


“Черт”, - снова сказал Флетч. “Зачем я тебе нужен?”


“Что нам с ним делать, сэр?” Эдди говорил как потерянный ребенок, совсем не как крутой парень.


“Похороните его”, - сразу же ответил Флетч, его рот бежал впереди мозга. Мгновение спустя его осенило: “Похорони его и, ради Христа, никому не рассказывай, что с ним случилось. Но распространи слух: ты действительно не хочешь, чтобы японцы взяли тебя живым”.


Эдди и Билл одновременно кивнули. “Да, сэр”, - сказали они вместе, казалось, испытывая облегчение от того, что кто-то говорит им, что делать. Затем Билл спросил: “А как насчет Женевской конвенции, сэр?”


“Я не знаю. Что насчет этого?” Флетч указал на изуродованные, деградировавшие останки того, что когда-то было мужчиной. “Как ты думаешь, насколько это волнует японцев? Почему бы тебе не спросить Уилбура здесь?”


Они оба вздрогнули. “Что мы будем делать, если поймаем одного из них?” Это был Эдди.


Флетч снова посмотрел на мертвого американского солдата. Он знал, что должен был сказать. Из его уст вырвалось следующее: “Что бы ты ни делал, не приходи заранее спрашивать офицера, ты меня слышишь?”


“Да, сэр! ” Там, где ничего другого не было, это получило восторженное одобрение Билла и Эдди.


IV


ВО ВРЕМЯ СЛУЖБЫ В АННАПОЛИСЕ лейтенант Джим Питерсон изучал много военной истории. Он помнил, что примерно во времена Христа Римская империя пыталась завоевать германию. (В наши дни это выглядело чертовски хорошей идеей; жаль, что она не сработала.) Август послал три легиона в центр Германии под командованием неумелого генерала, и они не вернулись. Император взвыл: “Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!”


Питерсону хотелось завыть: “Генерал Шорт, верните мне мои самолеты!”


Да, японцы потопили "Энтерпрайз" и "Лексингтон", но оба они пошли ко дну, раскачиваясь. Они сбивали вражеские самолеты. Пара выживших пилотов утверждали, что самолет Lexington сбил вражеский авианосец, возможно, даже два.


Но армия? Перед тем, как японцы нанесли удар, армия выстроила свои истребители и бомбардировщики крыло к крылу. Сплетник сказал, что прославленный генерал Шорт испугался диверсантов. Питерсону было наплевать на сплетника. Что сделал Шорт, так это установил кегли для боулинга. И когда японцы действительно появились, они уложили почти каждого из них.


Не то чтобы военно-морской флот благоухал, как роза. Насколько мог судить Питерсон, обвинений было предостаточно. Оглядываясь назад, решение адмирала Киммела размещать большую часть Тихоокеанского флота в порту каждые выходные казалось чем-то далеко не блестящим. Если бы у парней Хирохито был кто-то, кто следил бы за Перл-Харбором - а у любого, у кого есть две клетки мозга, чтобы потереться друг о друга, был бы кто угодно, - они бы заметили, что схема расколота пополам. И, опять же, США заплатили за это, потому что японцы были на высоте, в то время как их собственные высшие офицеры - нет.


Питерсон также задавался вопросом, какого черта ни армия, ни флот не заметили вражеские авианосцы до того, как они запустили свои самолеты. Кто-то должен был смотреть на север. Это было логичное направление, которое выбрали японцы, если они вообще были достаточно сумасшедшими, чтобы напасть на Соединенные Штаты. Питерсон не думал, что они будут такими.


Сумасшедший? Косоглазые ублюдки загребали фишки. “Показывает, какой я чертовски умный”, - пробормотал он в штаб-квартире Pearl Harbor, куда он перешел из Ewa. На данный момент это был палаточный городок. Японские бомбы разнесли первоначальное сооружение к чертям собачьим.


Почему это ад, и я не выбрался из него. Питерсон тоже изучал английскую литературу. Подобные строки врезались в память так же прочно, как мучительный крик Августа. Это было довольно хорошее описание того, на что были похожи дела в Перл-Харборе прямо сейчас. У всех были какие-то повязки на носу и рту. Несмотря на все усилия американцев потушить пламя, топливозаправочная станция все еще горела через неделю после того, как ее разбомбили. Воздух наполнился ядовитым дымом. Это касалось всего и вся, и заставляло мужчин выглядеть так, словно они были в черном для шоу менестрелей.


Отдаленный гром донесся откуда-то с севера. Единственная проблема заключалась в том, что это был не гром. Это была артиллерийская дуэль, японцы против армии США. Опять же, сплетни были единственным способом разобраться в происходящем, если ты не был на передовой. В тех редких случаях, когда радио что-то говорило, оно изрыгало оптимистичную болтовню, от которой Питерсону хотелось блевать. Он понимал, что это чушь собачья, когда слышал это.


Сплетни и слухи говорили, что американцы отступают. То, что отдаленный гром не казался таким уж далеким, доказывало, что сплетни и слухи знали, о чем говорили. Они также сказали, что вы не хотели пытаться сдаться японцам. Питерсон не знал об этом. Он разговаривал с людьми, которые разговаривали с людьми, которые разговаривали с людьми, которые говорили, что видели это, то и другое. Может быть, они видели, а может быть, и нет. Были игры на вечеринках, где ты передавал предложение по комнате из уст в уста. Оно всегда возвращалось к тому, кто начал , искаженное до неузнаваемости. Для Питерсона этот слух просто не имел никакого смысла. Если бы японцы издевались над американскими военнопленными, разве США не объявили бы сезон охоты на пленных японцев открытым? Кто бы захотел начать что-то подобное?


Не его сомнения были причиной ухода из BOQ. Никто еще не придумал, как заставить его действовать. Он был терпелив, пока мог стоять. Теперь он намеревался начать колотить по партам и кричать на людей, пока не получит то, что хотел. Это была стратегия четырехлетнего ребенка, закатывающего истерику, но она часто срабатывала. Скрипучее колесо смазали. Питерсон не просто скрипел. Он кричал.


Он поморщился, когда вышел из палатки. Гавайи всегда казались ему раем на земле, или настолько близким, насколько кто-либо мог приблизиться. Мысль была глубоко неоригинальной, что делало ее не менее верной. Здесь ад посетил сам себя в раю. Ядовитый дым клубился повсюду, то гуще, то тоньше, в зависимости от капризов ветра. Возможно, марлевая маска, которую носил Питерсон, немного помогла, но у него все еще оставался постоянный неприятный привкус в горле, а в глазах было такое ощущение, как будто кто-то бросил в них толченого стекла.


Густой мазут загрязнил бирюзовые воды гавани. Плавучие пожары наконец-то были потушены. Это немного помогло, но лишь немного. Гордые боевые корабли Военно-морского флота лежали разбитыми, их ужасающая грация и красота были обращены в хлам: Оклахома перевернулась; Западная Вирджиния и Калифорния затонули; Аризона не просто затонула, но и с переломанным хребтом, ее мостик и фок-мачта были искорежены и почернели от охватившего ее пожара. И Невада, или то, что от нее осталось. Еще одна бронебойная бомба попала в нее во время третьей волны нападения, после того как она выбросилась на берег недалеко от Госпитального поинта и вызвала пожары, которые все еще тлели. Ее можно было бы спасти, но это была бы долгая, медленная работа.


Бомбы уничтожили пышную зелень и на острове Форд, повалив пальмы и обнажив землю, обнаженную и истерзанную. Вот как выглядит война. Вот на что похожа война. Вот как пахнет война, подумал Питерсон. Это было не так, как он представлял себе это в Аннаполисе. Это было даже не так, как он представлял это, когда этот чертов японец застрелил его. Это была дуэль в воздухе, честный бой - за исключением того, что его "Дикая кошка" была неуклюжей свиньей по сравнению с машиной, на которой летал японец. Это… В этом не было ничего даже отдаленно справедливого. Япония ударила США прямо по яйцам, и вот каковы были последствия.


Питерсон всем сердцем хотел увидеть такие же разрушения в Токио. Он не мог. Его страна не могла. Он болезненно осознавал это. Но японские солдаты были в пределах досягаемости на Оаху и все время приближались. Он мог отплатить им за кое-что из того, что они сделали на Гавайях.


Мысль о том, что с ним могут сделать то же самое, никогда не приходила ему в голову. Всю свою военную карьеру он тренировался на пилота. Наземный бой был для него закрытой книгой, хотя ему и хотелось ее открыть.


Если они скажут мне "нет", черт возьми, я могу украсть "Спрингфилд" и мотоцикл и сам отправиться на битву, подумал он. Черт возьми, мне даже не нужен велосипед. Я могу ехать на нем. Это не то, что кто-то назвал бы большим островом. Готовность рассматривать возможность игнорирования приказов красноречиво говорила о том, насколько он был измотан.


Бомбы попали и в диспетчерскую. Есть ли здесь что-нибудь, куда бомбы не попали? Но клерки - писаки, которые толкают ручки, штампуют резиновые штампы и жокеи на пишущих машинках, без которых военные не могли функционировать, но которые часто считали себя главным и завершающим звеном вместо мужчин, которые сражались и умирали, - клерки упорствовали, даже если им тоже приходилось расходиться по палаткам. Некоторые из них погибли здесь. Некоторые из них, возможно, даже сражались здесь.


“Мне жаль, лейтенант. Нет шансов на самолет. У нас нет никаких самолетов, чтобы предоставить вам прямо сейчас”, - сказал йомен, кутаясь в марлю.


Питерсон знал, что ни у кого нет самолетов. Он ничего не слышал, кроме того, что ни у кого не было самолетов с тех пор, как те седовласые чудаки с поля для гольфа доставили его в Ewa. “Тогда дайте мне винтовку”, - сказал он. “Дайте мне винтовку, шлем и разрешение отправиться на север. Там, наверху, идет война”.


В отличие от капитана морской пехоты из Ewa, йомен покачал головой. “Мы не хотим этого делать, сэр. Если мы получим самолеты, мы не хотим узнать, что все люди, обученные управлять ими, тем временем превратились в жертвы ”.


“Ты что, с ума сошел?” Взорвался Питерсон. “Где, черт возьми, ты собираешься достать еще самолетов? Вытащи их из своей задницы?" Все, включая его тещу, говорят, что японцы разнесли к чертям все самолеты на Гавайях и улетели. Зачем я пошел на флот, если вы даже не позволяете мне воевать?”


Старшина покраснел. “Сэр, у меня есть приказ”, - бесстрастно сказал он. “И если вы не возражаете, что я так говорю, посылать вас на фронт с винтовкой - это все равно что сажать пончика в кабину истребителя и ожидать, что он будет сбивать японцев”.


“Мои яйца!” Для Питерсона наземный бой казался простым. Ты целился в японца, ты застрелил сукина сына, а затем ты целился в следующего. Что в этом было такого сложного? Теперь управлять самолетом было совершенно другим делом. Это требовало мастерства и тренировки.


Пожав плечами, старшина сказал: “Как вам будет угодно, сэр. Если хотите, я соединю вас с лейтенант-коммандером Макэндрюсом. У меня нет полномочий изменять подобные приказы. У него есть.”


“Приведите его!” Нетерпеливо сказал Питерсон.


У лейтенант-коммандера Макэндрюса все еще был офис в настоящем здании, который он мог называть своим собственным. Как и везде, звание имело свои привилегии. Макэндрюс, коренастый мужчина под сорок, посмотрел на Питерсона так, словно тот был тараканом в салате. “Так ты хочешь уйти и стать героем, не так ли?” - сказал он ледяным голосом.


“Нет, сэр. Я хочу служить своей стране, сэр”. Питерсон мог кричать и ругаться на старшину - он был выше его по званию. Здесь ботинок был на другой ноге. Ему приходилось действовать осторожно. “Они не позволяют мне вернуться в самолет. Если бы они позволили, я бы с радостью полетел. Но враг здесь. Я хочу сразиться с ним ”.


“Знаете, возможно, вы не оказываете себе никакой услуги”, - сказал Макэндрюс. “Дела идут не так уж хорошо. Армия, возможно, пообещала больше, чем может выполнить”. Он фыркнул, как бы говоря, что от армии ничего другого и ожидать нельзя. По всем признакам, соперничество между темно-синим и армейским хаки имело для него большее значение, чем война с Японией.


Возможно, в мирное время это имело смысл. Питерсон тоже говорил много грубостей об армии. Какой флотский этого не делал? Но это могло зайти слишком далеко. “Боже милостивый, сэр!” - сказал он. “В таком случае им нужна вся возможная помощь”.


Макэндрюс с любопытством посмотрел на него. “Вы действительно так хотите, чтобы вас убили, лейтенант?”


“Нет, сэр”, - ответил Питерсон. “Чего я жажду, так это убить этих маленьких желтых ублюдков, которые запрыгнули нам на спины, когда мы не смотрели”.


“Ваш дух делает вам честь”, - сказал Макэндрюс, но не так, чтобы это прозвучало как комплимент. “Политика заключается в том, чтобы не рисковать теми мужчинами, которые обладают навыками, которые могут оказаться ценными в будущем ...”


“Как? Где? У нас нет ни одного самолета, о котором можно было бы говорить, и у нас больше пилотов, чем мы знаем, что с ними делать”, - сказал Питерсон. “Сэр”.


“Если у меня больше денег, чем я знаю, что с ними делать, лейтенант, я не бросаю часть из них в огонь”, - холодно сказал Макэндрюс. “А у вас?”


“Я не знаю, сэр. У меня никогда не было больше денег, чем я знал, что с ними делать”. На самом деле, Питерсон много раз делал то же самое, что бросал свои деньги в огонь. Когда он был в порту, он тратил их на выпивку, баб и яркие огни. Для чего еще они были хороши?


“Я говорил метафорически”. Тон лейтенант-коммандера Макэндрюса говорил о том, что Питерсон не распознал бы метафору, даже если бы она ранила его в ногу. Он мог бы обвинить молодого человека в том, что тот ел не той вилкой. “Но если ты настолько безумен, что хочешь уйти ...”


“Если кто-нибудь не пойдет и не остановит японцев там, наверху, сэр, не думаете ли вы, что они придут сюда?” Спросил Питерсон. “Что произойдет, если - нет, когда — они это сделают?”


Судя по выражению ужаса, промелькнувшему на лице Макэндрюса, он даже не представлял себе этого. Многие предположения о японцах не приходили американцам в голову слишком поздно. Питерсон знал об этом все; он был одним из американцев, которым такие возможности не приходили в голову. Возможно, Макэндрюс не позволял себе думать об этом. Он выглядел так, как будто ненавидел Питерсона за то, что тот заставил его задуматься об этом.


Пять минут спустя в распоряжении Питерсона был приказ, освобождающий его для участия в наземных боевых действиях “в наилучших интересах Военно-Морского флота и Соединенных Штатов Америки”. Глаза Макэндрюса говорили, что он надеется, что Питерсон остановил пулю зубами. Питерсону было все равно. Независимо от того, что думал Макэндрюс, он получил то, что хотел.


КОГДА американцы уходили из Халейвы, они сделали все возможное, чтобы разрушить взлетно-посадочную полосу возле маленького городка на северном побережье Оаху. Они взорвали взлетно-посадочные полосы динамитом, чтобы убедиться, что самолеты не смогут на них садиться или взлетать. Потребовалось бы много времени для того, чтобы снова подготовить взлетно-посадочную полосу к эксплуатации, а у японской армии не было в запасе такого количества людей.


Когда лейтенант Сабуро Синдо взлетал с той взлетно-посадочной полосы, улыбка осветила его обычно бесстрастное лицо. Американцы оказались не такими умными, как они думали. Когда они уходили из Халейвы, они оставили после себя пару бульдозеров и паровой каток. С их помощью японские военные инженеры смогли отремонтировать взлетно-посадочную полосу за пару дней, а не за несколько недель.


Улыбка немного поблекла, когда он набрал высоту. Там стоял один из бульдозеров, выкрашенный в дружелюбный гражданский желтый цвет, у края взлетно-посадочной полосы. Такая небрежная демонстрация богатства США немного обеспокоила Синдо, или даже больше, чем немного. Такое богатство землеройного оборудования не было бы случайно доступно в маленьком японском городке. Его соотечественники смогли воспользоваться этим, да. Но они и близко не могли подойти к тому, чтобы произвести это сами. Нападение на нацию, которая могла, вызывало беспокойство.


Пожав плечами, Синдо выбросил подобные опасения из головы. Это были вещи, которые должны были поддерживать адмирала или члена кабинета министров в предрассветные часы, а не лейтенанта. На самом деле, ничто особенно не мешало Синдо бодрствовать по ночам. Он смотрел вперед, а не назад.


Американские позиции находились впереди. Американские войска пытались сформировать линию между двумя горными хребтами Оаху, Вайанае на западе и Кулау на востоке. Они, казалось, считали, что земли за пределами горных хребтов не имеют большого значения. Пока им не удалось остановить японское наступление, но они замедлили его.


Черные клубы зенитного огня появились за "Зеро" Синдо. Американцы были гораздо более бдительны, чем когда начались боевые действия. Они все еще недостаточно руководили японскими истребителями. Они не могли поверить, насколько быстрыми были нули.


Синдо нырнул на артиллерийскую позицию США перед Вахиавой. Рано или поздно янки должны были выяснить, что у японцев есть наземная взлетно-посадочная полоса, и они больше не просто взлетают с авианосцев. Когда они это сделали, 105-мм орудия здесь без проблем достигли Халейвы. Выбить их было важно.


Он бросился на орудия. Американцы поняли, что у них здесь тоже важная позиция, хотя, возможно, они и не понимали почему. Трассирующие пули от пулеметных очередей пронеслись мимо наклоняющегося Зеро. Синдо ничего не мог с ними поделать, поэтому игнорировал их. Если они сбивали его с неба, это была судьба, карма. Если они этого не делали, он выполнял свою миссию.


Его большой палец опустился на кнопку стрельбы. Он стрелял по наземным целям лучше, чем когда здесь начались бои. Он больше не промахивался. Как и во всем остальном, практика привела к совершенству. Люди, стоявшие вокруг американских орудий, разбежались. Некоторые из них упали. Один или двое схватили винтовки и замахнулись на него. Это было храбро. Это было также бесполезно.


По крайней мере, так думал Синдо, пока резкий лязг не подсказал ему, что чья-то пуля попала в цель. Он притормозил, бросив взгляд на приборную панель. Утечки топлива не было видно. Его глаза метнулись влево и вправо. Его крыльевые баки тоже не загорелись. Все органы управления отвечали. Снаряд, должно быть, попал куда-то неопасно. В уединении кабины он позволил себе вздохнуть с облегчением.


Американцы потратили массу сил на самоуплотняющиеся топливные баки и бронированные кресла пилотов. Это стоило им скорости и маневренности. Японские летчики были склонны смеяться над ними из-за этого. Лейтенант Синдо все еще был ... но в меньшей степени, чем когда начались бои. Да, дополнительный вес повлиял на производительность. Но Синдо видел, как американские самолеты получали попадания, от которых "Зеро" сгорел бы в огне, и продолжали летать, как будто ничего не произошло. У обеих сторон были преимущества.


Половина его внимания была прикована к земле, когда он искал новые опорные пункты для обстрела. Другая половина была в воздухе. Время от времени янки посылали наверх несколько своих немногих уцелевших истребителей. Они не были чем-то особенным, если вы знали, что они приближаются, но они могли преподнести вам неприятный сюрприз, если сели вам на хвост прежде, чем вы это осознали. Пилот, который в спешке не научился проверять шестерку, обычно не продержался достаточно долго, чтобы научиться этому на досуге.


На этот раз Синдо не заметил никаких проблем. Как обычно, японцы держали небо над Оаху в своем распоряжении. Все, о чем ему приходилось беспокоиться, - это огонь с земли. Это его не сильно беспокоило. У него была своя мера.


Колонна грузовиков оливково-серого цвета направлялась на север по шоссе, проходившему через центр острова. Колонна двигалась далеко не так быстро, как могла бы. Направлявшиеся на юг беженцы, некоторые пешком, другие на автомобилях, запрудили дорогу. Синдо рассмеялся. Он видел это раньше. У американцев не было дисциплины. Они отказались удерживать беженцев на дороге любыми необходимыми средствами, как, несомненно, сделали бы японские солдаты. И они тоже поплатились за свою мягкость.


Взревел радиальный двигатель, Зеро спикировал на дорогу. Синдо пустил в ход пулеметы и пушки истребителя. Это было похоже на топтание муравейника. Люди там, внизу, разбегались, как в замедленной съемке - слишком медленно, чтобы уклоняться от пуль и снарядов.


Огонь и дым вырывались из двигателей грузовиков и легковых автомобилей. Шлейф был крошечным по сравнению с тем, что поднимался из Перл-Харбора, но каждая мелочь служила своей цели. Эти солдаты не добрались туда, куда направлялись, когда хотели туда попасть. Это должно было помочь японцам двигаться вперед.


На обратном пути в Халейву Синдо заметил американское пулеметное гнездо, извергающее трассирующие пули в японских пехотинцев. Танк позаботился бы об этом, но поблизости никого не было. Пилоту казалось, что он ищет полицейского, хотя на самом деле тот был ему нужен. Он должен был выполнить эту работу сам. И он сделал это, налетев на стрелков сзади. Они могли умереть еще до того, как узнали, что на них напали.


В тылу японцев реквизированные автомобили перевозили солдат туда и сюда. И снова сторона Синдо воспользовалась богатством врага. Он хотел, чтобы его собственная страна имела большую долю богатства для себя. Получение этой большей доли, конечно, и было целью этой войны.


Синдо привык заходить на посадку на качающейся палубе авианосца. Посадка на взлетно-посадочную полосу на суше показалась ему до смешного легкой, как будто он вернулся в летную школу. Единственное, что должен был сделать связист, это провести его к одной из земляных насыпей, которые инженеры сделали бульдозерами. Они защищали его самолет от всего, кроме прямого попадания. Как только Зеро оказался в U-образном укрытии, его накрыли камуфляжные сети. Янки не заметили бы его с воздуха.


“Как все прошло?” - спросил человек из наземного экипажа после того, как Синдо выбрался из истребителя.


“Рутина”, - ответил он. “Просто рутина”.


Пули из ПУЛЕМЕТА С влажными шлепками ВРЕЗАЛИСЬ в плоть. Этот шум напомнил Флетчеру Армитеджу о нескольких последних ссорах, которые у них с Джейн были до того, как она вышвырнула его из квартиры. Однако, когда она дала ему пощечину, ему показалось, что голова вот-вот слетит с плеч. Когда в нее попала настоящая пулеметная пуля…


Зеро с ревом унесся на юг, направляясь к новым неприятностям. Он был достаточно низко над землей, чтобы поднять пыль. Флетч сделал последний тщетный выстрел в него. Парень, пилотировавший его, был художником, что не мешало Флетчу надеяться, что он будет гореть в аду, и скоро тоже.


Однако у него были более насущные причины для беспокойства. Двое из его драгоценных, незаменимых стрелков были ранены, один хватался за ногу и стонал, другой выглядел зловеще неподвижным. Быстрый взгляд сказал Флетчу, что второму человеку по эту сторону Судного дня никто не сможет помочь. Он получил пулю в затылок, и его мозги рассыпались по грязи. Единственное, что хорошего можно было сказать о таком конце, это то, что он был быстрым. Он так и не узнал, что на него обрушилось.


Артиллерист с ранением в ногу, напротив, кричал о Боге, своей матери и прочем дерьме, что сводилось к одному и тому же: ему было больно, и ему это не нравилось. “Не двигайся, Вик”, - сказал Флетч, опускаясь на колени рядом с ним. “Я наложу тебе повязку”. Неделей раньше он, возможно, потерял бы свой обед, пытаясь это сделать. Больше нет. У него была практика. Что это была за строчка из "Гамлета"?Привычка сделала это в нем свойством легкости, вот и все. Старина Уилл знал, о чем говорил, чертовски уверен.


“Больно. Чертовски больно”, - сказал Вик.


“Да, я знаю”. Флетч использовал свой штык, чтобы разрезать ткань цвета хаки на униформе другого мужчины - одна из немногих вещей, для которых штык действительно годился. Он мог видеть, как пульсирует артерия внутри раны. Она выглядела неповрежденной. Если бы это было не так, Вик, вероятно, истек бы кровью и умер.


Флетч посыпал рану сернистым порошком. Он не смог ее зашить, но порылся в одном из мешочков на поясе и достал три английские булавки. В любом случае, они помогли бы закрыть рану. Он наложил повязку на рану, затем воткнул Вику в бедро шприц с морфием и надавил на поршень.


Пару минут спустя Вик сказал: “Ааа. Так-то лучше, сэр”. Его голос звучал устрашающе спокойно. Наркотик воздвиг барьер между его мучениями и им самим.


“Мы возьмем его сейчас, сэр”, - сказал кто-то позади Флетча.


Он поднял глаза. Там были два санитара, на их шлемах и нарукавных повязках выделялись красные кресты. “Я бы хотел, чтобы вы, ребята, добрались сюда раньше”, - сказал он.


Человек, который говорил, в ответ пожал плечами. “Не то чтобы у нас ничего не происходило, сэр”. Он выглядел смертельно уставшим.


Его приятель кивнул и добавил: “Чертовы японцы стреляют в нас, несмотря на это”. Он постучал по эмблемам Красного Креста. “Ублюдкам насрать на Женевскую конвенцию”.


“Расскажи мне об этом!” Воскликнул Флетч. Воспоминание об американском солдате, которого японцы взяли в плен, снова всплыло в нем. У него скрутило живот. “Вы же не хотите, чтобы вас поймали”, - сказал он санитарам.


Они кивнули в унисон. “Да, мы уже знаем об этом”, - сказал один из них. Они положили Вика на носилки и унесли его. “Давай, приятель - врачи тебя вылечат”.


Это оставило Флетча выяснять, как сражаться с его пушкой без помощи еще двух обученных людей. Теперь у него были необученные пехотинцы, передергивающие снаряды. Его пистолет стрелял уже не так быстро, как раньше, но он все еще мог делать два-три выстрела в минуту. Если бы ему пришлось положить пистолет рядом с собой ... тогда он это сделал, вот и все.


Пробормотал он себе под нос. Даже отсюда осколок мог долететь до северного побережья и в Тихий океан. И как он использовался? Как орудие прямой наводки, стреляющее по любым целям, которые он мог видеть. Он понятия не имел, где остальные 105-е в батарее. Два орудия рядом принадлежали другому подразделению. В них стреляли хуже, чем в его команду. И это было в порядке вещей. Во всяком случае, это было лучше, чем в порядке вещей. Он принял все, что японцы могли бросить в него, и он все еще был в бою. Чертовски много людей не были.


На сахарных полях на северо-востоке застучал японский пулемет. Японцы были агрессивны со своим автоматическим оружием. Они оттеснили их прямо на фронт и вместе с ними атаковали американскую пехоту. Ему не хотелось думать, что бы они сделали с автоматическими винтовками Браунинга. До сих пор у них не было никаких признаков владения подобным оружием. Он благодарил Бога за маленькие милости.


Целиться из пистолета в цель в одиночку было лишь немногим быстрее, чем умирать от старости. И он не успел закончить работу, как раздались крики: “Танк! Танк!”, раздавшийся прямо перед ним, заставил его сдаться.


Из всего, что он слышал, американский М3 не был чем-то особенным по сравнению с тем, что немцы и русские бросали друг в друга в эти дни. Хотя M3 обычно могли заставить японские машины сказать "дядя". Эта правда порадовала бы Флетча больше, если бы какой-нибудь из этих американских танков был поблизости. Их не было. Если что-то и могло остановить этого фыркающего японского зверя от жестокого обращения с пехотинцами, то это был его пистолет.


“Бронебойные!” - крикнул он пехотинцам, которых он привлек к себе на службу.


“Что это за дни, сэр?” - спросил один из них.


“Дерьмо”, - сказал Флетч. Но он сказал это себе под нос; пехотинцы не виноваты в том, что они не отличали один вид патронов от другого. “Те, с черными наконечниками. Шевелите ногами, ребята, или этот сукин сын собирается...”


Этот сукин сын действительно начал стрелять первым. Флетч и его импровизированная команда бросились ничком. Послышался звон осколков острой, раскаленной стали. Стоять, когда тебя обстреливали, было все равно что напрашиваться на то, чтобы тебя разорвали на куски. Иногда тебе приходилось, но ты никогда этого не хотел.


Американский пулемет открыл огонь по танку. Несмотря на всю пользу, которую приносили их пули, солдаты у пулемета с таким же успехом могли забрасывать японскую машину зефиром. Танк, который не был защищен от пулеметного огня, не имел смысла существования.


“Пока еще французский”, - пробормотал Флетч. Но пулемет сделал одно: он отвлек японцев в танке от далекого артиллерийского орудия к неприятностям прямо под рукой. Флетч не знал, было ли это тем, что имели в виду пулеметчики. На самом деле, он сомневался в этом. Но это позволило ему подняться на ноги и орать, пока его команда не сделала то же самое. “Вперед, ублюдки! Они дали нам шанс. Они люди, клянусь Богом! Они могут совершать ошибки, как и мы ”.


Японцы сделали не так уж много, черт бы их побрал. По чистой случайности танк находился не очень далеко от линии, на которую указывал 105-й. Флетч повернул ствол, чтобы нацелиться на него. Дальность стрельбы составляла около семисот ярдов. Он повернул винт высоты. Дуло опустилось, совсем чуть-чуть. “Огонь!” - крикнул он.


Орудие взревело. Из дула вырвалось пламя. Снаряд взметнул грязь перед танком и немного левее. “Короткий!” - крикнул один из пехотинцев - они начинали осваиваться.


Итак, видели ли японцы выстрел? Флетч так не думал. Они продолжали стучать по пулемету. “Опять бронебойный!” - сказал он. “Быстрее, черт возьми!” Когда снаряд вошел в казенник, он скорректировал прицел - или надеялся, что он это сделал. Танк двигался не очень быстро, но это орудие не было создано для поражения какой-либо движущейся цели. Он уже видел это. “Огонь!”


Бум! 105-й снова выстрелил. Пехотинцы, обслуживавшие его, вздрогнули. Обычно они не забывали затыкать уши, но они не знали, что открытие рта помогает, по крайней мере, так же сильно, когда дело доходит до подавления шума артиллерийского орудия.


Но потом они начали поднимать собственный шум, крича: “Попал! Попал! Господи Иисусе, это попадание!” и “Вы прижали этого ублюдка, лейтенант! Здорово прижали его задницу!”


Флетч не думал, что какой-либо танк в мире, АМЕРИКАНСКИЙ, британский, немецкий или русский, сможет выдержать попадание 105-мм снаряда. У этого японского куска жести не было молитвы. Он не смог бы прицелиться лучше, даже если бы у него была самая хорошо обученная команда в мире и он пытался в течение недели. Пуля попала точно в стык корпуса и башни, начисто снесла башню с танка и подняла ее в воздух на добрых шесть футов. Боеприпасы в башне начали тлеть, в то время как корпус взорвался огненным шаром. У экипажа не было ни единого шанса, не то чтобы Флетч тратил на них много сил.


“Вы видели, как этот японский танк приподнял шляпу перед нашим орудием?” - крикнул один из пехотинцев.


Флетч хохотал во все горло. Это была довольно хорошая реплика, и тем лучше, потому что она исходила от кого-то настолько грубого. Но это была не единственная причина. Он почувствовал головокружение, почти опьянение, от облегчения. Шансы были на стороне танка, а не его. Все, что у него было для защиты от осколков, - это непрочный щит. Ему нужно было быть предельно точным, чтобы убить до того, как его убьют - и он это сделал.


И, насколько он мог судить, это не принесло ни ему, ни американским позициям ни капли пользы. Пару часов спустя он получил приказ отступить к окраинам Вахиавы. Армия попыталась бы еще раз там закрепиться.


Жизнь ОСКАРА ВАН ДЕР КИРКА колебалась взад и вперед между чем-то, приближающимся к нормальности, и чем-то, приближающимся к безумию. Некоторые туристы, которых война задержала на Оаху, все еще хотели получить уроки серфинга. Он дал им то, что они хотели. Почему бы и нет? Ему нужно было платить за квартиру, как и всем остальным. Его домовладелец, скупердяй японец по имени Мас Фукумото, выбросил бы его скудные пожитки на улицу на следующий день после того, как он не заплатил.


Он уже пару лет снимал убогую квартирку на Льюерс-стрит, после того как получил взбучку в другом месте, очень похожем на это. Все это время, конечно, он знал, что Мас Фукумото был японцем. Он знал, что Фукумото тоже был скрягой. По правде говоря, он никогда не знал домовладельца, который не был бы скрягой. Тот, кто вышвырнул его, когда он отстал, был ирландцем, как свинья Пэдди.


Но думать о Мас Фукумото как о японце-скряге сейчас означало думать о нем как о враге - как о враге - в том смысле, в каком это не было до 7 декабря. Оскар не знал, что Фукумото не был лоялен Соединенным Штатам. На самом деле у него не было причин полагать, что его домовладелец таким не был. Это не мешало ему - и многим другим арендаторам Фукумото в хаоле - бросать на этого человека подозрительные взгляды всякий раз, когда они его видели.


И даже когда Оскар выходил в Тихий океан - теплый, несмотря на то, что была неделя перед Рождеством, - на лодке из Денвера или Де-Мойна, он не мог не видеть и не чувствовать черный, вонючий дым, который все еще поднимался из разбитых топливных баков военно-морского флота в Перл-Харборе.


Вахинцам по большей части было все равно. Они приехали на Гавайи, чтобы забыть все, что беспокоило их на материке. Они тоже намеревались продолжать забывать. И когда они не могли забыть, они говорили что-то вроде: “Ну, но это все происходит там, наверху. Здесь, в Вайкики и Гонолулу, все в значительной степени в порядке, верно?”


Это была рыжеватая блондинка по имени Сьюзи. Она приехала на Гавайи из Рино, чтобы забыть о недавно бывшем муже, и у нее это тоже неплохо получалось. Она была готова к любым урокам, которые Оскар хотел ей преподать. У него было верное чутье на такие вещи.


Он подумал, не скажут ли что-нибудь, чтобы свести на нет его шансы. Лежа с ней на доске для серфинга, он слегка пожал плечами. Она была не единственной рыбой в море. Он сказал: “Вахиава находится всего в получасе езды. Северное побережье находится всего в часе езды - мы с приятелем катались там на серфе, когда высадились японцы. Они стреляли в нас”.


Сьюзи оглянулась на него через свое слегка загорелое плечо. Ее глаза были голубыми, как у сиамской кошки. “На что это было похоже?” она спросила.


Когда пули начали летать туда-сюда, я описался. Никто, кроме меня, никогда не узнает, потому что я все равно был насквозь мокрый, но я, черт возьми, справился. “Не очень-то весело”, - ответил он вслух, что было не только правдой, но и прозвучало жестко и ни в малейшей степени не унижало достоинства. Ему стало интересно, случилось ли то же самое с Чарли Каапу. Ни о чем не спрашивать, никогда.


То, что он сказал, казалось, удовлетворило Сьюзи. Она издала негромкий звук, почти мурлыканье, глубоко в горле. “Я рада, что они промахнулись”, - сказала она ему.


“Я тоже”, - сказал Оскар, и она рассмеялась. Если бы он опустил подбородок на пару дюймов, он опустился бы на ее обтянутый хлопком зад. Он решил не делать этого. В отличие от некоторых женщин, которым он давал уроки, Сьюзи не нуждалась в особых сигналах. Он поплавал еще немного (она тоже, не очень охотно), затем повернул доску для серфинга обратно к пляжу. “На этот раз мы собираемся поставить тебя на колени на доске, хорошо?”


“Что произойдет, если я упаду?” - спросила она.


“Ты плаваешь”, - ответил он, и она рассмеялась. Он начал грести к берегу. “Давай. Ты можешь это сделать. Я поддержу тебя ”. И он поддержал, опустившись на колени позади нее и положив руки на ее тонкую талию. Это был своего рода сигнал, но это также было исполнением долга, и она могла проигнорировать его, если бы захотела. Она снова рассмеялась. Она ничего не игнорировала - кроме японцев. Оскар хотел бы, чтобы он мог сделать то же самое.


На самом деле, ее чувство равновесия было довольно хорошим - достаточно хорошим, чтобы она могла стоять на коленях на доске с небольшой опорой. Прибой был не очень сильным - Оскар выбрал это место с осторожностью. Но она получила достаточно острых ощущений от американских горок, чтобы издать радостный возглас, когда они приблизились к пляжу.


“Вау!” - сказала она, когда доска для серфинга со скрежетом остановилась на мягком песке. В ее глазах были звезды. Она повернулась и быстро поцеловала его. “Спасибо”.


“Спасибо тебе”, - сказал он, скрывая в своем голосе любой намек на то, что он ожидал этого. Если они знали, что ты знаешь, они становились застенчивыми. “Хочешь попробовать еще раз?”


“Конечно, ” сказала она, “ если только ты не предпочел бы вместо этого вернуться в мою комнату”.


Даже Оскар не думал, что она будет такой наглой. Однако иногда поездка зажигала огонь; он видел это раньше. Он сказал: “Ну, ты заплатил за два часа занятий. Потом… У меня больше ничего не происходит, так что ...”


“Мне нравится ход твоих мыслей - помимо всего прочего”, - сказала она. “Хорошо, мы сделаем это”.


И они это сделали. К концу урока она стояла на коленях без поддержки. Она действительно упала на одной пробежке, но сильно ударилась о берег. Когда уроки были закончены, она дала Оскару номер своей комнаты. Он отнес доску обратно в Outrigger Club, затем отправился в отель.


Если бы он вошел с ней, домашний детектив должен был бы заметить. Таким образом, парень просто подмигнул ему и посмотрел в другую сторону. По всему пляжу Вайкики у местных придурков и инструкторов по серфингу были свои неофициальные договоренности. Время от времени несколько долларов, время от времени несколько рюмок, и никто ни от чего не приходил в восторг. Ни хрена себе, сказал бы Чарли Каапу.


Оскар постучал в дверь. “Открыто”, - позвала Сьюзи. Он повернул ручку. Она лежала на кровати, обнаженная, и ждала.


“Господи!” - сказал он. “Что, если бы я был водопроводчиком или кем-то в этом роде?”


Эти голубые глаза расширились в самой фальшивой невинности, которую он когда-либо видел. “Это зависит”, - хрипло сказала она. “Здешний водопроводчик симпатичный?” У Оскара отвисла челюсть. Смех Сьюзи был чистым озорством. “Поскольку это ты, как поживает твой поршень?”


“Давай посмотрим”, - выдавил он и снял плавки. По тому, как она посмотрела на него, он выдержал испытание. Он опустился на кровать рядом с ней. Она скользнула к нему. Он быстро обнаружил, что у нее нигде не было скрытых запретов. Как только она вернется на материк, она, вероятно, снова обнаружит их. Он знал больше, чем несколько других женщин, которые бросили их в Сан-Педро, или Сан-Франциско, или Сиэтле. Эта казалась крайним случаем - не то чтобы крайности не могли быть чрезвычайно приятными.


Он был готов узнать, насколько приятной она может быть, когда завыли сирены и зазвонили колокола. “Что, черт возьми, это такое?” Воскликнула Сьюзи, а затем: “Что бы это ни было, ради Бога, не останавливайся сейчас”.


Но Оскар сказал: “Это сирена воздушной тревоги. Нам лучше забраться в окопы”. Побывав однажды под огнем, он не хотел повторять этот опыт. Он помогал рыть некоторые траншеи, которые портили зелень вокруг зданий отеля.


Сьюзи уставилась на него. “Не говори глупостей. Они не стали бы бомбить Вайкики. Мы гражданские. ” Последнее слово она произнесла так, словно это был волшебный талисман.


“Может быть, они и не стали бы, не специально”, - сказал Оскар, хотя он не был убежден. “Но Форт Дерусси находится всего в нескольких шагах от отелей Вайкики”. Она послала ему непонимающий взгляд. “Чуть западнее”, - нетерпеливо объяснил он, добавив: “Если они разбомбят это и промахнутся ...”


Сьюзи протянула руку и с сожалением сжала его. “Ладно, я продана”, - сказала она, из ее голоса исчезла вся котеночность. “Окопы”. Она побежала в ванную и появилась в своем купальнике к тому времени, как Оскар снова надел свой.


Они были не единственными скудно одетыми людьми, спешащими по коридорам. Резкий, ровный бум! взрыв бомбы неподалеку заставил нескольких человек - не всех из них женщин - закричать и заставил всех поторопиться. Еще больше бомб взорвалось, когда Оскар и Сьюзи пробежали по лужайке и спустились в траншею.


Зенитные орудия в форте добавили шума. Конечно же, японцы охотились за Дерусси. Большая часть их бомб упала на него - большая часть, но не все. Когда бомба разорвалась на территории отеля, это произвело шум, подобный концу света. Острые осколки раскаленного металла зашипели и завизжали над головой. Земля содрогнулась, как при землетрясении. Взрыв оглушил уши Оскара. Словно издалека, он услышал, как Сьюзи сказала: “Что ж, ты был прав”. Она поцеловала его - скорее, как он решил, из благодарности, чем со страстью.


А затем бронебойная бомба, а может быть, и не одна, пробила железобетон, защищающий орудия береговой обороны в крепости и их магазины. Последовавшие за этим взрывы сделали сами взрывы от бомб похожими на любовные похлопывания. Куски цемента и стали дождем посыпались с неба. Раздавались крики, что некоторые из них упали в траншеях. Оскар задумался, скольких людей удерживал форт Дерусси - удерживал когда-то, потому что теперь они наверняка были мертвы.


Налет продолжался около получаса. Зенитные орудия продолжали стрелять в течение пяти или десяти минут после того, как бомбы перестали падать. С воздуха посыпалась шрапнель вместе с обломками форта. Оскар пожелал шлем. Эта штука может размозжить тебе череп, как дыню.


Несмотря на вторичные взрывы, люди начали выбираться из окопов. “Господи, но я хочу выпить!” - сказал кто-то, что подвело итог происходящему так же хорошо, как могли бы это сделать Эдвард Р. Марроу или Уильям Л. Ширер.


Сьюзи издала бессловесный крик отчаяния. Она указала на то, что когда-то было ее комнатой, а теперь превратилось в дымящиеся развалины. Оскар сглотнул. Если бы они проигнорировали сирены и продолжали делать то, что делали, они могли бы умереть счастливыми, но они наверняка бы умерли.


Затем Сьюзи нашла слова: “Что мне делать? Все мои вещи были там. Черт бы побрал этих грязных япошек!”


Оскар услышал свой голос: “Ты можешь переехать ко мне на некоторое время, если хочешь”. Он моргнул. Он и раньше брал бездомных котят, и однажды щенка, но никогда девочку. Дело было даже не в том, что он был без ума от Сьюзи. Если бы не война, они бы несколько дней по-дурацки трахались друг с другом, а потом разошлись в разные стороны. Но он не понимал, как мог оставить ее здесь на мели в одном купальнике на спине.


Судя по тому, как она смотрела на него, она делала какие-то собственные расчеты. “Хорошо”, - сказала она через несколько секунд. “Но это не значит, что я принадлежу тебе или что-то в этом роде. Всякий раз, когда я захочу уйти, я уйду ”.


“Конечно”, - сразу же ответил Оскар. “У меня с этим нет никаких проблем. Если ты начнешь выводить меня из себя, я придержу для тебя дверь открытой. Тем временем, хотя...” Он протянул руку. “Э-э, как твоя фамилия?”


“Хиггинс”, - сказала она, пожимая его. Ее рука почти потерялась в его руке, но у нее была довольно крепкая хватка. “А у тебя какая?” Он сказал ей. “Ван дер Кирк?” - эхом повторила она и начала смеяться. “Ты такой смуглый, я бы приняла тебя за даго”.


Он пожал плечами. “Я все время нахожусь на солнце. Это одна из причин, по которой мне нравятся Гавайи. Хочешь посмотреть это место? Это всего в нескольких кварталах от мауки отсюда ”. Сьюзи Хиггинс снова выглядела озадаченной. “На север. В сторону гор”, - сказал ей Оскар. Гавайские представления о направлениях тоже ставили его в тупик, когда он впервые попал на Оаху. Теперь он принимал их как должное. Но он был на пути к тому, чтобы стать камайной — здешним старожилом; он больше не был только что прибывшим малихини, каким была Сьюзи. “Пойдем”, - сказал он, и она пошла с ним.


Многоквартирный дом явно не произвел на нее впечатления. Ну, на Оскара это тоже особого впечатления не произвело. Она, похоже, удивилась, когда он открыл свою дверь без ключа. Как только она вошла, она сказала: “О, я понимаю. Ты не потрудился запереть ее, потому что у тебя нет ничего, что стоило бы украсть”.


“Единственные вещи, которыми я владею и которые чего-то стоят, - это моя машина и моя доска для серфинга, а моя машина немногого стоит”, - ответил Оскар, снова пожав плечами. “Тебе не нужно многого, чтобы жить здесь”.


Сьюзи ничего не сказала об этом. Несмотря на это, у него возникла мысль, что она не собиралась оставаться там навсегда или даже очень долго - она была девушкой, которой нравились вещи. Он мог сказать. Что она действительно сказала, было: “Ты хочешь запереть дверь сейчас?”


“Как так получилось?” сказал он, а затем: “О”.


Она смеялась над ним. Он это заслужил. Он тоже смеялся. Она сказала: “Мы делали то или иное, когда начался этот воздушный налет”. Как бы напоминая ему о чем, она сняла свой купальник.


Кровать была узкой для двоих, но не слишком. Все шло очень хорошо, когда от сильного рева задрожали стены и задребезжало окно - это было чудо, что окно не разбилось. Сьюзи взвизгнула. Оскару нужно было немного прийти в себя. Джону Генри, Человеку, Работающему на стали, потребовалось бы время, чтобы прийти в себя после этого. Он только начал снова, когда другой такой же рев заставил Сьюзи снова завизжать.


На этот раз, однако, это не лишило его мужества, потому что он понял, что это было: “В форте Дерусси взорвалось еще что-то, вот и все”.


“Это все?” Воскликнула Сьюзи. “Господи!”


Оскар не ответил, по крайней мере, словами. Через некоторое время ему удалось отвлечь ее, что он воспринял как комплимент самому себе - отвлечь кого-то от грохота тех взрывов было непросто. Вздох Сьюзи сказал, что он не просто отвлек ее - он возбудил ее. Мгновение спустя Оскар тоже взорвался. Он погладил себя по щеке. “Не так уж плохо”, - сказал он и попытался в это поверить. Во что, черт возьми, он ввязался, связавшись со Сьюзи? Что ж, он узнает.


АМЕРИКАНСКИЙ СОЛДАТ показал себя. Винтовка капрала Такео Симидзу вскинулась к его плечу. Он навел прицел на цель, сделал глубокий вдох и нажал на спусковой крючок. Прямо как на учениях, подумал он, когда сработала винтовка Арисаки. Американец рухнул на землю. Симидзу забился поглубже в свой окоп на ананасовом поле за пределами Вахиавы.


Он не испытывал особой гордости за себя за то, что стрелял во врага. Американцы были храбры. Он убедился в этом с тех пор, как сошел на берег. На самом деле они оказались храбрее, чем он ожидал, даже если некоторые из них пытались сдаться вместо того, чтобы сражаться насмерть. Это было забавным развлечением.


Но расстреливать их вряд ли казалось справедливым. Неужели никто не научил их ничему о том, как прятаться? Он был одним из ветеранов своего полка, сражавшихся в Китае. Ты никогда не видел китайских бандитов, пока один из них не всадил тебе пулю между глаз. У них было не так много винтовок, и еще меньше тяжелого вооружения, но они максимально использовали то, что у них было, и землю, на которой они сражались.


Янки, напротив, были очень хорошо вооружены - вероятно, лучше, чем люди самого Симидзу. Если бы их авиация не была разгромлена, их было бы трудно сменить. Но они, казалось, не знали, что делать с тем, что у них было, - и они платили за это цену, снова и снова.


Пулеметные пули просвистели над головой Симидзу. Он рассмеялся. Американцы, должно быть, думали, что он останется стоять прямо, ожидая, когда его подстрелят. Они были похожи на кого-то, кто прикрывал свой живот, когда ты бил его туда, затем закрывал лицо, когда ты бил его туда. Они не знали, что будет дальше, и они не думали, что их враги тоже знают. И они поплатились за свою наивность.


Позади Симидзу начал стрелять миномет хлоп-хлоп-хлоп. Бомбы упали вокруг пулеметной позиции, которую неосторожно обнаружили янки. Симидзу надеялся, что они вырубили стрелков. Но даже если бы им это удалось, они вряд ли вывели бы пушку из строя. Пулемет был не настолько сложен, чтобы обычные солдаты не могли с ним справиться.


Лейтенант Йонехара подполз к окопу Симидзу. К шлему Йонехары были прикреплены листья ананаса, чтобы его было труднее заметить. Его живот никогда не поднимался над землей выше, чем у змеи. Он указал на юг. “Видишь тот белый каркасный дом, капрал?”


Симидзу осторожно поднял голову на пол-удара сердца. Затем он снова пригнулся. “Да, сэр. Я вижу это. Тот, что примерно в ста метрах за линией фронта?”


“Хай”, сказал Енехара. “Это тот самый. Он находится на возвышенности. Нашей компании было приказано захватить его. Ты подготовишь своих людей к участию в нападении ”.


“Да, сэр”, - сказал Симидзу: единственное, что он мог сказать, когда получил подобный приказ. Нет, не совсем, потому что он добавил несколько слов, выражающих его мнение об ордене: “Тяжелая работа, сэр”.


“Да, тяжелая работа”, - согласился Йонехара не без сочувствия в голосе. “Однако полковник Фудзикава считает, что это необходимо. Я возглавлю атаку. Мы будем использовать меч и штык, если это потребуется, чтобы выбить американцев с их позиций ”.


Штык стал удобным инструментом для потрошения курицы. Если воткнуть его в землю, в гнезде будет гореть свеча. Симидзу еще не сражался со своим. Но если лейтенант вел, он следовал. “Да, сэр”, - сказал он. И если американцы не побегут, он проткнет их штыком - если только вместо этого не застрелит с близкого расстояния.


“По моему приказу”, - сказал Йонехара и уполз. Симидзу передал новость своим людям.


Усилился минометный огонь. С дальнего конца линии полевые орудия начали обстреливать американские позиции. Когда лейтенант Йонехара крикнул: “Вперед!” Симидзу выпрыгнул из своего окопа и побежал к американской линии.


“Мой отряд, со мной!” - крикнул он. Они тоже вылезли из своих нор. Его переполняла гордость. Воистину, он происходил из расы воинов. Как могли американцы надеяться остановить его товарищей и его самого?


Он получил ответ на этот вопрос раньше, чем хотел. Американцы надеялись остановить их одной лишь огневой мощью. Пулемет, стрелявший в него, снова открыл огонь. То же самое сделали другие, которые до этого молчали. Наступающие японские солдаты падали как подкошенные. Пуля дернула Симидзу за рукав, словно говоря ему, что он должен вернуться или погибнуть.


Тем не менее он продолжал идти вперед. Командир взвода отдал приказ, и он должен был подчиниться. Лейтенант Йонехара обнажил свою катану. Лезвие меча сверкало на солнце. Им можно было отсечь руку или голову - если Йонехара когда-нибудь подойдет достаточно близко, чтобы воспользоваться им. Не успела эта мысль прийти в голову Симидзу, как пуля попала лейтенанту в лицо и разнесла затылок. Он рухнул так, словно все его кости превратились в воду.


Видеть его падение было все равно что очнуться от лихорадочного бреда. Капрал Симидзу посмотрел направо и налево от себя. Большая часть роты была ранена. Как и он, мужчины, все еще стоявшие на ногах, дрогнули. Если бы они продолжали наступать, они бы не дрогнули. Они бы умерли. Симидзу прекрасно это видел. Пулеметным пулям было все равно, воин ты или нет. Они убили бы тебя любым способом.


Но солдатам был приказ наступать. Симидзу задавался вопросом, как это изменить. Офицер, отдавший ему приказ, был мертв, но само существо оставалось очень даже живым. Пули не могли убить приказ, только солдат, которые пытались ему подчиниться. Никто никогда не учил Симидзу или любого другого японского солдата отступать. Если бы он приказал выжившим отступить, они могли бы не подчиниться ему.


Все это промелькнуло у него в голове менее чем за одно сердцебиение. А затем, быстро, как молния, он нашел ответ. “Мужчины, мы собираемся восстановить наши позиции!” - крикнул он. Там ни слова не говорилось об отступлении. Тем не менее, это донесло суть до всех. И это дало солдатам почетный способ вернуться в окопы, из которых они вышли.


Они тоже воспользовались этим. Симидзу, возможно, и не назвал бы это отступлением, но отступлением было то, что это было. Они утащили раненых с собой и оставили мертвых там, где они упали. Американский огонь жалил их всю дорогу до их исходной точки.


Рядовой прыгнул в окоп Симидзу вместе с ним. Акира Мураками был солдатом-первокурсником, все еще мокрым за ушами - или был им до начала боя. Ни у кого из тех, кто приземлился на Оаху, больше не было мокрых ушей, не так. Но глаза Мураками были широко раскрыты и пристально смотрели, когда он спросил: “Что они сделают с нами за ... за то, что мы вернулись?” Он также не сказал "отступаем".


“Мы старались изо всех сил”, - сказал Симидзу. “Возможно, танк смог бы взять этот дом. Пехота не сможет, не сама по себе”. Мураками только пожал плечами. Он не осмеливался противоречить капралу, но и не верил ему. Симидзу продолжал: “Кроме того, что они могут сделать нам такого, чего не смогли бы сделать пулеметы янки?” Это дошло до нас. Молодой солдат вздрогнул и кивнул.


Никто и словом не обмолвился об отступлении. Полтора часа спустя пикирующие бомбардировщики "Айчи" с визгом обрушились с неба. Они стерли в порошок позицию, которую незадачливая рота не смогла захватить. Снова поступил приказ наступать. Когда оборона была разрушена, японцы без проблем продвигались к Вахиаве.


Почему они не послали бомбардировщики до того, как американцы сожрали нас? Симидзу задавался вопросом. Но у него не было никого, кому он мог бы задать этот вопрос. Это осталось невысказанным. Борьба продолжалась.


ПОЛУЧИВ ТО, о чем он просил, лейтенант Джим Питерсон быстро обнаружил, что это было не все, что предполагалось. Поскольку он был еще молодым человеком, он наивно воображал, что это открытие является уникальным для него. Все вокруг него были слишком заняты попытками остаться в живых, чтобы сказать ему что-то другое.


Военно-морской флот, возможно, был готов нахлобучить ему на голову жестяную шляпу, бросить ему винтовку и отправить его на фронт. Как только он попал туда, армия показала, что не в восторге от его присутствия. Сержант посмотрел на него и сказал: “Сэр, вам придется снять эти капитанские значки, прежде чем из-за вас погибнет куча людей”.


“Капитанский?.. О”. Капитан военно-морского флота - такова была первая мысль Питерсона - был эквивалентом полковника-птицелова в армии. Но две серебряные планки лейтенанта военно-морского флота соответствовали эмблеме армейского капитана. Питерсон сказал: “Я пришел сюда не для того, чтобы командовать ротой”.


“Чертовски хорошая вещь”, - сказал сержант. Наденьте на него темно-синюю форму, и из него вышел бы хороший старший сержант. Он сделал паузу, чтобы прикурить “Кинг Сано", затем продолжил: "Здесь, наверху, ваше звание ни хрена не значит - простите за мой французский - из-за того, что вы ничего не знаете. Если бы вы были морским пехотинцем… Но это не так. Сказать по правде, скорее всего, произойдет то, что тебя пристрелят ни за что ”.


“Если я смогу сначала убрать пару японцев, это будет не напрасно”, - свирепо сказал Питерсон. “Я не пехотный офицер, но я умею стрелять. Я тоже знаю, как выполнять приказы ”.


Впервые сержант посмотрел на него так, как будто он был чем-то большим, чем мухой в супе. Питерсон понял, что сказал правильные вещи, даже если это было, по крайней мере, наполовину случайно. Выпустив задумчивое колечко дыма, сержант сказал: “Хорошо, сэр. Это достаточно справедливо. С этого момента вы рядовой, э-э... - он опустил взгляд, чтобы проверить лежащие перед ним документы, - рядовой Питерсон. Это вас устраивает?”


“Еще бы!” Сказал Питерсон. Сержант посмотрел на него. Он понял, что ожидалось нечто большее. “Э-э, да, сержант!” Этот человек внезапно стал его начальником.


“Хорошо”. Сержант кивнул. “А теперь, как я тебе говорил, избавься от этих дурацких серебряных слитков”.


Это был приказ. Он утверждал, что знает, как с ними обращаться. “Да, сержант”, - повторил он и убрал их. С ними в кармане он чувствовал себя моложе, как будто ничто из произошедшего после Аннаполиса больше не имело значения. В некоторых довольно элементарных отношениях это не имело значения. Он также чувствовал себя слабее, что имело смысл. Теперь каждый мог указывать ему, что делать. Это было похоже на его первый год в Военно-морской академии, только хуже. Тогда он был обязан получить офицерское звание. Теперь он выбросил это в окно.


“Скажу тебе, что я собираюсь сделать”, - задумчиво произнес сержант. “Я собираюсь отправить тебя в гарнизон, охраняющий перевал Колекол, к западу от казарм Шофилда. Это поможет мне вытащить оттуда несколько обученных солдат и поставить их на тот участок фронта, где происходит больше событий ”.


Питерсон понял, что ему только что вручили армейский эквивалент береговой обороны Южной Дакоты. Он начал говорить, что приехал сюда сражаться, а не облегчать задачу кому-то другому. Эти слова не слетели с его губ. Рядовые не имели права так протестовать. Сержант, несомненно, знал о том, как идут дела, больше, чем он. Ему удалось кивнуть. “Хорошо, сержант”.


“Вот так”, - сказал сержант. “Это почти всегда правильный ответ. Грузовик, полный бобов и прочего, скоро прибудет туда. Если поторопишься, сможешь выпросить подвезти. И тебе лучше надеяться, что ты не увидишь там слишком много япошек. Если увидишь, мы по уши в дерьме. Давай, проваливай. Мне есть о чем беспокоиться, кроме тебя ”.


Питерсон уехал. Он действительно поймал грузовик и поехал в кабине с водителем. Парня за рулем звали Билли Джо Маккенни, и он был родом откуда-то с Юга. Он сказал: “Если эти японцы” - это прозвучало резко, впервые Петерсон услышал его как двусложное слово - “попробуй перебраться через Вайанае” - название, которое нужно было услышать, чтобы поверить - “Горы, им придется пройти через нас, и я не думаю, что они родственники”.


“Откуда вы знаете, что они не попытаются где-нибудь еще?” Спросил Питерсон.


Маккенни, возможно, не очень хорошо говорил по-английски, но он понимал его. Он посмотрел на Питерсона как на сумасшедшего. “Из-за того, что козлу было бы трудно перебраться через эти горы, не говоря уже о паршивом японце”.


Грузовик с грохотом проезжал через казармы Шофилда. Дорога с востока на запад, которая разрезала огромную базу пополам, осталась нетронутой. Казармы и все другие здания вокруг объекта подверглись адскому разгрому. Сгоревшие легковые и грузовые автомобили были поспешно убраны с дороги. Они растянулись рядом с ним, ужасный клубок искореженного металла. Питерсону не нравилось думать о людях, которые были внутри них, когда в них попали.


К западу от базы местность начала подниматься в сторону гор. Чем ближе Питерсон подходил к ним, тем больше он начинал думать, что Билли Джо Маккенни был прав. Они не были особенно высокими, но поднимались быстро и круто. И они были покрыты самыми густыми, самыми непроходимыми на вид джунглями, которые он когда-либо видел. Он не смог бы назвать и половины растений - черт возьми, он не смог бы назвать ни одно из них, - но ему бы не хотелось пробираться через этот лабиринт деревьев, папоротников и колючих кустарников.


На полпути через перевал Колеколе дорога оборвалась. По обе стороны возвышались горы. Американский отряд повернул лицом на запад. Он мог похвастаться несколькими полевыми орудиями, несколькими красиво расположенными пулеметами и парой командных машин - солдаты называли их peeps - с собственными пулеметами, установленными на пинтле, для мобильной огневой мощи.


Питерсон помог Маккенни и солдатам, уже находившимся на опорном пункте, разгрузить грузовик. Казалось, никто не нашел в нем ничего необычного. Он держался молодцом. Когда Маккенни уехал, в кузове грузовика ехал целый отряд мужчин.


“Мы отдаем дюжину и получаем одну обратно”, - проворчал майор, командующий гарнизоном. Судя по выражению отвращения на его лице, это происходило не в первый раз. “Довольно скоро у нас будет все оружие в мире, и не будет ни души, чтобы из него стрелять”.


Ему не грозило серьезной опасности иметь все оружие в мире. Закончились ли у него люди - это другой вопрос. Вопрос, связанный с этим, заключался в том, должны ли у него там вообще быть люди. Чем больше Петерсон смотрел на эти горы, тем больше он подозревал, что гарнизон - это то, что делает армия, вместо того чтобы щелкать пальцами, чтобы отогнать слонов.


“Сэр, я не думаю, что Тарзан из племени обезьян мог напасть на нас по такой местности”, - сказал он.


Майор моргнул. Затем он ухмыльнулся. “С Тарзаном никогда не угадаешь”, - сказал он. “Он много путешествовал - этот затерянный римский город и...” Он продолжал и продолжал. Питерсон понял, что столкнулся с фанатиком Эдгара Райса Берроуза. Майор переключился на Джона Картера на Марсе, затем на Карсона Нейпира на Венере. Питерсону приходилось слушать его, и слушать, и слушать. Офицер начал рассказывать о самом Берроузе, который, как оказалось, проводил много времени на Оаху.


Если судить по Питерсону, Берроуз пришел в подобное место, чтобы сбежать от своих поклонников. Хотя, вероятно, спасения не было. Мне не сбежать, это точно, с несчастьем подумал Питерсон. Майор, похоже, не хотел выдыхаться.


Наконец, он это сделал. Это позволило Питерсону сбежать и позволило ему посмотреть на восток, через центр Оаху. Он мог проследить линию фронта вплоть до хребта Кулау на другой стороне острова. Это было не так уж далеко. Если американцы смогут сдержать японцев к северу от казарм Шофилд и Вахиава, он думал, что у них есть неплохие шансы.


Перевал Колекол стал бы отличным наблюдательным пунктом. Питерсон начал что-то говорить по этому поводу, затем заколебался. Лейтенант военно-морского флота мог бы высказать такие предложения. Как насчет рядового в армии? Разве он не должен был держать рот на замке и делать то, что ему говорили? Это было то, чего он хотел бы от обычного моряка на флоте. Он поджал губы.


Немного позже он услышал, как майор разговаривает по полевому телефону. Офицер точно определял местоположение японской артиллерийской позиции. Питерсон посмеялся над собой. Старой бабушке Армейской не нужно было, чтобы он учил ее сосать яйца.


Вдалеке гремела артиллерия. Грохотали пулеметы. Винтовки трещали, как фейерверки. Здесь, на перевале, все было тихо. Солдаты играли в пинокль или в туза-двойку. Щебетали птицы. Петерсон мог назвать их не больше, чем деревья, на которых они сидели.


Это была тихая служба. Учитывая, что происходило всего в нескольких милях отсюда, было удивительно тихо. Большинство мужчин, казалось, были рады избавиться от чего-то более опасного. Питерсон что-то бормотал и злился. Он хотел напасть на японцев, а не сидеть здесь, бездельничая в месте, где они вряд ли могли появиться.


После того, как он кипел от злости, пока солнце не склонилось к горизонту, он все-таки решил подразнить майора. Мужчина выслушал его. Затем он сказал: “Нет. Мне жаль, рядовой. Я одобряю вашу инициативу. Это делает вам честь. Но ответ по-прежнему отрицательный. Мы выполняем здесь необходимую функцию. Я бы предпочел сам участвовать в бою. Но я делаю то, что мне было приказано, и ты будешь делать то, что тебе приказано. Это ясно?”


“Да, сэр”, - сказал Питерсон. То, что этот человек, очевидно, был прав, только сделало его отказ еще более раздражающим.


На ужин у них были бобы, фасоль и жареная свинина. Бобы не могли быть доставлены из грузовика Питерсона; их вымачивали перед варкой. В них не было ничего особенного, но они были ничего. Что касается свинины, то все улыбались и ели в спешке. Питерсон подозревал, что свиней освободили с какой-нибудь маленькой местной фермы. Однако никто ничего не сказал, и он не думал, что сделает себя популярным, задавая кучу вопросов.


Он завернулся в одеяло и заснул на земле. У некоторых солдат были сетки от москитов. У него их не было. Он задавался вопросом, какую высокую цену он заплатит за это. Он ворочался, пытаясь устроиться поудобнее. Вокруг него раздавался храп. У армейцев не было проблем со сном на голой земле. Если он привык каждую ночь проваляться в койке, то это была его неудача.


А затем, где-то около полуночи, крики разбудили всех, кому удалось заснуть. “Вон! Вон! Вон!” - заорал майор. “Мы должны убираться отсюда, пока нас не отрезали и не окружили!”


“Что за хрень?” - сказал кто-то, что идеально подытожило то, о чем думал Питерсон.


“Японцы”, - сказал майор, что не было шоком: люди Муссолини, например, были чертовски далеко отсюда. Но то, что последовало за этим, было шоком: “Чертов слантайз высадился на западном побережье, и они за горами позади нас. Вот почему мы уходим”.


“Они прошли через перевал Похакеа к югу отсюда?” - спросил солдат.


“Нет. Говорю тебе, они за проклятыми горами. Не спрашивай меня как - они, должно быть, наполовину обезьяны. Но большая часть того, что у нас есть, находится впереди. Одному Богу известно, как мы их остановим или даже замедлим. Хотя нужно попытаться. Давай, шевелись!”


Питерсон выбрался из своего спального мешка. Может быть, он все-таки увидит действие. Ему не приходило в голову задуматься, было ли это тем, чего он действительно хотел.


КАКОЙ-ТО генерал ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ - будь проклят Флетч Армитидж, если мог вспомнить, кто - сказал, что необстрелянные войска так же чувствительны к своим флангам, как девственницы. Некоторые вещи ничуть не изменились за последние восемьдесят лет.


Флетч посмотрел на запад, в сторону хребта Вайанае. Будь он проклят, если мог понять, как кто-то из людей мог перебраться через эти крутые, покрытые джунглями горы. Насколько он знал, японцы не были людьми. Но они были за горами и находились в тылу армии США с… сколькими солдатами? Флетч понятия не имел, и он не думал, что другие американцы тоже знали.


Слишком много - это было несомненно. Они были не просто на фланге армии. Они были в ее тылу. И если американцы не смогут в спешке отступить и сформировать какую-нибудь новую линию дальше на юг, они, вероятно, уйдут в историю, причем в древнюю историю.


Отступление означало сдачу Вахиавы, оставление ее на произвол судьбы. Множество людей в городе не собирались покидать его. Беженцы запрудили дороги. Флетч видел это раньше, когда люди из Халейвы и Ваймеа убегали от наступающих японцев. Это было хуже. В Вахиаве жило больше людей. Японские боевики устроили настоящий полевой день, расстреливая шоссе Камехамеха. Казалось, им было все равно, стреляют они по солдатам или по мирным жителям. Почему они должны? Они сеяли хаос каждым пушечным снарядом, каждой очередью из пулемета.


Пока потрепанный Де Сото с ружьем на буксире медленно - очень медленно - тащился на юг через Вахиаву, Флетч смотрел то в одну сторону, то в другую. Один из пехотных рядовых, недавно призванный на службу артиллеристом, сказал: “Конечно, красивое место. Конечно, обидно отдавать его японцам”.


“Я не смотрел на город”, - натянуто сказал Флетч. Он искал свою более или менее бывшую жену. Если он заметит Джейн, он намеревался запихнуть ее в машину. Ладно, она его больше не любила. Но после того, что он увидел, он бы не оставил умирающую, полоумную собаку на милость японцев. Может быть, Джейн поблагодарила бы его за то, что он вытащил ее оттуда. Может быть, она попыталась бы плюнуть ему в глаза. Ему было наплевать в любом случае. Если он увидит ее, она уйдет.


Но он не видел ее. Все, что он видел, была Вахиава. Он не думал, что все это было так уж прекрасно. Это был город из тех, что вырастают рядом с любой армейской базой, полный дешевых, наспех построенных зданий, в которых размещались предприятия, предназначенные для того, чтобы отделить солдат от наличных: бары; ларьки с гамбургерами; закусочные с отбивными; портновские, где продавалась дешевая кричащая одежда; тату-салоны; притоны, которые называли себя бурлескными домами, но на самом деле были борделями. Что еще хуже, японцы бомбили и обстреливали это место. Нет, в его глазах это не было прекрасно.


Но это было и не так уродливо, как могло бы быть в городишке на материке. Пальмы покачивались на ветру. Гибискусу было все равно, что на дворе декабрь. Золотые, красные и белые цветы украсили день. Флетч не знал названий многих других цветов, деловито распускающихся в середине зимы. Тропические пейзажи дополняли птицы Майна, голуби-зебры и красноголовые кардиналы с серой спиной из Южной Америки.


Флетчу хотелось выскочить из машины и добежать до квартиры, где он жил не так давно. Он знал, что не может. Спасти Джейн, если бы он увидел ее на улице, было бы одним делом. Бросить свой пистолет, чтобы пойти за ней, было бы чем-то другим: нарушением долга.


В паре сотен ярдов впереди в воздух взметнулся фонтан грязи. Упал еще один снаряд, и еще, и еще. Большую часть колонны составляли гражданские. Люди с криками бросились врассыпную. “Сукин сын”, - тихо сказал Флетч.


“Сэр?” - спросил пехотинец в драгунах.


“Это не те залпы, которые японцы получают из своих обычных полевых орудий”. Армитаж говорил авторитетно. Он заслужил это право; он видел, на что способны вражеские пушки. У американских войск были горные гаубицы, которые разбирались на достаточно легкие части, чтобы один или два солдата могли тащить их вперед, независимо от местности. Очевидно, японцы тоже так поступали. Он подумывал о том, чтобы протащить даже горные орудия через хребет Вайанаэ. Кто бы мог подумать, что японцы способны на такое?


Кто бы мог подумать, что японцы в первую очередь нанесут удар по Гавайям? О, люди, ответственные за здешнюю армию и флот, уже рассматривали эту идею раньше. Но это была всего лишь игра, и все здесь относились к этому именно так. Проблема была в том, что Япония так не относилась. Она была абсолютно серьезна по этому поводу.


И теперь мы расплачиваемся за это, подумал Флетч. Он прибавил газу. Когда он переключился на вторую передачу, произошло столкновение. "Де Сото" не был создан для буксировки артиллерийского орудия. Довольно скоро он вообще сломается. Тем временем он получит от него столько пользы, сколько сможет. Если бы на него упал снаряд одной из горных гаубиц ... значит, так оно и было, вот и все. Он должен был освободить оружие, если это возможно.


Он сделал это. Осколок стреляной гильзы со звоном отлетел от его крыла, но он прорвался, всю дорогу огибая выбоины. Он ехал по направлению к Перл-Харбору и Гонолулу, гадая, где будет следующая остановка.


ДЖЕЙН АРМИТИДЖ ОСТАВАЛАСЬ в своей квартире, когда японская армия вошла в Вахиаву. Она не знала, что японцы сделают с мирными жителями. Особенно она не знала, что они сделают с белыми гражданскими женщинами. Она тоже не хотела узнавать об этом на горьком опыте.


Она не могла не смотреть в окно. Был ли этот тощий маленький человечек, крадущийся по улице, действительно солдатом? Он выглядел так, как будто ему следовало быть в восьмом классе. Он носил короткие штаны. Его ноги казались тощими, как спички. Судя по его размерам, крупные американцы, к которым она привыкла, должны были бы связать его в узлы и выбросить. Но на его голове сидел шлем, который казался слишком большим. Он держал винтовку и имел вид человека, который знал, что с ней делать.


Он посмотрел в сторону окна. Джейн отодвинулась, не желая, чтобы он ее видел. Должно быть, он этого не сделал, потому что продолжал идти. Мгновение спустя за ним последовали еще двое японцев. Один был еще худее, другой коренастый и сильный на вид, но все еще очень маленького роста. У коренастого солдата на бедре болталась американская фляга.


Время от времени раздавались выстрелы. Американцы вывели войска за несколько часов до этого. Возможно, японцы не были уверены в этом. Может быть, они стреляли в людей ради забавы или чтобы вселить страх Божий в тех, в кого они не стреляли. Джейн неуверенно рассмеялась. Они точно знают, как получить то, что хотят, не так ли?


Она задавалась вопросом, не следовало ли ей отправиться на юг до прихода японцев. То, что она увидела и услышала от беженцев из Ваймеи и Халейвы, заставило ее принять решение не высовываться. Японцы обстреливали их, стреляли в них и обстреливали с воздуха. Все, что у них было, - это то, что они могли унести. Американские солдаты реквизировали много их автомобилей. И армейцы могли бы расстрелять беженцев, которые пытались отказаться их выдать.


Что на самом деле заставило Джейн принять решение остаться в Вахиаве, так это страх, что бегство не принесет никакой пользы. Японцы, казалось, вполне могли захватить весь Оаху. Если бы они это сделали, где ей было бы лучше? В ее собственной квартире или где-нибудь в дороге в одной одежде? Выбор казался очевидным.


Теперь, когда она ушла и добилась своего, она пожалела, что сделала это. Часть острова осталась свободной, но не ее часть. Если она ошибалась, если армия могла каким-то образом остановить японцев…


Ей было интересно, как дела у Флетча. Она надеялась, что он все еще жив и сражается, по крайней мере, не меньше, чем потому, что артиллерист действительно мог навредить японцам, а также потому, что до недавнего времени она любила его. Она не видела его в американском убежище на другом конце города. Кто мог сказать, что это доказывало, хотя, или доказывало ли это что-нибудь?


Время ползло. Стрельба постепенно смолкла. А затем тишину нарушил мужчина, выкрикнувший что-то. Когда он подошел ближе, Джейн удалось разобрать, что он говорил: “Все приходите на угол Макани и Калифорнии в четыре часа. Японский командующий сообщит правила оккупации. Макани и Калифорния! Четыре часа! Правила оккупации! Ты должен быть там!” Кем бы он ни был, он говорил на хорошем английском, лишь с легким японским акцентом.


Был ли он захватчиком, который выучил язык в колледже на материке? Или он был местным японцем, делающим то, что ему говорили оккупанты? Будут ли местные японцы делать то, что им говорили оккупанты? Радовались ли они, увидев, как спускаются звездно-полосатые флаги и восходит Восходящее Солнце? Держу пари, что некоторые из них радуются, яростно подумала Джейн.


Она задавалась вопросом, должна ли она пойти послушать японского командира, или приказ был уловкой или ловушкой. Скрепя сердце, она решила, что должна рискнуть. Если бы японцы отдавали больше приказов на этом собрании, она не хотела бы получить пулю за незнание правил. Макани и Калифорния находились всего в нескольких кварталах к востоку от шоссе Камехамеха и всего в нескольких шагах от ее дома. Уходя, она заперла за собой дверь, не то чтобы от этого было много пользы против ружейного приклада.


Другие люди тоже выходили из укрытий. Джейн махала и кивала тем, кого узнавала. Все они пытались притвориться, что японских солдат, рыскающих по улицам, там не было. Японцы просто глазели на хаоле. Они поговорили с японцами, которые жили в Вахиаве. Некоторые из этих японцев тоже ответили. Тона голоса было достаточно, чтобы сказать Джейн, что туфля была на другой ноге, все в порядке.


Один из местных японцев, владелец детского сада, стоял на столе с японским офицером в Макани и Калифорнии. Местный житель перевел для захватчика: “Майор Хирабаяси говорит, что отныне вы должны кланяться всем солдатам Японской империи. Вы должны уступить им дорогу на улице. Солдаты могут оставаться здесь с людьми. Если они это сделают, вы будете нести ответственность за их проживание и питание ”.


Местные жители перешептывались при этом. Впрочем, они не более чем перешептывались, когда вокруг были солдаты. Майор Хирабаяси продолжал: “Все оружие должно быть сдано. Любой, кого найдут с оружием по истечении трех дней, будет казнен. Кроме того, все продукты питания в Вахиаве будут распределены между всеми. После заказа вы доставите свои припасы в центральный пункт распределения. Любой, кого поймают на накопительстве после этого, также будет казнен ”.


Снова бормотание. Тупой ужас охватил Джейн. Вот и все, что она купила. Если бы только она жила в доме с двором. Она могла бы похоронить кого-нибудь глубокой ночью. Не только с квартирой вокруг нее и множеством любопытных соседей. Может быть, мне все-таки следовало сбежать.


V


Обшивка "ОСИМА МАРУ" дрожала под ногами Дзиро Такахаси. Заурчал дизель на корме сампана, и он устремился в Тихий океан. Такахаси был счастлив. “Теперь мы снова можем пойти работать”, - сказал он. Оставаться дома без работы было для него тяжелее, чем весь непосильный труд, через который он прошел здесь, на берегу океана.


Его сыновья казались менее довольными. “Счастливого Рождества”, - сказал Хироши на саркастическом английском. Дзиро всегда покупал мальчикам подарки на Рождество. Почему бы и нет? Все остальные покупали. Что касается подарков, то этот день ничего для него не значил. Какое значение имел праздник хаоле?


На японском, едва ли менее сардоническом, Кензо добавил: “Ты знаешь, почему они позволили нам снова выйти, не так ли, отец?”


“Меня не волнует почему”, - сказал Джиро. “Разве не здорово дышать чистым воздухом?” Нефтебазы в Перл-Харборе к настоящему времени в основном сгорели, но едкий, режущий глаза туман все еще наполнял воздух в Гонолулу. Как только Джиро похвалил воздух вдали от города, он закурил сигарету. “С этим нужно быть осторожным”, - заметил он. “Они начинают заканчиваться”.


“У них начинает заканчиваться все”, - сказал Кензо. “Вот почему они выпустили сампаны. Им действительно нужна рыба, которую мы привозим”.


“Пока есть дизельное топливо, у нас все будет хорошо”, - сказал Джиро. “С рыбаком может случиться многое, но он, вероятно, не умрет с голоду”.


“Как долго будет существовать дизельное топливо?” Спросил Хироши. “Оно поступает с материка, как и все остальное. Я имею в виду, оно поступает с материка. Ничто не входит и не выходит, больше нет ”.


“Если Япония победит, она сможет прислать нам дизельное топливо”, - сказал Дзиро.


К его раздражению, Хироши и Кензо оба посмеялись над ним. “Разве ты не помнишь, отец?” сказал его старший сын. “Одной из главных причин, по которой Япония ввязалась в драку с Соединенными Штатами, было то, что мы больше не будем продавать им нефть. У них не будет лишней нефти для Гавайев”. Кензо кивнул, соглашаясь со своим братом.


Джиро свирепо посмотрел на своих сыновей. Он забыл о нефтяном эмбарго. Они не только грубо смеялись, но и были правы, что делало ситуацию в три раза хуже. И для Хироши и Кензо Соединенные Штаты были нами, а Япония - ими. Джиро уже сталкивался с этим, но сейчас это нравилось ему не больше.


Хироши ткнулся носом в суть: “Почти все, кроме ананасов и сахара, поступает с материка. Если нам нужны синие джинсы, или обувь, или консервированное молоко, или консервированная кукуруза, или мука для хлеба, или ... или что-нибудь еще, они должны доставить это сами ”.


“Помните, когда у них была забастовка докеров на Западном побережье пять лет назад?” Добавил Кензо. “К тому времени, когда все закончилось, у нас оставалось продовольствия на две недели - и это было тогда, когда товары поступали с Восточного побережья, а также из Австралии и Японии. Где мы теперь возьмем припасы? Мы начнем голодать намного быстрее ”.


“Хорошо. Хорошо”. Джиро хотел надать им обоим пощечин. Он не мог. Они были взрослыми мужчинами, и оба крупнее его. И они были так сильно, очень непохожи на него. Он задавался вопросом, что он сделал не так. Если бы он был лучшим отцом, разве у него не было бы сыновей, более похожих на японцев?


Он возился на сампане, не то чтобы там было много дел. Двигатель пыхтел. Он был шумным, но надежным. Он почти желал, чтобы он сломался. Это дало бы ему повод вытащить набор инструментов и повозиться с ним. Тогда он мог бы игнорировать своих мальчиков, поглощающих молочный коктейль и гамбургеры. Как бы то ни было, он просто смотрел назад, на удаляющуюся громаду Оаху.


Хироши сказал что-то по-английски. Кензо рассмеялся. Ни один из них не потрудился перевести для Дзиро. Они, должно быть, говорят обо мне, обиженно подумал он. Они думали, что знают все, а их старик ничего не знал. Что ж, судя по всему, на войне они поставили не на ту лошадь. С каждым днем грохот артиллерии приближался к Гонолулу. Японцы наступали. Американцы отступали. Они не могли отступать намного дальше, иначе они вошли бы в Тихий океан.


Он чувствовал, как Осима Мару подпрыгивает на волнах. Он наблюдал за крачками, олушами и птицами-фрегатами. Он помнил чаек, кричавших над Внутренним морем, когда он был молодым. Они могли указать рыбаку путь к косякам корюшки или макрели. Но чайки, за исключением редких залетных птиц, не прилетали на Гавайи. Человеку приходилось пользоваться тем, что давали ему другие птицы.


Там были олухи, ныряющие в море. Должно быть, так выглядели японские пикирующие бомбардировщики, когда они налетали на американские корабли в Перл-Харборе. Однако они не ушли в море; они остановились и улетели, чтобы наносить удары снова и снова. “Банзай! ” - тихо сказал Джиро. “Банзай! ” Он не думал, что его сыновья слышали его. Это было к лучшему.


Он направился к олушам. Один из них всплыл на поверхность с рыбой длиной в фут, извивающейся в клюве. Дзиро кивнул. Он помахал Хироши и Кензо. Они уже начали сбрасывать неху в воду и готовить лески. Они действительно знали, что нужно делать.


Взволнованные свободой, не подозревающие о судьбе, ожидающей столь многих из них, пескари поплыли во всех направлениях, серебряные искорки под синевой моря. И более крупные вспышки серебра поднялись им навстречу. Некоторые из этих рыб добывали себе еду. Некоторые клюнули на серебряные крючки, а не на серебряную чешую. Вместо того, чтобы получать пищу, они сами становились едой.


Через мили океана с севера донеслись взрывы. “Это снова орудия береговой обороны?” Спросил Кензо.


Дзиро тоже мог бы так предположить. Но Хироши покачал головой. “Я так не думаю”, - сказал он. “Я думаю, что это некоторые из кораблей в Перл-Харборе, стреляющие по японцам, когда они продвигаются дальше на юг”.


“Вы заметили, что они не смогли выбраться из Перл-Харбора”, - сказал Джиро. Оба его сына посмотрели на него каменными взглядами. Он проигнорировал их. Он знал, что это правда, и они тоже, как бы мало им это ни нравилось. В тот самый день, когда началась война, японские бомбардировщики третьей волны потопили два легких крейсера в канале, ведущем из гавани в Тихий океан. Это заткнуло бутылку и обеспечило, чтобы остальные корабли оставались на месте. С тех пор японские самолеты обстреливали их снова и снова.


На некоторых кораблях все еще были исправные орудия. Время от времени они открывали огонь. Это была более тяжелая артиллерия, чем любая другая, базирующаяся на суше, за исключением батарей береговой обороны. Дзиро подозревал, что японские самолеты вскоре вернутся. После этого, весьма вероятно, по солдатам его страны будет стрелять меньше военно-морских орудий.


Солдаты моей страны, снова подумал Дзиро и кивнул сам себе. Да, Япония была его страной. Так будет всегда. И если Хироши и Кензо это не понравилось или они не смогли этого понять, очень плохо.


Рыбе, казалось, было наплевать на отдаленную артиллерию. Когда Такахаши натянули веревки, на них было много аку и ахи, а также несколько махимахи, пришедших присоединиться к пиршеству. Затем последовало безумное потрошение их и отправка на склад.


Потом за бортом оказалось еще больше пескарей, а также рыбьи потроха, и лески вместе с ними отправились обратно в Тихий океан. Джиро знал, что кишки привлекут акул, но акулы также были хороши в пищу, даже если многие хаоле были слишком тупы, чтобы в это поверить. Он не думал, что у него возникнут какие-либо проблемы с их продажей, не сегодня.


Он и его сыновья приносили рыбу, пока солнце не село низко на западе. Затем Дзиро снова запустил дизель и повел Oshima Maru обратно в бассейн Кево. “Теперь мы видим, что у нас получается”, - сказал он, когда они причалили там.


“Ты имеешь в виду, мы видим, как напуганы люди”, - сказал Хироши. Дзиро только пожал ноющими плечами. В конце концов, все свелось к одному и тому же.


Наряду с японскими и китайскими покупателями на рынке были также высокие американские солдаты со штыками на винтовках. Страх пронзил Дзиро, когда он увидел их. Были ли они там для того, чтобы усилить контроль за ценами или, что еще хуже, конфисковать рыбу, которую такахаши с таким трудом добывали? Будь они прокляты, если Джиро намеревался снова выйти на улицу на следующее утро. Он построил свою жизнь на краеугольном камне тяжелой работы, но тяжелой работы с ожиданием справедливой оплаты за нее. Если он не получил свою награду, какой смысл выходить в море?


Но солдаты всего лишь поддерживали порядок. Им тоже нужно было поддерживать порядок, потому что покупатели набрасывались на Дзиро, Хироши и Кензо, как голодные волки. Они отчаянно торговались друг с другом. К тому времени, когда они закончились, у Джиро в кармане было в три раза больше денег, чем он представлял в своих самых заветных мечтах.


У него было так много денег, что он испытывал искушение не брать домой немного особенно вкусного ахи для Рэйко. Но мысли о том, что сказала бы его жена, если бы он этого не сделал, было достаточно, чтобы победить даже жадность. “Мы будем богаты!” - сказал он своим сыновьям. “Богаты, говорю вам!” Он мог подумать о деньгах, которые он заработал, если бы не немного дополнительных денег, которые были бы у него в кармане, если бы он продал оставшийся тунец.


Затем Хироши испортил даже это, сказав: “Нет, мы не будем. Покупатели просто взвинтят цену, которую они назначают. Все взвинчивают цены, которые он назначает. Посмотри на это.” Он указал на витрину продуктового магазина haole, мимо которого они проходили. Они с Кензо оба бегло читали по-английски, чего не умел Дзиро. “Мука вдвое дешевле, чем была, когда началась война. Рис тот же. Лука вдвое больше. И посмотрите на апельсины - доллар тридцать пять за дюжину! Это в два с половиной раза больше, чем было раньше, изи ”.


Часть ликования Джиро испарилась. Затем оно вернулось, или часть его вернулась. “Да, цены выросли, но то, что мне заплатили, выросло еще больше”.


“Сколько ты выложил за дизельное топливо?” Спросил Кензо.


Дзиро нахмурился. “Старик Окано - грабитель с большой дороги”, - сказал он. Но на этот раз его ликование не вернулось. Он знал, что лучшей цены ни у кого другого, будь то японец, китаец или хаоле, он не смог бы получить. Цены на дизельное топливо взлетали до небес. Армии требовалось много топлива, и, как сказали его сыновья, с материка больше ничего не поступало. А бензин дорожал даже быстрее, чем дизельное топливо. Что означало…


“Ладно, мы не разбогатеем”, - сказал Джиро. Он был расстроен меньше, чем мог бы быть. Он все равно не знал бы, что делать богатому человеку.


Кензо спросил: “Что происходит, когда кончается топливо? Можем ли мы снять двигатель с сампана и установить мачту? Мы с Хироши ничего не смыслим в управлении парусом”.


“Я делал это, когда был молод”, - сказал Джиро. “Думаю, я все еще могу справиться. Я бы хотел, чтобы кто-то, кто действительно знает, что он делает, следил за оснасткой, я полагаю ”. Он сунул руку в карман. Что-то подобное стоило бы недешево. Его воображаемое богатство, казалось, утекало даже быстрее, чем он его получал.


НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ Рождества Джо Крозетти явился в отборочную комиссию военно-морской авиации Сан-Франциско. Председателем комиссии был крупный светловолосый швед по имени Лундквист. Он посмотрел на документы Джо и улыбнулся. “Вы какой-нибудь родственник Фрэнки Крозетти, молодой человек?” спросил он.


Джо тоже улыбнулся, как бы смирившись. Если бы он получал десять центов за каждый раз, когда кто-то спрашивал его, не связан ли он с шорт-стопом ’Янкиз", он, возможно, зарабатывал бы больше бабла, чем Фрэнки. “Нет, сэр, насколько мне известно, нет”, - ответил он. “О, возможно, существует какая-то связь между его семьей и моей на родине, но этого никто не может доказать”.


“Ладно. Так или иначе, не имеет значения”, - сказал Лундквист. “Я просто подумал, вот и все. Сколько тебе лет, сынок?”


“Мне девятнадцать, мистер Лундквист”. Крозетти знал, что выглядит моложе. Ему было пять футов семь дюймов, и он был худощав, с узким, смуглым лицом и густой копной вьющихся черных волос. У него действительно были пятичасовые тени, которые появлялись в три, но сейчас было пять минут десятого утра; он подошел к доске, как только она открылась, и побрился всего за пару часов до этого.


“Ты закончил среднюю школу...?”


“Полтора года назад, сэр. Мой диплом вместе с моими бумагами”.


“Хорошо. И что ты сейчас делаешь?”


“Я механик в гараже Скальци, сэр”, - ответил Джо. “Мой старик - рыбак. Иногда по выходным я выхожу с ним куда-нибудь. Раньше я занимался этим каждое лето и рождественские каникулы, пока не получил эту работу ”.


“Так ты знаешь, как ориентироваться в воде, не так ли?”


“Может быть, немного. Я неплохой моряк, но я не моряк, понимаешь, что я имею в виду?”


Лундквист и остальные члены правления переглянулись. Джо попытался понять, что это значит, но не смог. Председатель спросил: “Когда вы учились в средней школе, вы занимались каким-нибудь спортом?”


“Да, сэр”, - ответил Джо. “Я играл на второй базе в бейсбольной команде и был резервным защитником в баскетбольной команде”.


“Никакого футбола?”


Джо покачал головой. “Мне нравится играть в касание в парке, но я не очень большой парень”. Это было мягко сказано. “Я не молился о том, чтобы попасть в команду. Почему ты хочешь это знать?”


“Командная работа”, - сказал ему Лундквист. “Баскетбол хорош, футбол еще лучше. Бейсбол демонстрирует координацию, но меньше других”.


Один из других мужчин высказался: “Второму и коротышке это нужно больше, чем на других позициях. Они должны работать вместе, если собираются вести двойную игру”. Его жилистое телосложение наводило на мысль, что в свое время он, возможно, был полузащитником средней линии. Так это или нет, но он был абсолютно прав, и Джо кивнул. Он и Дэнни Фитцпатрик, его шорт-стоп, бесконечно отбивали мячи на грунте и отрабатывали двойные приемы 6-4-3 и 4-6-3, пока каждый во сне не понял, что собирается делать другой.


Лундквист нацарапал записку. Он спросил: “У вас есть какой-нибудь опыт полетов?”


“Нет, сэр”, - признался Джо, гадая, сколько неприятностей доставит ему это признание. Опять же, он не мог сказать, о чем думал Лундквист. У этого человека была одна из самых убитых сковородок, которые Джо когда-либо видел; он бы не захотел играть против него в покер.


“Но вы водите машину так же хорошо, как работаете на ней?” Лундквист настаивал.


“О, да, сэр”, - сказал Джо. “Я получил лицензию с шестнадцати лет”.


“Были какие-нибудь несчастные случаи?”


“Нет, сэр”.


“Билеты?”


“Только один”. Джо подумал о том, чтобы солгать, но они могли проверить. Штраф мог и не оправдать его. Если они уличат его во лжи, он решил, что это все, что она написала.


Председатель отборочной комиссии порылся в своей папке. “Я вижу, ваши рекомендательные письма на месте”. Он просмотрел каждое из них по очереди. “Ваш босс и два ваших школьных тренера. Они тебя довольно хорошо знают?”


“Если они этого не сделают, никто не сделает”. Джо подумал, не следовало ли ему попытаться получить письма от важных людей - может быть, судей или политиков. Единственная проблема была в том, что он не знал никого подобного. Я обычный Джо, подумал он и слегка усмехнулся.


“Еще один вопрос”, - сказал Лундквист. “Почему вы хотите это сделать?”


“Почему? Сэр, на следующий день после того, как японцы напали на Перл-Харбор, мой старик попытался вступить в армию. Он хотел нанести ответный удар, и я тоже. Они не взяли бы его - ему сорок пять, и у него больная спина и больное плечо. Но я так гордился им, что даже не могу вам передать. И то, что он сделал, заставило меня задуматься. Если мы собираемся нанести японцам ответный удар, кто пострадает первым? Пилоты, вылетающие с авианосцев, как мне кажется. Так что это то, чем я хочу заниматься ”.


Мужчина, который выглядел так, словно играл вторым или младшим, заметил: “У парня есть голова на плечах”. Это заставило Джо почувствовать себя ростом около десяти футов. Он пытался не быть глупее, чем мог, но у него не было больших мозгов. Если они хотели, чтобы на их истребителях летали парни с высокими лбами и в очках с толстыми стеклами, ему не повезло.


“Почему бы тебе не выйти на улицу?” Сказал ему Лундквист. “Нам нужно немного поговорить о тебе за твоей спиной”. Джо сделал двойной вывод, когда услышал это. Лундквист был классным клиентом, но, возможно, в глубине души он был в порядке.


Джо мог слышать, как они там бормотали о нем. Если бы он приложил ухо к двери, он мог бы разобрать, о чем они говорили. Он этого не делал. Это было что-то еще, где, будучи пойманным, он угодил бы в горячую воду. Не делать этого оказалось умно. Десять секунд спустя двое парней в матросских костюмах завернули за угол и прошли мимо него. Они обратили на него внимания не больше, чем если бы он был частью линолеума. Но если бы он прислонился к двери, это была бы совсем другая история.


Он хотел сигарету, но не вытащил пачку "Лаки" из кармана. Он не хотел, чтобы у него во рту был окурок, когда его позовут обратно, и ему просто повезло бы пройти половину дыма, когда дверь откроется.


Опять же, это оказалось правильным ходом, потому что через пару минут дверь действительно открылась. “Заходи, сынок”, - сказал Лундквист. “Присаживайтесь”. Как обычно, по его лицу нельзя было догадаться, о чем он думал. Возможно, он собирался дать Джо то, что тот хотел, или арестовать его и отправить в Алькатрас.


Молчание затягивалось. Джо жаждал этой сигареты больше, чем когда-либо. Это успокоило бы его нервы, замедлило бешено колотящееся сердце. Наконец он больше не мог этого выносить и спросил: “Ну?”


“Что ж, мы собираемся назначить вам встречу с офицерами-психологами”, - сказал Лундквист. “Если они не скажут, что у тебя прискорбная склонность выращивать ежей в своей шляпе, мы посмотрим, сможет ли военно-морской флот сделать из тебя летчика”.


“Спасибо, сэр!” Слова показались Джо холодными и бесполезными. Что он действительно хотел сделать, так это повернуть пружины.


“Никаких обещаний, имейте в виду, но вы выглядите не так уж плохо”, - сказал Лундквист.


Мужчина, который выглядел как полузащитник средней линии, добавил: “У вас были все документы в порядке, когда вы пришли в первый раз. Это хороший знак прямо здесь - вы были бы поражены, скольким людям приходится пробовать три раза, прежде чем они принесут нам все, что нам нужно. Никаких обещаний, нет, но я предполагаю, что у вас есть то, что нужно ”.


“Обратитесь к старшине у двери”, - сказал Лундквист. “Запишитесь на прием к психологу сразу после первого числа года. Удачи вам”.


Джо еще раз поблагодарил его и покинул конференц-зал. Казалось, его ноги едва касаются земли. Он мог бы летать даже без истребителя под собой. Старшина, у которого был впечатляющий набор отметин за выслугу лет на рукаве, назначил встречу для тестирования. То, что Джо прошел отборочную комиссию, на него не произвело впечатления. Судя по всему, его ничто не впечатлило.


Выйдя на улицу, Джо наполовину ожидал, что люди будут пялиться на него, показывать пальцем и говорить: Вот парень, который собирается снять медали Тодзио с его груди. Они, конечно, этого не сделали. Для них то, чего он достиг, не было заметно. Седовласый мужчина на углу улицы, который носил шлем и нарукавную повязку с надписью CD-Civil Defense, явно был частью войны. Джо таким не был.


На том же углу парнишка в коротких штанишках продавал "Экзаменатор". “Опять высадки японцев на Филиппинах!” - вопил он снова и снова. “Прочти все об этом!” Джо дал ему пятицентовик и взял газету.


Он читал "Экзаменатор", возвращаясь в гараж, где работал. Множество людей уткнулось носом в газеты, гораздо больше, чем читали на ходу до начала войны. Время от времени они натыкались друг на друга, бормотали извинения и продолжали читать на ходу.


Не многие новости были хорошими. Военно-морской флот устанавливал мины за пределами гаваней на Восточном побережье, пытаясь удержать немецкие подводные лодки подальше. Конгрессмены были возмущены тем, что правила отключения электроэнергии были недостаточно строгими и игнорировались. Нацисты и красные заявляли о победах в России.


Болеть за русских было забавно. Старик Джо восхищался Муссолини до того, как слишком сдружился с Гитлером, и терпеть не мог Сталина. Но США и Советский Союз теперь были на одной стороне, нравится вам это или нет.


“Как все прошло, Джо?” - спросил его босс, когда он вошел.


“По-моему, неплохо, мистер Скальци”, - ответил Джо. Семья Доминика Скальци и Кросетти происходили из одной деревни к югу от Неаполя. Это была не единственная причина, по которой Джо получил там работу, но это точно не повредило. Он продолжил: “Еще раз спасибо за твое письмо. У меня были все мои утки подряд, и им это действительно понравилось ”.


“Молодец, парень. Это хорошо”. Скальци закурил "Кэмел". Джо не мог понять, как он их выкурил; они были достаточно крепкими, чтобы у тебя на груди выросли волосы. Владелец гаража был невысоким, круглым мужчиной с седеющими усами. Он выпустил колечко дыма, затем выдохнул остаток затяжки серо-голубым облаком. “Я должен был сказать им, что ты паршивый ни на что не годный человек. Тогда они бы тебя не взяли, и ты мог бы еще немного поработать на меня”.


“Вероятно, не так уж много”, - сказал Джо. “Если я не стану летчиком военно-морского флота, меня довольно скоро заберут по призыву”.


“Я сказал немного дольше”. Доминик Скальци был аккуратным человеком, что хорошо для механика. Он указал большим пальцем на маленькую уборную сбоку от рабочей зоны. “Иди и переоденься в свой комбинезон. Пока ты здесь, я собираюсь немного потренировать тебя. Посмотри, сможешь ли ты вычистить навоз из карбюратора мистера Яблонски, ладно? Он ссыт и стонет по этому поводу уже несколько недель ”.


“Я попробую”, - сказал Джо. “Если хочешь знать, что я думаю, я думаю, что карбюратор в "Плимуте" 38-го года выпуска - это кусок дерьма”.


“Мне наплевать, что ты думаешь. Я просто хочу, чтобы ты убрал этого сукина сына”. Форма Скальци была почти темно-синего цвета, но на ней был только Дом с машинной вышивкой над левым нагрудным карманом. Форма Джо была точно такой же, за исключением имени.


Он поспешно схватил свою собственную сигарету, пока переодевался из куртки и брюк в колючий джинсовый комбинезон. Прежде чем выйти, он спустил окурок в унитаз. Он рассчитывал залить карбюратор бензином, прежде чем приступить к его ремонту. Бензин и сигареты не сочетались.


Как только он пропитал все бензином, он занялся клапанами и пружинами и убедился, что никакие отложения не могут помешать их функционированию. Затем он снова собрал карбюратор. Его руки знали, что делать, почти без сознательной мысли с его стороны. Он вернул карбюратор в двигатель прежде, чем действительно понял, что задумал.


Ключ был в замке зажигания. Он завел "Плимут", прислушался и кивнул самому себе. Машина звучала чертовски лучше, чем тогда, когда ее привез старик Яблонски. Он помахал своему боссу. Подошел Скальци, вытирая жирные руки о тряпку. Он тоже выслушал и показал Джо поднятый большой палец. Джо ухмыльнулся. День превращался в чертовски хороший.


КАПРАЛУ ТАКЕО СИМИДЗУ гораздо больше нравилось, как идут дела в наши дни, чем неделей ранее. Атака в западных горах заставила американцев отступить, спасая свои жизни. Они все еще не выстроили линию, соответствующую той, которую они держали перед казармами Шофилд и Вахиава. Если немного повезет, они не смогут этого сделать.


Однако они не сдались. Пулемет янки впереди изрыгал смерть через поле с ананасами. Симидзу скорчился в окопе. Рано или поздно граната или минометная мина прикончили бы пулеметный расчет. Тогда он снова пошел бы в наступление. Или, если бы один из его офицеров отдал приказ, он пошел бы в наступление раньше. И если пулемет вышибет ему мозги или отрубит ноги из-под него ... В таком случае, нравится это или нет, один из головорезов в его отделении получит звезду на каждый из своих красно-золотых петлиц на воротнике.


Тем временем… Тем временем Симидзу прикурил сигарету из пачки, которую он взял у мертвого американца. Табак был удивительно мягким. Как ни посмотри, американцы живут лучше нас, подумал он. Он зарабатывал двадцать иен - около четырех долларов шестидесяти центов - в месяц. Ему было интересно, сколько платят американскому капралу. Более того, или он ошибся в своем предположении.


Он осторожно высунул голову, чтобы осмотреться. Он увидел, где стоял пулемет: на обложенной мешками с песком позиции за ручьем. Кто бы его ни установил, он знал, что делал. Если бы под рукой не было минометов, он не представлял, как кто-то мог бы вывести его из строя. Артиллеристы забросали бы человека гранатами прежде, чем он подошел бы достаточно близко, чтобы бросить их.


Он поспешно пригнулся. Он не собирался приказывать кому-либо идти вперед и рисковать своей жизнью. Лейтенант Йонехара сделал это, и что это ему дало? Ничего, кроме скорбящей семьи, вернувшейся домой.


Конечно, полковник Фудзикава или какой-нибудь другой офицер мог приказать солдатам наступать, и им пришлось бы уйти. Что случилось бы с ними потом? Это было в руках кармы. Во всяком случае, так сказал себе Симидзу.


“Сюда! Вперед! Здесь чисто!” Крик раздался на японском, впереди и справа. И это был не просто японский. Это был хиросимский диалект - из родной части страны Симидзу - и к тому же старомодный хиросимский диалект. Это звучало так, как будто кто-то, кто никогда не выезжал с фермы на задворках запределья, пока его не забрала армия. Симидзу мог бы подумать, что в наши дни так разговаривают только старые бабушки.


Но если бы был путь вперед… Он выскочил из своей норы, крича: “Вперед, ребята! Давайте снова отбросим янки назад!”


Он был не единственным, кто появился. Довольно много солдат услышали этот крик. Все они вскочили и побежали вперед и вправо. И американский пулемет и находившиеся поблизости стрелки безжалостно уничтожали их. Симидзу научился кое-чему получше, чем долго оставаться на ногах под таким огнем. Он распластался и, все еще лежа на животе, начал выкапывать себе новую ямку в земле.


Среди криков раненых кто-то крикнул: “Закеннайо! ” - едкая, универсальная непристойность - и затем продолжил: “Должно быть, один из этих гавайских японцев!”


Симидзу копал сильнее. Он пробормотал: “Закеннайо! ”тоже. Перед отъездом ему сказали, что на Гавайях больше людей японской крови, чем в любой другой группе. Судя по тому, что он видел, это, скорее всего, было правдой. Большинство из них тоже имели корни вокруг Хиросимы. Вот почему Пятая дивизия, которая привлекла свои силы из этого региона, сейчас находилась на Оаху. И они сказали ему, что японцы с Гавайев были бы рады увидеть, как эти острова попадают под Восходящее солнце.


Это ... было не так очевидно. Некоторые пожилые мужчины и женщины, казалось, были рады видеть японцев. Многие молодые, те, что родились здесь, казались совсем не такими. Из-за этого парня только что застрелили нескольких солдат. Если он попадет к нам в руки... - с тоской подумал Симидзу.


Он снова выругался, забрасывая себя грязью. Американцы и проклятые гавайские японцы обманули его. Он сжимал инструмент для рытья траншей так, что побелели костяшки пальцев. Конечно, этот ублюдок говорил так, словно явился с обратной стороны Луны. У большинства здешних японцев был старомодный акцент. Они или их предки изначально были крестьянами, и язык здесь не изменился со временем, как в Японии.


Он только что получил окоп наполовину такой же хороший, как тот, который он оставил позади, когда минометные бомбы действительно начали свистеть вокруг американского пулемета. Эти очереди казались ему приятными - но не настолько, чтобы заставить его высунуть голову из своего окопа. Если бы он это сделал, янки, скорее всего, снесли бы ему крышу.


“Ты их получил. Это безопасно. Давай!” Соблазнительный японский голос раздался впереди него. На этот раз он сидел крепко. Что могли они сделать с этим парнем, если бы поймали его? С ним было бы даже веселее играть, чем с обычным пленником.


Солдаты кричали: “Лежать! Лежать! Это уловка!” Но Симидзу услышал бегущие по полю ноги. Он также услышал, как ожил пулемет, заикаясь. Последовали проклятия и вопли. Так же как и глухие удары тел, падающих на землю. Симидзу добавил к этому грохоту свои собственные проклятия. Теперь он ругал своих людей по меньшей мере так же яростно, как и американцев. Если этот голос одурачил их один раз - что ж, они этого не ожидали. Но если он одурачил их дважды…


“Лежать, бака яро! ” - заорал он. Они были тупыми засранцами, почти настолько тупыми, чтобы заслужить пулю.


Вокруг пулеметного гнезда упало еще больше минометных снарядов. “Вы ни в черта не можете попасть!” - издевался этот лживый японский голос. Возможно, исходя из принципа, что все, что там говорилось, было полной чушью, минометы действительно вывели из строя американский пулемет. Возможно - но капрал Симидзу не высунул голову, чтобы выяснить это.


Он также не слышал никаких признаков того, что люди вокруг него пытались продвинуться. Он вздохнул с облегчением. Некоторые из них, в конце концов, могли научиться. Те, кто не смог, поплатились за свою глупость.


Через некоторое время пулемет снова заработал, на этот раз посылая поток пуль влево. Когда другой пулемет ответил на огонь, Симидзу выглянул из своей норы. Танк с грохотом мчался через ананасовое поле прямо на американский пулемет. Его носовой стрелок стрелял в ответ по янки. Вражеские пули со звоном отскакивали от его брони, время от времени высекая искры, но не причиняя вреда.


Фыркающий механический монстр остановился. Взревела пушка в башне. Снаряд разорвался прямо перед мешками с песком, прикрывавшими американское орудие. Вражеские солдаты были храбры. Они продолжали стрелять по танку. Это не принесло им никакой пользы. Снова заговорила пушка. Полетели мешки с песком. Пулемет продолжал стрелять даже после этого, но недолго. Носовые и башенные пулеметы танка теперь прицеливались в американцев.


Капрал Симидзу выскочил из своего нового окопа. “Вперед!” - крикнул он. “Двигайтесь быстрее! Может быть, нам удастся поймать этого гавайского японца и воздать ему по заслугам!” Если что-то и заставит мужчин вылезти из своих нор и продвинуться вперед, то это должно сработать.


И это произошло. Они переправились через ручей и миновали разрушенное пулеметное гнездо. Не так уж много стрелков поддержали пулеметчиков. Японские солдаты продвинулись на несколько сотен метров, прежде чем вражеский огонь вынудил их лечь в грязь и снова окопаться. Симидзу гордился проявленным ими упорством. Но человек, который обманул их, ушел. Он не знал, как ему повезло - или, может быть, знал.


КАК И у БОЛЬШИНСТВА ДЕВЯТНАДЦАТИЛЕТНИХ подростков в Гонолулу, у Кензо Такахаси были друзья-японцы, друзья-хаоле, друзья-китайцы, друзья-филиппинцы и друзья, у которых было всего понемногу. В школе все были вместе со всеми остальными. У многих детей были родители, которые хотели, чтобы их друзья были только из их собственной группы. Но на Гавайях все было не так - вот почему так много детей имели всего понемногу.


Со своими друзьями, которые не были японцами (и даже, большую часть времени, с теми, кто ими были), Кензо был просто Кеном. Это его вполне устраивало; Кен был хорошим американским именем, и он был американцем не меньше, чем японцем. Когда он ел со своими родителями, он использовал хаши, чтобы запекать рис и сырую рыбу. Когда он был не с родителями, он, скорее всего, заказывал жареную курицу или спагетти с фрикадельками. Они ему нравились больше. Хироши тоже.


Однако после нападения на Перл-Харбор… Внезапно его друзья из хаоле больше не захотели его знать. Дело было не только в том, что он проводил большую часть своего времени на Осима Мару. Он был... он никогда в жизни так усердно не работал, но дело было не в этом.


Возвращаясь домой из бассейна Кево, он иногда встречал людей, с которыми четыре года сидел на уроках математики, английского языка, истории и естественных наук. Он видел их ... и, если они были белыми, они притворялись, что не видят его. Иногда они даже отворачивались, чтобы он не мог упустить суть. Это резало как ножом.


И он знал, что эти хаоле и их родственники выстраивались в очередь, чтобы купить рыбу, которую он, его отец и брат привозили. Они были совсем не против этого. О, нет, особенно когда рыба, которую привозили с сампанов, была единственным свежим продуктом, поступавшим в Гонолулу в эти дни.


Что действительно ранило, так это то, что Элси Сандберг вела себя так, как будто никогда в жизни его не видела. Благодаря чудесам рассадки в алфавитном порядке, практически на всех занятиях, которые они посещали вместе, его парта была прямо за ее. Алфавит мог сыграть с ним много худших шуток: Элси была голубоглазой блондинкой с пышными формами, болельщицей футбольной команды. Она получала лучшие оценки по английскому и истории; он был сильнее в естественных науках и математике. Они потратили много времени, тренируя друг друга. Они вместе сходили в несколько фильмов, держась за руки. Он поцеловал ее однажды. Он думал пригласить ее на выпускной, но к тому времени, как он набрался смелости сделать это, звездный полузащитник опередил его. В ее голосе звучало искреннее сожаление, когда она сказала ему "нет".


И теперь… теперь он был для нее всего лишь паршивым японцем. От этого ему хотелось плакать или же выйти и пнуть что-нибудь или кого-нибудь.


“Это неправильно, черт возьми”, - бушевал он Хироши позже тем вечером. “Я такой же американец, как и она”. Единственным преимуществом родителей, которые никогда не учили английский, было то, что они с братом могли пользоваться им, не опасаясь подслушивания.


Его брат устроил небольшую постановку с зажиганием сигареты. Только после долгой задумчивой затяжки он ответил: “Да, это тяжело. Со мной тоже случалось что-то из того же дерьма”.


“Тяжело? Это все, что ты можешь сказать? Какой смысл пытаться быть американцем, если вонючие хаолы тебе не позволяют?” Он указал на пачку "Честерфилда". “Дай мне одну из них”.


Хироши так и сделал и наклонился поближе, чтобы дать ему прикурить. После того, как они оба закурили, Хироши сказал: “Ну, а какой еще у тебя есть выбор? Ты хочешь встать и поболеть за Хирохито так, как это делает папа?”


“Иисус Христос, нет!” Воскликнул Кензо. “Это просто неловко”.


“В наши дни это хуже, чем позор”. Хироши понизил голос, хотя его родители и родители Кензо не могли понять. “Это чертовски близко к измене”.


“Да. Я знаю”, - тяжело сказал Кензо. “Но ты не можешь ему ничего сказать. Он не станет слушать”. Он втянул дым, затем выпустил его рваным облаком. Из-за затемнения и того, что радио почти все время не выходило в эфир, ночь была почти устрашающе тихой. Это позволило ему легко услышать раскаты грома на среднем расстоянии - за исключением того, что это был не гром. С течением дней грохот орудий становился все громче и громче, все ближе и ближе. “Что мы будем делать, если… наша сторона не победит?”


“Я не знаю”. Его брат курил свою сигарету до тех пор, пока окурок не стал слишком маленьким, чтобы держать его во рту. Некоторые люди даже использовали зубочистки или зажимы из кожи аллигатора, чтобы зажать крошечные окурки и выжать из них одну-две дополнительные затяжки. Табак не будет храниться вечно. Ничто в Гонолулу не будет храниться вечно. Если бы Гавайи пали, ничто не продлилось бы долго. Хироши затушил остатки "Честерфилда" и уставился на пепельницу. “Что мы можем"сделать? Постараемся не совать нос в чужие дела. Постарайся удержать папу от того, чтобы он надрывался, потому что он такой гордый ”.


“Хорошо, что сампан снова выходит в море”, - сказал Кензо. “Если папа в океане, он не может быть на улице. Кто-нибудь снес бы ради него его квартал”.


“А может, и нет, в зависимости от того, где он находится”, - сказал Хироши. “Пока он остается на стороне Эва на Нууану-авеню, у него все будет не так уж плохо”.


Кензо только хмыкнул. Это была полуправда. Пожилые японцы, такие как его отец, часто тянули за свою родную страну. Большинство молодых были такими же американцами, как Хироши и он сам. И никто из китайцев, корейцев и филиппинцев, которые помогали наводнять азиатский район Гонолулу, не имел никакого отношения к Японии. Это иногда приводило к дракам еще до Перл-Харбора. Теперь…


Где-то вдалеке снова прогремел гром, который не был громом. Кензо снова хмыкнул. “Что нам делать, если ... если японская армия войдет маршем в Гонолулу?” Вот. Он сказал это.


“Что мы можем сделать?” спросил его брат. Кензо пожал плечами. У него не было ответа. Он надеялся, что Хироши ответит.


САБУРО СИНДО СМОТРЕЛ на Гонолулу сверху вниз со своего "Зеро". Даже со своего роста он мог видеть грузовики оливково-серого цвета, проезжающие через город. Пришло время - по его мнению, это время давно прошло - преподать американцам урок. Он задавался вопросом, почему его начальство так долго сдерживалось. Он слышал, что в Гонолулу жило много японцев. Возможно, власть имущие не хотели причинять им вреда или надеялись, что смогут каким-то образом заставить американцев сдаться. Этого не произошло. Что касается лейтенанта Синдо, то лучший способ заставить кого-то сдаться - это пинать его по зубам, пока он не сдастся.


Гонолулу собирался получить по зубам.


Место было защищено. Клубы черного дыма от зенитных орудий уже покрывали небо вокруг истребителей, которые вел Синдо, и вокруг бомбардировщиков, пролетавших над ними. Зенитные орудия были помехой. Но это была всего лишь помеха. У американцев почти не осталось боевых самолетов. Вот что действительно имело значение.


Помахав крыльями остальным нулям, Синдо опустил нос своего истребителя и спикировал на город внизу. Другие самолеты последовали за ним. Эти оливково-серые грузовики - и легковые автомобили, и здания, мимо которых они проезжали, - увеличились с муравьиных размеров до игрушечных и стали настоящими. Теперь зенитный огонь был выше его самолетов. Он рассмеялся. Янки не смогли достаточно быстро опустить оружие, чтобы остаться с ним.


Словно пытаясь компенсировать это, огонь из стрелкового оружия достиг нулевых значений. Все пулеметы, винтовки и пистолеты на земле, казалось, сработали одновременно. Под Синдо сверкнули дульные вспышки и трассирующие пули. Как обычно, он их проигнорировал. Были шансы, что все это мимо него не пройдет. Никто не мог вести самолет на достаточной скорости; люди со стрелковым оружием стреляли за самолетами, в которые целились. И если, к несчастью, на этот раз у них ничего не получилось… Огонь с земли уже однажды повредил самолет Синдо. Могло быть и хуже. Но он ничего не мог с этим поделать, так или иначе.


Если уж на то пошло, ему пришлось научиться стрелять по наземным целям. Теперь у него это неплохо получалось. Он не знал, везла ли колонна грузовиков, направляющаяся на запад через центр города, людей, припасы или боеприпасы. Ему было все равно. Он выстрелил в любую сторону.


Из некоторых грузовиков вырвались языки пламени. Бензин, подумал он. Чем меньше у американцев было бензина, тем меньше пользы они могли извлечь из своих легковых автомобилей, грузовиков и танков. Он притормозил и сделал еще один заход. Пуля пробила фюзеляж "Зеро" примерно в метре позади того места, где он сидел. Уверен, как уверен, выпусти достаточно пуль в воздух, и некоторые попадут. Самолет продолжал летать. Этот не задел ничего важного.


Колонна грузовиков весело горела. Солдаты выбирались из некоторых машин. Некоторые из них стреляли в небо. Другие бежали в укрытие. Он расстрелял не только конвой, но и столько машин на улице, сколько смог. Теперь он не просто стремился помешать движению военных, хотя и хотел это сделать. Его приказами было заставить Гонолулу выть. Чем громче выл город, тем больше вероятность, что американское командование поднимет белый флаг.


Когда лейтенант Синдо подъехал, ускорение и презрительная усмешка обнажили его губы. Японским офицерам было бы наплевать на то, как громко выли гражданские. Они сражались бы до последнего человека, каковы бы ни были шансы. Но американцы были мягкими, декадентскими, женоподобными. Они позволяли посторонним факторам, таким как гражданские лица, влиять даже на такие важные вещи, как война. Что ж, они заплатят за это.


Синдо автоматически проверил шесть. Пилот, который не делал этого постоянно, пожалел бы об этом. Даже при том, что он не думал, что американцы смогут поднять в воздух еще какие-либо истребители, привычка была нерушима.


Один из его Нулей вышел из строя. В небо поднялся огненный шар и столб черного дыма. Здание, в которое он попал, тоже начало гореть. Даже будучи мертвым, пилот нанес урон. Синдо кивнул, отдавая честь его мужеству. Дух умершего отправится в Ясукуни-дзиндзя - святилище установления мира в Империи - на холме Кудан в Токио.


Накадзима и Айти, которые летали с истребителями, теперь бомбили город. То, что мог сделать гражданский террор, он сделает. Синдо надеялся, что это заставит американцев сдаться. Он был экономным воином. Он не верил в то, что нужно тратить на цели больше, чем необходимо.


Синдо обратился к своим коллегам-пилотам истребителей на круге всех самолетов: “Миссия выполнена. Теперь мы возвращаемся на авианосцы”. В основном они больше не садились на палубы авианосцев; тем не менее, безопасность сохранялась.


Оаху был таким маленьким, что по сравнению с ним война казалась картиной в миниатюре. Даже взлетно-посадочная полоса Халейва на северном побережье острова находилась менее чем в десяти минутах полета от Гонолулу. Фронт находился не так уж далеко к северу от местной столицы и Перл-Харбора. Разрыв между хребтами Вайанае и Кулау увеличивался с севера на юг, что означало, что американцам приходилось удерживать более длинную линию и растягиваться по мере отступления. Японские солдаты, возможно, были лучшими в мире в использовании слабых мест в обороне противника. У других армий было больше тяжелой техники, да. Если бы японские пилоты не имели полного контроля над воздухом и не разбили много американской тяжелой техники до того, как она вступила в бой, это был бы гораздо более тяжелый бой. Но никто не мог сравниться с японцами в проникновении.


Снаряды рвались на дорогах к северу от фронта и вблизи них. Вполне разумно, что американцы пытались лишить японцев возможности их использовать. Янки сражались достаточно хорошо и с немалым мужеством после первых нанесенных им сокрушительных ударов. Но этого было достаточно, чтобы похоронить их в глубокой-преглубокой яме.


Вот и Халейва. У нее было преимущество в том, что она находилась вне досягаемости большинства американских артиллерийских орудий. Японцы все еще не могли использовать Уилер-Филд. Даже американские минометы могли долететь до взлетно-посадочных полос к югу от казарм Шофилда. Но чем больше самолетов, топлива и оборудования военно-морской флот переправит с авианосцев на сушу, тем скорее некоторые из драгоценных больших кораблей можно будет использовать для других целей.


Снизился ноль для плавной посадки. Не в первый раз Синдо подумал, насколько легкой была посадка на обычную взлетно-посадочную полосу по сравнению с посадкой на авианосец. Он вышел из истребителя и спрыгнул вниз. Люди из наземного экипажа в комбинезонах цвета хаки втащили его "Зеро" на облицовку. Один за другим вошли истребители, которые следовали за ним в Гонолулу. Он считал их, кивая, когда шасси последнего самолета подняли пыль. Он потерял одного, но не больше.


Он пошел в командную палатку. Командиры Генда и Фучида сидели перед карточным столом, вероятно, украденным из дома Халейва. Карта, которую они изучали, также должна была быть местной, поскольку она была напечатана на английском языке. Она была больше и детальнее, чем любая карта Оаху на японском языке, которую видел Синдо. Он указал. “Где ты это взял?”


Минору Генда поднял глаза, на его лице играла наполовину озорная, наполовину озадаченная улыбка. “Со станции технического обслуживания”, - ответил он. “Они их раздают”.


“Бако яро”, - сказал Синдо, думая, что нужно быть тупым придурком, чтобы отдать что-то столь стратегически ценное.


“Как все прошло?” Спросил Генда.


“По большей части рутина”, - ответил Синдо. Будучи флегматичным человеком, он описал налеты на Перл-Харбор в день открытия примерно так же. Он продолжал: “Мы потеряли один истребитель; я видел, как он упал. Я не знаю, сбила ли зенитка кого-нибудь из бомбардировщиков. И как все выглядит на вашей модной новой карте?”


“Они отправляют все больше и больше моряков из Перл-Харбора сражаться в их рядах в качестве пехотинцев - пытаясь извлечь из них хоть какую-то пользу”, - сказал Мицуо Фучида. “Вы можете дать человеку винтовку, но это не превратит его в солдата”.


“Hai. Хонто” Синдо наклонился ближе к карте. Английский для него ничего не значил, но он знал топографию Оаху, а его начальство уже начало наносить разметку на карту по-японски. “Каков наш следующий шаг? Еще один налет на Гонолулу, или какая-то часть фронта нуждается в особом смягчении ...?”


Родители ОСКАРА ВАН ДЕР Кирка воспитали его в вежливости, несмотря ни на что. Он не обращал внимания на многое из того, чему они его учили, особенно на то, что они пытались вбить домой кувалдой. Но быть - и оставаться - вежливым было частью того, кем они были, и они сделали это частью того, кем был он. Большую часть времени это не имело значения. Во всяком случае, чаще всего это было преимуществом, чем нет.


Это помешало ему со Сьюзи Хиггинс.


Он быстро понял, почему она развелась. Ему было трудно прожить с ней даже несколько дней, и он был намного более покладистым, чем большинство парней. Что его озадачивало, так это то, как она вообще вышла замуж. О, она была милой, и с ней было весело в постели, но многие девушки были милыми и веселыми в постели. Кто знал это лучше, чем бродяга с пляжа Вайкики?


Она также была сама улыбка и счастье - до тех пор, пока ты делал именно то, что она хотела. Когда ты этого не делал, ты вскоре обнаруживал, что внутри она была твердой и шершавой, как стальной напильник. Разве парень, с которым она ненадолго была замужем, не понял этого до того, как она повела его к алтарю и заставила сказать "Да"?


Очевидно, нет, бедный ублюдок.


Она быстро потеряла интерес к серфингу, хотя могла бы быть хороша в этом. “Почему ты хочешь ездить туда каждый божий день?” - требовательно спросила она. “Тебе не скучно?”


Он уставился на нее так, как будто она предложила наскучить сексом. “Боже милостивый, нет”, - сказал он. “Кроме того, некоторые люди, застрявшие в отелях, все еще хотят уроков. Как еще я могу заработать хоть какие-то деньги?”


Сьюзи послала ему подозрительный взгляд. “Ты просто хочешь познакомиться с какой-нибудь девушкой, которая тебя бросит”, - заныла она.


“У меня есть девушка”, - сказал он. “Разве нет?”


“Ты, черт возьми, этого не сделаешь, если не будешь уделять мне больше внимания”, - сказала Сьюзи.


“Ты пойдешь со мной”, - предложил Оскар - разумно, как ему показалось.


“Ты ходишь со мной по магазинам”, - сказала Сьюзи.


Это было неразумно, по крайней мере, для него. “Японцы взорвали половину магазинов, и как вы собираетесь доставить все, что покупаете, обратно на материк?” Оаху падет. Он мог видеть это, даже если Сьюзи не могла.


Она начала плакать, что привело его в замешательство - ему никогда не приходилось беспокоиться об этом с бездомными котятами. “Черт бы тебя побрал”, - выдавила она. “Тебя ничего не волнует, не так ли? Тебя даже не волновало, что вчера был Новый год”.


“Это было?” Оскар знал, когда было Рождество. Чтобы отпраздновать, он купил немного тунца у японского рыбака, чтобы они со Сьюзи могли приготовить рождественский ужин, приготовленный не из консервов. Он был неважным поваром, но мог приготовить стейки из тунца. Пока Сьюзи не приехала на Гавайи, она никогда и в глаза не видела свежего тунца. Вспоминая, когда был ужин с тунцом, Оскару пришлось сосчитать на пальцах, чтобы понять, что вчера действительно было первое января. Немного застенчиво он сказал: “Что ж, счастливого 1942 года”.


“Да, конечно”, - с горечью сказала Сьюзи. “Молю Бога, чтобы я никогда сюда не приезжала. Японцы собираются...” Она не сказала, что японцы собираются делать. Вместо этого она снова расплакалась. Может быть, она могла видеть надпись на стене. Она не была тупой, просто испорченной, как картофельный салат трехдневной давности.


Оскар понял, что должен что-то сделать, даже если он не был до конца уверен, что именно. Он попытался погладить ее по волосам, как это делали в фильмах, когда девушка начинала плакать. Сьюзи повернулась и огрызнулась. На самом деле она не укусила, но только потому, что он отдернул руку в чертовски спешке.


“Какое тебе дело? Почему тебя это волнует?” - требовательно спросила она. “Пока ты можешь кататься на своей вонючей доске для серфинга, ну и что с того, что всем заправляют японцы?”


Он бросил на нее неприязненный взгляд, но не более чем неприязненный. Он был слишком добродушен, чтобы наслаждаться скандалами с криками, не говоря уже о том, чтобы ударить ее в челюсть. Он задавался вопросом, вбьет ли что-нибудь подобное немного здравого смысла в ее маленькую упрямую головку, но все, что он делал, это задавался вопросом.


Слезы лились сильнее, чем когда-либо. “Что мы собираемся делать?” - причитала она.


Что ты имеешь в виду под "мы", Кемо Сабе? подумал Оскар, который следил за Одиноким рейнджером по радио, пока не оказался на Гавайях - местные станции этого не передавали. Но это было несправедливо. Никто не наставлял на него пистолет, когда он пригласил Сьюзи сюда после того, как бомба разнесла ее комнату к чертям собачьим и уехала. О, у него были скрытые мотивы, но все же…


“Я позабочусь о тебе, как смогу”, - сказал он.


Презрение сверкнуло в ее голубых-преувеличенно голубых глазах. “Ты даже о себе не можешь позаботиться, Оскар”.


“О, да? Как ты это называешь?” Его волна охватила квартиру.


“Как мне это назвать?” Сьюзи говорила со смертельной точностью. “Не так уж много, вот как я это называю. Это не жизнь. Это просто ... дрейф. Существующий”.


Она была права, конечно. Оскар знал это. Это было частью того, что привлекло его на Гавайи в первую очередь. “Случается, что мне это нравится”, - мягко сказал он. И даже самый покладистый характер может выйти из-под контроля. Его голос повысился: “Если ты этого не сделаешь, милая, ты можешь просто, черт возьми, смотаться на шоссе”. Он указал на дверь.


Он более чем наполовину надеялся, что Сьюзи преодолеет это. Она этого не сделала. Она побледнела под своим загаром. “Куда бы я пошла? Что бы я сделала?”


Спуститесь на улицу отелей. Встаньте на углу. Покажите большую ногу. Меня не волнует, что японцы бомбят центр Гонолулу прямо в эту минуту - кто-нибудь заберет тебя вовремя. Но Оскар проглотил это вместо того, чтобы сказать. Может, у Сьюзи и были круглые каблуки - она не теряла времени даром, ложась с ним в постель, - но она не была профессионалкой.


Что Оскар действительно сказал, так это: “Ну, если ты хочешь продолжать оставаться здесь, попробуй вести себя соответственно, хорошо?”


“Хорошо”, - сказала она непривычно тихим голосом. Вдалеке - не так уж и далеко - грохотала артиллерия. Сьюзи невольно повернулась на звук. Затем, с явным усилием воли, она снова посмотрела на Оскара. “Что мы будем делать, если ... японцы победят?”


Нет, она не была такой тупой. Во всяком случае, она могла видеть то, что было у нее перед носом. “Я не знаю, детка”, - ответил Оскар. “Я думаю, это лучшее, что мы можем”.


“Они собираются, не так ли?”


“По-моему, действительно похоже на то”. Ему это нравилось не больше, чем ей. Впрочем, он не видел особого смысла лгать ей.


“Лучше бы я никогда сюда не приезжала!” Она говорила это раньше.


“Да, ну ...” Оскар пожал плечами. “Немного поздновато беспокоиться об этом сейчас, тебе не кажется?” Он и сам думал, что уже слишком поздно. Он не сказал ей об этом. Это только расстроило бы ее еще больше, и что мог кто-то из них с этим поделать? Ни черта, насколько он мог видеть.


ДЖИМ ПИТЕРСОН горел желанием ввязаться в драку. Он был настолько нетерпелив, что вызвался одним махом пройти путь от офицера военно-морского флота до колобка. Теперь он видел часть войны вблизи, и у него был только один вывод - он был не в своем чертовом уме.


Он притаился где-то в тростниковых полях к северу от Перл-Сити. Японский пулемет стучал слишком близко. Пули просвистели мимо него. Он приобрел инструмент для рытья траншей у тощего светловолосого капрала, которому он больше не понадобится. Он копал как одержимый. В воздушном бою у тебя было преимущество, если ты имел преимущество в высоте. Здесь, на земле, чем глубже твоя яма, тем лучше тебе было.


К тому времени, как я закончу, этот будет достаточно глубоким, чтобы похоронить меня в нем, подумал он. Затем он тихо выругался. Это было не так, как он хотел это выразить. Однако, чего бы он ни хотел, это могло оказаться правдой.


Половина людей, удерживавших эту часть линии, были моряками. У них было достаточно мужества. Как и у него, они жаждали нанести удар по врагу. Но они ничего не знали о том, как искать укрытие или поддерживать друг друга, или ... вообще ничего о том, как быть пехотинцем. Питерсон знал немного: только то, чему он научился, отступая с перевала Колеколе. Но то, чему он научился с тех пор, как японцы послали своих людей в армейский тыл, сделало его закаленным ветераном рядом с большинством этих парней.


Он тренировался, тренировался и тренировался управлять "Уайлдкэтом". Он знал, как это тяжело, насколько это сложно. Ему и в голову не приходило, что быть пехотинцем что-то особенно сложное. Теперь он знал лучше. Довольно многие из этих придурков превратились бы в довольно хороших пехотинцев, если бы прожили достаточно долго. Чертовски много из них было бы убито прежде, чем они узнали то, что им нужно было знать.


Влажный шлепающий звук означал, что пуля попала в цель где-то рядом. Вой, который издал раненый, означал, что пуля не убила его сразу. “Держись там, Энди!” - крикнул американец. “Я приведу тебя!” Он ломился вперед сквозь растущий сахарный тростник. Все, о чем он думал, это спасти своего приятеля. Ему никогда не приходило в голову спасать себя - либо это, либо, что более вероятно, он не имел ни малейшего представления, как это сделать.


“Пригнись!” Закричал Питерсон. “Пригнись, безмозглый болван!” Возможно, он сказал что-то посильнее, чем "дурак" ; впоследствии он этого не помнил. Что бы он ни сказал, это ни черта не дало. Японский пулеметчик, без сомнения, был гнусным, вонючим сукиным сыном. Но он не был дураком. Если американец был достаточно великодушен, чтобы предоставить ему идеальную мишень, он брал ее. Он выпустил быструю, аккуратную очередь - три или четыре патрона. Американец, который намеревался спасти Энди, разбился, не успев подойти к нему вплотную.


Он тоже не был мертв. Он начал звать свою мать. И другой храбрый, глупый парень поспешил, чтобы попытаться спасти обоих раненых мужчин. У него было не больше идей, как поступить, чем у первого потенциального героя, и в него тоже стреляли.


“О, ради всего святого!” Питерсон пробормотал себе под нос. Они могли обескровиться, новички шли вперед, и их прибивали до тех пор, пока у них не кончались новички или у японцев не кончались боеприпасы. Японцы не проявляли никаких признаков истощения.


Если хочешь, чтобы что-то было сделано правильно, сделай это сам, пронеслось в голове Питерсона. Он снова что-то пробормотал, на этот раз что-то сернистое. Все трое тех раненых кричали и стонали. Он не мог просто оставить их там. Они привлекли бы еще больше лохов к убийству этого японца. Либо это, либо он начнет расстреливать их ради забавы. Питерсон видел несколько образцов того, что японцы называли забавой, и слышал о большем. Он не пожелал бы их и бешеной собаке.


Прежде чем он смог спросить себя, какого черта он делает, он выбрался из своего окопа и пополз к раненым. Его живот скреб по земле, как у ящерицы. Он кое-чему научился, если не трем. Он жалел, что у него за спиной болтается винтовка. Но одна из вещей, которые он усвоил, заключалась в том, что он не мог позволить себе быть взятым живым. Если бы японцы хотели заполучить его, им пришлось бы заплатить за него - и он намеревался приберечь последнюю пулю для себя.


Он чуть не столкнулся носами с мангустом. Трудно сказать, кто из них был более удивлен и потрясен. Мангуст поспешил прочь. Это напомнило ему ласку: вся скользкая грация. Сердце колотилось, он полз дальше.


Удары в тростнике впереди исходили не от какого-нибудь мангуста. “Эй, там, наверху!” Прошипел Питерсон. “Кто пострадал сильнее всего?”


Один из мужчин просто продолжал звать свою мать. Другой, однако, сказал: “Возьмите Стива. Он получил пулю в грудь”. Это было дерзко: лежать там подстреленным и говорить, что кому-то другому было хуже, чем тебе.


Стив оказался тем, кто хотел свою мать. У Энди была ранена нога, у третьего парня раздроблена правая рука. “Ты можешь ползти”, - сказал ему Питерсон. “Следуй за мной обратно”.


“Я не хочу бросать Энди”, - процедил моряк сквозь стиснутые зубы - на левом рукаве рубашки цвета хаки у него была нарукавная повязка ВМС США. Он мало что мог сделать одной здоровой рукой, но Питерсон не стал тратить время на споры с ним. Он решил, что Стив купит его участок, если он потратит время впустую.


Отступать было в десять раз хуже, чем идти вперед. Ему пришлось тащить раненого за собой. Через некоторое время Стив перестал стонать. Питерсону захотелось, чтобы он начал все сначала. Он не хотел думать, что, возможно, тащит труп. И, что еще хуже, японский пулеметчик снова начал разбрасывать пули по сторонам. Они издавали негромкие звуки клип-клип-клип, когда перерезали тростник. Питерсон знал, какие звуки издаст один из них, если тот проткнет его насквозь. Он тоже знал, какие звуки будет издавать тогда.


Нервный американец чуть не застрелил его, когда он вернулся в строй. Ему удалось убедить парня, что он не шурин Хирохито. Стив все еще дышал; Питерсону удалось проявить некоторую усталую гордость при этом. Санитары унесли раненого.


“Ты хорошо поработал, солдат”, - сказал сержант Питерсону, а затем, повысив голос от удивления: “Эй! Куда, черт возьми, ты собрался?”


“Там еще двое раненых”, - ответил Питерсон. “Если я приведу одного, другой сможет вернуться самостоятельно. Он охраняет своего приятеля”.


“Ты вернешь его, и я тут же произведу тебя в капралы”, - пообещал сержант.


Для лейтенанта военно-морского флота быть взволнованным перспективой получить две нашивки на рукаве было одной из самых сюрреалистичных вещей, которые произошли с тех пор, как японцы нанесли удар по Перл-Харбору. Но Питерсон был. Он заполз обратно в тростник, надеясь, что найдет Энди и человека, имени которого он не знал.


Они все еще производили шум, так что это было не слишком сложно. Но он, должно быть, переусердствовал, двигаясь к ним, потому что пулеметчик-японец выпустил длинную очередь, полоснув его вслед. Он распластался, как жаба после того, как его переехал грузовик.


Работать на Спрингфилде одной рукой было ублюдочно, особенно если эта рука была твоей левой. Но приятель Энди нашел способ. Он прислонил дуло винтовки к камню и прицелился в сторону японцев. “Посмотрите на молодого Тома Эдисона”, - сказал Питерсон. Мужчина с раненой рукой выдавил из себя ухмылку.


Вместо того, чтобы тащить Энди, Питерсон взвалил его себе на спину. Энди был достаточно здоров, чтобы взвизгнуть, когда он это сделал. Японец с автоматом снова начал стрелять.


В него попала пуля. Питерсон услышал это. Однако он этого не почувствовал. Энди не дернулся. Питерсон неловко оглянулся назад. Человек с раненой рукой преследовал его и Энди. Теперь парень распростерся без костей, его мозги разбрызгались по грязи.


“О, черт”, - тихо сказал Питерсон. Он привел Энди. Тот сержант видел, как он это сделал, и наградил его двумя нашивками и иглой с ниткой. Две из трех были неплохими. Так он говорил себе снова и снова. Но воспоминание о парне, который ухом остановил пулеметную очередь, лишило его гордости за повышение. На его месте мог быть я, пронеслось в голове Питерсона. Боже милостивый, на его месте мог быть я.


КОМАНДИР МИЦУО ФУЧИДА смотрел сверху вниз на Гонолулу из своего Nakajima B5N1. “Теперь запомни, ” сказал Фучида своему бомбардиру, “ на этот раз мы не хотим заходить слишком далеко вглубь страны, и мы не хотим заходить слишком далеко на запад. Это японская часть города ”.


“Да, сэр”. В голосе бомбардира звучало больше смирения, чем чего-либо другого. Фучида попытался вспомнить, сколько раз он говорил этому человеку то же самое. Больше, чем следовало? Вероятно.


Американцы продолжали открывать зенитный огонь. Они проявили больше духа, чем ожидал Фучида. Он думал, что они сдадутся, как только поймут, что Япония одержала верх. Но они все еще сопротивлялись изо всех сил. Этого было бы недостаточно. Фучида мог это видеть. Он подозревал, что враг тоже мог. Это не помешало американцам вступить в бой.


Снаряд разорвался недалеко от Накадзимы. Самолет пошатнулся в воздухе. Фучида не слышал, чтобы осколки попали в фюзеляж или крыло. “Вот башня Алоха”, - сказал он бомбардиру. “Вы видите ее?”


“Да, сэр”, - ответил мужчина. “Может, нам снова отправиться за доками?”


“Да. Там полно складов. Чем скорее американцы проголодаются, тем скорее они сделают то, что мы хотим”.


Посыпались бомбы. B5N1 подпрыгнул в воздухе, но не так грубо, как это было из-за близкого попадания снаряда. Фучида наблюдал, как бомбы падают к своей цели. Взрывы подняли облака дыма и пыли. “Ха!” - сказал бомбардир. “Я думаю, что одна из них попала в саму башню”.


“Отличная работа”. Фучида хотел, чтобы его член команды был доволен. Ему было наплевать на башню Алоха так или иначе. На нем не было установлено пушек; насколько он знал, на нем не хранилось продовольствия. И все же… “Если вы все-таки попадете в него, это будет ударом по гордости американцев”.


“Хай”, сказал бомбардир. “Гордость - это почти все, что у них осталось, не так ли?”


“У них все еще есть солдаты и оружие”, - отметил Фучида.


Бомбардир рассмеялся. “Много хорошего это им принесло”.


В строго военном смысле он был прав. Но японцы отслеживали радиопередачи с материка о “Героях Гавайев”. Американцы здесь, возможно, были обречены на провал. Они по-прежнему вели хорошую пропаганду и помогли отвлечь внимание народа США от успехов армии генерала Хоммы на Филиппинах и быстрого продвижения вниз по Малайскому полуострову в направлении Сингапура против британцев.


Все идет по-нашему, подумал Фучида. Мы должны продолжать двигаться быстро. Если мы сдадимся, если позволим нашим врагам восстановить равновесие, у нас могут быть проблемы. Но пока все хорошо.


Другие бомбардировщики обстреливали доки и район, расположенный в глубине материка от них. Бомбардировщики, не встретившие сопротивления, могли творить ужасные вещи с городами. Немцы продемонстрировали это над Роттердамом и Белградом. Теперь Япония, разгромив американскую авиацию на Гавайях и Филиппинах, преподает тот же урок Гонолулу и Маниле.


Фучида задумался, могут ли быть правдой слухи, которые он слышал. Действительно ли американцы на Филиппинах позволили своим самолетам сесть на землю? Японцы нанесли по ним удар с Формозы только на следующий день после начала боевых действий здесь, на Гавайях. Люди говорили, что генерал Макартур считался хорошим командиром. Однако, если бы его застукали вот так со спущенными штанами… Японский офицер вспорол бы себе живот, чтобы искупить позор. Американцам, похоже, не хватало идеи о том, чтобы искать почетную смерть.


У них отсутствовали всевозможные понятия о чести. И все же никто не мог придраться к мужеству, с которым они сражались здесь, на Гавайях. Контраст озадачил Фучиду. Как могло возникнуть мужество без чести?


Другая вещь, которая озадачивала его, заключалась в том, откуда столько мужества в таком большом богатстве. Дома, толпы автомобилей, огромное количество телефонов и радиоприемников… Все это заставило японцев изумленно уставиться, не веря своим глазам. Мясо и овощи в магазинах тоже были сюрпризом, но они начинали заканчиваться. Сложив все вместе, было удивительно, что янки не были слишком мягкотелыми, чтобы сражаться. Однако, каким-то образом, это было не так.


Фучида повернул B5N1 обратно на север для короткого перелета обратно в Халейву. Все перелеты здесь были короткими, что экономило топливо. Не все, что сжигал бомбардировщик, было снято с "Акаги". Совсем немного было взято с захваченных заправочных станций. Американцы, у которых под рукой была вся нефть в мире, не подумали уничтожить большую часть того, что было в этих запасах, чтобы помешать японцам использовать ее.


Еще больше зенитных снарядов разорвалось вокруг бомбардировщика, когда Фучида пролетал над линией фронта. Американцы отступали на возвышенности, которые прикрывали Гонолулу с севера. Их может быть трудно оттуда выкорчевать. Фучида пожал плечами в уединении кабины пилота. Армия пока проделала хорошую работу - лучше, чем он ожидал. Должно быть, и это тоже.


“Жаль, что у нас на борту нет больше бомб, сэр, чтобы мы могли сбросить несколько на головы этих парней”, - сказал бомбардир.


“У нас есть люди, которые обращают на них внимание, я обещаю”, - сухо сказал Фучида.


“Я знаю это, сэр”, - ответил бомбардир. “Но я хочу сделать это сам”.


“Каждый на своем месте”, - сказал Фучида. Но бомбардир продемонстрировал прекрасный боевой дух. Конечно, он был у японцев. Они были расой воинов, обученных бусидо. Это были американцы, которым следовало бы обойтись без этого. Но они тоже создавали воинов. Фучида снова пожал плечами. Какими бы странными это ни было, это была правда.


Он приземлился на той первой захваченной Халейвой взлетно-посадочной полосе. В другом месте на севере саперы строили новые взлетно-посадочные полосы из захваченного землеройного оборудования. У обычных американских строителей было больше бульдозеров и другой тяжелой техники, чем у японских военных инженеров - еще один пример американской расточительности или, может быть, просто американского богатства.


“Как все прошло, сэр?” - спросил человек из наземного экипажа, когда Фучида выбрался из бомбардировщика.


“Согласно плану”, - ответил он и рассмеялся - он говорил как лейтенант Синдо. Но это была правда. “Просто согласно плану”.


“ПАРШИВЫЙ япошка!” - КЕНЗО ТАКАХАСИ слышал этот крик каждый раз, когда высовывал нос на улицу. “Паршивый вонючий япошка!”


Раньше было плохо. Теперь, когда японцы бомбили Гонолулу, стало еще хуже. Это привело к тому, что война стала домом для людей, для которых даже после Перл-Харбора она не казалась вполне реальной. Трудно отрицать реальность, когда ты оказался на улице, потому что твой дом, а может быть, и твоя жена или твой сын тоже, были разнесены вдребезги.


Единственное, что было хорошего в том, чтобы оказаться на улице в Гонолулу в январе, - это то, что ты не замерзал, как мог бы замерзнуть где-нибудь на материке. Если бы у тебя был свитер, этого было бы достаточно. Даже если бы ты этого не сделал, ты бы справился. Но если бы вы были на улице и увидели молодого человека с золотисто-коричневой кожей, высокими скулами, раскосыми глазами и жесткими черными волосами, вы бы не стали желать ему доброго утра и спрашивать, как у него дела.


“Я не японец. Я американец!” Кензо пытался протестовать первые несколько раз, когда люди осыпали его оскорблениями. Это ни к чему его не привело, ровно ничего не добилось. Это только заставляло людей кричать на него еще больше. Это также чуть не довело его до пары кулачных боев.


Один из таких случаев мог бы случиться, если бы коп не разогнал их. Полицейский, хаоле, не нуждался в его благодарности. “Ты мне тоже не особо нужен, парень”, - сказал он, “но вокруг происходит слишком много настоящего дерьма, чтобы тратить время на всякую ерунду. Убирайся отсюда к черту”. Кензо попал.


Он рассказал об этом Хироси. Он не сказал своему отцу. Он знал, что сказал бы его старик: это доказывает, что он должен приветствовать Восходящее солнце, а не Звездно-полосатый флаг. Он не мог этого вынести.


“Я американец, черт возьми, - бушевал он, - даже если хаолы этого не видят”.


“Да, я знаю. Я тоже”, - сказал Хироши. “Но знаешь что? В эти дни на нас орут не только хаолы. Это касается всех - китайцев, корейцев, филиппинцев ”. Его ухмылка была измученной.


Кензо только хмыкнул. Частично это подпадало под что вы можете ожидать? Япония была в состоянии войны с Китаем, правила Кореей, а теперь вторглась на Филиппины. Но это все равно задело. Точно так же, как хаолы на Гавайях смотрели свысока на всех остальных (за частичным исключением самих гавайцев, а они не были конкурентами), здешние японцы считали себя лучше корейцев и филиппинцев, и, вероятно, китайцев тоже.


“Ты знаешь, как это плохо?” Сказал Хироши. Кензо покачал головой. Его брат сказал: “В наши дни даже пуэрториканцы кричат: ‘Чертов япончик!”".


“О, Иисус Христос!” Сказал Кензо, бессознательно повторяя своего отца. На Гавайях было не так уж много пуэрториканцев. Тех, кто был там, все остальные считали ворами, мошенниками и аферистами. История заключалась в том, что губернатор Пуэрто-Рико много лет назад, попросив корабль с рабочими, предоставил его, освободив местные тюрьмы и публичные дома. Кензо не знал, правдива ли эта история, но все ее рассказывали.


Выйти на Тихий океан на Oshima Maru было чем-то вроде облегчения. Кензо никогда не думал, что он подумает о чем-то подобном. Но его отец, какими бы безумными ни были идеи старика, не испытывал к нему ненависти. Другим преимуществом выхода в море было то, что его не было рядом, когда взрывались бомбы. Однако это не очень помогло, потому что Кензо все еще беспокоился о своей матери.


Когда они отчаливали от бассейна Кево, Хироши сказал: “Отец, почему бы не взять маму на сампан? Тогда мы все вместе были бы в безопасности”.


“Я сказал это”, - ответил отец. “Она сказала мне, что не хочет приходить. Что я должен делать, тащить ее?”


Хироши ничего на это не сказал. Кензо тоже не знал бы, что на это ответить. Они просто стояли и слушали, как работает двигатель. У сампана было достаточно топлива, чтобы добраться до Кауаи или Мауи, ну и что с того? Какая разница? Даже если бы они взяли Маму на борт, они были бы никем иным, как беженцами. И, насколько знал Кензо, японская армия уже была на других островах. Даже если это не так, то, вероятно, скоро будет. Армия США не разместила на них гарнизоны. Они не могли оказать никакого сопротивления.


Оаху, так вот, Оаху выдержал адскую битву. И много хорошего это тоже принесло кому угодно, с горечью подумал Кензо. Бои здесь тоже не могли продолжаться долго. Дизель пульсировал у него под ногами. Как долго его отец сможет поддерживать его заправленным? На сколько еще хватит еды? Что будут делать люди, когда деньги начнут заканчиваться?


Голодать, вот что пришло в голову Кензо. Это могло стать причиной убраться с Оаху: на других островах было меньше людей, и, возможно, у них были большие запасы. А может, и нет - с меньшим количеством людей, возможно, у них с самого начала было меньше припасов. Вероятно, так все и шло, все в порядке. Казалось, что у них все шло самым худшим образом, на который они были способны.


VI


САДОВНИКА, который выступал от имени майора Хирабаяси в Вахиаве, звали Цуоши Накаяма. Некоторые люди называли его Йош. Пока не начался этот бардак, Джейн Армитидж никак его не называла. Она никогда не имела с ним ничего общего. То, что она и несколько других хаоле называли его в эти дни, было Квислингом. Однако они были осторожны в отношении того, где, когда и кому они это сказали. Пусть услышат не те уши, и… Джейн не знала, что произойдет тогда. Она тоже не хотела это выяснять.


Надо отдать должное Накаяме, ему, похоже, не нравилось быть рупором оккупантов. Однако он не уклонялся от этой работы. То, что японцы велели ему делать и говорить, он сделал и сказал. Они конфисковали оружие и продовольствие сразу после того, как захватили город. Радиоприемники работали всего на пару дней дольше. Если бы у Джейн был маленький приемник, она, возможно, попыталась бы скрыть это. У нее не было возможности помолиться за большой, громоздкий коротковолновый приемник. Когда японский солдат унес его, она почувствовала, что он крадет у нее весь мир.


Вскоре она обнаружила, что ей повезло, что она не попробовала ничего милого. У мистера Мерфи, директора начальной школы, было два радиоприемника. Один он отдал японскому, а другой втайне прибрал к рукам. Недостаточно тайно - кто-то настучал на него.


Через Йоша Накаяму майор Хирабаяси призвал жителей Вахиавы выйти на улицы. Мистер Мерфи со связанными за спиной руками стоял перед Хирабаяси. Офицер говорил по-японски. Накаяма перевел: “Этот человек не подчинился приказу Императорской японской армии. Наказание за неподчинение приказу - смерть. Он понесет наказание. Наблюдай и думай о нем, чтобы с тобой этого не случилось ”.


Двое солдат поставили мистера Мерфи на колени. Директор выглядел изумленным, как будто не мог поверить, что это происходит с ним. Он не казался испуганным, что также доказывало, что он в это не верил. Конечно, японцы отменили бы это, как только преподали бы ему урок.


Майор Хирабаяси обнажил свой меч. Джейн уже видела его у него на бедре раньше. Она не думала об этом; он казался таким же полезным на современной войне, как хлыст. Теперь, внезапно, она заметила, что майор с любовью держал его острым. Лезвие было слегка изогнуто. Лезвие блестело на солнце.


Хирабаяси занес меч над головой. С внезапным бессловесным криком он описал им сверкающую смертельную дугу. Меч вонзился - прокусил - шею мистера Мерфи. Голова директора слетела с плеч. Фонтаном хлынула кровь, поразительно красная. Часть ее забрызгала солдат, которые держали американца. Тело мистера Мерфи забилось в конвульсиях. Судороги продолжались пару минут. Его голова лежала на улице. Она моргнула один раз, прежде чем черты лица расслабились и стали мертвенно-бледными.


Почему-то это моргание вызвало у Джейна отвращение сильнее, чем вся эта кровь и шлепки. Знал ли он, что с ним произошло, хотя бы на несколько секунд?


Некоторые люди в толпе - и женщины, и мужчины - закричали. Нескольких вырвало. Некоторые осенили себя крестным знамением. Неуклюжий шестифутовый мужчина, владелец магазина скобяных изделий, упал в обморок. Его жена, которая едва доставала ему до подбородка, не дала ему разбить лицо об асфальт.


Хирабаяси вытер окровавленный клинок о брюки мистера Мерфи, затем вложил его обратно в ножны. Он прокричал что-то сердитое по-японски. “Вы будете повиноваться”, - перевел Йош Накаяма. “Если вы не будете повиноваться, вы пожалеете. Вы понимаете?” Никто ничего не сказал. Хирабаяси крикнул снова, еще громче. Накаяма сказал: “Он хочет знать, понимаешь ли ты”.


Из толпы донесся нестройный хор "да". Некоторые из тех, кто перекрестился, сделали это снова. Майор Хирабаяси снова хмыкнул и отвернулся. Накаяма жестом указал местным жителям: все кончено.


Поодиночке и небольшими группами они разбрелись по домам. Джейн была одна - и никогда в жизни не чувствовала себя более одинокой. Она видела мистера Мерфи каждый день с тех пор, как получила здесь работу преподавателя. Он не был самым захватывающим человеком, когда-либо рождавшимся - каким был директор? — но он был солидным, компетентным, достаточно симпатичным, если вы случайно не четвероклассник, попавший в беду.


Теперь он был мертв. Для радио он был мертв.


Почти никто не говорил об -убийстве? казни? — когда толпа отхлынула. Частью этого, без сомнения, был шок. А часть этого, вероятно, была связана со страхом перед тем, кто мог подслушивать. Кто-то, с кем ты жил через дорогу последние двадцать лет, может продать тебя японцам. Как ты мог узнать, пока не стало слишком поздно? Зачем тебе рисковать?


Люди в России, нацистской Германии и странах, захваченных Гитлером, должны были делать подобные расчеты. Американцы? Даже месяцем ранее Джейн никогда бы в это не поверила. Но если бы вы не сделали этих расчетов, или если бы вы ошиблись в них… вы могли бы стать следующим мистером Мерфи.


И нужно было остерегаться не только местных японцев. Джейн видела не одного хаоле, подлизывающегося к оккупантам. Некоторым людям приходилось быть на связи с тем, кто был главным. Если это были обычные представители власти, прекрасно. Если бы это была кучка ублюдков с пистолетами - и с мечами; о, да, с мечами - что ж, это тоже было бы прекрасно. Была еще одна вещь, в которую Джейн не поверила бы, пока не увидела это собственными глазами.


Она заперла за собой дверь, когда добралась до квартиры. У нее не было привычки делать это, пока не пришли японцы. Сейчас это тоже ни черта не помогло бы ей. Рациональная часть ее разума знала это. Она все равно заперла дверь, потому что в эти дни чувствовала себя не слишком рационально.


Она пожалела, что не может приготовить себе хороший напиток покрепче. Но Флетч забрал большую часть выпивки, когда уходил (она тоже была рада, что она ушла - тогда), а остальное было конфисковано вместе с едой. Она застряла на своих собственных мыслях, независимо от того, как сильно она их ненавидела. Глухой удар меча, вонзившегося в шею мистера Мерфи… То последнее мгновение после того, как он был - после того, как он должен был быть -мертв…


“О, Иисус”, - простонала она: это было так близко к молитве, как не сходило с ее губ за многие годы.


Хуже всего было то, что ей снова пришлось идти ужинать куда-нибудь. Общие трапезы начались плохо, и становились все хуже по мере того, как запасы того и сего начали подходить к концу. Будь она проклята, если знала, что они сделают через несколько месяцев.


“Проклятый прав”, - пробормотала Джейн. И проклятие может не ждать месяцами. До него могут быть всего недели. Она задавалась вопросом, от скольких продуктов отказались другие люди и сколько японцы забрали из бакалейных лавок. Как долго это продлится? Как долго это может продолжаться? “Мы это выясним”.


Она также задавалась вопросом, не наплевать ли оккупантам. Разве они не были бы так же счастливы, если бы все на Оаху, за исключением, может быть, их нескольких особых друзей, умерли с голоду? Тогда им больше не пришлось бы беспокоиться о том, чтобы присматривать за ними.


С этой радостной мыслью, эхом отдававшейся в ее голове, она отправилась ужинать. На ужин были рис, лапша, местные овощи и небольшой кусочек сыра, который уже начал проседать. До прихода японцев еда привела бы ее в ужас. Теперь ее заботило только то, чтобы она набивала желудок. Количество победило качество.


Люди болтали за едой. В этот вечер никто много не говорил. Смерть мистера Мерфи висела над Вахиавой так же, как облако черного дыма так долго висело над Перл-Харбором. Закончив есть, Джейн отправилась прямо домой. Неделю назад она была в группе по мытью посуды. Все женщины в городе занимались этим по очереди. Не в первый раз Джейн удивилась, почему никто не включил в нее мужчин. Но кто собирался предложить это майору Хирабаяси? Это… отрубило голову этой идее. Прекрати! яростно приказала она себе. Но она не могла.


Два дня спустя кто-то постучал в дверь. Ее пронзил страх. В эти дни стук в дверь, скорее всего, означал неприятности, а не соседа, желающего одолжить палочку масла. Снова раздался стук: громкий, настойчивый. Джейн дрожала, когда пошла открывать дверь. Она начала усваивать еще один урок, который американцам никогда не следовало усвоить.


Там стоял Цуоши Накаяма, а за его спиной стояли двое местных японцев помоложе. “Вы миссис Джейн Армитидж?” спросил он. Джейн кивнула. Он поставил галочку в списке. “Где ваш муж, миссис Армитидж?”


“Я не знаю. Мы разводились, когда... когда началась война”, - ответила Джейн. Это было правдой. Никто не мог сказать, что это не так. Она не хотела говорить ему, что была замужем за солдатом. Кто мог предположить, что он или Хирабаяси могли бы сделать, если бы она это сделала? Он мог бы узнать, если бы пошарил поблизости. Но даже если бы он знал, она не солгала.


Теперь садовник просто пожал плечами. “Значит, ты живешь здесь одна?” спросил он. Голова Джейн снова поднялась и опустилась. Йош Накаяма тоже кивнул. Он написал что-то еще в списке. Что это было? Джейн не могла сказать. Ее встревожило незнание. Накаяма поднял глаза. “У нас может не хватить еды”, - сказал он.


На этот раз Джейн с готовностью кивнула. Если он хотел поговорить о еде, он не хотел говорить о Флетче. Всем приходилось беспокоиться о еде. Не всем приходилось беспокоиться о муже в армии.


“Я дам тебе семена репы и кусочки картофеля с глазками”, - сказал Накаяма. “Ты посадишь их. Ты вырастишь их. Ты будешь заботиться о них. Мы надеемся, что сможем начать выращивать съедобные продукты достаточно скоро, чтобы не слишком проголодаться ”.


“Сажайте их где? Как?” Спросила Джейн. Она ничего не знала о сельском хозяйстве. Но, похоже, я собираюсь это выяснить.


“Тебе поручен заговор”, - сказал ей Йош Накаяма. “У меня есть инструменты для тебя”. Молодые люди позади него несли лопату, мотыгу, грабли и совок. Теперь они направили их на Джейн. Накаяма продолжал: “Множество людей здесь знают, что делать. Спросите их. Они тоже будут на полях. И семена поставляются с инструкциями. Следуйте им. Следуйте за ними с осторожностью ”.


“Репа?” Джейн не могла вспомнить, когда в последний раз ела репу. В Огайо свиней кормили чаще, чем людей.


Накаяма пожал плечами. “Они быстро растут. Ты можешь есть коренья и зелень. Мы должны сделать все, что в наших силах. Скоро мы все проголодаемся. Другие люди будут выращивать бобы, кукурузу, тыкву и все остальное, что у нас есть. Нам нужно много работать. В противном случае мы будем хуже, чем просто голодны ”.


А как же японские солдаты? Помогут ли они нам вести хозяйство? Но у Джейн не хватило смелости задать этот вопрос. Она взяла семена и разрезанную на четвертинки картошку. Все, что она спросила, было: “Где будет мой, э-э, участок?”


“Я покажу тебе. Пойдем”. Он повел ее вниз по лестнице и на улицу. Целый участок газона был разделен на секции кольями и бечевкой. Йош Накаяма указал на один из этих участков. “Это твое. Ты очистишь его и посадишь”.


“Убрать?” Эхом повторила Джейн. Садовник только нетерпеливо кивнул. Джейн опустила взгляд на свои руки. Они были приятными и мягкими. Единственной мозолью, которая у нее была, была маленькая мозоль на среднем пальце правой руки: писательская мозоль. Это должно было измениться, если бы ей пришлось выкапывать всю эту траву и сажать овощи. Она вздохнула, не слишком громко. “А как насчет жуков и прочего?”


“Это проблема”, - признал Накаяма. Гавайи были битком набиты всевозможными насекомыми. Вы не могли отправлять местные фрукты на материк из-за боязни выпустить их там. Он продолжил: “Хотя мы должны попытаться. Если мы не попытаемся, то вместо этого попробуем голодать. Что бы вы предпочли сделать?”


У Джейн не было ответа на это, совсем никакого.


ФЛЕТЧЕР АРМИТИДЖ в смятении СМОТРЕЛ на "Де Сото", который доставил его 105-й самолет с северного побережья Оаху недалеко от окраины Гонолулу. Де Сото сидел на траве, печальный и перекошенный. Флетч был рад, что японская пулеметная очередь не задела его и его команду. Так оно и было, но в машине были свежие пробоины, а три шины были спущены.


Один из пехотинцев, которых он заставил обслуживать пушку, подошел к нему и сказал: “Сэр, если бы это была лошадь, я бы ее пристрелил”.


“Да”. Флетчу и раньше приходилось чинить провалы, но на этот раз он не видел ни малейшего способа сделать это. В двух из этих внутренних трубок были не просто отверстия. Они были разорваны на куски. Затем он просветлел. “Вот что я тебе скажу, Клэнси. Здесь поблизости есть дома. Если ты и твои приятели вернут мне диски со свежими шинами, мне будет все равно, откуда они взялись ”.


Он начал нарушать правила, когда впервые завладел "Де Сото". Он был готов продолжать в том же духе, если это означало, что он может продолжать наносить японцам ответный удар. Может быть, позже кто-нибудь заставил бы его пойти и встать в угол. Он бы беспокоился об этом тогда, если бы было "тогда".


“Я посмотрю, что мы можем сделать, лейтенант”, - сказал Клэнси с усмешкой. “Эй, Дэйв! Арни! Давай!” Он ценил воровство. К настоящему времени он и его приятели тоже стали неплохими артиллеристами. Крещение полным погружением, подумал Флетч.


Солдаты схватили свои винтовки и поспешили прочь. Если какому-нибудь гражданскому не нравилось смотреть, как колеса его машины едут с Иисусом, Спрингфилд был потрясающим средством убеждения. Флетч надеялся, что люди нашли японца, которого можно ограбить, а не хаоле. Это было несправедливо, но ему было наплевать. Каждый раз, когда он видел восточное лицо, он подозревал, что его обладатель был на стороне врага.


Высоко над головой гудели самолеты. Он показал японским бомбардировщикам средний палец. Это было все, что он мог им сказать. Даже когда он делал это, он испытывал определенное облегчение: они ничего не собирались сваливать на него. Если бы не авиация японцев, он думал, что армия удержала бы их. Да, и если бы "если" и "но" были засахаренными орешками, у всех нас было бы отличное Рождество.


При таких обстоятельствах американцы теряли надежду. Он чувствовал это. Они думали, что смогут остановить японцев перед казармами Шофилд и Вахиава. Затем эти вражеские солдаты появились у них в тылу - и с тех пор они не были прежними. Он не мог не восхищаться японцами, которые преодолели хребет Вайанаэ. Это не означало, что он не хотел убить их всех, но он знал, что они совершили нечто поразительное. После поспешного отступления с линии, которая только начинала сближаться, армия США просто не была прежней.


Если его столкнут с холмов здесь, следующими остановками будут Перл-Харбор и Гонолулу. Флетч подумал, не придется ли ему нацелить свой 105-й пулемет на Отель-стрит на наступающих японцев. Солдаты и матросы сражались бы как сумасшедшие, чтобы удержать квартал красных фонарей… не так ли?


Он снова услышал двигатели самолета. Они не гудели - они визжали. Флетч нырнул в дыру в земле. Он уже некоторое время не подвергался атакам пикирующих бомбардировщиков. Сейчас он тоже мог бы обойтись без почестей. Японцы заботились о его мнении так же, как обычно.


Один из самолетов пронесся над головой почти достаточно низко, чтобы он смог дотянуться и зацепиться за неподвижное шасси. Бомба разорвалась слишком близко. Его швырнуло лицом в грязь. Он сплюнул грязь и почувствовал вкус крови, когда сделал это. Это его не удивило. Вероятно, у него также шла кровь из носа и ушей. Он считал, что ему повезло: он все еще дышал.


И, если повезет, у него все еще был его стрелковый расчет. Клэнси, Дейв и Эрни отправились воровать шины. Флетч выбрался из ямы. После погружения он стал еще грязнее, чем был минуту назад. Они сказали, что это невозможно, смутно подумал он. Он чувствовал себя смутно, все в порядке, как будто он только что получил Джо Луиса прямо в челюсть. Взрыв мог сделать это с тобой.


Затем, оглядевшись вокруг, он не мог решить, смеяться ему или плакать. Бомба перевернула реквизированного Де Сото на спину, как черепаху, за исключением того, что черепахи не загорались, когда с ними такое случалось. С новыми шинами или дисками или без них, это никуда больше не приведет. Это было почти забавно.


Но бомба также опрокинула его орудие на бок. 105-й весил почти две с половиной тонны вместе с тележкой. Этого было недостаточно, чтобы удержать его в вертикальном положении. Одно колесо все еще лениво вращалось. Флетчу хотелось пнуть фигурку. Он не мог выстрелить. Он не мог сдвинуть ее с места.


“Я ни хрена не умею”, - сказал он и услышал себя как будто издалека.


Затем он вспомнил, что на "Де Сото" были боеприпасы. Он взвизгнул, прыгнул обратно в яму в земле и снова распластался. Черт возьми, снаряды начали поджариваться один за другим, когда пламя добралось до них. Вероятно, получился впечатляющий фейерверк, но вам не хотелось бы наблюдать за ним слишком близко. Флетч, прижимавшийся к земле, когда осколки снаряда со свистом проносились над головой, был слишком близко.


Когда грохот прекратился, он осторожно выглянул из норы. Он мог бы быть сурком, которому любопытна его тень. Что его интересовало, так это Де Сото и остались ли от него какие-нибудь кусочки размером больше заколки для волос. Насколько он мог судить, ответ был отрицательным.


Десять минут спустя люди из орудийного расчета вернулись, каждый из них катил по колесу с прикрепленной к нему шиной и внутренней трубкой. Они уставились на перевернутую пушку и на то, что осталось от машины, из которой она стреляла. “Черт возьми, лейтенант, ” сказал Клэнси, “ почему вы не сказали нам вернуть целую машину?”


“Пожалуйста, примите мои извинения, джентльмены”, - сказал Флетч с достоинством, которое, по его мнению, заслуживало похвалы. “Если вы можете достать что-нибудь, пожалуйста, сделайте. Веревка тоже не помешала бы. Может быть, нам удастся снова поставить оружие на колеса ”. Он подумал, что ему нужно будет сделать это чертовски быстро, если он вообще собирается это делать. Дело было не только в том, что он хотел продолжать стрелять в японцев, хотя и хотел. Но все выглядело так, как будто армия снова собиралась отступать, и он хотел сохранить оружие, если это было возможно. В конце концов, он зашел так далеко.


Что промелькнуло у него в голове, да, и чертовски много хорошего это принесло мне. Чего он добился со 105-м? О, он взорвал танк. И он, вероятно, убил или покалечил кучу японских солдат, которых никогда не видел. Ну и что с того? Если бы он сделал что-нибудь действительно достойное хвастовства, была бы армия США здесь, на окраине Гонолулу? Если бы каждый сделал что-то действительно достойное хвастовства…


Если бы это произошло, какой-нибудь самолет-разведчик заметил бы японские авианосцы и силы вторжения до того, как они окружили Оаху. Авианосцы были бы атакованы и отогнаны или потоплены. Если бы высадившимся силам удалось высадиться на берег, они были бы перебиты прямо там. Как только японцы разгромили флот и, что еще хуже, местные военно-воздушные силы США, это стало решающим моментом прямо там.


Клэнси, Дейв и Эрни не беспокоились о таких вещах - или, если и беспокоились, то не показывали этого. “Мы подберем вам попутку, лейтенант”, - сказал Дейв. “Не из-за чего горячиться и беспокоиться”. Он подтолкнул локтем своих приятелей. “Давайте, ребята. Давайте покончим с этим”. Они ушли с такой развязностью, как будто все еще сражались при Ваймеа.


Флетч устало покачал головой. Он хотел бы, чтобы его член оставался таким же поднятым. Японская артиллерия начала обстреливать позиции перед ним. Японские ружья были неудачно расположены; он мог видеть их дульные вспышки. Если бы у него было чем отстреливаться, он заставил бы их пожалеть. Но все, что он мог сделать прямо сейчас, это наблюдать. Несколько их снарядов пролетели достаточно далеко, чтобы приблизиться к нему. Ни один не пролетел достаточно близко, чтобы заставить его нырнуть в укрытие. Он бы достал некоторых из них, когда началась война. Промахи, которые тогда привели бы его в ужас, теперь он воспринимал как должное.


Что он не принимал как должное, так это то, что люди отходили от линии, которую обстреливали японцы. Они выглядели так, словно по горло сыты войной и больше ничего не хотят. “Возвращайтесь на свои позиции!” - крикнул он им. “Какого черта, по-вашему, вы делаете?”


Некоторые из них просто продолжали идти. Они не бежали, но и драться больше не собирались. Один мужчина сказал: “Теперь это не имеет никакого гребаного значения. Черт, мы побеждены ”. Двое или трое других кивнули.


“Возвращайтесь на свои позиции”, - рявкнул Флетч. “Это приказ, черт возьми”.


Они игнорировали его. Он не знал, что делать. Если бы он поднял свою винтовку и попытался отдать тот приказ снова… У довольно многих из них тоже были винтовки. Возможно, они больше не захотят использовать их против японцев, но он не думал, что они постесняются обратить их против него.


Что представляла собой армия, когда солдаты перестали подчиняться офицерам? Это была уже не армия, это было чертовски точно. Это была просто толпа. Это случилось с русскими и немцами в конце прошлой войны. Теперь Флетч увидел это здесь.


Солдаты тащились мимо него. За ними последовали другие. Американцы сделали здесь все, что могли. Теперь некоторые из них - многие из них - решили, что больше ничего не могут сделать и с таким же успехом могут спасти свои шкуры.


Был ли кто-нибудь еще на фронте? Будут ли японцы через десять минут? Флетч не хотел встречаться с ними один на один. Однако, в отличие от многих своих соотечественников, он тоже не хотел убегать от них. Он стоял в нерешительности, вглядываясь на север и запад.


Сверкающий бордовый "Форд" с откидным верхом выехал навстречу толпе отступающих мужчин. Клэнси помахал Флетчу. “Разве это не шикарный хот-род?” он крикнул из-за руля:


“Сойдет”, - сказал Флетч, радуясь, что его веселые ребята не удрали оттуда ко всем чертям на этом шикарном хот-роде. “У тебя есть веревка?”


Дэйв и Арни выпрыгнули из "Форда". Дэйв продемонстрировал катушку. Они с Флетчем прикрепили ее к пистолету, в то время как Арни привязал другой конец к переднему бамперу автомобиля. Флетч помахал Клэнси, который включил задний ход. Трос натянулся. Шины завертелись, поднимая пыль. Флетч решил, что либо ничего не произойдет, либо мертвый груз оторвет бампер Ford. Но когда 105-й немного шевельнулся, в нем тоже зашевелилась надежда.


Он бросился к пистолету и начал толкать изо всех сил. “Вперед, черт возьми!” - крикнул он Арни и Дейву. Они присоединились к нему, кряхтя и напрягаясь. “Мы можем это сделать!” Может быть, мы сможем это сделать. “Приложите к этому все усилия!”


“Помогите нам, ленивые ублюдки”, - прорычал Арни трем отступающим солдатам. Как ни странно, они помогли. Что было еще большим чудом, пушка с глухим стуком встала на колеса.


По лицу Флетча струился пот. Он потянул что-то в пояснице. Ему было наплевать. “Вот так”, - выдохнул он, тяжело дыша. “Давай запрячем ее и ...” Он остановился. После этого, что еще он мог сделать, кроме как тоже отступить?


ВОТ так заканчивается мир, подумал Джим Питерсон. Т. С. Элиот ничего об этом не знал. Когда британцы сдались американским колонистам в Йорктауне, их группа играла “The World Turned Upside Down”. Мир Петерсона переворачивался с ног на голову у него под ногами. Маленькие желтые человечки из Токио выбивали дурь из своих американских врагов. Этого не должно было случиться. Это не должно было быть возможным. Но это было реально, так же реально, как вонь, которая исходила от него, потому что он не мылся, он не мог вспомнить, как долго.


Перл-Сити лежал к северу от Перл-Харбора. В нем жили моряки, которые там служили, и гражданские, которые там работали. Это был приятный маленький городок. Теперь он находился на линии фронта. Пальмы и сосны острова Норфолк лежали на улицах, вырванные с корнем бомбами и снарядами. То, что когда-то было милыми маленькими домами, теперь превратилось в тлеющие, изрытые пулями развалины. Что касается боев, то обломки были не так уж плохи. Они давали лучшее укрытие, чем было бы до того, как их разбили.


“Привет, Питерсон”, - сказал сержант, который вручил ему нашивки. Мужчину звали Билл Маккинли, и он отвечал президенту.


Питерсон только хмыкнул. Они скорчились на разгромленной кухне, выглядывая через окно без стекол на север. Дыра в крыше размером с корову пропускала солнце и дождь - иногда и то, и другое одновременно.


Маккинли продолжил: “Ты берешь какие-нибудь деньги или любое другое дерьмо с мертвого японца?”


“Нет”. Питерсон покачал головой. “Как так получилось?”


“На тот случай, если ты это сделаешь, я собирался сказать тебе, чтобы ты бросил это”, - ответил сержант. “Японцы поймают тебя с любой из этих штучек, они подумают, что ты убил одного из их парней. Тогда они действуют на тебя еще хуже, чем в любое другое время ”.


“Не я”. Движение впереди заставило палец Питерсона напрячься на спусковом крючке. Затем он расслабился. Это была просто птица майна, прыгающая по лужайке в поисках червей и жуков. Птицы понятия не имели, что такое война. Питерсон пожалел, что не знал. Он бросил на Маккинли косой взгляд. “Вы полагаете, японцы собираются нас поймать?”


“Не поймите меня неправильно - я все еще сражаюсь”, - поспешно сказал Маккинли. “Но я не вижу кавалерию, скачущую через холм в последнем ролике. А вы?”


Прежде чем Питерсон успел что-либо сказать, выстрел заставил его вздрогнуть. Он ненавидел это делать, но ничего не мог с собой поделать. Его единственным утешением было то, что почти все остальные делали то же самое. Он сказал: “Глядя на то, где мы находимся, я бы сказал, что мы могли бы использовать чертову кавалерию прямо сейчас”.


“Ставлю свою задницу”, - сказал сержант Маккинли. “Но если у нас этого нет ...”


Это движение за кустом гибискуса было не майна. Питерсон поднял винтовку, выстрелил и отпрянул от окна, все одним плавным движением. Он передернул затвор, дослал в патронник новый патрон. Латунная гильза из последнего патрона звякнула о линолеум у его ног.


“Ты становишься довольно хорош в этом дерьме, военно-морской флот”, - сказал Маккинли. К этому моменту он знал о сомнительном происхождении Питерсона.


“Будь по-твоему, президент”, - мягко сказал Питерсон. “Ты не можешь сказать, что у меня не было практики”.


“Ты все еще дышишь, так что, должно быть, ты сделал что-то правильно”. Сержант рассмеялся. “Если бы ты был в своей правильной форме, ты бы говорил мне, что делать, а не наоборот”.


“Чертовски близко к тому, чтобы потратить на это время”, - сказал Питерсон, и Маккинли снова рассмеялся. Американский пулемет в паре домов от нас выпустил короткую очередь, затем более длинную. Питерсон очень осторожно подошел к окну и выглянул наружу. Если японцы что-то замышляли, он хотел выяснить, что именно. Несколько человек в темной форме цвета хаки, которую они носили, двигались в нескольких сотнях ярдов к северу, но у него не было возможности прицелиться в них. Он снова увернулся.


“Ну?” Спросил Маккинли.


“Ничего особенного, я не думаю”, - ответил он. “Я бы чертовски хотел, чтобы в этой кухне было два окна, чтобы мы могли смотреть на улицу не из одного места. Так обстоят дела, что если японский снайпер возьмет на мушку этого, он, скорее всего, пробьет нам штрафные квитанции ”.


“Ты хочешь переехать? Я не против”, - сказал Маккинли.


Прежде чем Питерсон смог ответить, он услышал в воздухе шум товарняка. Он распластался на земле до того, как начали рваться первые снаряды. Японская артиллерия, вероятно, охотилась за этим пулеметом, но это означало, что он обрушился и на его голову. Он был рад, что Маккинли не заговорил раньше. Если и было что-то хуже, чем стоять в вертикальном положении на открытом месте, когда начался обстрел, он не знал, что это может быть.


“Только их паршивые трехдюймовые попганы”, - прокричал Маккинли сквозь шум.


“Да, я знаю”, - ответил Питерсон. “Но где наша артиллерия?” Большая ее часть была разрушена, и большинство американских артиллеристов, вероятно, погибли. Японские истребители и пикирующие бомбардировщики атаковали американское оружие всем, что у них было. Это имело смысл. Винтовки и пулеметы были просто помехой на поле боя. Артиллерия убивала.


Артиллерия также сковывала американскую пехоту, чтобы японские пехотинцы могли продвигаться. Если вы поднимались, чтобы стрелять в японцев, вы просили, чтобы с вас содрали кожу летящими осколками. Если бы вы этого не сделали, враг обошел бы вас с фланга.


Питерсон и Маккинли оба восстали. Вы могли бы рискнуть с "шеллфайром". Иногда вам приходилось. Но если японцы обойдут их с флангов с этой позиции, куда они денутся? В Тихий океан, вот куда. Им почти некуда было отступать.


И, конечно же, японцы приближались. Оба американца открыли огонь. Японские солдаты упали. Некоторые из них отстреливались. Другие пронеслись мимо них, пригнувшись. Затем они нырнули в укрытие, а те, что были в тылу, двинулись вперед.


“Стреляй и двигайся”, - сказал Маккинли, вставляя новую обойму. “Это здорово, когда ты делаешь это хорошо, и эти ублюдки знают как”.


“Потрясающе”. Питерсон сделал еще один снимок. Это была одна из сложностей наземного боя, которую он никогда не представлял, когда летал на истребителях. Моряки, выходившие в строй из Перл-Харбора, тоже не знали. Возможно, некоторые из них знают сейчас. Многих из них застрелили, прежде чем они смогли научиться.


Снаряд с оглушительным грохотом врезался в дом. Стены затряслись. Теперь обвалилась часть крыши, которая не обрушилась. Пуля влетела в окно и звякнула о кастрюлю, висевшую на дальней стене. Питерсон ждал, когда американский пулемет начнет убивать приближающихся японцев. Когда все стихло, он взглянул на сержанта Маккинли. Если бы президент сказал, что это подходящее место, чтобы дать отпор, он бы это сделал. Это было частью того, на что он подписался.


Но Маккинли сказал: “Нам лучше отступить на пару домов. Мы не хотим, чтобы они проскользнули за нами и отрезали нас. Вот так вы попадаете в плен”. Он скорчил ужасную гримасу.


“Верно”, - натянуто сказал Питерсон и произнес еще одну фразу. Они действительно отступили и присоединились к большему количеству американцев. Это было лишь крошечное отступление. Теперь японцам будет труднее прорываться. Так говорил себе Питерсон снова и снова. Ему стоило дьявольских усилий заставить себя поверить в это.


К ТОМУ ВРЕМЕНИ, когда поезд подъехал к станции в Дареме, Северная Каролина, Джо Крозетти, который никогда раньше не выезжал за пределы Калифорнии, зачарованно смотрел в окно всю дорогу через всю страну. Переход через Скалистые горы был чем-то особенным. Переход через Великие равнины тоже был чем-то особенным - мили, и мили, и мили такие ровные, как будто их кто-то выгладил утюгом, половину времени под снежным покровом. Видеть все это белое само по себе было довольно удивительно. Снег в Сан-Франциско выпадал всего два или три раза в жизни Крозетти, и никогда с тех пор, как он был ребенком. Но это было там, белое, тихое и прекрасное.


Во всяком случае, Джо так думал. Рядом с ним сидел парень по имени Орсон Шарп, который сел на поезд в Солт-Лейк-Сити. “Ради всего святого, это просто снег”, - сказал он. Он был блондином, розовощеким и серьезным, с появлением второго подбородка. Кроме этого, в нем не было ничего мягкого; он был коренастым, вот и все, из тех, кто играл бы на линии в футболе.


“Может быть, для тебя это просто снег, но для меня это снег”, - ответил Джо. Орсон Шарп только пожал плечами. У Джо возникло ощущение, что он считает это забавным до смешного, но был слишком вежлив, чтобы сказать об этом. Большинство парней его возраста безжалостно высмеяли бы Джо, если бы подумали что-то подобное. Крозетти посмотрел на Шарпа с чем-то похожим на подозрение, гадая, каков его угол зрения.


По мере того, как поезд продвигался все дальше на восток, он проезжал мимо - иногда проезжал - лесов, полных деревьев с голыми ветвями. Это тоже озадачило Джо. Некоторые деревья в Сан-Франциско лишились листьев: некоторые, да, но не все. Они выглядели как орда скелетов с высоко поднятыми руками.


Ручьи и пруды были покрыты льдом - не все, но те, что поменьше. Это было еще кое-что, чего Джо почти никогда не видел дома. В Сан-Франциско никогда не было очень жарко, но и не было очень холодно. Насколько он был обеспокоен, именно так все и должно было работать.


Когда Орсон Шарп сказал это, он рассмеялся. “Может быть, там, откуда вы родом”, - сказал он. “В Солт-Лейк-сити температура может подниматься выше ста и опускаться ниже нуля тоже. Все время одна и та же погода, должно быть, надоедает ”.


“Это не всегда одно и то же”, - сказал Джо. Во всяком случае, он так не думал. Может быть, все выглядело по-другому, если ты приехал откуда-нибудь вроде Юты.


Ему не понадобилось много времени, чтобы решить, что Орсон Шарп - странная порода кошек. Вагон заполнили стажеры, направляющиеся в Чапел-Хилл. Воздух был наполнен синими языками. Большинство парней между собой использовали ненормативную лексику для подчеркивания, почти для пунктуации. Джо использовал, и он никогда не считал себя особенно сквернословящим. Но, насколько он мог судить, Шарп вообще не ругался.


Он тоже не пил кофе. Когда они пошли в вагон-ресторан, Джо проглотил все это. “Мне нужно как-то расшевелить свое сердце”, - сказал он.


Он задавался вопросом, стал бы Шарп приводить ему аргументы, как это делали люди из "трезвости", если бы у тебя было что сказать хорошего о роме "демон". Но будущий летчик из Солт-Лейк-Сити просто кивнул и сказал: “Все, что ты считаешь правильным для себя”.


“Почему ты думаешь, что это не подходит тебе?” Спросил Джо, быстро добавив: “Не отвечай, если думаешь, что я сую свой нос туда, куда не следует”. Он не хотел злить Шарпа. Странной породы кот или нет, он казался довольно хорошим парнем.


И теперь он улыбнулся. “Все в порядке. Я не возражаю. Моя религия учит, что мы не должны курить или употреблять алкоголь, кофе или чай”.


“Ваша религия?” Джо почесал в затылке. Он знал некоторых евреев и знал, что они не едят свинину или, если они были достаточно строгими, креветок, омаров или моллюсков. Но они пили - и они тоже пили кофе. И они курили. Затем, вероятно, медленнее, чем следовало, в его голове зажегся свет. “Ты один из тех мормонов, не так ли?”


“Совершенно верно”. Орсон Шарп рассмеялся. “Ты что, никогда раньше такого не видел?”


“Возможно - Сан-Франциско большой город. Но насколько я когда-либо знал об этом.” Джо бросил на Шарпа любопытный взгляд. У него дома было три жены? Было ли у его отца три жены или тридцать три? Это то, что вы слышали о мормонах.


Он внезапно понял, что Шарп точно знает, о чем он думает. “Ну?” - спросил другой молодой человек. “Ни клыков, ни рогов, ни хвоста”.


У Джо загорелись уши. Он заподозрил, что покраснел. Чтобы не показать этого, он поднес чашку с кофе к губам. Затем опустил ее. Даже такая обычная вещь, как употребление кофе, вдруг показалась забавной. “Черт с ним”, - сказал он. “Я католик. Есть люди, которым мы тоже не нравимся. Но мы все в первую очередь американцы, верно?”


Вместо кофе Орсон Шарп выпил стакан яблочного сока рядом со своей тарелкой с беконом, яйцами и картофельными оладьями. Он поднял его, как будто произнося тост. “В первую очередь мы все американцы. Это в самый раз. И мы тоже не ”Америка прежде всего".


“Чертовски верно!” Воскликнул Джо. “Эти чертовы дураки помогли японцам поймать нас со спущенными штанами на Гавайях. Вы их слушаете, с нами никогда ничего не могло случиться, поэтому нам не нужно было беспокоиться о войне. Показывает, как много они знали, не так ли?”


“С тех пор большинство из них поумнели”, - сказал Шарп, и Джо кивнул. Перл-Харбор и вторжение выбили почву из-под ног изоляционизма. Почти все, кто верил в это, с тех пор образумились. Горстка тех, кто не верил, были чокнутыми, похлебками и профашистами: никто, на кого стоило обращать внимание.


“Послушай”, - сказал Джо. “Если у нас будет возможность выбрать соседей, когда мы доберемся туда, куда направляемся, ты хочешь держаться вместе?”


“Конечно”, - сказал Шарп. “Почему бы и нет?” Он протянул руку. При пожатии она почти поглотила руку Джо.


Молодые офицеры военно-морского флота - прапорщики и лейтенанты младших классов - встречали поезд на станции Дарем. Вновь прибывших курсантов разделили на группы по пятьдесят человек или около того. Энсин, возглавлявший группу Джо, был высоким зеленоглазым парнем по имени Дон Уорд. “Я твоя мать”, - объявил он с акцентом, не сильно отличавшимся от того, с которым они находились. Несколько человек захихикали. Уорд подождал, пока они закончат, затем повторил: “Я твоя мать. Это то, что они называют моим долгом. Предполагается, что я буду сопровождать вас всех на протяжении этого учебного курса, и я стремлюсь это сделать. Также предполагается, что я должен уберечь тебя от неприятностей, и я тоже стремлюсь это делать ”.


Он посадил своих подопечных в автобус, который едва вмещал их самих и их багаж. С сильным скрежетом передач автобус пыхтел в направлении Чапел-Хилл, примерно в двенадцати милях отсюда. Городок оказался крошечным, деловой квартал едва ли превышал квартал в длину. Дома казались достаточно приятными, часто отделенные друг от друга увитыми плющом стенами. За исключением кедров, все деревья, которые могли бы давать тень летом, сейчас были голыми. Без листьев Джо не мог отличить один вид от другого.


Университет Северной Каролины доминировал в Чапел-Хилл. Автобус со скрипом остановился перед трехэтажным кирпичным зданием. Джо, уроженец Калифорнии, не любил кирпичные здания; они рушились при землетрясениях. Он посмеялся над собой, задаваясь вопросом, когда в Северной Каролине в последний раз было землетрясение. Это было бы нормально.


“Это Олд-Ист”, - сказал энсин Уорд своим подопечным. “Ему почти сто пятьдесят лет - старейшему зданию государственного колледжа в стране”.


Может быть, он думал, что люди будут впечатлены, услышав это. Джо был впечатлен, все верно, но, вероятно, не так, как Диллон имел в виду. Замечательно, подумал он. Они втягивают нас в чертовы руины.


“Олд-Ист будет твоим домом, пока ты здесь. Вас будет четверо в комнате”. Уорд переждал стоны, затем продолжил: “Это не худшее знакомство с жизнью флота. Если вы не можете привыкнуть жить за счет карманов друг друга, вам, вероятно, здесь не место. Корабли - это многолюдные места. Вам нужно привыкнуть к этой идее. Если вы уже начали создавать пары, ничего страшного. Мы постараемся вам помочь ”.


Джо поймал взгляд Орсона Шарпа. Кадет из Юты кивнул. Беззвучным шепотом Джо спросил: “Есть кто-нибудь еще на примете?”


Шарп покачал головой. “Пока нет. А как насчет тебя?” - ответил он так же тихо.


“Неа”, - сказал Джо. “Хочешь положиться на удачу? Или ты видишь кого-нибудь, кого особенно хочешь подцепить?”


“Нам не помешает удача”, - сказал Шарп. “Похоже, это довольно хорошая компания парней. Как мы можем ошибиться?” Они с Джо были примерно одного возраста, но Джо чувствовал себя на десять лет старше. Каким-то образом кадет из Юты упустил свою долю цинизма. Как мы можем ошибиться? Подумал Джо. Просто подожди и увидишь. Ты узнаешь, как мы можем. Но Орсон Шарп ожидал, что все пойдет правильно, а не неправильно. Джо не знал, называть его Поллианной или завидовать его уверенности.


К ним присоединились Билл Фрэнк, который был из Окленда, и Отис Дэвис, который сел на поезд в Сент-Луисе. Фрэнк и Дэвис, похоже, тоже были парой. Это заставило Джо почувствовать себя немного лучше - по крайней мере, они не были парнями, с которыми никто больше не хотел иметь ничего общего.


Комната ... оказалась не такой плохой, как ожидал Джо. Это было все, что он мог сказать в ее пользу. Она была недостаточно большой, чтобы размахивать кошкой, но он и не искал там ничего другого. Двухъярусные кровати с железным каркасом также не стали сюрпризом. Здесь было электричество и водопровод, хотя можно было сказать, что это были надстройки. Люди, которые построили комнату, не думали, что когда-нибудь будут такие вещи.


Кто бы ни построил эту комнату, он и не думал, что в ней когда-нибудь появятся такие существа, как человеческие существа. Во всяком случае, так это казалось Джо. Окно было крошечным и располагалось высоко в стене, поэтому пропускало очень мало света и открывало паршивый вид. И в этом месте была какая-то особенная духота. С открытой дверью было душно, а с закрытой стало совсем душно.


Отис Дэвис сказал: “Я рад, что мы уберемся оттуда до того, как наступит жаркая погода. Это место было бы такой печью для выпечки, что вы не поверите”.


“Гевалт! ” - сказал Билл Фрэнк. “Я об этом не подумал”.


“Это только доказывает, что вы с Западного побережья”, - сказал Дэвис. “Если бы вы приехали из места, где становится жарко и душно, вы бы знали приметы”.


“Это довольно сумасшедший город, недостаточно большой даже для железнодорожной станции”, - сказал Джо.


Дон Уорд просунул голову в комнату. “Ужин в 18.00”, - объявил он. “Это через полтора часа. Отбой в 21.30. Подъем завтра - и каждый день - в 05.30. Завтра ты оденешься и оформишь еще одну кучу бумаг. И после этого, джентльмены, - его ухмылка стала жесткой и безжалостной, “ мы заставим вас работать”.


Джо все еще не мог перевести военное время на то, к чему привык. Он сказал: “Отбой в половине десятого, сэр? Это верно?” Он не ложился спать так рано с тех пор, как ему было тринадцать лет.


Но Уорд только кивнул. “Это верно, мистер Крозетти”. У людей не возникало проблем с запоминанием фамилии Джо, как только они ее слышали. Точно истолковав выражение его лица, Уорд добавил: “К тому времени вы найдете достаточно дел, чтобы утомить себя. Поверьте мне, мистер Крозетти, вы это сделаете”. И, оставив это обещание позади, он спустился в холл, чтобы передать сообщение в соседнюю комнату общежития.


“Мне очень жаль, ДЗИРО-САН”, - нервно сказал Томацу Окамото. “Мне очень жаль, но у меня больше нет топлива, чтобы продать вам. Я полностью выбыл ”.


Дзиро Такахаси, окруженный своими сыновьями, сердито смотрел на человека, у которого годами покупал дизельное топливо. Он знал, что этот день настанет, но не ожидал его так скоро. “Позавчера ты выпила достаточно”, - прорычал он. “Куда это делось? Ты это выпила?”


Окамото нервно рассмеялся. “Не я”, - сказал он. “Армия конфисковала все, что у меня осталось. Они сказали, что должны поддерживать свои грузовики в рабочем состоянии столько, сколько смогут”.


“У кого-нибудь еще есть такие?” Спросил Джиро. “Ты знаешь?”


“Я не знаю, не факт, но я бы не стал ставить на это”, - ответил Окамото. “Я не крупный оператор, даже близко. Если они опустились до того, чтобы отобрать мои акции, они уже высосали все остальные досуха ”.


Джиро кивнул. В этом было больше смысла, чем ему хотелось бы. “Что мне теперь делать?” - спросил он, обращаясь не столько к старику Окамото, сколько ко всему равнодушному миру вокруг него. “Как я должен вывести из строя Осима Мару, если я не могу достать для нее топливо?”


“Разве ты не говорил о том, что знаешь кого-нибудь, кто мог бы оснастить ее мачтой и парусом, отец?” Сказал Хироши. “Давно пора”.


“Да, я говорил об этом”, - сказал Джиро. “Но я не знаю, сколько времени это займет. Я не знаю, сколько это будет стоить. Иисус Христос!” Он хлопнул себя ладонью по лбу. “Я даже не знаю, жив ли еще этот парень из Doi”.


“Если это не так, это займет больше времени”, - сказал Кензо.


Хироши рассмеялся. Даже старик Окамото рассмеялся. Дзиро сердито посмотрел на своего младшего сына. Что это была за шутка? Американская шутка, вот что. Дзиро не думал, что это смешно (хотя мог бы, если бы Окамото рассказал ее). Его это просто раздражало.


“Эйзо Дои, парень на все руки?” Спросил Окамото. Дзиро кивнул. Окамото сказал: “Он все еще здесь - по крайней мере, я видел его три или четыре дня назад. Ты думаешь, он может поставить парус на сампан?”


“Я не знаю наверняка. Он говорил об этом”, - ответил Джиро. “Если он может, я все еще в бизнесе, какой бы бизнес ни был. Если он не может ...” Рыбак плюнул на тротуар. “Если он не может, мне придется найти себе другое занятие”.


“Например?” Окамото спросил с интересом. Дзиро только пожал плечами. За исключением работы в поле, он всю свою жизнь был рыбаком. Больше он ничего не знал. Он не хотел знать ничего другого.


“Что мы будем делать, если не сможем выйти в море сегодня?” Спросил Хироши.


Дзиро снова пожал плечами. Опять же, он понятия не имел. Рэйко была бы удивлена, увидев его и их сыновей дома так рано. Была бы она рада их видеть… Это, вероятно, была бы другая история.


Хироши, Кензо и он сам только начали возвращаться от старика Окамото, когда над головой появились японские бомбардировщики. Сирены воздушной тревоги не начинали завывать до тех пор, пока зенитные орудия не открыли огонь и бомбы не начали со свистом падать вниз. “О, Иисус Христос!” Джиро воскликнул в смятении. Оба его сына ругались по-английски.


Он не был так напуган, как мог бы быть. Японские самолеты имели обыкновение сбрасывать большую часть своих бомб дальше на восток, на хаоле, часть города. Те, что упали где-то здесь, казались несчастными случаями - всем, кроме людей, на которых они приземлились, конечно.


Но этим утром все было по-другому. Этим утром бомбы дождем посыпались по всему Гонолулу. Когда одна из них разорвалась в паре сотен ярдов впереди, это прозвучало как конец света. Если бы это разразилось чуть ближе, чем это…


Кензо схватил его за руку. “Мы должны найти какое-нибудь укрытие, отец!”


Он был прав. Джиро мог это видеть. Но где? Дальше на восток, где все было более открыто, они вырыли траншеи для воздушных налетов. Таких здесь немного, особенно когда бетон и асфальт покрывают такую большую часть земли. Также не так много подвалов, в которых можно было бы спрятаться; вряд ли они есть в каком-либо здании в Гонолулу.


Его младший сын указал на глубокий дверной проем. Этого должно было хватить. Так и было бы, если бы прямо перед ними не разорвалась бомба - или если бы здание не рухнуло на них сверху. Джиро изо всех сил старался не думать о таких вещах.


Все больше и больше людей толпилось в дверях. Женщины кричали, когда бомбы разрывались рядом. То же самое сделали несколько мужчин. Другие ругались на разных языках. То же сделали несколько женщин. Ни крики мужчин, ни проклятия женщин не оскорбляли Джиро так, как это было бы при других обстоятельствах. Он был почти напуган настолько, что описался. Почему кто-то другой должен отличаться?


Хироси указал в небо. “Один из них спускается!” - крикнул он по-японски. Затем он сказал, вероятно, то же самое по-английски.


И действительно, японский бомбардировщик, оставляя за собой шлейф дыма и огня, рухнул с неба, сильно раздувшись при этом. Дзиро задумался о людях внутри. Были ли они мертвы? Если это было не так, о чем они думали, когда шли навстречу своей смерти? Могли ли они удержать Императора в своих мыслях? Или яркая паника поглотила все остальное?


Паника поглотила все остальное в “голосе женщины" Джиро, когда она закричала: "Это обрушивается на нас!”


Джиро хотел назвать ее тупой идиоткой. Он хотел бы, чтобы он мог. Но она была права. Он сам начал кричать, когда подумал, что обреченный террорист врежется в здание, в дверях которого он прятался. Этого не произошло. Он врезался в прачечную в полуквартале отсюда. Вспыхнул огненный шар - должно быть, на борту самолета был почти полный запас топлива. Пылающие осколки отлетели в сторону и полетели вдоль улицы.


“Вперед!” Теперь Джиро схватил своих сыновей, а не наоборот. “Мы не можем здесь оставаться. Этот пожар сожжет весь квартал”.


Им пришлось пробиваться к выходу. Некоторые люди не могли думать ни о чем, кроме как о минутном укрытии. Но что хорошего в том, чтобы оставаться на противне, если оно вот-вот отправится в духовку?


Бомбы продолжали падать. Такахаши тоже не были в безопасности на улице. Но они должны были убраться подальше от распространяющегося огня - если могли. “Вся эта часть города может сгореть!” Кензо кричал.


“Нам лучше вытащить маму, если сможем”, - сказал Хироши. “Жаль, что она не захотела сесть с нами на сампан”.


“Я тоже”, - сказал Дзиро. Страх за Рэйко поднимался в нем, как удушающее облако. Часть его превратилась в ярость. “И я бы хотел, чтобы американцы сдались давным-давно. Они не могут победить. Они не могут надеяться на победу. Это они заставляют Японию поступать так с Гонолулу ”.


Его сыновья посмотрели друг на друга. Их плечи поднялись и опустились в идентичных пожатиях. Они могли бы сказать, возможно, он прав. Дзиро не думал, что они это сделали. Он думал, что они означали: Он сумасшедший, но что ты можешь сделать? Это только разозлило его еще больше. Однако, прежде чем он смог сказать что-нибудь еще, Хироши сказал: “Мы можем побеспокоиться об этом в другой раз, отец. А пока давай посмотрим, сможем ли мы вернуться в квартиру и убедиться, что с мамой все в порядке ”.


Гнев внутри Джиро схлынул. Страх не исчез - он продолжал расти. Он резко кивнул. “Да. Давай сделаем это”.


Кензо был прав. Горящий бомбардировщик стал причиной не единственного пожара в азиатской части Гонолулу. Улицы и переулки здесь были переполнены. Люди сбились в кучу гораздо плотнее, чем в хаоле ист-сайде. Это не беспокоило Дзиро; для него это было как вода для рыбы. Если уж на то пошло, Гонолулу был менее многолюден, чем он помнил города Японии. Но как только здесь начинались пожары, у них не возникало проблем с распространением. Узкие улицы и заваленные обломками здания затрудняли прибытие пожарных машин на помощь.


Бомбы тоже продолжали падать. Джиро игнорировал их. Некоторые люди, такие как он и его сыновья, пытались проникнуть глубже в город, чтобы найти своих близких. Другие бежали в сторону Тихого океана. Там, если вообще где-либо, они были бы в безопасности от распространяющегося пламени.


А некоторые люди просто лежали там, где упали, сраженные взрывом, разлетающимися осколками корпуса бомбы или падающими обломками. За несколько ужасных минут Джиро увидел больше способов искалечить человеческое тело, чем он когда-либо представлял. Ему приходилось переступать через тела и куски тел. Ему приходилось перешагивать через корчащихся, воющих, истекающих кровью людей, которые тоже еще не были мертвы. Часть его хотела помочь им, но он не думал, что сможет многое сделать для большинства. И если бы он попытался, то никогда бы не вернулся в квартиру. Там было слишком много раненых, и они заняли бы слишком много времени.


Он и его сыновья были уже близко, но пламя и дым впереди становились все гуще. Кто-то, идущий с другой стороны, крикнул по-японски: “Возвращайтесь! Вы не можете идти дальше. Впереди сплошное пламя. Вы просто убьете себя ”.


Дзиро, Хироши и Кензо посмотрели друг на друга. Никто из них ничего не сказал, да и не нужно было. Они ринулись вперед без лишних колебаний. Дзиро познал момент мрачного удовлетворения. Возможно, мальчики не соответствовали тому, на что он надеялся, но они не были трусами.


Мужество здесь нисколько не помогло. Кричащий японец оказался прав. Огонь и дым преградили путь вперед. Дзиро кашлял так, словно выкурил сразу сотню пачек сигарет. Хироши и Кензо тоже кашляли. Но их лица оставались мрачными и решительными. Они собирались идти вперед, даже если это их убьет.


И это было неизбежно. Дзиро понял, что его сыновья отступят, только если он заговорит первым. Он также понял, что должен. “Мы не сможем пройти этим путем. Можем ли мы вернуться и попробовать со стороны?”


“Я думаю, нам лучше, отец”. Лицо Кензо было покрыто пятнами сажи. По нему струился пот. Казалось, он не знал, что у него на щеке ожог. “У нас было бы больше шансов”.


У них не было шансов пробиться прямо вперед. Дзиро мог это видеть. Он шел впереди. Его сыновья следовали за ним. Он пошел на запад, а не на восток. Японцы над головой все еще сильнее бомбили на востоке. Это было место, где жили хаоле, где жили их враги.


Или, во всяком случае, кто-то из их врагов. Круглолицый мужчина с восточными чертами лица, сидевший на улице, баюкал на руках мертвую женщину. Слезы текли по его лицу, когда он выкрикивал проклятия равнодушному небу нараспев по-китайски. Казалось, он не заметил, когда Такахаши пробежали мимо, что, возможно, было к лучшему.


Китаец возненавидел бы Дзиро именно тогда. Дзиро не испытывал к нему ненависти. На самом деле, он испытывал ужасную симпатию к нему и к нему самому. Это мог быть я, обнимающий Рэйко. Он бормотал себе под нос, пытаясь отогнать дурное предзнаменование.


Тяжело дыша, он завернул за угол - и уперся каблуками, чтобы остановиться как можно быстрее. Горящие машины впереди превратили улицу в ад. Жар ударил ему в лицо. Он поднялся еще на один квартал, только чтобы обнаружить еще один пожар.


Люди убегали, не направляясь к огню. Дзиро вглядывался в лица, надеясь увидеть Рэйко. Он этого не сделал, что только усилило его страх. “Отойди, бака яро! ”Кто-то закричал на него. “Ты ничего не можешь здесь сделать!”


Он посмотрел на своих сыновей. “Что вы думаете?”


“Мы попадем в ловушку, если останемся здесь еще надолго”, - сказал Хироши. “Но я продолжу, если ты хочешь”. Кензо кивнул.


Нет, они не были трусами, даже если они были… Американцы. И старший сын Дзиро был брошен выбор сзади на плечах. Он надеялся, что один из мальчиков сделал бы это за него. Но не тут-то было. Он стиснул зубы. “Мы не можем пойти туда”, - сказал он. Они не стали с ним спорить. Он хотел, чтобы они пошли. Поскольку они этого не сделали, ему пришлось изложить все самому: “Если мы не сможем туда попасть, мы не сможем принести никакой пользы твоей матери. Мы должны надеяться, что место не горит, и что она выбралась, и мы просто ее не видели ”.


Его сыновья кивнули. Кензо выругался по-английски. Он проклинал Японию, но Дзиро не пытался остановить его. Это все равно ничего бы не изменило.


Ни Кензо, ни Хироши не сделали ни малейшего движения, чтобы уйти от надвигающегося пламени. Дзиро понял, что они оставляют это и ему. Часть его хотела броситься вперед, в огонь, и принять забвение. Но с Рэйко, возможно, все в порядке - и, в любом случае, мальчикам нужен был кто-то, кто присматривал бы за ними и следил, чтобы они не попали в беду.


“Тогда нам лучше убраться отсюда”, - сказал он. Только когда он начал спускаться к океану, Хироши и Кензо пошевелились. Он потянулся, чтобы обнять каждого из них за плечи. Это было не все, чего он хотел от sons, но он мог бы добиться как худшего, так и лучшего.


ФЛЕТЧЕР АРМИТИДЖ ПОЛОЖИЛ руку на ствол своего 105-го калибра. Он чувствовал себя ковбоем, прощающимся со своей любимой лошадью. У него закончились патроны к пистолету. Он понятия не имел, где взять еще, или как скоро это может появиться, если каким-то чудом он узнает.


После более чем месяца упорных боев, американская армия явно начала разваливаться на части. Это сделало все, что могли сделать плоть и кровь, - и этого оказалось недостаточно. Стрельба из стрелкового оружия гремела перед позицией Флетча, а также на левом фланге. Конец еще не наступил, но он становился все ближе.


Он взглянул на блестящий "Форд", который похитили его пехотинцы, превратившиеся в пушечных кроликов. У машины было три спущенных крыши, такие же, как у Де Сото несколькими днями ранее. Это никуда не годилось. Может быть, его веселые ребята смогли бы реквизировать еще один. Какой смысл, когда в пистолете не было патронов?


Если бы у него была лошадь и ему нужно было лишить ее преследующих индейцев, он бы застрелил ее. Вместо этого он вынул затвор из 105-го. Неподалеку от того места, где стояло ружье, с гор сбегал ручей. Он отнес тяжелую стальную отливку на берег и бросил ее в воду. Он выбрал место, где течение было бурным. Как он и надеялся, пузыри и пена скрыли затвор от посторонних глаз. Японцы могли бы заполучить этот пистолет 105-го калибра, но они ничего не смогли бы с ним сделать.


Он устало поплелся обратно к тому, что теперь было квакерской пушкой. Его импровизированный расчет стоял у орудия, ожидая, что будет дальше. Флетчу хотелось бы знать. Он сказал: “Ну, ребята, я на какое-то время сделал из вас артиллеристов. Теперь, похоже, я присоединился к пехоте”.


Клэнси, Арни и Дэйв посмотрели друг на друга. Клэнси говорил больше, чем кто-либо из двух других. “Без обид, лейтенант, но вы выбрали дерьмовое время, чтобы отправиться в трущобы”.


Несмотря ни на что, Флетч рассмеялся. “Говорят, время решает все”. Он протянул руку и коснулся "Спрингфилда", висевшего у него на плече. “Я не бросил сражаться. Я тоже не собираюсь этого делать ”.


Словно в насмешку над ним, грохот выстрелов слева стал громче. Оно также переместилось дальше на юг, к морю - makai, как говорили здесь, по-видимому, не зная, что на самом деле это не английское слово. Японцы продвигались вперед, американцы отступали. Так было с самого начала. Но американцы больше не могли отступать, если у них был хоть какой-то реальный шанс выстоять.


Они все равно отступали. Без сомнения, это говорило о том, что у них не было реального шанса. Флетч нахмурился. Он не хотел думать об этом. Он сказал: “Нам лучше вернуться в Гонолулу. Там все еще держится на плаву, или это было последнее, что я слышал”.


“Нам лучше переехать куда-нибудь обратно, это уж точно”, - сказал Клэнси.


Двое других рядовых кивнули. Арни сказал: “Если мы этого не сделаем, японцы могут отрезать нас”.


На этом он остановился. Ему не нужно было говорить больше ни слова. Если наступающие японские солдаты отрезали им путь, они могли взять их в плен. Никто в здравом уме не хотел рисковать.


“Давай”, - резко сказал Флетч. “Давай начнем”.


Они ушли, отступая на юг и восток. Они были не единственными - далеко не так. Поодиночке и небольшими группами, как у них, другие солдаты бродили по обочине дороги или прямо посреди нее. Над головой плыли облака. Моросил дождь, хотя солнце так и не скрылось. Пейзаж был почти неземной красоты: холмы, поросшие джунглями на севере, пальмы и цветущий гибискус совсем рядом, майны и голубоглазые голуби-зебры, клюющие все, что могли найти, сапфировое море, видневшееся на юге.


Там, где красота потерпела неудачу, она потерпела неудачу скорее из-за человека, чем природы. Впереди Гонолулу лежал, окутанный дымом после последней японской бомбардировки. Если бы Флетч повернул голову и посмотрел на запад, он увидел бы еще больше разрушений в Перл-Харборе. Он этого не сделал. Он был слишком упрям.


Но когда он огляделся вокруг, он увидел уродство в своих товарищах и в самом себе. Они были тощими, грязными и небритыми. От них дурно пахло. По крайней мере, у половины из них были незначительные раны. У них у всех был похмельный вид побитых мужчин.


Это была еще одна вещь, от которой Флетч понятия не имел, как избавиться. Он был уверен, что у него самого был такой же похмельный вид. Оаху собирался упасть. Он тоже пал бы раньше, а не позже. И что бы тогда японцы сделали со всеми солдатами, которых они взяли в плен? Что бы они с ними сделали? Как им заблагорассудится, подумал Флетч и содрогнулся.


Где-то неподалеку офицер отчаянно кричал, пытаясь заставить людей сформировать линию обороны. “Вперед, жалкие ублюдки!” - взвыл он. “У нас все еще есть шанс, пока мы не сдадимся!”


Флетч на глаз собрал свою бывшую стрелковую команду. “Пошли”, - сказал он.


Они не спорили с ним. Они не проявили большого энтузиазма, но согласились. Возможно, им также было интересно, что произойдет, если и когда им придется сложить оружие. Это грызло Флетча.


Поскольку это не давало ему покоя, он отодвинул это на задний план. Он нашел крикливого офицера - капитана - за живой изгородью из бугенвиллий. “Что вам нужно, сэр?” - спросил он.


“К черту все!” - воскликнул капитан. Затем он усилил это. Указывая на север, на холмы, возвышающиеся над Гонолулу, он сказал: “Мы должны остановить наступающего врага”.


“Но, сэр...” Флетч указал на запад, в направлении, откуда он пришел. “Японцы вон там”.


“Я знаю это, черт возьми”, - нетерпеливо сказал капитан. “Но они тоже пробираются через холмы, чтобы зайти нам во фланг и тыл”.


Флетч не знал, почему он был удивлен. Если бы японцы могли перебросить людей через хребет Вайанаэ, эти более низкие, менее изрезанные холмы не представляли бы для них большой проблемы. Но он не мог удержаться от вопроса: “Почему у нас не было там людей, чтобы остановить их?”


“В тех джунглях? Кто бы мог подумать, что они смогут пройти через это?” - сказал капитан, доказывая, что некоторым людям трудно учиться даже на собственном опыте. Конечно, это была не только вина капитана. У его начальства должно было быть такое же отношение. Страусы в конце концов высунули головы из песка и сбежали, не так ли? Это только доказывало, что они были одним из первых лиц в Гавайском департаменте.


“Э-э, сэр?” Флетч жестом попросил капитана отойти с ним на минутку в сторону. Другой офицер отошел. Тихим голосом Флетч сказал: “Не сочтите за неуважение, сэр, но если они наступают на нас с севера и с запада, то мы действительно облажались”.


Капитан кивнул. “Да, я понимаю это. Итак, лейтенант? Вы слышали приказ о капитуляции?”


“Нет, сэр”, - сказал Флетч.


“Я тоже. В таком случае, нам лучше продолжать сражаться, ты так не думаешь?” Словно в подтверждение слов капитана, неподалеку засвистели минометные мины. Капитан и Флетч оба бросились плашмя на землю, прежде чем разорвался первый снаряд. Зазубренные осколки стали зашипели и засвистели в воздухе. Солдат вскрикнул, в его голосе звучали испуг и боль одновременно. Капитан снова начал кричать, не поднимая головы больше чем на пару дюймов: “Будьте готовы, люди! Они могут попытаться продолжить это с помощью пехотинцев!”


“Господи!” Сказал Флетч. “Они уже так далеко зашли?”


Прежде чем капитан смог ответить, японский ружейный огонь сделал это за него. Винтовка "Арисака", которую использовали японцы, казалась менее надежной, чем "Спрингфилд". Он был всего 256 калибра и не обладал такой убойной силой, как более крупный и тяжелый американский патрон. Тем не менее, "Арисака" оказалась достаточно хорошей.


Люди начали ускользать от импровизированной капитанской шеренги. Он проклинал их с усталой безнадежностью. Флетч понимал это. Это было именно то, что он чувствовал сам.


КАПРАЛ ТАКЕО СИМИДЗУ не знал, чего ожидать от Гонолулу. Теперь город раскинулся перед ним, прямо у Тихого океана. Здания были большими и прочными, в западном стиле. Тем не менее, в нем не могло проживать и вполовину меньше людей, чем в Хиросиме, японском городе, ближайшем к его ферме.


Кое-где, собравшись в маленькие упрямые кучки, американцы все еще упорно сражались. Но теперь это сопротивление стало ощущаться как последние спазмы какого-то умирающего существа. Японцы могли обойти людей, которые продолжали сражаться, потому что во многих местах таковых не было. Это позволяло им окружать карманы несгибаемых и избавляться от них на досуге.


Когда Симидзу отправил молодого Сиро Вакудзаву раздобыть припасы для отделения, когда солнце село на западе, солдат-первокурсник ушел со вздохом. Его товарищи по команде пробормотали: “Тяжелая работа!” в знак сочувствия. Симидзу было все равно. Кто-то должен был это сделать. Он сам достаточно часто делал это в Китае, прежде чем его повысили.


Вакузава вернулся с большим джутовым мешком, перекинутым через плечо, и широкой улыбкой на лице. “Ты похож на обезьяну, которая нашла яблоню”, - сказал Симидзу. “Что у тебя там внутри?”


“Подождите, пока не увидите, капрал-сан”. Вакудзава опустил мешок на траву у костра, который разожгли японцы. Огонь был чисто силой привычки; гавайские ночи и близко не подходили к тому, чтобы его разводить. Когда юноша полез в мешок, он продолжил: “Я наткнулся на продуктовый магазин, который не был разграблен пустым”.


“Аааа!” - воскликнул весь отряд как один человек. Они повторили это снова, когда Вакузава достал три пачки мягких, ароматных американских сигарет. Последовали коробки с крекерами, а затем триумф Вакузавы: одна банка мяса за другой, его розовое великолепие выделялось на темно-синем фоне. Большие желтые буквы говорили о том, что это было, но Симидзу не мог прочитать латинский алфавит.


“Кто-нибудь знает, что там написано?” спросил он.


“Это называется ‘Спам’, капрал”, - ответил старший рядовой Ясуо Фурусава.


Он всегда казался Симидзу любителем книг. “Откуда ты знаешь?” - спросил капрал.


“Мой отец - аптекарь в Хиросиме”, - сказал Фурусава. “Я учился ремеслу, пока меня не призвали. Некоторые лекарства, которые он получал, были привезены с Запада, поэтому мне пришлось выучить символы, которые используют гайдзины ”.


Банки из-под спама открывались с помощью ключей, удобно припаянных к ним. Мясо внутри них выглядело точно так же, как на соблазнительной иллюстрации. Солдаты нарезали его штыками на грубые ломтики и ели с крекерами. Некоторые из них сначала поджаривали спам на огне; другие не стали утруждать себя. Симидзу этого не сделал - он был слишком голоден, чтобы беспокоиться. Он с жадностью проглотил мясо.


“Это одно из самых вкусных блюд, которые я когда-либо ел”, - сказал старший рядовой Фурусава со вздохом удовольствия.


“Hai. Хонто, - согласился Симидзу; он думал о том же. “Даже лучше, чем сашими, если ты спросишь меня. Почему у нас в Японии нет ничего подобного?” Он достал пачку из одной из картонных коробок, открыл ее и начал курить. “Этот табак тоже лучше, чем у нас дома. Мы уже выяснили это ”.


“Теперь это наше по праву завоевания”, - сказал кто-то.


“Банзай! за Вакузаву, который завоевал это для нас”, - добавил кто-то другой. Негромкий припев “Банзай! раздались ”s". Широ Вакудзава покраснел, как школьница. Капрал Симидзу спрятал улыбку. Вакузава мог быть всего лишь скромным солдатом-первокурсником, но он был героем момента.


“Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя таким сытым”, - сказал Фурусава. “Я хочу уснуть прямо там, где сижу”.


Несколько солдат неосторожно кивнули. “Лучше бы тебе этого не делать”, - сказал Симидзу. “У нас всю ночь будут часовые. Никогда не знаешь, что могут сделать американцы, если застанут нас всех здесь храпящими. Фурусава, ты заступишь на вахту первым.”


“Да, капрал”, - сказал старший рядовой. Это была работа, но не слишком плохая. По крайней мере, ему не помешали бы спать, как это сделали бы те, кто пришел позже.


“А потом завтра, ” продолжал Симидзу, “ завтра, я думаю, мы наконец-то войдем в Гонолулу”. Он задавался вопросом, насколько упорно американцы будут сражаться за город. Убирать их по одному дому за раз, по одному кварталу за раз, было бы дорого и оставило бы место в еще худших руинах, чем оно уже было. Он пожал плечами. Все было бы так, как было; он ничего не мог с этим поделать, каким бы способом это ни происходило. Он завернулся в одеяло и заснул.


Он проспал всю ночь - одной из привилегий его ранга было то, что ему не нужно было стоять на страже. Он проснулся незадолго до восхода солнца. На Гавайях пели незнакомые птицы. Он встал и потянулся, затем зашел за дерево, чтобы расслабиться. С востока доносились звуки выстрелов, но только звуки. Может быть, это было бы не так уж плохо. Он пытался заставить себя поверить в это.


Курение одной из этих гладких американских сигарет помогло. А затем, с видом фокусника, вытаскивающего кролика из шляпы, Широ Вакудзава достал еще три банки спама. Они готовили такой же вкусный завтрак, как и ужин. Другие рядовые отделения хлопали Вакузаву по спине и говорили ему, какой он замечательный парень.


Подобные проявления были ниже достоинства капрала. Но Симидзу тоже был рад, что у него в желудке есть что-то вкусное. Он сказал себе, что на какое-то время будет относиться к Вакузаве немного полегче - только немного, заметьте -. Парень заслужил некоторое уважение.


Осторожно отделение продвигалось вперед. Симидзу предпочитал поля, где они сражались, домам, которые окружали его сейчас. Кто мог сказать, сколько больших, свирепых американских солдат они прятали?


Все оставалось довольно тихо. Пулемет в кирпичном здании слишком рано дал знать о своем присутствии. Если бы стрелок продержался чуть дольше, он мог бы перебить японцев, когда они продвигались вперед по траве перед зданием. При таких обстоятельствах у них появился шанс укрыться.


У стрелка, казалось, были все боеприпасы в мире, и он наслаждался тем, что поливал их из шланга. Симидзу присел за каким-то обломком. Он не собирался высовывать носа без приказа. Рано или поздно солдаты на севере или юге обошли бы этот пулемет с фланга. Пока они этого не сделали, идти прямо на него было равносильно самоубийству.


Примерно в середине утра пулемет замолчал. Симидзу сидел напряженно. Возможно, у американца все-таки закончились патроны. Или, может быть - и это более вероятно - он просто ждал, пока его враги подумают, что он это сделал.


Но затем старший рядовой Фурусава крикнул: “Капрал! Американский солдат выходит вперед с белым флагом!”


Это заставило Симидзу поднять голову. И действительно, высокий янки с флагом перемирия направился к нему. Нервный на вид местный японец держался поближе к солдату. “Чего ты хочешь?” Позвонил Симидзу.


Американец говорил по-английски. Не зная ни слова на этом языке, Симидзу мог слышать, как горько это прозвучало. Переводчик сказал: “Капитан Трекслер желает добиться условий капитуляции американских войск на Оаху”. Он говорил на старомодном хиросимском диалекте. Был ли он одним из тех, кто дурачил японских солдат? Если бы он это сделал, он бы заплатил.


По сравнению с другими, однако, это было мелочью. Если бы американцы сдавались… Если бы они сдались, в меня не стреляли, счастливо подумал Симидзу. “Я отведу капитана обратно через наши позиции”, - сказал он вслух. Местный японец заговорил по-английски. Коротко кивнув, американец вышел вперед.


VII


КОМАНДУЮЩИЙ МИЦУО ФУЧИДА поправил фуражку своей белой парадной формы, подходя к дворцу Иолани, чтобы принять участие в церемонии капитуляции. Кепка со значком в виде якоря и хризантемы казалась ему непривычной на голове. Он больше привык к кожаному шлему летчика, закрывающему уши.


Он повернулся к командиру Минору Генде, который шел рядом с ним, также в парадной форме. Яркое солнце Гонолулу отражалось от двух серебряных хризантем на золотых погонах Генды. Как и у Фучиды, эти погоны были в синюю авиаторскую полоску. “Поздравляю”, - сказал Фучида. “Вы архитектор этого дня”.


Скромный, как обычно, Генда покачал головой. “Адмирал Ямамото спланировал атаку”, - сказал он. “И вы так умело руководили самолетами. Вы оба заслуживаете гораздо большего уважения, чем я ”.


Хотя дородный генерал Томоюки Ямасита и его помощники ковыляли впереди офицеров флота, Генда ни словом не обмолвился о том, какой вклад внесла армия в завоевание Оаху. Фучида понимал это. Он был уверен, что у Ямаситы тоже не нашлось ни одного доброго слова в адрес военно-морского флота, хотя без этого солдаты, которыми командовал генерал, не смогли бы приблизиться к Гавайям ближе чем на пять тысяч километров.


Дворец Иолани, к счастью, не сильно пострадал во время японской бомбардировки Гонолулу. Кирпичные стены были покрыты декоративной штукатуркой и цементом. Чугунные колонны с причудливыми цветочными капителями поддерживали глубокую веранду на втором этаже. Более короткие, но в остальном похожие колонны - эти с причудливой железной балюстрадой между ними - помогали поддерживать крышу.


На крыше дворца все еще развевались флаги Соединенных Штатов и Территории Гавайи. Территориальный флаг - также флаг бывшего Королевства Гавайи - позабавил Фучиду. Гавайцы делали все возможное, чтобы угодить Британии и США одновременно. Красные, белые и синие полосы покрывали большую часть поля; "Юнион Джек" занимал кантон. Много хорошего такое потворство принесло гавайцам. Соединенные Штаты все равно аннексировали их острова.


И теперь у Гавайев появился новый хозяин. Территориальный флаг, возможно, будет развеваться и дальше. Звездно-полосатые флаги будут спускаться. Вместо них будет развеваться Восходящее Солнце.


Низкая широкая лестница вела во дворец. Генерал Ямасита поднимался по ступенькам так, словно намеревался захватить это место в одиночку. Морскую делегацию возглавлял капитан Киичи Хасегава, шкипер "Акаги". "Акаги" и "Сорью" должны были остаться в гавайских водах, чтобы защищать новое завоевание от нападения с американского материка. Поврежденный "Кага" уже находился на ремонте в Японии. Адмирал Нагумо повел остальные три авианосца на запад, чтобы помочь японскому наступлению через Голландскую Ост-Индию.


На верхней площадке лестницы американский почетный караул вытянулся по стойке смирно и предъявил оружие при приближении японских высокопоставленных лиц. Генерал Ямасита прошел мимо американских солдат, как будто их не существовало. Офицеры флота, Фучида среди них, сделали то же самое. Как могли люди, которые сдавались, вообразить, что они все еще сохранили свою честь?


Прямо у входа стояли трое американцев усталого вида и нервный местный японец в деловом костюме. Последний поклонился и сказал: “Я Идзуми Сиракава. Я переводчик для американцев. Я представляю вам адмирала Киммела, генерала Шорта и губернатора Пойндекстера ”. Он повернулся и заговорил по-английски, объясняя, что он только что сказал.


Выступил адмирал Киммел. Сиракава перевел свои слова на японский: “Он говорит, что надеется, что вы будете использовать американцев в духе храбрости, с которой они сражались”.


Генерал Ямасита хмыкнул. “Давайте покончим с этим”, - вот и все, что он сказал. Лицо Киммела вытянулось, когда переводчик перевел это.


Губернатор Пойндекстер, который был старше двух сопровождавших его военных, сказал: “Сюда, в Тронный зал, джентльмены. Там заседает Законодательное собрание территории, и поэтому мы подумали, что будет уместно, если ...” Он кончался, как часы, нуждающиеся в заводке.


“Не имеет значения, где ты сдаешься”, - сказал Ямасита. “Важно, что ты сдаешься”.


Казалось, из губернатора вышел воздух. Он повернулся и пошел во дворец. Адмирал Киммел последовал за ним. Генерал Шорт, одетый в кавалерийские бриджи, заправленные в начищенные сапоги, на мгновение остановился. Ему пришлось перезвонить переводчику, который начал ходить с Пойндекстером. Шорт сказал: “Я знаю, что Япония не подписала Женевскую конвенцию, но я верю, что вы будете обращаться с военнопленными, которых вы забираете, в соответствии с ее обычаями”.


Он ждал. Фучида не думал, что генерал Ямасита ответит, но один из помощников Ямаситы что-то пробормотал ему. Командующий армией резко кивнул. “Мы сделаем все необходимое, чтобы обезопасить эти острова”, - сказал он. Генералу Шорту пришлось довольствоваться - или быть недовольным - этим.


Японская делегация вошла во дворец. Командующий Фучида восхитился Большим залом. “Красиво”, - пробормотал он Генде.


“Если вам нравится старомодный европейский стиль, то да”, - ответил Генда, чьи вкусы были современными, даже радикальными.


Фучида был более консервативен. Он восхищался высокими арочными дверными проемами с деревянными рамами, портретами гавайских монархов, развешанными между ними, и больше всего великолепной лестницей, ведущей на второй этаж. Роскошное коричневое дерево, из которого оно было сделано, казалось, светилось под электрическими лампами. Статуи, вырезанные из того же дерева, росли на столбах у основания перил.


Тронный зал был сплошь покрыт белой штукатуркой, красными бархатными драпировками и красным ковром под ногами. Столы территориальных законодателей выглядели маленькими, глупыми и неуместными среди такого великолепия. То же самое произошло и со столом, который был принесен для церемонии сдачи.


Когда американские высокопоставленные лица сели по одну сторону стола, вспыхнули вспышки. Генерал Ямасита и капитан Хасэгава заняли другую. Помощники армии и флота с обеих сторон сгруппировались за спиной своих руководителей.


Ямасита положил на стол документ о капитуляции, написанный на японском и английском языках. “Эта капитуляция является безоговорочной с вашей стороны”, - сказал он Шорту и Киммелу. “Все военнослужащие на Гавайских островах сдадутся Японской империи. Они являются пленными. Все разрушения военных складов и оружия должны быть немедленно прекращены. Вся гражданская власть приостановлена. Все гражданские чиновники будут подчиняться приказам японских военных. Любое нарушение этих условий будет караться самым суровым образом. Это ясно?”


“Можем мы ознакомиться с условиями?” Спросил адмирал Киммел.


“Вы можете прочитать”, - сказал Ямасита. “А потом вы можете подписать”. Он едва ли потрудился скрыть свое презрение к людям, которые готовы сдаться.


Киммел - прямой, седовласый, красивый - с узким лицом, выглядевший ошеломленным постигшей его стороной катастрофой - изучил английскую половину документа. Фучида не удивился бы, узнав, что английский был несовершенным. Это не имело значения, главное, чтобы это было понятно.


Когда военные закончили, они передали документ губернатору Пойндекстеру. Его присутствие здесь было явно запоздалой мыслью. Их собственное объявление военного положения уже лишило его полномочий. Киммел сказал: “Эти условия очень жесткие”.


“Лучший способ не получить жестких условий - это не проиграть бой”, - сказал генерал Ямасита. Когда Идзуми Сиракава перевела это, Киммел закусил губу и уставился в стол.


“Могу я сказать несколько слов?” Спросил губернатор Пойндекстер через переводчика. На мгновение Мицуо Фучида подумал, что генерал Ямасита откажется. Затем армейский комендант еще раз коротко кивнул. “Спасибо”, - сказал Пойндекстер. “Я говорю от имени гражданских лиц на Гавайях, которые теперь перешли под ваш контроль. Продовольствия уже не хватает, и со временем его будет только больше. Если мы хотим избежать голода, нам понадобится помощь Японской империи в накормлении нашего народа ”.


“Мы сделаем все, что в наших силах”, - сказал Ямасита. Американский чиновник, казалось, испытал облегчение. Коммандеру Фучиде было трудно сохранять невозмутимое выражение лица. Был ли Пойндекстер действительно таким наивным? Думал ли он, что получил обещание от Ямаситы? Наверняка любой мог сказать, что это была не что иное, как вежливая фраза, призванная заставить его замолчать. Это сработало лучше, чем, вероятно, предполагал Ямасита.


“Это самая тяжелая обязанность в моей жизни”, - сказал адмирал Киммел. “Несмотря на препятствия, связанные с внезапностью, изоляцией, нехваткой продовольствия и боеприпасов, мы подали миру яркий пример патриотической стойкости и самопожертвования. Сейчас мы уступаем больше для спасения жизней мирных жителей, чем своих собственных. Американский народ не может требовать лучшего примера упорства и непоколебимой отваги, чем показали наши люди ”.


Он посмотрел на Ямаситу, возможно, надеясь на какой-то сочувственный ответ. Ямасита сказал только: “Теперь все кончено. Вы должны подписать капитуляцию. Императорская японская армия и флот будут продолжать вести войну до ее официального окончания ”.


Киммел вздохнул. “В то утро, когда начались бои, стреляная пуля попала мне в грудь”, - он постучал указательным пальцем по своему левому нагрудному карману, - “и упала на землю у моих ног. Этот раунд должен был убить меня ”.


Это было первое, что он сказал, что имело смысл для Фучиды. Конечно, офицер, который видел, как его команда была застигнута врасплох, не захотел бы после этого продолжать жить. Японский офицер на таком посту взял бы дело в свои руки, но американцы оказались мягкотелыми.


Киммел посмотрел через стол. Генерал Ямасита ответил ему каменным взглядом. Капитан Хасэгава был более живым человеком, чем армейский комендант, но также был младше его. Он не дал американскому адмиралу того, чего тот искал - возможно, искупления? — либо. Киммел опустил голову и нацарапал свое имя под английским текстом капитуляции. Генерал Шорт и губернатор Пойндекстер также подписали. Штатский закрыл лицо руками. Его плечи затряслись.


Ямасита и Хасэгава расписались за Японию. К удивлению Фучиды, неразговорчивый армейский комендант оказался превосходным каллиграфом. Никогда нельзя было сказать, какого рода достижения скрывает в себе этот человек.


Бомбы разрывались не слишком далеко. Генерал Шорт сказал: “Теперь все кончено”. Казалось, он борется со слезами. “Все кончено, черт возьми. Отмените свои атаки, сэр. Они больше не нужны ”.


“Они остановятся”, - сказал Ямасита. “Однако те, кто сдался, не в том положении, чтобы выдвигать требования. Никакого положения - вы меня слышите?”


“Я слышу тебя”, - ответил Шорт. “Я надеялся услышать что-нибудь достойное солдата”.


Ямасита зарычал где-то глубоко в груди. Тогда могло случиться что-нибудь ужасное. Капитан Хасэгава предотвратил это, указав на двух американских офицеров и сказав: “Ваше оружие”.


С лицом, которое, казалось, было высечено из камня, адмирал Киммел снял с пояса свой церемониальный меч и положил его на стол. Шорт не носил меча. Он вытащил пистолет из кобуры на поясе и положил его рядом с мечом. Другие фотографии запечатлели этот момент. С плохо скрываемой жадностью Ямасита схватил клинок с золотой рукоятью. Таким образом, у капитана Хасэгавы оставался пистолет, обычный 45-го калибра. Он взял его без внешнего проявления гнева. Поскольку он предложил американским командирам сдать оружие, коммандер Фучида подумал, что у него должен был быть первый выбор.


“Теперь все кончено”, - сказал Ямасита с удовлетворением в голосе. Сиракава перевел это на английский. Ямасита повернулся к одному из своих помощников: “Прикажите немедленно прекратить огонь”. Переводчик перевел и это. Армейский комендант бросил на него суровый взгляд, но дело было сделано.


Киммел, возможно, был мертвецом, говорившим так: “Мы ваши пленники, сэр. Какие у вас будут для нас приказы?”


Возможно, он пытался вызвать сочувствие у японцев. Если так, то он совершил ошибку. У японского солдата пленные не вызывали ничего, кроме презрения. Ямасита не потрудился скрыть это, когда ответил: “Просто оставайтесь здесь. О вас позаботятся”. Он обвел взглядом своих офицеров. “Пошли”.


Оказавшись снова на ярком солнце, Фучида посмотрел на центральный флагшток, самый высокий из пяти на вершине дворца Иолани. Американский флаг был спущен во время церемонии. На его месте развевался японский флаг.


Слезы застилали глаза Фучиды. Такая авантюра - но они добились своего. Он повернулся к Минору Генде. Каким бы скромным ни был Генда, он больше, чем кто-либо другой, был тем человеком, который сделал возможной эту победу. Повинуясь импульсу, Фучида низко поклонился. “Поздравляю!” - сказал он еще раз.


Генда вернул лук. “Это было ради Империи”, - сказал он, но даже его спокойные слова не могли скрыть всю гордость в его голосе.


СЛУХИ О КАПИТУЛЯЦИИ прокатились по американцам, которые все еще сражались в течение пары дней, прежде чем они оказались правдой. Даже тогда Флетчер Армитидж не хотел им верить. Как и люди, которых он привлек к обслуживанию своего ныне покинутого 105-го. “Что вы думаете, сэр?” Спросил Клэнси. “Может, нам украсть себе гражданскую форму и сделать вид, что мы никогда не были в армии? Будь я проклят, если хочу отдать себя в руки этих языческих ублюдков. Я видел, что они делают с заключенными”.


“Я не собираюсь отдавать тебе никаких приказов по этому поводу”, - ответил Флетч. “Если ты хочешь попытаться исчезнуть, вперед. Я не скажу "бу". Я не знаю, кто ты. Но если ты попытаешься исчезнуть, и японцы узнают, кто ты такой, твоя шея не стоит и ломаного гроша ”.


Арни сказал: “Если все сдадутся, им придется играть с нами честно, не так ли?”


“Вытащи голову из своей задницы, чувак”, - сказал Дэйв. “Это японцы. Они только что победили. Они, блядь, разгромили нас. Им ни хрена не нужно делать. Они могут делать все, что им, черт возьми, захочется ”.


Клэнси кивнул. “Это то, чего я боюсь. Вот почему я подумываю о том, чтобы свалить”. Он взглянул на Флетча. “Что ты собираешься делать, лейтенант?”


Раньше, когда он все еще был женат на Джейн, Флетч, возможно, пытался подобраться к Вахиаве и притворялся с ней частью гражданской пары. И ты, возможно, тоже был идиотом, подумал он. Что, если бы кто-нибудь из твоих соседей сдал тебя? Тебя бы застрелили, и ее тоже.


Он пожал плечами. У него больше не было такого выбора. “Я остаюсь”, - сказал он. “Я служу в армии, черт возьми. Но я не собираюсь указывать никому другому, что делать, не для этого. Что бы ты ни думал, это дает тебе наилучшие шансы, иди вперед и делай это, и удачи тебе ”.


Клэнси положил винтовку и жестяную шляпу на землю. “Я ухожу”, - сказал он. “Удачи вам снова, лейтенант”. Он ускользнул. Дэйв последовал за ним. Эрни остался.


Они посмотрели друг на друга. “Что, черт возьми, происходит дальше?” Спросил Эрни. “Э-э, сэр?”


“Меня это не касается”, - сказал Флетч. “У нас были тренировки по всему, что есть под солнцем, но я не думаю, что мы когда-либо практиковались в капитуляции”. Ни один американец никогда не представлял, что он может почувствовать вкус поражения. После того, как японцы высадились на Оаху, воображение Флетча расширилось.


Где-то неподалеку кто-то громким, официальным голосом крикнул: “Подойдите, сложите свое оружие сюда! Бой окончен! Подойдите, сложите свое оружие!”


“Господи”, - пробормотал Арни. Он был маленьким, смуглым парнем с сильным чикагским акцентом.


“Нужно избавиться от своего предмета, даже если ты свалишь”, - напомнил ему Флетч. “Японцы поймают тебя с ним, ты уйдешь в историю”. Были места - на Филиппинах, например, - где мужчина мог уйти в джунгли и продолжать сражаться. Оаху не был таким местом. Там, конечно, были джунгли, но в них не было ничего съестного.


“Господи”, - снова сказал Арни, а затем: “Они действительно теперь будут обращаться с нами как с военнопленными?”


Это подтвердило худшие опасения Флетча. Он слишком хорошо помнил, что японцы сделали с американскими солдатами, которых они взяли в плен. Но они не могли поступить подобным образом со всеми мужчинами, которые сдались… могли бы они? Он покачал головой. Невозможно. “Они должны были”, - ответил он. “Мы бы не уволились, если бы думали, что они этого не сделают, не так ли?”


“Думаю, что нет”. В голосе Эрни все еще звучало сомнение, но он кивнул. “Показывайте дорогу, лейтенант”.


Ранг имеет свои привилегии, подумал Флетч. Без этого он мог бы обойтись. Но теперь, когда он решил не исчезать, у него не было выбора. Он поплелся по дороге к мужчине, который кричал о складировании оружия. Здесь, в западном пригороде Гонолулу, здания не были прижаты друг к другу так, как в самом городе. Здесь было больше зелени, чем домов и магазинов. Но война приложила сюда свою руку. Землю покрывали воронки от снарядов и бомб. Пламя опустошило один из домов, мимо которого проходили Флетч и Арни. В воздухе витал приторно-сладкий запах мертвечины с поля боя.


Спрингфилды выстроили аккуратные пирамиды на траве, прикладами вниз, стволами вверх. Солдаты, которые уже сложили свое оружие, были какими угодно, но только не аккуратными. Они выглядели как Флетч и Эрни: грязные, усталые, оборванные, удрученные. Они тоже выглядели напуганными. “Что, черт возьми, японцы собираются с нами сделать?” - этот вопрос Флетч слышал снова и снова. Ответ на этот вопрос позволил бы выиграть шестьдесят четыре доллара, все верно. Это могло бы принести что-то еще лучшее: жизнь.


Несколько минут спустя кто-то указал на запад и сказал: “Вот они идут”. Несколько солдат, среди которых был Арни, перекрестились.


Японцы осторожно продвигались вперед, держа винтовки наготове. Флетч видел их раньше, но для него они были всего лишь мишенями. Теперь, внезапно, они превратились в мужчин. Большинство из них были ниже и худее своих американских коллег - большинство, но не все. Они не были кривозубыми карикатурами в очках, которых он более или менее подсознательно ожидал. Они выглядели как японцы, живущие на Гавайях.


Какой сюрприз, саркастически подумал Флетч. И все же во многих отношениях это было сюрпризом.


“Внимание!” - крикнул американец властным голосом. “Построиться!”


Некоторые солдаты прислушались к нему. Другие нет, а просто стояли вокруг, ожидая, что будет дальше. Флетч был одним из таких. Он наорал столько, сколько мог вынести. К нему подошел японский солдат с жиденькими усиками. Он заставил себя не шевелиться и кивнул победителю.


“Табако? ” спросил японец, протягивая руку. Флетч нахмурился. “Табако? ” повторил солдат, на этот раз более настойчиво.


Забрезжил свет. Флетч вытащил почти пустую пачку сигарет и протянул ее японцу. Парень ухмыльнулся и сунул одну в рот. Затем он выглядел удрученным. Он изобразил, как чиркает спичкой. Флетч пошарил в карманах. Были ли у него спички? Он нашел и отдал их солдату. Мужчина зажег сигарету. Он казался счастливым, как свинья перед ведром клубники.


Однако после долгой, почти экстатической затяжки он указал на наручные часы Флетча. Флетч заколебался. Он не хотел с этим расставаться. Но он также не хотел, чтобы его застрелили или проткнули штыком.


Прежде чем ему пришлось принять решение, к нему подошел сержант. Он что-то сказал солдату, который нерешительно ответил. Бам! Сержант развернулся и нанес второму японцу такой удар, что его сигарета отлетела в сторону, а голова откинулась назад. Бам! На этот раз это был удар слева по лицу. Солдат пошатнулся, но сделал все возможное, чтобы оставаться по стойке смирно. Сержант выкрикнул то, что, очевидно, было оскорблением в его адрес. Японский солдат стоял там, деревянный, как индеец из табачной лавки. Из уголка его рта потекла тонкая струйка крови. Казалось, что его щеки пылают. Сержант ударил его ремнем еще раз, затем рявкнул что-то презрительное. Лицо солдата оставалось бесстрастным, он поклонился и убрался оттуда ко всем чертям.


Иисус Х. Христос! Подумал Флетч. Вот что они делают со своими парнями. Неудивительно, что для бедных сосунков, которых они ловят, они - сущий ад на колесах.


Сержант оглядел его. Он заставил себя стоять там. Если он выказывал хоть какой-то страх, он думал, что ему конец. Если эта обезьяна начинала избивать его, хотя… Что ж, в таком случае он был бы покойником, потому что намеревался напасть на японца. Он также намеревался забрать сержанта с собой в ад.


Вместо того, чтобы ударить его, парень указал на свои наручные часы, точно так же, как это сделал обычный солдат. Несмотря на то, что Флетч видел, как это сделал сержант, он снова заколебался. Грабеж заключенных должен был быть против правил. Может быть, так и было - если ты был рядовым, а капрал, или сержант, или кем там еще был этот ублюдок, застал тебя за этим. Для него, хотя… Победителям достается добыча.


Пара коротких японских слов, должно быть, означали: Давай побыстрее, Чарли! Сержант протянул руку и сам расстегнул ремешок часов. Флетч не убрал руки, как бы сильно ему этого ни хотелось. Японец надел часы себе на запястье. Когда он застегивал его, он затянул ленту на пару отверстий дальше, чем это сделал Флетч. Он ушел, гордый, как павлин.


Другие японские солдаты освобождали американских пленных от их незначительных ценностей. Видя, как грабят его соотечественников, Флетч почувствовал себя немного лучше. Возможно, мизери действительно любил компанию. И могло быть хуже. Это была не резня. Тот сержант поступил с бедным жадным рядовым хуже, чем японцы поступали с американцами.


Ты знаешь, что достиг дна, когда радуешься, что они всего лишь украли твои часы, подумал Флетч. Он тоже был рад. Может быть, все было бы хорошо, или, по крайней мере, не так уж плохо.


КОГДА ПРИКАЗ прекратить огонь и сложить оружие дошел до Джима Питерсона, он находился в доме в Перл-Сити спиной к морю. Он не мог оставаться там слишком долго. Либо его убьют, либо он будет вытеснен на запад - в ненужность, - в то время как японцы достигнут загрязненных нефтью вод Перл-Харбора.


Будь он проклят, если ему хотелось сдаваться. У него была хорошая позиция и много обойм для его Спрингфилда. Записался ли он в наземные пехотинцы только для того, чтобы сдаться врагу? Что бы ты сделал, если бы остался на борту "Энтерпрайза"? он насмехался над собой. Тебя бы сбили с неба или ты бы упал вместе с ней.


На самом деле, в него стреляли с неба. Но компанию ему составили игроки в гольф, а не акулы. Тихий океан был широким и пустынным местом.


Он задумался, не следует ли ему снова надеть свои лейтенантские нашивки. Возможно, с ним обращались бы лучше, если бы он это сделал. Немного подумав, он покачал головой. Он записался в пехотинцы и как пехотинец попадет в плен. Он знал, что в нем говорит гордость - вероятно, извращенная гордость. Он пожал плечами. Ему было наплевать. Извращенный или нет, это было его.


“Выходите и собирайтесь!” - орал какой-то крикун. “Выходите! Если японцы заберут вас позже, они скажут, что вы пытались продолжать сражаться после капитуляции. Ты не хочешь, чтобы это произошло. Поверь мне, ты не хочешь ”.


Крикун он или нет, но слишком вероятно, что он был прав. Питерсон с сожалением вскинул винтовку и вышел из дома. Другие мужчины, одетые точно так же, делали то же самое в другом месте квартала. Они были в тесном контакте с японцами. Японские солдаты тоже выходили посмотреть на них.


Японцы были примерно такими же неряшливыми, как американцы. Их бороды были не такими густыми, но многим из них тоже требовалось побриться. Даже несмотря на то, что ни одна из сторон не проявляла особого рвения и лоска, можно было с уверенностью сказать, кто победил, а кто проиграл. Американцы шли, ссутулив плечи и опустив головы. Они слонялись без дела, как будто только что увидели, как танк переехал их кошку. Примерно то же самое чувствовал и Питерсон.


В отличие от этого, японцы, возможно, только что завоевали мир. Они, черт возьми, только что завоевали один из самых красивых его уголков. И боже, как они гордились собой! Они чванились. Они расхаживали с важным видом. Они ухмылялись. Некоторые из них казались почти пьяными от счастья - или это было облегчение?


Японских офицеров было легко заметить. Это были те, кто носил мечи. Питерсон видел, что они действительно думали, что тоже могут ими сражаться. В ближнем бою он предпочел бы штык - это давало больше досягаемости. Однако он не видел ни одного рукопашного боя. Люди стреляли друг в друга, прежде чем подходили так близко. Штыки были удобными вещами, но на них не так часто попадала кровь.


“Сюда!” - заорал крикун. “Сложите оружие!”


С одним из японских офицеров был местный азиат. Местный дал ему беглый перевод. Он кивнул в ответ.


Уже коллаборационисты, подумал Петерсон. Счастливый день! Офицер сказал что-то по-японски. Местный японец перевел: “Даже если вы сдались и обесчещены, вы должны стараться помнить, что вы мужчины”.


Это было опасно говорить солдатам, у которых в руках все еще было оружие. За пять центов Питерсон снес бы этому японцу голову. Страх за себя не удержал его от этого. Страх за то, что случится с другими американцами по всему Оаху, сделал.


Его винтовка присоединилась к другим, сложенным аккуратными пирамидами. Японские солдаты смотрели, как американцы бросают оружие. Питерсон опустил взгляд на свои руки, когда Спрингфилд исчез навсегда. Он чувствовал себя голым без винтовки. Что бы японцы ни хотели с ним сделать, они могли.


Обесчещенный? Может быть, тот офицер не так уж сильно ошибался. Если проигрыш этим ублюдкам не был унижением, то что было? Насколько он был обеспокоен, США должны были быть в состоянии победить Японию с одной рукой, связанной за спиной. Возможно, они связали обе руки там, потому что, черт возьми, проиграли.


И что было бы дальше? Как, черт возьми, Соединенные Штаты должны были вести войну в Тихом океане с Западного побережья? Что было бы с Австралией и Новой Зеландией? Как Америка могла доставить туда солдат и припасы, не проходя через Гавайи? Это было бы нелегко - если бы это вообще было возможно.


“Эй, ты, паршивая маленькая обезьянка, убери от меня свои чертовы руки!” - сердито сказал солдат с сильным южным акцентом, растягивая слова. Он оттолкнул японца, который собирался что-то у него отобрать.


Питерсон не думал, что японские солдаты хоть немного говорят по-английски. Это не имело значения. Тон и толчок были всем, что им было нужно. Полдюжины из них набросились на американца. Все остальные, находившиеся поблизости, подняли свои винтовки, предупреждая остальных недавно сдавшихся американцев не соваться в драку.


Они растоптали южанина. Сначала это было сердито, и стало еще злее, когда ему удалось нанести один или два собственных удара. Это продолжалось недолго, не против шестерых. После того, как он перестал сопротивляться, все стало хладнокровным и методичным. По мнению Питерсона, это было еще хуже. Они точно знали, что намеревались сделать, и они это сделали. К тому времени, когда они закончили, на земле уже не было ни одного человеческого существа: только мертвое мясо в обертках цвета хаки. У них на ботинках и обносках была кровь.


К удивлению Питерсона, на их лицах не было улыбок. Им не особенно понравилось то, что они сделали - что не означало, что они этого не делали. Это было просто ... частью рабочего дня. Это тоже было довольно страшно.


Японский офицер наблюдал за всем происходящим, не делая попытки вмешаться и глазом не моргнув. Он говорил на своем родном языке. Местный японец, напротив, был зеленым и глотал слюну. Офицеру пришлось толкнуть его локтем, прежде чем он вспомнил перевести: “Пусть это будет вам уроком. Вы заключенные, не более того. Когда к вам подходит японский солдат, вы должны поклониться и повиноваться. Вы понимаете?” Ответом ему было потрясенное молчание. Он заговорил снова, резко. На этот раз ему не пришлось подталкивать местного: “Ты понимаешь? ”


“Да, сэр!” Это был неровный припев, но в нем ясно говорилось то, что хотел услышать японец. Питерсон присоединился. Он понял, все в порядке. Он понимал, что это была более неприятная проблема, чем он представлял в своих худших кошмарах.


Тебе следовало убежать, усмехнулся он над собой. Но куда он мог убежать? На Оаху негде было спрятаться, разве что среди мирных жителей Гонолулу. Он не смог переварить эту мысль ... А теперь было слишком поздно.


Японский солдат подошел к нему и выжидательно замер. Вы должны поклониться, и вы должны повиноваться. Испытывая желчь побежденного, Петерсон поклонился. Это всего лишь вежливость, сказал он себе. Они тоже так делают. Было бы всего лишь проявлением вежливости, если бы японец ответил на поклон. Он этого не сделал. Он принял это как должное. Он заслужил это за то, что был на стороне победителей, и ему не нужно было отдавать это обратно.


Он залез в карманы Питерсона. Питерсон стоял неподвижно, как статуя. Ты проиграл. Вот что происходит, когда ты проигрываешь. Японец нашел свои значки за звание ВМС. Он сохранил их. Все, что его волновало, это то, что они были серебряными. Теперь я действительно всего лишь капрал. Затем Япончик нашли его бумажник. У него было четырнадцать долларов, только о том, что у него было, когда он вылетел из предприятия с полетной палубы. Это были не такие уж большие деньги, и ему, конечно, было негде их потратить с тех пор, как он прыгнул с парашютом на то поле для гольфа.


Судя по тому, как японец сжимал в кулаке зеленые, прыгал вверх-вниз и что-то бормотал на своем родном языке, он мог бы ворваться в Форт Нокс. Люди говорили о непостижимых выходцах с Востока, но этот парень не был непостижимым. Он был чертовски близок к тому, чтобы сойти с ума от ликования.


Он был так вне себя от радости, что даже вернул бумажник Питерсону, как только положил деньги в карман. “Большое спасибо”, - сказал Питерсон с сарказмом, прежде чем вспомнил, что сарказм может быть смертельно опасен. Затем у него прилив мозгов к голове. Он снова поклонился.


На этот раз японец поклонился в ответ. Ты всего лишь паршивый заключенный, но я могу быть вежливым и не грабить тебя. Вот к чему все свелось. Это не могло означать ничего другого. Ты сукин сын, подумал Питерсон. Ты гнилой, вонючий сукин сын.


Другие японцы грабили остальных американцев. Заключенные восприняли это спокойно. Мухи садились на изуродованное лицо солдата, который был возмущен этим. Японский офицер рявкнул команду. Переводчик сказал: “Сюда”, - и указал. Американцы поплелись в новый мир плена.


СЬЮЗИ ХИГГИНС ЛЕЖАЛА на узкой кровати и рыдала. “Молю Бога, чтобы я никогда сюда не приезжала!” - причитала она.


Несмотря на то, что Оскар ван дер Кирк приехал на Гавайи за много лет до Сьюзи, ему пришла в голову та же мысль. Он сказал: “Немного поздновато беспокоиться об этом сейчас”.


Она впилась в него взглядом. Даже с размазанным макияжем и потеками слез по лицу, она выглядела хорошо. Не так уж много женщин могли сказать это. “Что мы собираемся делать? Японцы захватывают остров ”.


“Да, я это заметил”, - сказал Оскар. “Я не знаю, что мы можем сделать, кроме как не высовываться, стараться держаться подальше от неприятностей и надеяться, что еды будет достаточно. Вы видели цены? Продукты дорожают так, словно на четвертое июля взлетают до небес ”.


“Мы проиграли! ” - воскликнула Сьюзи. “Этого не должно было случиться”.


“Ты знал, что так и будет, так же, как и я”, - ответил Оскар. “Ты так сказал”.


На этот раз Сьюзи посмотрела на него по-другому. Ей не понравилось, когда ей напоминали о том, что она уже сказала. “Они японцы”, сказала она. “Они не американцы. Они даже не белые мужчины. Они не должны быть способны на это”.


Оскар пожал плечами. “Парень, которому принадлежит это здание, - японец. Многие люди, которые добились здесь успеха, - японцы, и это несмотря на все, что хаолы делают, чтобы их удержать. Когда я впервые переехала сюда, я думала так же, как и ты. Чем дольше я здесь остаюсь, тем больше я этого не думаю. Японцы могут делать все, что можем мы, и мне наплевать, зеленые они или нет ”.


“Ты собираешься учить их кататься на серфе?” - выплюнула она.


Он хмыкнул. Этот вопрос тоже приходил ему в голову, и он предпочел бы, чтобы он этого не делал. “Думаю, да. Если они хотят учиться. Если они хотят мне заплатить”, - медленно произнес он. “Их деньги тратились бы точно так же, как у всех остальных. Господь свидетель, они нам понадобятся”.


“Я бы не стала иметь с ними ничего общего”, - сказала Сьюзи.


“Да, ну, уроки серфинга - это не то, чего они хотели бы от тебя”, - сказал Оскар.


Рука Сьюзи потянулась за чем-нибудь, чтобы бросить. К счастью, ничего не было в пределах досягаемости от того места, где она лежала. “И если бы я дала им это, чем бы это отличалось от того, что ты даешь им уроки?”


“Это было бы, вот и все”. Оскару пришлось остановиться и придумать, как. Он сделал все, что мог: “Давать уроки - это то, чем я зарабатываю на жизнь. Это было бы похоже на то, как если бы таксист подвозил японца. Другой - если бы ты это сделала, ты бы делала это потому, что тебе этого хотелось, а не потому, что это была твоя работа ”. Если бы он сказал, что это так, она бы встала, чтобы найти что-нибудь, чтобы бросить в него. Он бы тоже это заслужил.


Вместо того, чтобы встать, она сменила тему. Она почти никогда не признавалась, что была неправа. Такого рода вещи были ее ближайшим подходом. Она спросила: “Ты собираешься завтра посмотреть парад победы?”


“Черт возьми, я не знаю. Я думал об этом”, - ответил он. “Почему бы и нет? Это какое-то занятие. Я не собираюсь подбадривать или что-то в этом роде”.


“Господи, я надеюсь, что нет”, - сказала она. “Держу пари, что все, кто там будет, будут японцами”.


Оскар снова хмыкнул. Он об этом не подумал. “Держу пари, ты прав. Хорошо, я буду держаться подальше. Разве это не было бы как раз тем, что мне нужно, появиться в какой-нибудь паршивой японской пропагандистской хронике? Если бы это дошло до моих родителей, они бы никогда этого не пережили ”.


“Вот так-то лучше”, - сказала она. “Что мы будем делать вместо этого?”


“Мы можем отправиться в океан, или же мы можем остаться здесь. Ваш звонок”, - сказал он.


Она пожала плечами. “Побеспокойся об этом утром”. Она встала с кровати и посмотрела на себя в маленькое зеркало над раковиной. “Господи! Я страшная! Почему ты мне не сказал?”


Потом мы ссорились из-за чего-нибудь другого, подумал он. вслух он сказал: “Для меня ты всегда хорошо выглядишь, детка”. Это было достаточно правдой. Он точно знал, какую власть Сьюзи имела над ним. Знание этого не делало это менее реальным.


Утром он хотел отправиться на Тихий океан. Сьюзи сказала: “Продолжай. Мне просто не хочется этого.” Она посмотрела на него так, что это можно было бы назвать косым взглядом, но каким-то образом, который он не мог точно определить, это было не так. “Сегодня я тоже не чувствую себя ни на что другое”, - добавила она на случай, если он не понял, о чем речь.


Но он был. Он не был дурачком, по крайней мере там, где дело касалось людей. “Увидимся позже”, - сказал он и поспешил к двери. Он потрусил к пляжу Вайкики, как мужчина, идущий навстречу своей возлюбленной. Он взял свою доску для серфинга в клубе Outrigger и направлялся по мягкому песку пляжа к морю, когда кто-то позади него издал вопль.


Он остановился. Там был Чарли Каапу, тоже с доской для серфинга подмышкой. “Ты тоже не выносишь японцев, а?” Сказал Чарли.


“Это ... часть всего”, - ответил Оскар. “Давай, поехали”.


Они вошли в воду бок о бок. Противопоставляя свое мастерство прибою, Оскару не нужно было думать ни о японцах, ни о чем другом. Если бы он хоть немного подумал, то наверняка упал бы. Если бы вы были кем угодно, но не существом рефлекса и реакции на волнах, вы были бы в беде.


Когда они с Чарли выбрались на пляж после одной долгой, плавной прогулки, он увидел пару японских офицеров, наблюдавших за ними. Ну, стал бы я учить японца кататься на серфе? он задумался. Он тоже не хотел думать об этом и снова погрузился в Тихий океан. Но японские офицеры все еще были там, когда он вернулся. Как и остальные его неприятности, конечно. Он знал, что они не исчезнут, как бы он ни бежал. Знание не остановило его от бегства.


Через некоторое время с него было достаточно. Он пошел по пляжу к Аутригер-клубу. Он прошел примерно в десяти футах от двух японцев. Он хотел притвориться, что их не существует. Но они оба поклонились ему. Он кое-что слышал о том, какими обидчивыми бывают японцы, поэтому решил, что ему лучше кивнуть в ответ. Похоже, это их удовлетворило. Он никогда не сожалел о том, что его приветствовали за то, что он делал на доске для серфинга, но теперь сожалел.


Квартира была пуста, когда он вошел. На кровати лежала записка. Он поднял ее. Удачи, написала Сьюзи. Это больше не весело. Больше нет ничего веселого. Он уставился на это, затем медленно кивнул. Не то чтобы она была неправа.


Затем он проверил квартиру. Она не обчистила его. Возможно, это означало, что у нее по-своему был стиль. Возможно, это просто означало, что у него не было ничего, что, по ее мнению, стоило бы украсть. Он вернулся и снова взглянул на записку. “Удачи, Сьюзи”, - сказал он.


ДЗИРО ТАКАХАСИ ВЫБРАЛСЯ из палатки, где жили он и его сыновья. Им повезло, что у них была хотя бы палатка. Их жилой дом представлял собой сгоревшие развалины. Никто не нашел никаких следов его жены. Официально Рэйко числилась пропавшей без вести. Дзиро цеплялся за это. Он знал, что это значит, знал, что это почти должно было означать. Однако, чем меньше ему приходилось думать об этом, тем лучше.


Побег из палатки казался приятным. Если бы он остался там, он бы просто снова поссорился с Хироши и Кензо. Они обвиняли Японию в бомбах, которые оставили их без дома, а их мать пропала без вести или что похуже. Он обвинял американцев в том, что они не сдались, когда положение стало безнадежным. Он также презирал их за то, что они вообще сдались. Он даже не заметил несоответствия.


До того, как возник палаточный городок, здесь был ботанический сад. Многие деревья здесь были срублены ради дров. Поначалу хаоле, отвечающий за это место, суетился по этому поводу, но людям приходилось готовить еду и греть воду. Что они должны были делать, обходиться без огня?


“Ha! Такахаши!” Там был старик Окамото. Он тоже потерял свой дом во время бомбежки. “Ты собираешься посмотреть парад?”


“Я не знаю”, - ответил Джиро. “Теперь трудно о чем-либо заботиться, понимаешь, что я имею в виду?”


“В жизни все перепутано”, - сказал Окамото.


“Hai. Хонто”, согласился Дзиро. Он был в замешательстве. Когда начались боевые действия, он хотел, чтобы Япония преподала Соединенным Штатам урок. У хаоле хватало высокомерия обращаться с японцами как с подчиненными. Они заслуживали возмездия.


И они получили это. Оаху принадлежал Японской империи. Все Гавайские острова принадлежали. Но Джиро никогда не предполагал, что победа достанется ему такой высокой ценой. Он вообще никогда не предполагал, что война докатится до мирных жителей. Когда вы думали о войне, вы думали о солдатах, стреляющих в солдат, о самолетах, сбивающих самолеты, о кораблях, топящих корабли. Вы не думали о бомбах и снарядах, падающих на ваш город, на ваш дом. Вы не думали, что кто-то из ваших близких пропадет без вести, что было всего лишь вежливым способом сказать, что вас убьют.


Ты не думал об этом, но ты был всего лишь гражданским, так что же ты знал? Офицеры в модной форме решили, что война означает превращение твоей жизни в ад. Они были теми, кто отдавал приказы солдатам, самолетам и кораблям. То, что они говорили, сбывалось. И если ты случайно оказывался у них на пути ... что ж, тебе очень плохо.


“Давай”, - сказал старик Окамото. “Я имею в виду, что еще нам нужно сделать?”


У Такахаси не было ответа на это. Он мог остаться здесь и размышлять. Или он мог остаться здесь и поссориться со своими сыновьями, что было громким, внешним видом размышлений о том, чьи офицеры в модной форме были виноваты в том, как обстоят дела в Гонолулу.


“Хорошо”, - сказал Джиро, его рот принял решение раньше, чем это сделал мозг. “Поехали”.


Чтобы попасть на Кинг-стрит, по которой должен был пройти парад, им пришлось пройти по Нууану-авеню через разбомбленную часть города. Мусорщики рылись в развалинах в поисках того, что можно было спасти. Дзиро шел дальше, его лицо было жестким и застывшим, как камень. Он не хотел думать о Рэйко, лежащей там, затерянной среди обломков. Он бы никогда не подумал, что ее тело добавило зловония смерти, все еще витающего здесь.


Он не хотел - но он сделал.


Кинг-стрит пострадала не слишком сильно. Кое-где в зданиях были выбиты окна или, возможно, переклеены фанерой там, где раньше были окна. Такахаси не видел никаких воронок на самой улице. Флаги восходящего Солнца развевались на фонарных столбах. Окамото указал на один из них и сказал: “Вчера в японском консульстве были люди, которые их устанавливали”.


“Правда?” Спросил Дзиро. “Я немного знаю консула. Я довольно часто продавал тунца Кита-сан - всякий раз, когда попадался особенно вкусный. И Моримура, канцлер консульства, тоже знает толк в рыбе ”.


“Я бы не удивился”, - сказал Окамото. “Моримура разъезжает повсюду. Ты когда-нибудь замечал? Интересно, как много он шпионил в пользу Японии”.


“Я ничего об этом не знаю”, - сказал Джиро. “Я был в океане. Я обратил на него внимание только тогда, когда ел рыбу, которая, как я думал, могла бы ему понравиться”.


“Ну, он так и сделал. Он много раз покупал у меня бензин”, - сказал Окамото. “А Оаху - небольшой остров. Здесь можно много ездить, не расходуя много бензина. Так что, если вы заправляетесь дважды в неделю или даже трижды, вы много ездите ”.


Прежде чем Такахаши успел ответить, японский мальчик, которому было не больше шести, протянул ему маленький японский флажок на палочке. “Вот, мистер”, - сказал мальчик по-английски. Он тоже подарил Окамото флаг, а затем пошел дальше по тротуару, раздавая их.


Проводив парня взглядом, Дзиро обвел взглядом других людей, пришедших посмотреть на парад победы Императорской армии Японии. Почти все они, что неудивительно, сами были японцами. Большинство из них принадлежали к его поколению, поколению, родившемуся в Японии. Их сопровождали несколько мужчин и женщин в возрасте двадцати-тридцати лет, но лишь немногие.


“Вот они идут!” Люди указывали на запад. Джиро вытянул шею, чтобы лучше видеть. Он достаточно часто наблюдал за военными парадами США, так что имел некоторое представление, чего ожидать. Этот не казался слишком особенным, по крайней мере на первый взгляд. Знаменосцы с японскими флагами возглавляли процессию. За ними следовало полдюжины танков.


Танки оказались одновременно более и менее впечатляющими, чем ожидал Джиро. Они были не очень большими. Но они явно побывали в бою. Они были забрызганы грязью и другими пятнами. Их желто-зеленая краска была потрескана американскими пулями. Тем не менее, пули не пробили их броню. Танки были здесь. Они победили.


То тут, то там кто-нибудь хлопал в ладоши или выкрикивал: “Банзай! Однако большая часть толпы хранила молчание. Это заставило Джиро заметить отсутствие марширующего оркестра. Он никогда не обращал особого внимания на оркестры на американских парадах. Теперь, к своему удивлению, он обнаружил, что скучает по ним.


Японские офицеры стояли в открытых автомобилях и махали толпе. В отличие от танков, машины прибыли не из Японии. Это были кабриолеты с гавайскими номерами. Это не слишком беспокоило Такахаси. Если вы побеждали, вы захватывали то, что вам было нужно. Япония победила.


За танками и офицерами полк за полком наступали японские солдаты. Еще “Банзай! ”им раздавались аплодисменты. Они маршировали гордо, глядя прямо перед собой, с ничего не выражающими лицами, с винтовками со штыками на плечах.


“Они выглядят храбрыми. Они выглядят крепкими”, - сказал Дзиро старику Окамото. Другой японец кивнул.


А затем внезапная тишина обрушилась на толпу. Вслед за аккуратными рядами имперских солдат, явно включенных для контраста, брела толпа американских пленных. Солдаты армии США шли по улице без определенного порядка. Они были тощими. Они были грязными. Они были небритыми. Их униформа была порвана и замызгана. Большинство из них тащились с опущенными головами, как будто не хотели встречаться взглядом с людьми, уставившимися на них.


Сколько себя помнил кто угодно, кроме старейших жителей, американцы правили на Гавайях и отдавали приказы. Вид этих заключенных - и их запах, поскольку в последнее время они ни разу не мылись, что стало слишком ясно по мере того, как они проходили мимо, - говорили о том, что здесь прошла одна эпоха и начинается другая. Горстка японских охранников, которые гнали американцев за собой, казалась другим и превосходящим видом.


За пленными последовало еще больше японских солдат. “Неплохо”, - сказал Окамото. “Забавно наблюдать, как все эти хаоле проходят мимо, как стадо овец”.


“Я думал о том же”, - ответил Дзиро. “Они не позволили японцам присоединиться к своим подразделениям здесь. Теперь они расплачиваются”.


“Это правда”. Но Окамото понизил голос и добавил: “Сейчас мы все расплачиваемся за это. Это будут голодные времена”.


Такахаши кивнул. “Я должен попросить этого парня из Doi установить мачту на мой сампан. Это больше не собирается ждать. Если я смогу ловить рыбу, я не умру с голоду ”. Бесплатные столовые кормили беженцев в ботаническом саду. Всего было недостаточно, а то, что было, было не очень вкусным.


“Для тебя это наверняка хорошая идея. Никто не знает, откуда теперь возьмется топливо”, - сказал Окамото. Он толкнул Джиро локтем. “Никто не узнает, что ты ешь, если не приносишь с собой. Тебе повезло”.


“Немного удачи”, - сказал Джиро. Дома нет, его жена пропала и, вероятно, мертва…


Что бы он ни думал, на этот раз старик Окамото кивнул. “Да, счастливчик. Твои дети живы, а рыбаки голодают не больше, чем повара”.


“Я больше не буду рыбаком, если не смогу снарядить сампан”. Как всегда, эти слова напугали Дзиро. Он был рыбаком, сколько себя помнил. Его отец начал брать его с собой во Внутреннее море, когда он был совсем маленьким мальчиком. Если он не мог быть рыбаком, то кем он мог быть? Чем угодно вообще?


Окамото пожал плечами. “Он справится. Лучше бы он справился. Если мы не отправим туда лодки, никто не будет есть”.


Джиро хмыкнул. Это было слишком вероятно, чтобы быть правдой. Поскольку запасы всего на свете сокращались, цены продолжали расти. Но если Окамото или кто-либо другой думал, что флот сампанов сможет прокормить Оаху сам по себе… Дзиро знал, какой это была мечта. Сампанов было недостаточно. Рыбы, вероятно, тоже было недостаточно. И сампаны не смогли бы заходить на парусах так далеко, как они могли бы со своими дизелями. Или, если бы они заходили так далеко, они не смогли бы делать это так часто.


“Япония не может хотеть, чтобы мы голодали”, - сказал Дзиро.


Окамото снова пожимает плечами. “Почему ее это должно волновать? Пока у нее здесь есть солдаты и самолеты, какое значение имеем мы? Мы просто досадная помеха”.


Покачав головой, Дзиро сказал: “Этого не может быть. Ты и я, мы тоже японцы”. Старик Окамото только снова пожал плечами.


В университете штата ОГАЙО Джейн Армитидж прочитала "Кандида". Совет, который получил наивный герой, можно было свести к одной фразе: ухаживай за своим садом. Пока Джейн училась в колледже, она никогда не понимала, каким важным может быть этот совет. Теперь она поняла. Теперь у нее был собственный сад.


Ее маленький участок с репой и картофелем пророс. Если повезет, они вырастут быстро. Она посмотрела на зелень репы. Единственные люди, о которых она когда-либо слышала, кто ел такие блюда, были ниггеры. Она пожала плечами. Если ты достаточно проголодаешься, то съешь почти все.


Птица майна слетела вниз и приземлилась на ее участке. Она что-то клюнула: жука. “Молодец, ” сказала Джейн. “Ешь побольше жуков. Толстеть”. Были ли майны вкусными в еде? Она бы не удивилась, если бы где-нибудь на острове некоторые люди уже узнали об этом.


А потом появились голуби-зебры. Голуболицые птицы были такими ручными, что их можно было схватить голыми руками. По сравнению с ними голуби казались умными. Они были не очень большими, но это было мясо. И они были повсюду. Они ели все, что не было прибито гвоздями. Она прогоняла их с участка больше раз, чем могла сосчитать. Если бы она не прогнала их… Если бы она схватила их или поймала в сети…


Мог ли я свернуть им шеи? Мог ли я ощипать их и выпотрошить? Она не была девушкой с фермы. Она никогда не имела дела с курами, свиньями или чем-то подобным. Она подозревала, что потрошение голубя-зебры может лишить ее обеда. Но если ей нечего терять, если внутри у нее пусто… И после того, как она проделала это несколько раз, разве она не привыкла к этому?


Что-то коричневое и низко пригибающееся к земле метнулось к птице майна, которая вспорхнула прочь. Мангуст встал на дыбы в почти осязаемом расстройстве. Джейн не беспокоилась о нем. Его не заботили репа, или картофель, или любая другая культура, которую выращивали разные люди. Он мог убить несколько голубей-зебр, но это было все, что он мог сделать, чтобы стать вредителем.


Джейн хотела бы, чтобы он зашел так далеко, что убивал крыс. Именно поэтому люди в первую очередь завезли сюда мангустов. Но мангусты предпочитали есть птиц, которые были на свободе днем, какими они и были. Крысы выходили ночью. Ловушки не сильно их отпугивали. Джейн знала о крысах еще в Колумбусе. Ничто не могло их обескуражить.


Мимо прошел японский солдат. Джейн наклонилась и выкопала лопаткой сорняк. Она не хотела, чтобы японец обращал на нее какое-то особое внимание, либо потому, что считал ее ленивой, либо потому, что ему нравилась ее внешность. Плохие вещи могли произойти в обоих случаях.


Он продолжал идти. Она тихо вздохнула с облегчением. Некоторые из местных японских женщин подружились, или более чем подружились, с новыми оккупантами. И, к стыду Джейн, то же самое случилось с несколькими местными белыми женщинами. Если ты не можешь присоединиться к ним, оближи их, презрительно подумала она. Жар, приливший к ее щекам после этого, не имел ничего общего с теплым солнцем в небе. Именно так сказал бы Флетч.


Избавляясь от очередного сорняка, она задавалась вопросом, как поживает Флетч. Как бы ей ни хотелось этого не делать, она ничего не могла с собой поделать. Они были вместе большую часть ее взрослой жизни и не очень долго были порознь. Она привыкла беспокоиться о том, что с ним происходит. Она не хотела, чтобы он умер, просто исчез из ее жизни. Она получила это. Насколько она знала, он был мертв, хотела она этого или нет.


Тень заставила ее поднять глаза. Там стоял Йош Накаяма, наблюдая за ней. Местный посредник майора Хирабаяси кивнул. “Ты молодец”, - сказал он на своем медленном, тщательно подобранном английском. “Сюжет выглядит неплохо”.


“Спасибо”, - сказала Джейн. Она не хотела сотрудничать с японцами и их квислингами, но она также не хотела, чтобы они злились на нее. Случались очень плохие вещи, если японцы злились на тебя.


“Надеюсь, все растет быстро”, - сказал Накаяма. “Надеюсь, еды у нас хватит, пока это не произойдет”.


“Разве японцы” - Джейн была осторожна, чтобы не называть японцев японцами, обращаясь к японцу, - “не доставляют припасы?”


“Для их собственных людей, да. Для кого-либо еще ...” Накаяма пожал плечами. “У них не так много лишних кораблей”. Судя по тому, как он это сказал, это было мягко сказано.


“Что нам делать, если... если все закончится?”


Японец с гавайев снова пожал плечами. “Ешьте сахарный тростник. Ешьте ананасы. Ешьте любую птицу и фрукты, какие только сможем. Затем мы начинаем голодать”. Он не стал дожидаться дальнейших вопросов. Коротко кивнув, он отошел, чтобы осмотреть работу какого-то другого садовника поневоле.


Джейн разглядывала голубей-зебр еще более задумчиво, чем раньше.


Она работала почти до захода солнца. Сначала ее руки покрылись волдырями. Теперь они начали покрываться мозолями. Ее ногти были короткими, и под ними была грязь. Ее лицо загорело, волосы взмокли от пота. Она беспокоилась об этом не так сильно, как думала. Все ее соседи были в той же лодке. И если бы этой лодкой оказался Титаник … Она отбросила эту мысль в сторону.


В ее квартире все еще был водопровод. У нее не было горячей воды, и она даже не могла приготовить ее на плите. Как и водонагреватель, плита работала на природном газе. У них больше не было природного газа, на котором они могли бы работать. Холодный душ в январе был бы приглашением к двойной пневмонии - не говоря уже об обморожении - в Колумбусе. Здесь, в Вахиаве, это было освежающе, если только она не задерживалась под водой слишком долго.


Шампуня тоже больше не было. У Джейн все еще оставалась пара батончиков Ivory после того, которым она пользовалась. Что она будет делать, когда последняя пена с бульканьем уйдет в канализацию, она не знала. Ее рот скривился, когда она расчесывала волосы перед зеркалом. Выяснить, что она будет делать потом, было не очень сложно. Одна из ее учениц могла бы сделать это без особых проблем. Она была бы грязной и от нее бы воняло, вот что.


Возникали и другие подобные проблемы. У нее почти закончились прокладки Kotex. Как и все остальное, они пришли или были доставлены с материка. Что бы она использовала без них? Лохмотья, предположила она. Что еще там было? Ее рот снова скривился, на этот раз сильнее.


Она надела платье от солнца, чтобы пойти на общий ужин. Оно было довольно чистым: она не работала в нем на ферме. Большинство людей оделись к ужину немного лучше, чем обычно. Некоторые не стали утруждать себя этим.


Пара японских солдат с винтовками на плечах шагали по улице ей навстречу. Она отошла с их пути и поклонилась, сохраняя эту позу, пока они не прошли мимо. В основном они не беспокоили людей, которые следовали установленным ими правилам. В основном. Но вы никогда не могли сказать наверняка. Это было частью того, что делало их такими пугающими.


На ужин были рис и лапша с небольшим количеством томатного соуса и консервированными грибами для вкуса. На десерт были консервированные ананасы. Это был единственный десерт за последнее время. Джейн от него тошнило, но она все равно его съела. Ее тело требовало столько еды, сколько могло достать. Ужина было недостаточно. Когда она закончила, она больше не чувствовала голода, но и сытости тоже не чувствовала.


Все остальные казались такими же уставшими, как и она. Никто много не говорил. Никто вообще ничего не говорил о японцах. Совсем недавно одна женщина проклинала их за общим ужином. Пару дней спустя она внезапно перестала появляться. С тех пор ее никто не видел. Кто-то ее послушал. Кто-то ее предал. Никто не знал, кто и даже был ли информатор японцем, китайцем или хаоле. Никто не был склонен рисковать. Первый урок тирании: заткнись и не высовывайся, подумала Джейн.


Нечто со светящимися в темноте глазами напугало ее, когда она шла домой. Через мгновение она поняла, что это всего лишь кошка. Она расслабилась и пошла дальше. И затем, совершенно непрошеная, фраза, которую она услышала в итальянском ресторане в Коламбусе, всплыла у нее в голове: кролик с крыши. Парень, который это сказал, рассмеялся. То же самое было с девушкой, которая была с ним. Может быть, случайная кошка залезла в горшок на старой родине. Люди в Америке так не поступали ... не так ли?


Джейн подумала, что в кошке гораздо больше мяса, чем в одном из этих маленьких голубков-зебр. Слюна хлынула ей в рот. Прошло много времени с тех пор, как она пробовала мясо. Затем слезы защипали ей глаза. Было ли это тем, что голод и страх голода делали с людьми? Она кивнула сама себе, там, ночью. Так казалось.


КАПРАЛ ТАКЕО СИМИДЗУ стоял в длинной очереди в японском отделении полевой почты в Гонолулу. Посылка, которую он нес, была адресована его родителям. Очередь двигалась с ледяной скоростью, присущей почтовым отделениям повсюду. Ему было все равно. Он не ожидал ничего другого. Рано или поздно он доберется до главного. Тем временем у него больше ничего не происходило.


Наконец, он подошел к продавцу. Мужчина выглядел еще более скучающим, чем чувствовал Симидзу. “Содержимое посылки?” спросил он. Судя по его тону, ему было наплевать меньше.


“Сувениры войны: американский флаг и штык, которые я взял из винтовки убитого янки”, - ответил Симидзу. “Я хочу, чтобы мои достопочтенные родители видели, что я здесь не бездельничал”.


Почтовый клерк хмыкнул. Видел ли он какие-нибудь бои, пока японцы захватывали Оаху? Симидзу бы на это не поставил. Некоторым людям всегда удавалось найти легкую работу в тылу. Продавец бросил посылку на весы. “Почтовые расходы составляют семьдесят пять сен”, - объявил он.


Симидзу дал ему монету в одну иену и получил сдачу. Продавец наклеил марки на посылку. Симидзу увидел, что это были американские марки. Но на них была синяя надпечатка с надписью японскими иероглифами "Гавайи". На одной также было надпечатано 50, на другой 25.


“Теперь наши острова”, - сказал Симидзу не без некоторой гордости. Он заслужил право гордиться, насколько это его касалось. Гавайские острова теперь стали Японскими из-за него и таких людей, как он.


“Хай”. Клерк звучал равнодушно. Он не совсем зевнул в лицо Симидзу, но был близок к этому. Что вы должны были делать с такими людьми? Да, мой друг, ты когда-нибудь видел пулеметную очередь? Симидзу задумался. Как бы тебе понравилось, если бы ты посмотрел? Тебе все еще было бы скучно? Я сомневаюсь в этом.


Он отошел от продавца. Подошел другой японский солдат с посылкой побольше и тяжелее, чем та, которую он только что отправил. Что было в ней? Одежда, может быть, подумал Симидзу. Рубашки и брюки были бы очень хорошими военными трофеями для отправки домой.


Когда Симидзу вышел на улицу, навстречу ему по улице шла белая женщина. Она поспешно склонила голову - это был не слишком похожий поклон, но сойдет - и убралась с его пути. Он прошел мимо нее, как будто ее не существовало. Он никогда не видел белую женщину до того, как приземлился на Оаху. Он мог пересчитать случаи, когда видел белых мужчин, по пальцам одной руки.


Местный японец примерно его возраста, который носил одежду в американском стиле, лучше справился с поклоном. С ним Симидзу почувствовал, что может немного смягчиться: “Это самая красивая страна в мире. Тебе повезло, что ты живешь здесь постоянно”.


“Пожалуйста, говорите помедленнее”, - сказал местный житель. “Говорите только немного по-японски. Прошу прощения”. Он не шутил. У него был не просто крестьянский акцент. У него был акцент, какой был бы у англоговорящего. Возможно, внешне он и выглядел японцем, но там, где это имело значение, он был американцем.


Капрал Симидзу чувствовал себя преданным. “Почему твои родители не научили тебя так, как должны были?” сердито спросил он.


Молодой человек вздрогнул, как будто Симидзу пригрозил ему штыком. “Мне очень жаль”, - повторил он. Его голос звучал сносно по-японски, когда он произнес стандартную фразу. Но затем он продолжил, подбирая слова и коверкая грамматику: “Дедушка, бабушка, приезжайте сюда. Отец, мать родились здесь. Они говорят по-японски с дедушкой, бабушка, говорят по-английски со мной. Говорите по-японски, когда никто не хочет, чтобы я знал, что они означают. Я немного учусь, но не так много. Английский здесь номер один ”.


“Позорно”, - сказал Симидзу. Что было еще более позорным, так это то, что молодой местный житель даже не понял этого слова. Симидзу попробовал снова: “Плохо”.


Да, местные это поняли. Он снова поклонился, повторив: “Гомен насаи”. Симидзу было все равно, сожалеет он или нет. Он ткнул большим пальцем в сторону улицы. Молодой человек поспешил прочь.


Когда Симидзу вернулся в лагерь своей роты, он все еще был в отвратительном настроении. “В чем дело, капрал-сан?” Спросил Широ Вакузава. “Ты выглядишь так, будто можешь перегрызть ногти надвое”.


“Я скажу вам, что именно так я себя и чувствую”, - сказал Симидзу. История молодого человека, который с трудом говорил по-японски, полилась из него потоком. “И он был счастлив таким образом!” - бушевал он. “Счастлив! Английский номер один здесь, сказал он, - ”Английский ичи-бан". Он высмеял манеру местного говора. “И он даже не смог понять, когда я сказал ему, каким позором он был”.


“Мне очень жаль, капрал”, - сказал Вакузава. Это никак не помогло Симидзу почувствовать себя лучше. Это просто напомнило ему гавайско-японские заикающиеся извинения. Рядовой Вакузава продолжал: “Хотя здесь все довольно безумно. Некоторые полицейские в Гонолулу - корейцы. Корейцы, если вы можете в это поверить! И все, даже японцы, даже белые, должны делать то, что они говорят ”.


“Корейцы? Это безумие”, - согласился Симидзу. Корея была частью Японской империи дольше, чем он был жив. Любой японец знал, что корейцы были рубаками по дереву и тазиками с водой, и это было почти все. Их призвали в армию, но в качестве чернорабочих и тюремных охранников. Ни на что другое они не годились. Симидзу не хотел бы идти в бой бок о бок с корейцами с винтовками в руках. Он сказал: “Американцы должны быть немного чокнутыми, чтобы позволить чему-то подобному продолжаться. Держу пари, мы позаботимся об этом теперь, когда мы главные ”.


“Я надеюсь на это, капрал”, - сказал Вакузава. “Если кто-то думает, что я собираюсь делать то, что мне говорит какой-то кореец, ему лучше дважды подумать”.


“О, нет”. Симидзу покачал головой. “Может быть, они называют себя американцами, а не корейцами. Меня это не волнует. Может быть, они называют себя полицейскими. Меня это тоже не волнует. Мы солдаты Императорской японской армии. Мы не подчиняемся никому, кроме нашего армейского начальства. Если какой-нибудь корейский коп - или даже настоящий американский коп - попытается указывать тебе, что делать, врежь ему по зубам ”.


Вакузава был тощим маленьким парнем с готовой улыбкой. Ему не удавалось выглядеть очень свирепым, как бы он ни старался. Но сейчас он старался изо всех сил. “Хай, капрал-сан! ” сказал он и изобразил, как пинает кого-то выше себя.


Симидзу громко рассмеялся. “Я не думаю, что этим ты попал бы ему в зубы, но, вероятно, это помогло бы”. Он хлопнул рядового по спине. В Японии это было бы неслыханной фамильярностью между сержантом и солдатом-первокурсником. Здесь, на добродушных Гавайях, это казалось достаточно естественным.


КЕНЗО И ХИРОШИ Такахаси использовали лопаты, грабли и мотыги, чтобы расчистить улицы Гонолулу от щебня. Пока "Осима Мару" не вышел в море с парусами вместо двигателя, это было самое полезное, что от них могло быть. Работа также хорошо оплачивалась: трехразовое полноценное питание плюс доллар.


Работа была постоянной, если тебе нравились такие вещи. Кензо не нравился. “Так вот почему мы закончили среднюю школу?” - горько спросил он, наполняя лопату битыми кусками кирпича и сбрасывая их в ожидавшую тачку.


Его старший брат пожал плечами и добавил полную лопату от себя. “Это то, что у нас есть”, - ответил Хироши. “Если мы не вмешаемся, в городе просто останется беспорядок”.


“Да, я полагаю, что так”, - сказал Кензо. Они с Хироши не просто говорили по-английски - они специально говорили по-английски. Он задавался вопросом, понимали ли это остальные мужчины в рабочей бригаде или даже заботились об этом. Как и в любой организации Гонолулу, в группе по расчистке завалов были люди всех кровей и с любым смешением кровей. Некоторые из них использовали английский, некоторые - пиджин, который заменял английский среди тех, кто говорил на нем не очень хорошо, а некоторые - языки своей родины. Соломенный босс был японцем с гавайев, который свободно сквернословил как на своем родном языке, так и на английском, который был почти, но не совсем пиджином.


“Не теряй времени!” - крикнул соломенный босс. “Ты тратишь свое время, ты тратишь мое время. Ты тратишь мое время, ты пожалеешь!”


Это была работа потруднее, чем рыбалка. Кензо и представить себе не мог, что что-то может быть таким. Это никогда не становилось таким безумным, как снимать тунца с лески и потрошить его одного за другим, но и никогда не прекращалось. Одна лопата за другой, целый день напролет… “Ребята, которые строили Пирамиды, работали вот так”, - сказал он.


Хироши покачал головой. “У них не было тачек”.


Кензо хмыкнул. Его голос звучал очень похоже на голос его отца, когда он это делал, хотя он бы размозжил голову любому, кто сказал бы это своей лопатой. Он сказал: “Что ж, ты прав. Могло быть и хуже. Я бы в это не поверил ”.


“Следите за банками”, - добавил Хироши. “У парней, которые строили Пирамиды, их тоже не было”.


На этот раз Кензо отказался отступать. “Они не знали, как им повезло”, - сказал он.


Правило гласило, что все найденные нетронутыми банки должны были поступить в коммунальный продовольственный магазин. Никто не обращал внимания на это правило, если только рядом не было японских солдат, чтобы обеспечить его соблюдение. В остальном преобладало старое правило: кто нашел, тот и хранитель. Конечно, в половине случаев вы не знали, что нашли, пока не открыли это. Этикетки не продержались долго, не тогда, когда большие куски города превратились в пустоши. Солонина с мясом? Консервированные персики? Томатный суп? Никто не привередничал, не в эти дни.


Время от времени мимо маршировали японские солдаты. Когда они проходили мимо, рабочим приходилось прекращать то, что они делали, и кланяться. Кензо скрипел зубами, выказывая захватчикам уважение, которого он не испытывал. Как и большинство японцев его возраста на Гавайях, он всегда чувствовал большую связь с Америкой, чем со старой родиной. Япония была для его отца поводом для ностальгических разговоров. Но война сделала так, что ни хаоле, ни китаец, ни кореец - никто - никогда не стал бы относиться к нему иначе, как к чертовому японцу.


Опустив лопату еще раз, чтобы поклониться нескольким солдатам, он заметил кое-что интересное. “Ты видишь то же, что и я?” он спросил Хироси голосом, не намного громче шепота.


“Что это?” - так же тихо спросил его брат.


“Они больше не приходят по одному или по двое”, - сказал Кензо. “Они всегда гроздьями - как бананы”.


“Хех”, - сказал Хироши - примерно столько смеха, сколько заслуживал крэк. “Я могу рассказать тебе, как получилось, если ты действительно хочешь знать”.


“Конечно”, - сказал Кензо. “Выкладывай”.


Хироши остановился, пока соломенный босс не прошел мимо. Он не прекратил копать. Кензо тоже. Соломенный босс продолжал орать на кого-то еще. Двое Такахаши выглядели достаточно занятыми, чтобы удовлетворить его. Как только он отошел за пределы слышимости, Хироши сказал: “Они больше не ходят по одному или по двое, потому что при этом их били по голове - всегда там, где никто ничего не мог увидеть или выяснить, что произошло”.


“Да?” Кензо нетерпеливо спросил.


“Да”, - сказал его брат. “Невозможно брать заложников или что-то в этом роде, когда они понятия не имеют, кто это сделал”. Он бросил еще одну лопату обломков в тачку, затем остановился, когда взглянул на лицо Кензо. “Не вздумай сейчас же выдвигать какие-нибудь дурацкие идеи!” Он погрозил Кензо пальцем.


“Если я собираюсь стукнуть кого-нибудь по голове, я начну с папы”, - сказал Кензо. Хироши фыркнул, как будто он пошутил. Чтобы показать, что это не так, он продолжил: “Даже после того, что они сделали с матерью, он все равно пошел на их вонючий парад”.


“Черт возьми, ты же знаешь папу”, - сказал Хироши. “Он встает и ржет, когда слышит ‘Кимигайо’”.


Это заставило Кензо фыркнуть. Это, черт возьми, чуть не заставило его захихикать. Он мог представить своего отца - представить его слишком хорошо - в роли стареющей ломовой лошади, откликающейся на японский национальный гимн. “Будь ты проклят”, - сказал он, все еще фыркая. “Теперь мне захочется давать ему кусочек сахара всякий раз, когда я его увижу”.


“Что ж, продолжайте”, - сказал Хироши. “У нас не хватает всего, но у нас есть сахар. Сахар и ананас. Как долго мы сможем их есть?”


“Будем надеяться, что нам не придется это выяснять, вот и все”. Когда Кензо подумал о еде, ему больше не захотелось шутить. Он вернулся к работе. Если бы он был занят, ему не пришлось бы так много думать. И рабочих хорошо кормили… во всяком случае, пока.


Японские солдаты были не единственными людьми на улицах. Были также попрошайки, мужчины и женщины, рывшиеся в развалинах в поисках того, что они могли захватить. Как рабочие, так и солдаты преследовали их, когда видели. Но попрошайки были подобны мангустам; они умели оставаться незамеченными.


И были обычные люди, пытавшиеся вести обычную жизнь во времена, которые никак нельзя было назвать обычными. У них часто был слегка потерянный вид, как будто они не только не могли поверить, как сильно все изменилось, но и отказывались признавать это. Большинство таких людей казались хаолами. Они так долго были на вершине, что привыкли считать это само собой разумеющимся. Они не знали, как справиться теперь, когда Гавайи перешли под новое руководство. Казалось, они думали, что все это был дурной сон. Они довольно скоро проснутся, и все будет хорошо. Вот только этого не будет.


Кензо застыл с лопатой в воздухе. Вверх по улице к нему приближались Элси Сандберг и пара других девушек. В последний раз, когда она видела его, она притворилась, что не видела. Воспоминание об этом все еще жгло. Сделает ли она это снова? Он не думал, что сможет вынести, если она это сделает, хотя она не совсем его девушка и никогда ею не была.


Он понял это, только когда она узнала его. Она чуть не сбилась с шага, затем повернулась к одной из своих подруг и сказала что-то, что Кензо был слишком далеко, чтобы расслышать. Другие девушки просто пожали плечами, что ничего ему не сказало.


Элси расправила плечи. Она продолжала идти. Когда она подошла к тому месту, где работал Кензо, она кивнула и сказала: “Привет, Кен. Как дела?”


Ему захотелось подбодрить. Вместо этого он кивнул в ответ. “Я в порядке. Как ты? С твоей семьей все в порядке?”


“Я ... здесь”, - ответила она. Это могло означать что угодно. “Моя семья в безопасности, да. Как насчет тебя? Я вижу, твой брат здесь”.


“Да”. Кензо отрывисто кивнул. “И с моим отцом все в порядке. Моя мать...” Он не стал продолжать. Его лицо исказилось. Я не буду плакать перед ней. Я не буду, сказал он себе, и почему-то он этого не сделал.


“О, Кен! Мне так жаль!” Внезапно Элси заговорила как девушка, которую он знал так долго, а не как почти незнакомец, который думал, что он всего лишь японец.


Одна из девушек, с которыми она была, брюнетка по имени Джойс как-там ее, которая закончила школу на пару лет раньше нее и Кензо, сказала: “Я не знала, что японцы что-то сделали со своими”.


Он очень крепко сжал черенок лопаты. У нее, наверное, нет мозгов, которые можно было бы вышибить, сказал он себе. Он заставил себя не шевелиться. Это было нелегко. Ни тот, ни другой не удержал свой голос твердым, когда ответил: “Я не японец. Я такой же американец, как и вы, - или был бы им, если бы вы мне позволили”.


Судя по тому, как Джойс смотрела на него, он с таким же успехом мог бы говорить с ней по-японски. Другая подруга Элси закатила глаза, как бы говоря, что слышала это раньше и не верит ни единому слову. Кензо ждал, что сделает Элси. Она смотрела на него так, как будто видела впервые. В каком-то смысле, может быть, так оно и было. Она сказала: “Береги себя. Мне нужно идти ”.


И она это сделала. Джойс погрозила ей пальцем. Она просто пожала плечами. Соломенный босс кричал: “Ты работаешь, Такахаши, ты ленивый бака яро!” Кензо работал. Может быть, мир в конце концов был не таким уж жалким местом.


VIII


ЛЕЙТЕНАНТ САБУРО СИНДО шагал по взлетно-посадочной полосе на Уилер Филд. Его ботинки стучали по бетону. Обломки американских военных самолетов, оказавшиеся на земле, были снесены бульдозером на траву вдоль взлетно-посадочных полос. Японские техники атаковали обломки с плоскогубцами, гаечными ключами, отвертками и кусачками, спасая то, что могли. Многие японские летные приборы были основаны на их американских аналогах. В крайнем случае, могли бы подойти американские. А запасные части, откуда бы они ни поступали, всегда были желанными.


Повернувшись к коммандеру Фучиде, Синдо сказал: “У американцев здесь было так много всего!”


“Хай”. Фучида кивнул. “Мы знали это до того, как начали это”.


“Мы знали это, да, но знали ли мы об этом?” Сказал Синдо. “Мы чувствовали это в своих животах? Я так не думаю. Если бы мы знали, как много у них было, хватило бы нам смелости попробовать то, что мы пытались?”


На этот раз Фучида пожал плечами. “То, что у тебя есть, - это одно. То, что ты с этим делаешь, - это совсем другое. И у нас было преимущество внезапности”. Он махнул рукой в сторону разбитых корпусов самолетов. “Как только мы поймали их на земле, у них никогда не было шанса оправиться”.


“Да, сэр”, - сказал Синдо. “В этом и был смысл упражнения, все верно”.


Фучида отвернулся на северо-восток. “Теперь мы заставляем их прийти к нам. Если они хотят вести войну на Тихом океане со своего Западного побережья, пусть попробуют”. Он сделал паузу, затем продолжил: “Командир Генда был прав. Если бы мы нанесли удар по флоту и ушли, они использовали бы это место для своей передовой базы, а не Сан-Франциско, и кто знает, чему бы они могли помешать? Но Гавайи прикрывают все, что мы делаем дальше на запад ”.


“О, да. Говорят, мы добиваемся хороших успехов на Филиппинах и в Голландской Ост-Индии”. Синдо сделал паузу, впервые по-настоящему услышав что-то. “Коммандер Генда, сэр?”


“Это верно”, - ответил Фучида с легкой улыбкой на лице.


“Но я думал, что план нападения на Перл-Харбор исходил от адмирала Ямамото”, - сказал Синдо.


“И если ты спросишь об этом Генду-сан, ты будешь продолжать думать то же самое”, - сказал ему Фучида. “Иногда я думаю, что Генда слишком скромен для его же блага. Но я случайно знаю, что именно он убедил Ямамото продолжить воздушный удар вторжением. Он скажет, что Ямамото был тем, кто убедил Армию, и это было то, что имело значение. Но он подал Ямамото идею ”.


“Я понятия не имел”, - пробормотал Синдо. “Генда не сказал об этом ни слова”.


“Он бы не стал. Это не в его стиле”, - сказал Фучида.


Из того, что Синдо знал о Генде, это было правдой. Для Генды операция значила больше, чем что-либо другое, включая того, кто ее предложил. Синдо внезапно щелкнул пальцами: необычное для него проявление. “Кое-что, о чем я хотел спросить вас, сэр - нашли ли техники какой-нибудь дополнительный смысл в обломках, которые мы нашли в том месте в Опане?”


“Не так сильно, как хотелось бы”, - ответил Фучида. “Что бы это ни было, американцы не хотели, чтобы мы что-либо знали об этом. Они проделали хорошую, тщательную работу по его уничтожению после того, как мы приземлились ”.


“Я могу высказать предположение”, - сказал Синдо. Фучида жестом показал ему продолжать. Он сделал: “Когда мы атаковали первый американский авианосец - тот, который оказался "Энтерпрайзом", — у него были подняты истребители и он ждал нас, прежде чем мы добрались туда. Мы не видели никаких американских патрульных самолетов, когда летели к ней. Я не думаю, что таковых было. Я думаю, у американцев есть приборы, которые позволяют им обнаруживать самолеты на очень большом расстоянии ”.


Фучида задумчиво нахмурился. “И вы думаете, что установка Opana - одна из таких?”


“Опана - логичное место для одного”, - ответил Синдо. “Это самое северное место на Оаху, насколько это возможно, достаточно близко. Любое нападение, скорее всего, было с севера. И янки проделали бы хорошую работу, уничтожив что-то настолько важное ”.


“Если у них там было такое устройство, почему оно не обнаружило нашу первую волну атаки?” Спросил Фучида. “Знаете, оно не обнаружило. Наше удивление было полным”.


На этот раз лейтенант Синдо пожал плечами. “Возможно, что-то пошло не так. Возможно, американцы просто не обратили на это никакого внимания. Они были похожи на тех больших птиц, которые прячут головы в песок”.


“Страусы”, - подсказал Фучида. “На самом деле они этого не делают, ты же знаешь”.


“Ну и что?” Синдо снова пожал плечами. “Американцы сделали, и это главное”.


“Да”. Фучида снова повернул на северо-восток. “Они плохо провели разведку, и это им дорого обошлось. Нам лучше не подражать им, иначе это дорого обойдется и нам. Нам понадобятся патрули дальнего действия, чтобы убедиться, что они не попытаются причинить неприятности ”.


“Можем ли мы позволить себе топливо, чтобы сделать это должным образом?” Спросил Синдо.


“Стоимость израсходования топлива - это одно. Стоимость его неиспользования может быть чем-то другим”, - сказал Фучида. “Или ты думаешь, что я ошибаюсь? Если да, то не стесняйся”.


Лейтенант Синдо редко отличался застенчивостью. Он был, если уж на то пошло, необычайно прямолинеен для японца. Поскольку его было нелегко вывести из себя, он не думал, что кто-то другой тоже должен. Но теперь он покачал головой. “Нет, сэр, вы не ошибаетесь. Это просто одна из вещей, о которых мы должны подумать”.


“О, да”. Фучида изобразил, что его плечи поникли, как будто на них тяжело легла тяжесть всего мира. Но затем он указал жестом не только на техников, разбирающих американские самолеты, но и на весь Уилер Филд. “Так много вещей, о которых нужно подумать. И это было бы намного сложнее, если бы не все, что мы захватили у американцев ”.


“Я думал о том же самом с тех пор, как увидел бульдозеры и другое землеройное оборудование, которое мы использовали для ремонта взлетно-посадочной полосы в Халейве”, - сказал Синдо.


“И это был просто гражданский материал: то, что использовали местные строители”, - сказал Фучида. “Военное снаряжение стало еще лучше, хотя многое из него было разрушено в ходе боевых действий, а американцы испортили все, что могли, из остального”.


“Судя по тому, что я видел, они могли бы проделать с этим работу получше”, - сказал Синдо.


Теперь коммандер Фучида снова пожал плечами. “Они богаты”, - сказал он и больше ничего не сказал. Лейтенант Синдо склонил голову в молчаливом согласии. Он точно понял, что имел в виду его начальник. Поскольку у янки было так много всего, они, похоже, не осознавали, насколько ценными для японцев были даже их объедки. Вместе с землеройной техникой они оставили после себя множество автомобилей, когда отступали из северной части Оаху, и они также не сожгли все заправочные станции. Японцы хорошо использовали как автомобили, так и драгоценный бензин.


То же самое происходило и в других местах. На Гавайях была поразительная телефонная сеть: на каждые десять человек на островах приходилось по телефону. В Японии этот показатель был больше похож на одного на каждые шестьдесят человек; за пределами Токио он был недалеко от одного на каждые сто человек. Вы могли поговорить с кем угодно здесь или в любом месте на островах практически мгновенно. Американцы восприняли это настолько как должное, что не потрудились разрушить телефонные линии или систему коммутации. Это значительно облегчило бы Японии защиту своих завоеваний. Японские солдаты спали в США. казармы, которые не взорвали, чтобы лишить их захватчиков. Они жили мягче, чем у себя дома. Список можно продолжать и продолжать.


Фучида продолжал смотреть в сторону американского материка. “Рано или поздно они попытаются вернуться”, - предсказал он.


“Пусть попробуют”, - сказал Синдо. “Мы дадим им пару шишек за их проблемы, и тогда они смогут попробовать снова”. Он и Фучида улыбнулись друг другу. Ярко светило солнце. Это было прекрасное утро. Но с другой стороны, какое утро на Гавайях не было идеальным?


КОГДА-то давно, в смутные и исчезнувшие дни до того, как война пришла на Оаху, парк Капиолани был местом, где туристы и местные жители могли ненадолго отвлечься от безумия Вайкики. На лужайке, заросшей травой и деревьями, у дороги, ведущей в Даймонд-Хед, среди прочего, располагался причудливый оркестровый павильон, где по воскресеньям днем играл Королевский гавайский оркестр.


Теперь парк Капиолани был окружен колючей проволокой и пулеметными вышками. Японские солдаты патрулировали периметр. В самом парке палатки выросли, как рой поганок. Вот что означало быть военнопленным.


Майна прыгала по траве между палатками, склонив голову набок, изучая землю в поисках червей и личинок. Флетчер Армитидж изучал майну так же, как птица изучала землю, и с тем же голодом. В руке у него был камень.


Он также наблюдал за своими товарищами по плену. Если бы он сбил птицу, мог ли кто-нибудь из них схватить ее до того, как это сделал он?


Это был важный вопрос. Все на Оаху постепенно должны были проголодаться. Флетч повидал многое еще до капитуляции. Что касается военнопленных, то постепенно они уже были здесь. Японцы каждый день подкармливали их небольшим количеством риса или лапши. Иногда к каше примешивали зеленые листья того или иного сорта. Реже - кусочки рыбы. Даже когда они были, дневной рацион не поддержал бы здоровья четырехлетнего ребенка, не говоря уже о взрослом мужчине.


“Подойди немного ближе, глупая птица”, - пробормотал Флетч. Майны принимали людей почти как должное. Почему бы и нет? Люди всегда оставляли их в покое. Люди ели ... пока не начали проголодаться.


У Флетча заурчало в животе при мысли о мясе майна. Он никогда не был толстым. Он становился худее день ото дня. Он обменял свой пояс на кусок веревки и полдюжины сигарет. Он выкурил все сигареты в тот день, когда они ему достались. Веревка продолжала бы поддерживать его штаны после того, как он стал слишком худым, чтобы ремень мог принести ему какую-либо пользу.


Майна подбиралась все ближе и еще ближе, пока не оказалась примерно в шести футах от него. Затем она остановилась, склонив голову набок и наблюдая за ним черным глазом-бусинкой. Он был довольно ручным, да, но не самоубийственным, как голубь-зебра.


“Давай”, - напевал Флетч. “Давай, детка”. Птица майна продолжала приближаться к нему. Она не подходила ближе. Он напевал проклятия, когда решил, что этого не произойдет. Ему просто нужно было сделать свой лучший выстрел.


Он запустил камнем в полет. Движение его руки напугало птицу. Она уже взлетела и пронзительно закукарекала, когда камень с глухим стуком упал где-то рядом с тем местом, где он только что был. Попал бы он в нее, если бы она не взлетела? Возможно. Возможно, и нет.


Произнеся несколько ругательств, которые вовсе не были произнесены вполголоса, Флетч с отвращением отвернулся. “Очень жаль, приятель”, - сказал солдат в палатке через узкую дорогу. “Держу пари, было бы неплохо”.


“Да”, - сказал Флетч. “Так бы и было”. Остаток дня прошел мрачно. Если бы он совершил убийство, то мог бы съесть несколько кусочков настоящего мяса, даже если майны не заставят вас забыть о жареном цыпленке. Теперь ему пришлось бы обходиться одними пайками. Единственная проблема заключалась в том, что мужчина вряд ли смог бы это сделать.


Он подошел и поднял камень, пока до него не добрался кто-нибудь другой. Он был подходящего размера для того, чтобы бить птиц. Когда-нибудь, слишком скоро, у него появится еще один шанс. Не упусти это, строго сказал он себе.


Насколько умны были птицы? Сколько времени им потребовалось бы, чтобы понять, что они внезапно стали честной добычей? Сколько времени прошло бы до того, как они начали держаться подальше от парка Капиолани? Если бы они это сделали, это было бы очень плохо.


Японцы не потрудились принести в парк питьевую воду. Они просто оставили питьевые фонтанчики на месте. Великодушно с их стороны, кисло подумал Флетч. Если бы человеку пришлось час стоять в очереди только для того, чтобы смочить свой свисток… ну и что? Это было не то, что содрать кожу с носов японцев.


Любой, кто хотел помыться, должен был делать это и у питьевых фонтанчиков. Это означало, что ничего похожего на настоящую стирку было невозможно. Флетч замечал вонь меньше, чем предполагал. Когда все воняли, никто не вонял. И все, конечно, воняли здесь.


У Ранка не было привилегий в строю. Насколько мог видеть Флетч, у ранка больше не было привилегий нигде в лагере. Если рядовые подчинялись офицерам, это было потому, что они уважали их или любили их, а не потому, что считали себя обязанными. А если они этого не делали, что офицеры могли с этим поделать? Немного. Японцы не поддержали бы их. Японцев не волновало, что здесь произошло.


Медленно, медленно очередь продвигалась вперед. Флетч вздохнул. Он хотел пить. Он устал. И он был голоден. Любой, кто был достаточно голоден, чтобы захотеть съесть птицу майна, был голоден, это верно. Если он не поймает майну или голубя, он останется голодным, пока не поужинает. Он покачал головой. Он оставался голодным и после того, как получал ужин, потому что его было бы и близко недостаточно.


Наконец подошла его очередь у фонтана с водой. Он пил, пил и пил. Если он пил достаточно, он мог обмануть свой желудок, заставив его думать, что он сыт, по крайней мере, на некоторое время. Он тоже плеснул водой на лицо и руки.


“Давай, приятель. Покачай ногой”, - прорычал солдат позади него. Флетч неохотно отошел от фонтана. Бриз с океана в нескольких сотнях ярдов от него высушил воду на его лице. Как обычно, погода была идеальной: не слишком жарко, не слишком холодно, влажно, но не слишком. На среднем расстоянии возвышалась Алмазная голова. Предполагалось, что внутренность потухшего вулкана пронизана туннелями, невероятно укрепленными. Однако, когда остальная часть Оаху оказалась заложницей японцев, это не имело чертовски большого значения.


Куча вещей, которые все считали важными, оказались чертовски неважными. Флетчу пришло в голову врожденное превосходство белого человека над восточным. Здесь, в этом лагере для военнопленных, он не чувствовал себя чертовски превосходящим.


Японцы из кожи вон лезли, чтобы показать, что он тоже не был. Через лагерь прошел отряд охранников, на их винтовках сверкали штыки. Американцы поспешили убраться с дороги солдат. Как и все остальные, Флетч поклонился, когда охранники проходили мимо него. Каждый быстро усвоил этот урок. Японцы набросились и жестоко избивали всех, кто забывался. Предполагалось, что пара американцев умерла от их жестокого обращения. Флетч не знал, было ли это правдой, но он бы не удивился. Японцам было наплевать, выживут американцы или умрут.


Флетч сел перед своей палаткой. Больше делать было особо нечего. На самом деле, делать было больше нечего. Голод сделал его медлительным и вялым. Ему на руку села муха. Медленно и вяло он отмахнулся от нее. Казалось, что с каждым днем мух в лагере военнопленных становилось все больше. В этом был смысл: уборные становились грязнее с каждым днем. Флетч не знал, сколько тысяч заключенных были заперты здесь. Настолько, что их отходы переполнили хлористую известь, которой японцы соизволили посыпать отхожие места.


Через сколько времени у них совсем закончится хлористая известь? Через сколько времени у них закончится хлор для обработки питьевой воды? Вероятно, недолгие - как и почти все остальное, химикаты поступали или поступали с материка. Что произойдет, когда они действительно закончатся? Дизентерия - вот слово, которое пришло на ум.


Примерно через полчаса Флетч с трудом поднялся на ноги. Единственным недостатком наполнения себя водой было то, что ты не оставался сытым. Это помогло ему пройти свой путь. Он потащился к изрезанным траншеям. С таким же успехом он мог двигаться в замедленной съемке. У него не было сил спешить.


Он встал на краю траншеи, расстегнул ширинку и облегчился. За колючей проволокой японские солдаты не спускали глаз с него и с других американцев, которые пользовались щелевыми траншеями. Флетч поймал взгляд охранника, когда снова натягивал штаны. Да, сукин ты сын, у меня он больше, чем у тебя, подумал он. Он отвернулся.


Такие игры были опасны. Если он становился слишком очевидным, японцы могли точно понять, что он имел в виду. Тогда им пришлось бы чертовски дорого заплатить. Он неторопливо удалился. Охранник не стал кричать или открывать огонь, так что ему все сошло с рук.


“Флетч! Это ты? Я был уверен, что ты мертв!”


“Горди! Будь я проклят. Я думал, ты тоже”. Флетч пожал руку Гордона Дугласа. Затем оба мужчины, казалось, в одно и то же мгновение решили, что этого недостаточно. Они цеплялись друг за друга, как будто каждый из них тонул, а другой был спасателем. Дуглас был грязным и худым, каким Флетч его никогда не помнил. Хотя видеть его вообще было здорово. “Как, черт возьми, ты оказался целым и невредимым?”


Другой лейтенант артиллерии пожал плечами. “Половину времени я задаю себе тот же вопрос. Они начали стрелять в нас, когда мы только выходили из казарм Шофилда”.


“Да, мы тоже”, - вмешался Флетч. “Ты был бы в колонне грузовиков прямо перед моим, или, может быть, прямо за ним”.


“Думаю, за этим стоит”. Дуглас потер неприятный, наполовину заживший шрам на руке. “Но, Господи Иисусе, Флетч, ты ни хрена не можешь сделать, когда у другого парня есть самолеты в воздухе, а у тебя нет. Ты мертв, как то, что выходит из банки со спамом”.


“Я тоже это понял”, - сказал Армитидж. “Мы не добрались до нашей позиции, пока японцы уже не нанесли удар по пляжам, а это было слишком поздно”.


“Черт, ты справился лучше, чем мы”, - сказал Дуглас. “Мы вообще не добрались до Халейвы. Это не может быть больше пятнадцати гребаных миль, но мы, блядь, туда так и не добрались. Воздушные атаки, пробки на дороге, ведущей на юг, обломки, которые нужно было объезжать - за исключением того, что иногда их невозможно было объехать. Их приходилось расчищать вручную - и на это уходила вечность ”.


“Расскажи мне об этом!” Воскликнул Флетч. “В наш грузовик стреляли. Мы реквизировали гражданскую машину. Вы бы слышали, как выли Nips в it, когда мы вышвырнули их ко всем чертям. Попробуйте буксировать 105-й с одной из этих малышек, если хотите весело провести время ”.


“Ты сохранил свое оружие? Ты не представляешь, как тебе повезло”, - сказал Дуглас. “Рано утром второго дня прямо под нами разорвалась бомба. Убило большую часть моей команды. Я был дальше - вот когда я получил это ”. Он снова потер шрам. “Они наложили на это повязку, но после этого я был пехотинцем, и к тому же жалким пехотинцем, позвольте мне быть первым, кто скажет вам”.


“К тому времени, когда мы свернулись, у меня были все штурмовики, кроме меня, - сказал Флетч. “Они довольно хорошо освоились”.


“Когда дело касается корня, свиньи или смерти, ты учишься или разоряешься”. Дуглас пожал плечами. “Я тоже научился, или узнал достаточно. Должно быть, я все еще здесь”.


Флетч ничего на это не сказал. Из того, что он видел, кто жил, а кто погиб, когда начали лететь бомбы и пули, часто было - не всегда, но часто - вопросом удачи. Вместо этого он махнул рукой на то, что когда-то было очаровательным парком Капиолани, а теперь превратилось в какой угодно, только не в очаровательный лагерь для военнопленных. “Да, мы здесь, все в порядке, и разве это не садовое местечко?”


Гордон Дуглас только снова пожал плечами. “Чертовы обезьяны не убили нас всех после того, как мы сдались. Насколько я понимаю, это шаг вперед по сравнению с тем, что они могли бы сделать. Шаг вперед по сравнению с тем, что, как я предполагал, они бы тоже сделали. Кое-что из того дерьма, которое я видел... ” Он сплюнул, но не стал вдаваться в подробности.


Все, что сделал Флетч, это кивнул и сказал: “Да”. Он почесал себя. С течением времени зуд становился все сильнее. Блохи? Вши? Клопы? Все перечисленное? Вероятно, все перечисленное. Затем он снова махнул в сторону лагеря. “Им не нужно было убивать нас всех сразу. Похоже, вместо этого они собираются делать это по дюймам”. Он ткнул Дугласа в живот. У другого мужчины всегда были проблемы с тем, чтобы сбросить лишние килограммы. Теперь у него ничего не вышло. “Ты худее, чем был раньше. Я тоже”.


“Не напоминай мне”, - сказал Дуглас. “Они дают нам эти ужасные помои, и они не дают нам их в достаточном количестве, и это самая вкусная еда в мире, когда ты ее получаешь, потому что тогда ты чувствуешь себя немного менее опустошенным на некоторое время”.


“Я знаю. Я знаю. О Боже, неужели я знаю”. Флетч посмотрел в сторону кухонных палаток. Он также знал, сколько времени осталось до ужина - знал с точностью до минуты даже без часов. Слишком долго. Слишком, черт возьми, долго.


КОГДА ОСКАР ВАН дер Кирк и Чарли Каапу получили свои доски для серфинга в Outrigger Club, Чарли спросил: “Ты даешь уроки сегодня?”


“Сегодня днем, да. Не сейчас”, - ответил Оскар. “А как насчет тебя?”


Его приятель — лппо - гавайец только пожал плечами. “Не сейчас”.


Оскар всегда считал себя беспечным парнем. Рядом с большинством населения Гавайев, не говоря уже о материковой части, он был таким. Рядом с Чарли Каапу он мог бы быть Рокфеллером или Дюпоном. “Чарли, чем, черт возьми, ты занимаешься ради денег?” он спросил.


Чарли пожал плечами. “Никогда не бывает много. Никогда не волнуйся сильно. Слишком много беспокойства, слишком много ху-ху, траты времени”. Он хлопнул себя по твердому, как камень, животу. “Я пока не умираю с голоду”.


“Да”. Голос Оскара прозвучал немного глухо. До того, как власть захватили японцы, это было бы шуткой. Сейчас это было не так смешно. Людям не хватало всего, от макарон и помидоров до туалетной бумаги. Лучше от этого не становилось, только хуже. Время от времени, даже несмотря на то, что она ушла от него, он интересовался, как дела у Сьюзи Хиггинс и где она собирается поесть в следующий раз. Однако он не стал тратить на нее слишком много горя. Она была из тех, кто всегда приземлялся на ноги - или, если приходилось, на спину.


Его пальцы ног зарывались в песок, когда они с Чарли спускались к Тихому океану. Этим утром пляж Вайкики был переполнен - не туристами, как обычно, а рыбаками. Толпы людей с удилищем и катушкой, и довольно много людей, у которых были только удочка, леска и крючок, отправились попытать счастья.


Мужчина в соломенной шляпе, кричащей рубашке в цветочек и шортах-бермудах вытащил из воды серебристую рыбину. Она была не очень большой, но все его соседи смотрели на нее с завистью. Он прятал рыбу в корзинке, которую держал между ног. Никто не собирался отнимать у него его добычу.


“Извините нас. ’Извините нас”, - повторял Оскар снова и снова, расталкивая рыбаков, чтобы попасть в море. Чарли был более прямолинеен. Он использовал нос своей доски для серфинга, чтобы расчистить себе путь. Пара рыбаков бросила на него злобные взгляды. Он посмотрел прямо на них в ответ. Они что-то бормотали себе под нос, но это было все, что они делали. Чарли почти никогда не ввязывался в драки. Это было в основном потому, что никто не был настолько сумасшедшим, чтобы захотеть сразиться с ним.


Крюк шлепнулся в воду прямо у плеча Оскара, когда он греб в море. Это было бы совсем не весело, если бы он вонзился в него. Он хмуро оглянулся в сторону пляжа, но даже не мог сказать, кто из потенциальных Исааков Уолтонов запустил его.


Он вздохнул с облегчением, когда они с Чарли вышли из зоны досягаемости таких ракет. “Ну, они не поймают нас вместо своих пескарей”, - сказал он.


“Да”, - сказал Чарли, а затем: “Этот парень поймал настоящую рыбу. Не все время такое видишь, не на пляже Вайкики”.


“В наши дни ты берешь все, что тебе дают”, - сказал Оскар. Вместе с досками для серфинга у них с Чарли были ручные сети и холщовые мешки для хранения всего, что они поймали. Они могли заходить в море намного дальше, чем оптимисты, которые ловили рыбу у кромки воды. Или, может быть, они не были оптимистами. Может быть, они были просто голодными людьми, делающими все, что в их силах. Все было лучше, чем ничего.


Если бы он давал урок, Оскар давно бы повернул обратно к берегу. Но он этого не сделал. Оаху отступил за ним. С суши подул бриз. Он сморщил нос. Примерно в то же время Чарли спросил: “Что это за вонь?”


“Это, должно быть, лагерь заключенных в парке Капиолани”, - ответил Оскар. “Я не могу придумать, что еще это могло быть”.


Чарли Каапу проворчал. “Это скверное дело”.


“Все, что произошло с тех пор, как японцы высадились, - мерзкое дело”, - сказал Оскар. Чарли снова хмыкнул. Больше он ничего не сказал, и Оскар принял это за ворчание в знак согласия.


Вдалеке пара рыбацких сампанов направилась в море. Легкий бриз наполнял их паруса. Все больше и больше сампанов отказывались от двигателей в пользу ветра. Без топлива, что толку от двигателей? Без топлива, что толку от чего бы то ни было? "Шевроле" Оскара стоял на улице. Он никуда не ехал. Даже если бы он смог заправить его, аккумулятор наверняка уже сел.


Он завидовал сампанам по той же причине, по которой рыбаки-серферы должны были завидовать ему. Как он мог добывать рыбу, чего не могли мужчины на пляже, так и сампаны могли находить рыбу, которую он никогда не увидит. “Эй, Чарли!” - позвал он.


Чарли Каапу оторвался от гребли. “Чего ты хочешь?”


“Ты думаешь, мы могли бы соорудить небольшую мачту и плыть на доске для серфинга? Это позволило бы нам уйти намного дальше в море, чем мы можем вот так”.


Чарли обдумал это, затем покачал головой. “Пустая трата времени”, - сказал он. Оскар пожал плечами. Его друг вполне мог быть прав.


Что-то укусило его за палец. Он посмотрел в воду. Пескарь метнулся прочь. Оскар рассмеялся. Его руки и ноги были приманкой, которой он ловил рыбу. Однако, даже когда он смеялся, он также осматривал море. Рыба, которую он хотел поймать, была не единственным видом там. В Тихом океане также водилась рыба, которая хотела поймать его. Акулы, достаточно большие, чтобы быть опасными, были редкостью. Некоторые люди на материке воображали, что серфингистов пожирают каждый день. Это была чушь собачья. Но человек, который игнорировал риск, тоже был дураком. Это было все равно что не смотреть на дорогу, когда садишься за руль.


“Что ты думаешь?” через некоторое время он спросил Чарли. “Мы достаточно далеко ушли?”


Чарли оглянулся на берег. “Я думаю, может быть. Мы ничего не поймаем, мы можем еще немного поплавать”.


“Хорошо”. Оскар перестал грести и опустил руку в воду. Он пошевелил пальцами. Теперь он хотел, чтобы рыба подплыла к нему. Вот, не правда ли, интересный кусочек морской капусты? Это было то, что он хотел подать к рыбе. Мне следовало бы писать ролики для радио, подумал он.


Рыба подошла посмотреть, что он продает. В другой руке у него была сеть. Он не рекламировал сеть. Он сделал ею взмах - и рыба убежала. “О, черт”, - сказал он без особого жара. Такие неудачи случались постоянно.


Чарли сделал свой собственный взмах. Он вытащил из моря что-то серебристое. Запихивая это в свой мешок, он послал Оскару лукавую улыбку. Оскар вытащил руку из воды и щелкнул Чарли пальцем. Они оба рассмеялись. Никакой мистический врожденный талант не позволил Чарли поймать рыбу там, где Оскар потерпел неудачу. Вскоре Оскар улыбался, а Чарли ругался. Они оба знали это. Не было никакого смысла волноваться. Если бы ты не был терпелив, ты бы никогда не стал рыбаком.


Через некоторое время Оскар поймал маленького ската. До того, как он приехал на Гавайи, он бы выбросил рыбу с крыльями летучей мыши обратно. Однако несколько посещений китайских и японских ресторанов убедили его, что рэй и даже акула могут быть довольно вкусными, если их правильно приготовить. И в любом случае, он не мог быть слишком разборчивым в эти дни.


Рой пескарей промелькнул мимо, как падающие звезды под поверхностью моря. Оскар и Чарли подняли глаза, на их лицах было одинаковое выражение надежды. Пескари не стали бы так плавать, если бы за ними кто-то не гнался. И что бы за ними ни гналось, возможно, действительно стоило поймать.


Оскар замахнулся своей сетью. Он издал радостный возглас - его улов чуть не вырвал ручку у него из рук. Он втащил макрель на свою доску для серфинга. Несколько секунд спустя Чарли тоже поймал одну. Они оба запихнули рыбу в свои мешки и снова забросили сети в море. Если их было больше, они хотели их заполучить. И они были. Оскар получил еще один в "ничего плоского". Я сегодня поем, подумал он.


В эти дни у многих людей в Гонолулу были такие заботы. В отличие от большинства из этих людей, у Оскара они были раньше. Он провел много времени, перебиваясь с рук на руки. Однако была разница. Когда он раньше беспокоился о том, что останется голодным, это было потому, что ему не хватало денег. Теперь ему не хватало еды, как и всем остальным.


Он продолжал рыбачить даже после того, как поймал вторую макрель. То, что он не съел сегодня, можно было положить в маленький холодильник в его комнате на завтра. Или он мог обменять ее на другую еду или продать, чтобы получить деньги, необходимые для оплаты аренды. Он задавался вопросом, возьмет ли его домовладелец рыбу в качестве арендной платы вместо наличных. До начала войны эта идея была бы нелепой. Больше нет.


“Ну что, может быть, нам вернуться?” наконец спросил он, после долгой сухой затяжки.


“Почему бы и нет?” Сказал Чарли Каапу. “На сегодня достаточно”. Он беспокоился о завтрашнем дне даже меньше, чем Оскар.


Они повернули свои доски для серфинга к берегу и снова принялись грести. Это была работа: знакомая работа, но работа. Оскар еще немного подумал о том, чтобы прикрепить парус к доске для серфинга. Это было бы некрасиво, но будь он проклят, если бы мог понять, почему это не сработает. Ты сделал то, что должен был сделать. Если ты зарабатывал на жизнь серфингом, это было одно. Если бы вы использовали свою доску для серфинга в основном как рыбацкую лодку, это было бы совсем другое дело.


Приближался пляж Вайкики. Рыбаки все еще забрасывали свои удочки на воду. Оскар взглянул на Чарли. “Может, устроим им шоу?” - спросил он.


“Что еще нам остается делать?” Ответил Чарли.


Они покатались на бурунах обратно к пляжу. Оскар привык стоять на доске для серфинга, поддерживая капризного туриста. Проделывать то же самое с сетью в одной руке и мешком рыбы в другой было не хуху. Рядом с ним Чарли Каапу мог бы быть воплощением Куулы, гавайского бога рыбаков. Создавалось ощущение, что ничто не могло заставить его оторваться от доски для серфинга. Это чувство могло быть ошибочным; Чарли мог оступиться, как и любой другой. Но Оскар не думал, что он так поступит, не в этот раз.


И он этого не сделал. Оскар тоже. Они плавно скользнули на песок. Рыбаки слегка поаплодировали им. Кто-то полез в карман и бросил Оскару четвертак. Оскар поймал ее в воздухе своим сачком. Это принесло ему еще несколько одобрительных возгласов. Он получил бы еще больше, если бы мог уравновесить монету на кончике своего носа.


Он пожал плечами, возвращаясь в свою квартиру. Он был исполнителем, когда встал на доску для серфинга. Если ему платили за то, что он был исполнителем, что в этом плохого?


Японский ОФИЦЕР кричал на своем родном языке. Вместе с остальными заключенными в лагере Перл-Сити Джим Питерсон ждал перевода на английский. Ему не пришлось долго ждать. Как обычно, рядом с офицером стоял уроженец Гавайев, японец примерно его возраста. Местный житель был одет в строгий костюм из акульей кожи. Казалось, он счастлив, как моллюск, служить своим новым боссам.


“Вы будете перемещены”, - сказал он. “Вы отправитесь в северную и центральную часть острова. Некоторые из вас будут работать в полях. Вас будут хорошо кормить и с вами будут хорошо обращаться”.


Питерсон слегка повернул голову в сторону президента Маккинли, который стоял рядом с ним. “Да, и чек отправлен по почте”, - сказал он уголком рта.


Маккинли хихикнул. Правда, он делал это не очень громко. Охранники наблюдали за военнопленными. Если ты выходил за рамки, они тебя избивали. Они и тебя топтали ногами и били палками. Они уже убили по меньшей мере одного американца. Никто не хотел давать им никакого повода идти на работу.


И, вероятно, были заключенные, которым нельзя было доверять. Питерсону не нравилось так думать, но таков был способ делать ставки. Некоторые люди защищали себя в первую очередь, в последнюю очередь и всегда. Если ты не можешь победить их, присоединяйся к ним. Если ты не можешь победить их, лижи их сапоги.


Японец с мечом на бедре прокричал еще что-то. Квислинг в костюме из акульей кожи перевел: “Переезд начнется через час. Все трудоспособные заключенные должны уйти. Это приказ Японской императорской армии ”. Судя по тому, как он это сказал, Бог мог бы передать это Моисею на каменной скрижали.


“Что с ранеными? Что с больными?” - крикнул кто-то.


Вопросы - сама мысль о том, что могут быть вопросы, - казалось, удивили и переводчика, и офицера. Офицер что-то прорычал. Если это ничего не значило, что, черт возьми, это было? Питерсон съел бы свою шляпу. Местный японец нервно заговорил по-японски. Офицер сказал что-то еще. Переводчик вернулся к английскому: “Они придут, когда будут в форме. До тех пор они остаются здесь ”.


“Они могли бы погрузить большинство из них на грузовики и привезти с собой”, - сказал Маккинли, когда собрание разошлось.


“Они могли бы, да, но зачем им это?” Ответил Питерсон. “У них не может быть здесь большого количества топлива. Вы думаете, они собираются тратить его на американцев? Вы думаете, что они собираются потратить их на американских заключенных, ради всего святого?”


“Громко кричать - это правильно”, - сказал Маккинли. “Не знаю, о чем, черт возьми, я думал. Должно быть, я был не в себе”.


“Что касается японцев, то они чертовски любезны, давая нам час на сборы”, - сказал Питерсон. “Не то чтобы у меня было много вещей, которые нужно упаковать. Кроме одежды на мне, все, что у меня есть, - это фляга и колода карт ”.


“Возьми их”, - сказал президент Маккинли. “Ты можешь убить много времени за карточками. И наполни флягу, прежде чем начнешь. Одному Богу известно, дадут ли нам что-нибудь эти обезьяны, что бы они ни говорили ”.


В этом было больше смысла, чем хотелось Питерсону. Пайки здесь были какими угодно, только не изобильными. И японцы не потрудились скрыть свое презрение к людям, которые сдались. Любого американца, который давал им хоть малейший повод, избивали. Что касается японцев, то они были на вершине, заключенные - на дне, и любой, кто не помнил, как все должно было работать, напрашивался на это.


Ему приходилось стоять в очереди, чтобы наполнить столовую. В лагере для военнопленных ему приходилось стоять в очереди за всем. С таким же успехом мог бы быть на службе или что-то в этом роде, криво усмехнувшись, подумал он. Единственный кран, которым военнопленным разрешалось пользоваться, находился в задней части того, что когда-то было зданием парка. Два японца в пулеметном гнезде, обложенном мешками с песком, следили за очередью.


У Маккинли тоже была столовая. Он потер подбородок, на котором росла довольно приличная поросль седых усов. “Господи, чего бы я только не сделал за мыло для бритья и бритву”, - сказал он.


Питерсон кивнул. “О, да. Скоро мы все будем выглядеть так, будто играем за "Дом Давида”".


Они отправились в путь, когда японский офицер свистнул в свисток. Питерсону показалось, что прошло около часа. Он не знал наверняка, так как у него сняли часы. У японца они были на запястье. Питерсон задумался, носил ли он это, когда попал сюда, или с тех пор украл. Хотя он, конечно, не хотел знать этого настолько сильно, чтобы спрашивать.


Японские солдаты нервно смотрели на заключенных, когда те выходили из ограждения из колючей проволоки, которое японцы соорудили вокруг парка. Солдаты махнули винтовками: сюда. К каждой винтовке был прикреплен штык. Длинные лезвия блестели на солнце. В бою они мало чего стоили, но для того, чтобы заколоть пленного, который не мог сопротивляться, они вполне сгодились бы.


Вместе с другими мужчинами Питерсон начал идти. Путешествие на север было похоже на просмотр кинохроники задом наперед: чем дальше он шел, тем более отдаленными во времени оказывались остатки боевых действий. События, казалось, накатывали волнами, чего не было заметно, пока он сидел на корточках с винтовкой в руке. Участок земли выглядел так, как будто по нему топал великан сапогами с подкованными гвоздями. Это было бы место, где американцы пытались закрепиться. Затем он прошел бы вперед несколько сотен ярдов по относительно нетронутой местности. После этого последовал бы еще один потрепанный участок земли, который фактически был бы предыдущей линией США.


Как только они выбрались из Перл-Сити на шоссе Камехамеха, были места, где отступающие американцы взорвали дорогу, чтобы помешать японским автомобилям продвигаться по ней. Не все ямы были заделаны. Некоторые из них были десяти футов глубиной и тридцати футов шириной. Заключенные, естественно, пытались выйти в поля с обеих сторон, чтобы обойти их.


Охранники качали головами и махали винтовками. “Киндзиру! ” - кричали они.


Киндзиру! имелось в виду что-то вроде: Ты не можешь этого сделать! Это была одна из тех частичек японского, которые Петерсон начал постигать, как бы мало он ни хотел этого. “Чего они хотят от нас, президент?” - спросил он сержанта Маккинли. “Пройти через чертову дыру? Это безумие”.


Сумасшедшие они или нет, но именно это было на уме у японцев. “Ты делаешь”, - сказал один из них, знавший несколько слов по-английски. “Ты входишь”.


Очевидно, никто из заключенных не хотел этого делать. Они столпились на краю кратера. Охранники еще немного покричали. Некоторые жесты, которые они использовали, были довольно откровенными. Если вы не войдете, вы получите это. Однако ни один военнопленный не продвинулся вперед.


“Они не могут перестрелять всех нас”, - сказал кто-то. Джим Питерсон хотел бы быть в этом уверен. Однако на данный момент это казалось правдой.


Один из охранников бросился прочь в тыл. “Самый молодой человек”, - заметил Маккинли.


“Да, я заметил”, - сказал Питерсон. К настоящему времени он научился читать значки японских армейских званий. Чем больше золота и меньше красного на заднем плане, тем выше оценка. В каждом классе, чем больше звезд, тем выше ранг.


Противостояние продолжалось почти час. Затем этот несчастный рядовой, вся его туника теперь была мокрой от пота, вернулся с японским офицером, который начал парад, и его переводчиком. Он огляделся, затем заговорил на своем родном языке. Переводчик сказал: “Он говорит, что вы должны сосчитать до пяти, чтобы выполнить полученный вами приказ. После этого охранники начнут стрелять. Они не прекратят стрелять, пока вы не подчинитесь ”.


“Ичи”, сказал офицер. Переводчик поднял один палец. “Ni.” Два пальца. “Сан”. Три… Охранники вскинули винтовки к плечам и уставились в стволы.


Питерсон не знал, как сказать "четыре" или "пять" по-японски. С почти одинаковыми испуганными стонами полдюжины заключенных в первых рядах нырнули в кратер. Они перебрались на другую сторону и снова начали карабкаться к асфальту. Другие мужчины последовали за ними. Как только пара снова выбралась на шоссе, они полезли в дыру в земле, чтобы помочь своим приятелям выбраться.


Вместе со всеми остальными Питерсон прошел через дыру. К тому времени, как он добрался до другой стороны, он был грязным и усталым. Обходной путь сэкономил бы время. Это было бы намного проще. Но это было не то, чего хотели японцы.


“Вы знаете, что они делают?” сказал он, когда марш на север возобновился.


“Ты имеешь в виду, что властвуешь над нами?” Сказал президент Маккинли, безуспешно пытаясь отряхнуть грязь со своей туники.


“Да, и это тоже”, - ответил Питерсон. “Но они ломают нас, приручают нас, как вы бы сломали мустанга или что-то в этом роде”.


Пробормотал Маккинли себе под нос. Это звучало как “Попробуют сломать меня, не так ли?” И, возможно, он был прав. Но, возможно, и нет. Если бы японцы могли заставить американцев делать то, что они хотят, не поднимая шума из-за страха, что в противном случае произойдет что-то худшее, разве этого не было бы достаточно, чтобы сделать их счастливыми? Чего еще они могли хотеть, яйца в их пиве?


Множество людей было на полях, вырубая сахарный тростник и вырывая ананасы. У "Большой пятерки", компаний, которые управляли Гавайями со времен аннексии, вероятно, были сердечные приступы. То, что, по мнению "Большой пятерки", волновало Джима Питерсона меньше всего. То, что он увидел здесь, на самом деле имело некоторый смысл. Если Гавайи не смогут импортировать то, что им нужно, с материка, им придется выращивать еду самостоятельно. Во всяком случае, люди делали первые шаги в этом направлении.


Да, но смогут ли они достаточно быстро вырасти? он задавался вопросом. Все, что он мог сделать, это мысленно пожать плечами. Он не знал. По крайней мере, они пытались.


Военнопленные продолжили путь. Несколько человек на полях помахали им рукой. Это требовало мужества, поскольку японские солдаты наблюдали за заключенными, а другие - за рабочими. Питерсону захотелось помахать в ответ. Однако он этого не сделал; это могло привлечь внимание японцев к людям, которые не боялись показать, что им не нравятся оккупанты.


Они приближались к повороту на Уилер Филд, когда солдат, который некоторое время заметно тащился, подошел к обочине дороги и сел на корточки. “Не могу...продолжать... какое-то время”, - задыхаясь, произнес он. “Отдышусь... наверстаю упущенное позже”. Его лицо было серым от усталости. Питерсон подумал, не скрывал ли он рану.


Двое охранников бросились к нему. “Киндзиру!” - закричали они. Один из них сделал движение винтовкой: вставай.


“Мне очень жаль, солдат-сан”, - сказал американский солдат, качая головой. “Не могу этого сделать. Слишком чертовски устал. Дайте мне отдохнуть - немного. Тогда я приду”.


“Киндзиру! ” охранники закричали еще раз. Тот, кто жестикулировал, сделал это снова. Когда американец не встал, они оба пнули его. Он взвыл и перекатился на бок. Они подождали мгновение, затем снова пнули его. Он застонал. С усилием он поднялся на четвереньки. Они подождали минуту или около того. Когда он не поднялся на ноги, они пнули его еще немного. Очевидно, они были готовы забить его до смерти, если он не выпрямится и не полетит правильно.


Должно быть, он понял это примерно в то же время, что и Питерсон. С очередным стоном он приподнялся на цыпочки. Он стоял, раскачиваясь, как кипарис во время урагана, но не упал. Один из охранников толкнул его обратно в рюкзак. Двое военнопленных подхватили его и удержали в вертикальном положении; в противном случае он упал бы лицом вниз. Другой охранник использовал свою винтовку, чтобы снова подтолкнуть всю банду заключенных вперед.


Измученному солдату было чертовски трудно продвигаться вперед. Охранники смотрели на него, как волки на больного лося, который не мог угнаться за стадом. Если он снова упадет, он будет их.


Он тоже это видел. “Вам лучше отойти от меня, ребята”, - прохрипел он. “Если они решат застрелить меня, они могут по ошибке попасть в одного из вас”.


В Питерсоне вспыхнула ярость. “Пошли они все”, - сказал он. “Мы доберемся до тебя, черт возьми”. Он положил руку слабеющего человека себе на плечо. “Мы будем по очереди”.


“Он у меня следующий”, - сказал президент Маккинли. Другие мужчины требовали, чтобы они вызвались добровольцами. Японцы не поднимали шума. Пока все держались на высоте, им было все равно, как. Питерсон шагал впереди, перенося свой вес и значительную часть веса другого мужчины, пока През не подхватил его, почти как на танце.


Это будет работать до тех пор, пока большинство из нас достаточно здравомыслящи, чтобы помочь тем, кто этого не делает, подумал он. Хорошо, что Оаху маленький остров. Они не могут завести нас слишком далеко. Это могло бы превратиться в марш смерти, если бы они могли.


Когда солнце склонилось к хребту Вайанаэ, пара грузовиков пробилась сквозь колонну заключенных. Это были машины армии США, белая звезда на двери со стороны водителя была поспешно закрашена японской фрикаделькой. “Чертовы охранники не хотели стрелять в них за то, что они объезжали ямы на дороге”, - прошептал Питерсон президенту Маккинли.


“О, черт возьми, нет”, - прошептал Маккинли в ответ. “За рулем у них японцы. Ты думаешь, они привезли нам пайки?”


“Это было бы неплохо”, - сказал Питерсон. Несмотря на обещание японского офицера, заключенным не дали еды, когда они топали по шоссе Камехамеха. В животе у Питерсона урчало, как у разъяренного медведя.


Но вместо пайков грузовики извергли пулеметные команды, которые разместились на возвышенности, откуда они могли обстреливать толпу заключенных. Через несколько минут подъехал "Бьюик". В нем были японский офицер и его местная марионетка. Офицер говорил на своем родном языке. Переводчик перевел это на английский: “Если кто-нибудь попытается сбежать, мы откроем огонь по всем вам. Вы несете ответственность друг за друга. Позаботьтесь об этом ”.


“Где наша еда?” Вопрос прозвучал из полудюжины мест в толпе.


Местный, очевидно, не хотел переводить это на японский. Но офицер толкнул его локтем, так же очевидно спрашивая, что происходит. Местный японец заговорил. Офицер тоже. Парень в костюме из акульей кожи сказал: “Вы опозорили себя неповиновением у первой же ямы на дороге. Цена, которую вы платите, - голод. Вы должны быть благодарны, что это не хуже”.


Джим Питерсон был каким угодно, только не благодарным. Однако со всеми этими автоматами, уставившимися на него сверху вниз, он ничего не мог поделать с тем, что чувствовал на самом деле.


ДЗИРО ТАКАХАСИ И его сыновья осмотрели "Осима Мару". Когда она слегка покачивалась на волнах в бассейне Кево, она уже не казалась прежним сампаном. Высокая мачта и гафельная оснастка превратили судно в нечто гораздо более изящное, чем оно было с дизелем, застрявшим на корме. То, что она также была намного медленнее, чем раньше, и зависела от ветра, казалось почти запоздалой мыслью.


“Она готова”, - сказал Эйзо Дои. Мастер хрустнул костяшками пальцев, издав звук, тревожно похожий на пулеметную очередь. “Ты уверен, что знаешь, что делаешь с ней, Такахаши-сан? Если ты этого не сделаешь, тебе следует первые несколько раз лишь слегка вывести ее из себя, пока ты не освоишься с этим ”.


“Я справлюсь”, - сказал Дзиро. “Я помогал своему отцу управлять лодкой во Внутреннем море. Как поставить парус и за какую веревку тянуть, я узнаю достаточно скоро. Что мне действительно нужно сделать, так это показать мальчикам, как все работает ”.


Кензо что-то сказал Хироши по-английски. Дзиро уловил слова "Моби Дик". Это была какая-то странная непристойность, которую он никогда раньше не слышал? Он знал, что такое член, но роль Моби пролетела у него над головой.


“Порадуй себя сам”, - сказала Дои. “Только не попадай в беду, пока не закончишь приносить мне рыбу”. При том, как обстояли дела в те дни, большинству людей было приятнее получать плату едой, чем наличными. По мере того, как с припасами становилось все туже, за простые деньги можно было купить все меньше и меньше. Проворный, как мангуст, Дои запрыгнул на причал. “Удачи”, - сказал он Дзиро и поклонился. Рыбак вернул его.


Его сыновья делали это на пол-удара медленнее, чем следовало. Нет, они совсем не настоящие японцы, подумал Дзиро с очередным мысленным вздохом. Эйзо Дои был достаточно вежлив, чтобы притвориться, что не заметил их медлительности. Он неторопливо направился к другому сампану. Джиро задавался вопросом, занимается ли он чем-нибудь в эти дни, кроме установки мачт и парусов на лодках, которые больше не могли использовать свои двигатели.


Дзиро спустился в Осима Мару. Хироши и Кензо последовали за ним немного медленнее. Они не могли вести себя здесь так, как будто знали все это, потому что они, черт возьми, этого не знали. “Хорошо, отец. Что нам делать?” Спросил Хироши. Первое слово было на английском, но Джиро понял его.


“Вот - ты пока иди за штурвал. Ты знаешь, что с этим делать, не так ли?” - Сказал Джиро, и его старший сын кивнул. Дзиро повернулся к Кензо. “Хорошо, ты идешь со мной”.


“Я здесь”, - сказал Кензо.


“Хорошо. Сначала мы выясним, в какую сторону дует ветер”, - сказал Джиро. На данный момент это было просто: он спустился с холмов позади Гонолулу и унес Осима Мару в море. Однако, как только сампан выйдет в Тихий океан, все станет сложнее. “Следующее, что нужно помнить, - это следить за гонами. Они могут раскачаться и сбросить вас прямо в воду”.


“Хай”, сказал Кензо. Дзиро оглянулся на корму. Да, Хироши слушал. Хорошо. Ему тоже нужно было бы знать.


Джиро продолжал: “Мы установили фок-мачту с одной стороны мачты, а кливер - с другой”. Он сделал это, затем привязал стрелы к страховочным штифтам, которые Дои установил на поручне. “Теперь мы отчаливаем и готовы отчалить”. Он принес веревку, которая привязывала "Осима Мару" к причалу.


Легкий, как перышко, сампан выскользнул из бассейна Кево. Хироши управлял достаточно хорошо - он действительно знал, как это делается. Несмотря на это, выражение удивления и восторга появилось на его лице. “Она чувствует себя такой другой!” - воскликнул он.


И она это сделала. Раньше, когда мотор толкал ее вперед, она была созданием прямых линий. Если маленькие волны двигались под углом к ее пути, она просто рассекала их. Больше нет. Кензо отметил еще одно существенное отличие: “Она тоже такая тихая!”


Джиро привык к безжалостному грохоту дизеля. Без этого Осима Мару могла бы стать призраком себя прежней. Все, что он слышал, были волны и отдаленные крики морских птиц, а также бриз, гудящий в снастях и раздувающий паруса. Сампан также ощущался по-другому под ногами. Он всегда ощущал вибрацию двигателя подошвами ног. Они рассказали ему о том, как он работает, столько же, сколько и его уши. Теперь все, что он чувствовал, - это чистое движение лодки. Он улыбнулся. Он ничего не мог с собой поделать. “Я моложе вас”, - сказал он своим сыновьям. “Я со своим отцом на Внутреннем море”.


Кензо и Хироши посмотрели друг на друга. Они, вероятно, подумали, что он сумасшедший. Они часто так делали. Ему было все равно. Он мог видеть восходящее солнце над этими переполненными водами, мысы, которые выглядели так непохоже на покрытые джунглями склоны Оаху, иногда полет длинношеих журавлей над головой… Он годами не думал о журавлях и не понимал, как сильно по ним скучал.


Некоторое время он шел прямо по ветру и уговорил своих сыновей отрегулировать паруса, чтобы компенсировать его небольшое смещение. Он показал им, как, если вы хотите повернуть на левый борт, вам нужно повернуть грот на правый борт. Это казалось неправильным, но вскоре они увидели, что это то, что нужно делать.


“Сейчас есть о чем еще подумать”, - сказал Хироши.


“О, да”, - согласился Джиро. “Конечно, ты думаешь об этом сейчас, и это заставляет все казаться сложнее. После того, как ты сделаешь это на некоторое время, тебе не нужно будет задаваться вопросом, что делать. Ты просто сделаешь это ”. Он сам не делал ничего автоматически - нет, даже близко. Отчасти он мог быть тем четырнадцатилетним подростком, плывущим по Внутреннему морю со своим отцом. Остальное было мужчиной средних лет, пытающимся вспомнить, что, куда и почему ушло. Лодка его отца была оборудована по-другому. Он знал здешние принципы, но ни одна из деталей не была прежней. Он не хотел, чтобы его сыновья видели это.


Кензо спросил: “Если ветер все еще дует с гор, когда мы вернемся в котловину, как мы туда доберемся?”


“Мы лавируем”, - ответил Джиро. “Это значит, что мы заходим под углом. Ты не можешь плыть прямо против ветра, но ты можешь идти против него. Я покажу тебе”.


“Хорошо”. Голос Кензо был необычно приглушенным. Дзиро чуть не рассмеялся в лицо своему сыну. Да, старик все еще знал несколько вещей, о которых молодой человек и не подозревал. Это всегда было болезненной неожиданностью для молодого поколения.


Крачка слетела вниз и уселась на самом кончике мачты. Она уставилась на Такахаши большими черными глазами, которые казались еще больше, потому что все остальное было таким идеально белым. “Этого бы никогда не случилось, когда у нас было дизельное топливо”, - сказал Хироши.


“Конечно, нет. Тогда не было бы места для его посадки”, - сказал Джиро. Хироши пошевелился, как будто это было не совсем то, что он имел в виду, но он не пытался объясниться. Что касается Дзиро, то это было нормально.


Джиро заставлял своих сыновей практиковаться в постановке парусов так, чтобы ветер дул за кормой и по обе стороны от нее. Они довольно быстро освоились. Они знали Осиму Мару и то, как она справлялась; это помогло им сейчас. Чего Дзиро не показывал, так это того, что он узнавал почти столько же, сколько и они. Нет, он сам уже много лет не управлялся с парусами.


Но он помнил достаточно, чтобы направить сампан на два длинных, скользящих хода против ветра. “Вы видите, как мы возвращаемся к берегу?” он сказал. Хироши и Кензо оба кивнули. Они казались впечатленными. Дзиро тоже был впечатлен тем, что он вспомнил достаточно, чтобы суметь это сделать. Однако у него хватило ума не показывать этого.


Каким бы безмятежным ни был сампан под парусами, он не был быстрым. Джиро привык воспринимать шумный, вонючий дизель как должное. Это привело его туда, куда ему было нужно, и довольно быстро. Теперь ей потребовалось намного больше времени, чтобы добраться до вероятных мест рыбалки. “Вероятно, нам придется провести ночь в лодке”, - сказал Хироши.


“Ну и что с того?” - ответил Кензо. “Не похоже, что нам есть к чему возвращаться домой”. Дзиро и Хироши оба поморщились, не потому, что он был неправ, а потому, что он был прав.


Они выбросили пескарей в Тихий океан. Их было меньше, чем обычно. Лодки, которые поймали неху, тоже были дизельными. Все трое Такахаши сами сплели эти сети, используя в качестве наживки измельченные кусочки риса из своих пайков. Затем лески с большими серебристыми крючками ушли в море. Джиро надеялся на хороший улов, чтобы восполнить потерянный рис.


“Еще одна проблема с новым парусом”, - сказал Кензо. “Люди могут видеть нас издалека”.


В этом он тоже был прав. Как и большинство сампанов, Oshima Maru был окрашен в синий цвет, что-то среднее между морем и небом, не в последнюю очередь потому, что из-за этого цвета конкурентам было трудно его найти. Но что хорошего сделал камуфляж, когда мачта и парус торчали там, как рождественская елка? Это действительно сработало в обоих направлениях. Если три или четыре другие лодки могли следить за сампаном, Дзиро тоже мог их видеть.


То, что он хотел увидеть, было тем, что он поймал. Ему захотелось закричать, когда на первых нескольких крючках появились аку и ахи одновременно. Он и его сыновья работали как люди, в которых поселились демоны. Они потрошили рыбу и одну за другой отправляли ее в хранилище. Дзиро отметил, что Хироши и Кензо,как и он, произнесли простое "ахи". Когда они закончили с очередями, все с аппетитом поглощали полоску за полоской ароматного тунца. Это всегда было восхитительно, и тем более после нескольких дней ужасных помоев, которые подавали в бесплатных столовых.


Хироши и Кензо ели с таким же аппетитом, как и Дзиро. Они могут предпочесть гамбургеры сашими, но любой человек в здравом уме предпочел бы сашими тарелкам с рисом, лапшой и фасолью, пережаренными вместе, которые они получали. Такая еда могла бы сохранить вам жизнь, но она заставляла задуматься, зачем вы продолжаете жить. Это… Это стоило съесть.


“Аааа!” Джиро улыбнулся и хлопнул себя по животу. “Я скучал по этому”.


Кензо кивнул. Хироши все еще жевал. “Я тоже”, - сказал он с набитым ртом.


“На этот раз мы используем кишки и прочее в качестве наживки”, - сказал Джиро. “Это привлечет больше акул, но в наши дни никто не станет воротить нос от акульего мяса. Сейчас мы продаем не только ласты ”.


“Еда есть еда”, - согласился Хироши. “Даже хаоле сейчас не такие привередливые. Может быть, они назовут это как-нибудь вроде ‘морской стейк’, - он произнес эти слова по-английски, затем перевел их на японский, - чтобы им не приходилось думать о том, что они на самом деле едят, но они это съедят”.


Когда они на этот раз натягивали лески, они действительно поймали несколько акул, но им также попалась одна из самых красивых акул, которых ахи Дзиро когда-либо видел, даже лучше, чем та, которой он лакомился раньше. Он начал отрезать от нее еще сашими, но остановился, занеся нож над все еще блестящим боком. “Продолжай, отец”, - сказал Кензо. “Ты снял ее с крючка, так что она твоя. Она будет вкусной”. Он причмокнул губами. Он ел еще сырой рыбы.


Дзиро покачал головой. “Я выберу другой. Этот, я думаю, я приберегу для Кита-сан”.


Его сыновья переглянулись, как они часто делали, когда он говорил что-то, что им не нравилось. Он ждал, что они начнут кричать на него за то, что он имеет какое-то отношение к японскому консулу. К его удивлению, они хранили молчание. Он предположил, что это потому, что он иногда приносил рыбу в консульство до начала войны. Теперь они не могли сказать, что он делал это, чтобы выслужиться перед Китой.


Кензо вздохнул, но все, что он сказал, было: “Будь по-твоему. Ты все равно будешь”.


“Аригато годзиемасу”. Дзиро выразил благодарность так саркастично, как только мог. Затем он отрезал полоски нежной, темно-розовой мякоти от другого ахи. Может быть, эта рыба была не такой идеальной, как та, которую он отложил для консула, но для него она была достаточно вкусной.


Он и его сыновья выбросили потроха со второго захода в море в качестве приманки для третьего. На этот раз у них получилось не так хорошо; они уже забрали большую часть того, что мог предложить этот участок Тихого океана. После того, как они уложили пойманную рыбу, Джиро повернул нос "Осима Мару" к берегу - на самом деле, на северо-восток, а не прямо на север. Ему пришлось бы лавировать всю дорогу домой, если бы ветер не переменился.


“Нам нужно будет провести ночь в океане?” Спросил Хироши.


“Может быть. Я пока не знаю. Все зависит от ветра”, - ответил Джиро. На самом деле, это было не совсем так. Это также зависело от того, насколько он устал. Если бы он решил, что ему нужно завернуться в одеяло, прежде чем сампан вернется в бассейн Кево, что ж, тогда они не пришли бы до утра.


Но ветер оставался ровным, и "Осима Мару" управлялась лучше, чем, по воспоминаниям Дзиро, лодка его отца, когда он был мальчиком. Сампаны были некрасивы - что было, пожалуй, преуменьшением, - но они были мореходны. Он направил лодку в бассейн Кево чуть позже девяти часов. Марс, Сатурн и Юпитер сияли в ночном небе, Марс был дальше всех на западе, Юпитер почти прямо над головой. Почти полная луна сияла на востоке и внесла свою лепту в то, чтобы помочь ему вернуться домой.


Японские солдаты ждали у причалов, где раньше стояли вооруженные американцы. Они взвешивали рыбу такахаши и назначали им цену, основанную на весе, а не на качестве. К облегчению Дзиро, они не поссорились, когда он и его сыновья взяли немного рыбы с "Осима Мару". “Для личного пользования?” - спросил сержант.


“Для нас, хай, и чтобы заплатить человеку, который добавил мачту и паруса к сампану, и прекрасного тунца для Кита-сана, японского консула”, - ответил Дзиро.


“А, значит, десу” Сержант поклонился. “Я уверен, что он будет рад получить это. Любезно с вашей стороны подумать о нем ”. Он помахал Джиро, Хироши и Кензо рукой в сторону Гонолулу. Дзиро подумал о том, чтобы указать своим сыновьям, насколько полезным оказался этот ахи, но он этого не сделал. Они не обратили бы никакого внимания.


Эйзо Дои был рад получить тридцать фунтов рыбы, когда Такахаши постучали в его дверь, но у него были свои заботы: “Где я собираюсь все это заморозить? Это больше, чем вмещает мой морозильник ”.


Это не было проблемой Дзиро. После того, как он и его сыновья покинули дом Дои, Хироши и Кензо вернулись в свою палатку в ботаническом саду. Они не хотели иметь ничего общего с Китой или японским консульством. Дзиро продолжал идти на север по авеню Нууану до угла улицы Куакини. Тамошний японский консульский комплекс стал одним из нервных центров имперской оккупации Гавайев; дворец Иолани был другим.


Как и в остальном Гонолулу, консульский комплекс оставался затемненным. Джиро не понимал почему. Ни один американский самолет не мог надеяться разбомбить город и вернуться на материк. Он даже не был уверен, что американский самолет сможет доставить бомбы с материка на Гавайи. Но японские военные могли быть такими же неразумными, как и их американские коллеги.


“Стой!” - крикнул часовой из темноты. “Назови свое имя и дело”. Когда Джиро сделал это, часовой сказал: “А. Проходи. Вам будут очень рады, особенно после торпедирования ”.


“Торпедирование?” Спросил Джиро. “Что это? Я весь день был в океане без рации”.


“Проклятая американская подводная лодка потопила Бордо Мару сегодня днем”, - сказал ему солдат. “Она доставляла припасы на остров, но… Карма, не так ли? Американцы хотят, чтобы все здесь голодали. Вот почему я сказал, что Кита-сан была бы так рада получить вашего тунца ”.


Он открыл дверь Дзиро, который провел ахи внутрь. Нагао Кита, консул, был невысоким, коренастым, круглолицым мужчиной. Он вел оживленную беседу с тремя или четырьмя офицерами армии и флота, но прервался, когда увидел Дзиро. “Такахаши-сан!” сказал он, и рыбак был горд, что эта важная персона запомнила его имя. Широкая улыбка расплылась по лицу консула. “Что у тебя там, мой друг? Разве это не прекрасно?”


“Это для вас, сэр”, - сказал Джиро, “и, возможно, для этих джентльменов, если вы захотите поделиться”.


“Да, если я это сделаю”, - сказал Кита и рассмеялся. Офицеры тоже глазели на великолепное ахи. Капитан флота облизнул губы, затем попытался сделать вид, что ничего не произошло. Кита подошел и забрал рыбу у Дзиро. Консул отвесил ему более чем вежливый поклон. “Очень любезно с вашей стороны подумать обо мне, Такахаши-сан, очень любезно. Я этого не забуду, поверьте мне. Когда у меня будет шанс, можешь не сомневаться, я подумаю о тебе ”.


Восхищенный, Джиро поклонился в ответ. “Я уверен, что в этом нет необходимости, сэр”.


“Я думаю, что это так”. Получив тунца собственными руками, Кита позвал одного из своих помощников, чтобы тот позаботился о нем. Он повернулся обратно к Дзиро. “Боюсь, теперь вам придется меня извинить. Мы должны решить, что делать с этим отвратительным делом сегодня днем”.


Он не сказал, в чем заключался бизнес. Джиро не показал, что знает. Это могло поставить часового в неловкое положение. Он просто кивнул и сказал: “Конечно, сэр”, - и повернулся, чтобы уйти.


“Я тебя не забуду”, - пообещал Кита. “Ты надежный мужчина”. Когда Джиро раздвинул плотные шторы, которые не давали свету проникнуть внутрь, когда открылась дверь, он почувствовал, что готов лопнуть от гордости. Консул думал, что на него можно положиться! Император, возможно, только что приколол себе на грудь орден Восходящего Солнца.


ИНСТРУКТОРОМ ДЖО КРОЗЕТТИ по основам военно-морской службы был седеющий лейтенант по имени Ларри Мур. У него было лицо длинное, как у бассет-хаунда, и обычно примерно такое же скорбное. Когда однажды утром Джо вошел в класс, сияя улыбкой, Он понял, что что-то случилось.


И он был прав. Лейтенант Мур сказал: “Джентльмены, вчера "Грунион" отправил на дно японское грузовое судно у северного побережья Кауаи. Мы начинаем наносить ответный удар этим косоглазым таким-то ”.


Дикое приветствие - почти рычание - вырвалось из глоток летающих кадетов. Джо присоединился. Несколько молодых людей захлопали в ладоши. Орсон Шарп поднял свою. Когда Мур указал на него, он спросил: “Сэр, японцы прилагают какие-либо усилия, чтобы доставить припасы для гражданских лиц на Гавайях, или все, что они доставляют, предназначено для их гарнизона?”


“Это... не совсем очевидно”, - сказал Мур после короткой паузы. “Но этот корабль мог перевозить боеприпасы или самолеты так же легко, как рис для солдат или гражданских”.


“Да, сэр”. Как обычно, Шарп был подчеркнуто вежлив. “Были ли вторичные взрывы после попадания торпеды?”


“Я не знаю ни того, ни другого способа, поэтому не могу вам сказать”, - ответил инструктор. “Однако, если вы будете так добры, вы могли бы сказать мне, почему вы тратите горе на кучку чертовых японцев”.


Большинство кадетов, если бы им бросили такой вызов, вышли бы из себя или отступили. Орсон Шарп не сделал ни того, ни другого. “Сэр, я махну на прощание всем японцам, которых мы отправим на дно. Но на Гавайских островах ужасно много голодных людей. Если они собираются проголодаться еще больше, я сожалею об этом ”.


Лейтенант Мур изучал его. Шарп ни в коем случае не проявлял неуважения или неподчинения. У него было мнение, и он высказывал его. Если инструктор случайно не разделял его… Ну, была ли это все еще свободная страна или нет? Нет, понял Джо, это был неправильный вопрос. Страна все еще была свободной. То, насколько свободно мог высказываться кто-либо на флоте, было совершенно другой игрой.


Наконец Мур сказал: “Что ж, тогда на этот раз мы оставим все как есть”. Он говорил как губернатор, прощающий заключенного, который, вероятно, этого не заслуживал. Спустя еще пару мгновений Мур продолжил: “На чем мы остановились? О, да. Мы собирались поговорить о вчерашнем тестировании. Примерно половина из вас не знала, что старшего боцмана нельзя судить военным трибуналом без суда и следствия. Что ж, джентльмены, он не может. Старший боцман - уорент-офицер, что означает, что правила для рядовых к нему не применяются.”


Билл Фрэнк, который сидел слева от Джо, в то время как Шарп сидел справа от него, прошептал: “Ты получил это?”


Джо едва заметно кивнул. “Да”, - прошептал он в ответ. “А как насчет тебя?”


“Кажется, я все испортил”. Его сосед вложил целый мир пафоса в пять почти неслышимых слов.


Лейтенант Мур просмотрел тест пункт за пунктом, сосредоточившись на тех, которые пропустили многие кадеты. Наряду с судами и советами, основы военно-морской службы охватывали звания и их обязанности, военно-морские обычаи и устои, а также все бесконечные формальности, которые позволяли офицерам и рядовому составу слаженно работать вместе. Джо видел, как однажды утром командир обрушился с критикой на дж.дж. за какую-то глупость, которую совершил младший офицер, а вечером играл с ним в бридж, как ни в чем не бывало.


Он не до конца понимал, как это работает. Если бы кто-нибудь был с ним так язвительно груб, он бы хотел размозжить этому сукиному сыну голову монтировкой, а не играть с ним в карты. Но кадровые военные моряки, казалось, были способны возвести стену между тем, что происходило на службе, и тем, что происходило вне ее. Конечно, у них были годы практики. Такого рода дисциплина не была естественной. Однако без этого многие парни схватились бы за монтировки.


Инструктор, возможно, читал его мысли. “Корабль - это очень людное место”, - сказал Мур. “Чем раньше вы начнете думать как моряки, тем лучше вы будете вписываться, когда отправитесь в море. У нас круглые дыры, джентльмены. Людям, которые настаивают на том, чтобы быть квадратными, приходится нелегко.” Говоря это, он смотрел на Орсона Шарпа.


Когда они закончили основы военно-морской службы, им пришлось поторапливаться, чтобы добраться до вводной навигации. Джо меньше всего нравился этот из трех академических курсов программы; это показало ему, что он не уделял достаточного внимания геометрии и тригонометрии. Но многим другим курсантам приходилось труднее, чем ему.


“Надеюсь, ты не разозлил Мура на себя”, - сказал он Шарпу, когда они спешили от одного здания к другому.


“Я тоже, но я не собираюсь терять из-за этого сон”, - ответил кадет из Юты. “У меня был законный вопрос”.


“Думаю, да”, - сказал Джо.


Глаза Шарпа сказали, что Джо только что завалил тест. “Тебя не волнует, что происходит с гражданскими лицами на Гавайях? Им предстоит тяжелый скандал”.


“Ну, да”, - признал Джо. “Но разве вышвырнуть японцев - это не лучшее, что мы можем для них сделать?" Скорее всего, что бы ни перевозило это грузовое судно, оно предназначалось японской армии или флоту, а не гражданским лицам ”.


“Возможно. Полагаю, мы должны на это надеяться”. Голос Шарпа звучал не более убежденно, чем у Джо минутой ранее. “Однако они не могут позволить всем голодать”.


“Кто сказал, что они не могут?” Возразил Джо. “Посмотрите, что нацисты делают в России”. Шарп поморщился, но не стал продолжать спор, из чего Джо заключил, что он выиграл дело.


Любая гордость за его мастерство исчезла во введении к навигации. Он вырезал проблему - и он сделал это на доске, чтобы все могли видеть. “Боюсь, этот ответ отклонен ровно на 180 градусов, мистер Крозетти”, - сказал инструктор. “Другими словами, вы не могли бы ошибиться сильнее, даже если бы попытались. Займите свое место”. Уши Джо пылали. Инструктор огляделся. “Кто видит, где здесь мистер Крозетти сбился с пути?” Несколько человек подняли руку. Инструктор указал. “Мистер Острый.”


Орсон Шарп решил задачу с кажущейся непринужденностью. У него не было никаких проблем на занятиях. Когда он сел, он не вел себя так, как будто только что показал Джо, что к чему. Возможно, он даже не чувствовал этого. Джо знал, что так бы и было, поменяйся они местами. Это заставляло его обижаться на своего соседа по комнате, даже если Шарп на него не обижался.


После лекции преподаватель задал еще задачки, эти для карандаша и бумаги. Джо подумал, что справился с ними довольно хорошо. Ты, наверное, справился, но что с того? он насмехался над собой. Все уже видели, как ты показал, каким придурком ты мог быть.


Он снова вдохнул пьянящий - и холодный - воздух свободы, когда вышел из класса. Насколько он мог судить, он никогда бы не вернулся к своему перевозчику, если бы вылетел с него. Но когда он сказал это вслух, Орсон Шарп покачал головой. “Я видел, что ты сделал. Ты взял касательную вместо синуса - просто маленькая глупость. Ты не сделаешь этого, рискуя своей шеей ”.


“Надеюсь, что нет”, - сказал Джо. Шарп озадачил его почти так же сильно, как и его испорченная навигация. Может быть, другой кадет действительно не злился на него в конце концов. Что это означало - почти нечеловеческую сдержанность или по-настоящему хорошего человека?


Другим учебным занятием курсантов была идентификация: как отличить бомбардировщики от истребителей, крейсера от линкоров, а самолеты и корабли союзников от тех, что принадлежали Оси. Им уже приходилось изучать силуэты некоторых новых немецких и японских самолетов, о которых никто не знал, когда они начинали курс.


Джо рассматривал увеличенные фотографии и рисунки с чем-то меньшим, чем обычно, вниманием. Он продолжал думать о вопросе, который задал себе в перерыве между занятиями. Как распознать по-настоящему хорошего человека? Не то чтобы это было чем-то, о чем ему приходилось беспокоиться каждый день. Он слишком хорошо знал, что он не справляется со своими обязанностями. Орсон Шарп мог бы.


Несмотря на рассеянность, он вышел из класса, не поставив себя в неловкое положение снова. Вместе с другими кадетами он толпой отправился в столовую - теперь она называлась камбузом в знак уважения к наплыву летчиков военно-морского флота - пообедать. Выбор был между цыпленком по-королевски (который кадеты повсеместно называли цыпленком по-домашнему ) и поджаренной говядиной со сливками на тостах (у которого было более старое и приземленное прозвище). Джо выбрал курицу. Шарп положил себе на тарелку говядины.


За каждым столом какой-нибудь остряк отстукивал точка-точка-точка, тире-тире-тире, точка-точка-точка, Морзе для обозначения SOS. Люди фыркали. Орсон Шарп выглядел озадаченным. “Что происходит?” спросил он.


Указывая на тарелку Шарпа, Джо сказал: “Ты знаешь, как они называют это блюдо”.


“Нет. Что?” Парень из Юты казался более смущенным, чем когда-либо.


Пока псевдо-сигналы бедствия продолжались и продолжались, Джо с трудом сдерживался, чтобы не закатить глаза. Шарп действительно вел уединенную жизнь. Джо терпеливо объяснил ему это по буквам: “Дерьмо на гальке. S-O-S.”


“О”. В глазах Шарпа зажегся огонек. “Нет, я этого не знал. Что ж, по крайней мере, теперь это имеет смысл”. Он углубился в тему. “Меня не волнует, как они это называют. Я думаю, что это хорошо”. Как обычно, он не позволил себе отличаться от других кадетов, чтобы это его беспокоило. У него были свои стандарты, они его устраивали, и он придерживался их.


После обеда была легкая атлетика. Орсон Шарп выбивал людей на следующей неделе на футбольном поле. Джо играл в нападении и обороне. Парни покрупнее пытались задавить его. Он пытался не позволить им. Как и все остальные, они оба были избиты инструкторами по грязным боям. Плавание казалось Джо странным. У него уже был довольно хороший кроль, но они хотели, чтобы он использовал модифицированный брасс, потому что так он лучше держал голову над водой. Он сделал все возможное, чтобы научиться этому. Он набрал пять фунтов с тех пор, как приехал в Чапел-Хилл, и все это были мышцы.


И когда в половине десятого погас свет, он уснул так, словно его ударили дубинкой.


IX


УСКОРЕНИЕ ВДАВИЛО лейтенанта САБУРО СИНДО обратно в его кресло, когда он с ревом вылетел с летной палубы "Акаги". Он попросил механиков установить стальные пластины на спинку и низ сиденья. Многие японские пилоты презирали дополнительный вес: это делало их "Зеро" медленнее и менее маневренными. У американцев было гораздо больше брони, чем у него. Это спасло многих пилотов или, по крайней мере, позволило им спастись. Это не спасло Гавайи, но он все еще думал, что это хорошая идея.


Окруженный заслоном из эсминцев, Акаги патрулировал к северо-востоку от Оаху. Японцы также реквизировали несколько больших рыболовных сампанов, установили на них радиоприемники и разместили их дугой пикетов почти в тысяче километров от Гавайских островов. Ни один палубный бомбардировщик не смог бы пролететь так далеко и вернуться на корабль, который его запустил. Соединенные Штаты не собирались застать Японию врасплох, как Япония застала США.


На случай, если лодки в том пикете что-то упустили, Синдо наблюдал за небом, как ястреб. Некоторые люди расслаблялись, когда не ожидали нарваться на неприятности. Синдо был не из таких. Для него рутина означала обычные способности, обычные совершенства.


Он также время от времени поглядывал вниз, на океан. Потеря "Бордо Мару" стала тревожным звонком для японского флота. Это произошло более трех недель назад. Подводной лодки, захватившей грузовое судно, должно было давно исчезнуть. Однако это не означало, что на ее место не пришли другие. Синдо не смог бы потопить ни одного, если бы заметил его на поверхности: на "Зеро" не было бомб. Но он мог взорвать его. Если бы его пулеметы и пушки проделали в нем дыры, он не смог бы погрузиться. Тогда он стал бы легкой добычей для бомбардировщиков или эсминцев.


Здесь, однако, ничто не омрачало Тихий океан, кроме кораблей японской флотилии и их следов. Остальная часть океана казалась зеркально гладкой. Почти не было порывов; ветер был близок к мертвому штилю. С севера также не накатывало больших волн, как это было, когда оперативная группа перебазировалась на Гавайи. Будь они намного хуже, у барж возникли бы проблемы с посадкой, и вторжение могло обернуться фиаско. Адмирал Ямамото поставил против ками ветра и волны, и он выиграл.


Синдо позвонил другим пилотам истребителей, совершавшим боевой воздушный патруль: “Что-нибудь?”


В его наушниках раздался хор “Нет”. У некоторых пилотов даже возникло искушение вынести радио из самолета, чтобы сэкономить вес. Синдо отдал строгие приказы против этого. Насколько он был обеспокоен, поддержание связи значило больше, чем крошечная прибавка скорости и живости, которую вы могли бы получить, сэкономив килограммы, которые весило радио. Некоторые люди ворчали по этому поводу, но он стоял твердо.


Внезапный выброс пара внизу, повсюду пена и брызги, когда огромная масса поднялась из воды. Волнение охватило Синдо. Была ли это подводная лодка, поднимающаяся на борт? Несколько секунд спустя японский пилот начал смеяться. Это была не подводная лодка - это был прорывающийся кит. Война между Японией и США ничего для этого не значила. Для него океан имел значение только для криля. Однако у мужчин были другие идеи. Одна из этих идей посадила Синдо в истребитель и унесла его далеко от дома.


Он слушал взволнованные радиопереговоры других пилотов, которые видели кита. “Я собирался спикировать на него и подстрелить”, - сказал кто-то.


“Стыдно выбрасывать на ветер все это мясо, не имея поблизости завода-изготовителя”, - ответил кто-то другой.


Это заставляло людей смеяться. Синдо тонко улыбнулся в своей кабине. Лучше, когда люди были счастливы и смеялись. Они уделяли больше внимания тому, что происходило вокруг них. Прямо здесь, прямо сейчас, это, вероятно, не имело значения. Янки, скорее всего, не было в радиусе сотен километров. Но никогда нельзя было сказать наверняка.


Сброшенный назад "Зеро" мог оставаться в воздухе более двух часов. Синдо и его товарищи кружили по огромной спирали вокруг Акаги и прикрывавших ее эсминцев. Кит был самой интересной вещью, которую кто-либо из них видел. Синдо не зевал во время полета - он был слишком профессионален, чтобы пренебрегать работой, - но это был далеко не самый захватывающий патруль, который он когда-либо возглавлял.


Он вернулся на авианосец после того, как его замена поднялась в воздух. Никому не хотелось зевать, приземляясь на качающуюся летную палубу. Синдо превратил себя в машину, автоматически подчиняющуюся сигналам офицера десанта на корме "Акаги". Человек на корабле мог определить его курс лучше, чем он сам. Он знал это, как бы мало ни хотел признаваться в этом даже самому себе.


Когда флаги вигвага офицера десанта опустились, Синдо нырнул на палубу. Он отскочил при ударе, так что крюк Зеро не задел первый провод разрядника. Но это зацепило второго. Боец резко остановился.


Синдо откинул фонарь кабины и выбрался наружу. Палубная команда взяла на себя управление "Зеро", оттолкнув его в сторону, подальше от траектории приближающихся самолетов позади него. Синдо помчался к острову. Движение палубы под его ногами казалось таким же естественным, как движение воздуха в его легких.


Командующий Генда приветствовал его сразу за дверью. “Что-нибудь необычное?” спросил он.


“Нет, сэр”. Синдо покачал головой. “Пожалуй, самым интересным, что мы видели, был кит. Мы подумали, не подлодка ли это янки, но это был всего лишь кит”.


“Хорошо”, - сказал Генда. “Всплеск, который производят большие корабли, когда всплывают на поверхность, может поначалу сбить вас с толку. Но американцы не строят подводные лодки с плавниками и плавниками”. Он усмехнулся.


Синдо выдавил из себя еще одну тонкую улыбку. Плавники и двуустки… Откуда Генда набрался такой чепухи? Улыбка длилась недолго; улыбки Синдо появлялись редко. Он сказал: “Простите меня за такие слова, сэр, но я боюсь, что этот патруль обходится нам дороже топлива, чем он того стоит. Какова вероятность того, что мы столкнемся с врагом?”


Генда только пожал плечами. “Я не знаю, лейтенант. На самом деле, вы тоже не знаете. Вот почему мы здесь: чтобы помочь выяснить, насколько вероятно, что мы столкнемся с американцами, сующими свои длинные носы туда, где им не место. Мы чему-то учимся, если встречаемся с ними ... и мы чему-то учимся, если этого не делаем ”.


“Да, сэр”, - сказал Синдо, ответ, который подчиненный никогда не мог ошибиться, давая своему начальнику. Свое собственное мнение он держал при себе. Если бы Генда хотел этого, он бы попросил об этом.


Он этого не сделал. Он просто сказал: “Подготовьте свой отчет. Мы соединим его со всеми остальными и посмотрим, какая получится картина”.


“Да, сэр”, - снова сказал Сабуро Синдо и отдал честь Генде так же механически безупречно, как и его приземление несколькими минутами ранее. Как и тогда, он следовал чьей-то воле, а не своей собственной. Он пожал плечами, хотя бы про себя. Большая часть военной жизни связана с следованием чьей-то воле.


СОЛНЦЕ СКЛОНИЛОСЬ к Тихому океану. Джим Питерсон вынул изо рта гвоздь и с его помощью прикрепил доску к доске два на четыре. Он пожалел, что вместо этого не размозжил молотком череп японцу. Охранники, однако, были по другую сторону колючей проволоки, когда лагерь военнопленных вырос недалеко от Опаны - примерно настолько далеко на север, насколько кто-либо мог зайти на Оаху. Оттуда до самой Аляски не было ничего, кроме океана. Петерсон мог поднять глаза и увидеть волны, накатывающие на пляж.


Он вбил еще один гвоздь, чтобы убедиться, что доска надежно закреплена. Возможно, ему придется остаться в казарме, которую он строил. Он хотел убедиться, что здание защищено от дождя. Ему не нужно было беспокоиться о том, чтобы убедиться, что в помещении тепло, как это было бы на материке. Что тоже было хорошо, потому что японцев меньше всего заботило, если бы их заключенные замерзли.


Он прикрепил еще одну доску, и еще, и еще. Он работал, пока японец за проволокой не протрубил в клаксон. Этот ублюдок, должно быть, думал, что он Сатчмо Армстронг; он добавил немного Диксиленда в звонок, который позволил военнопленным прерваться на день. И разве это не был пинок под зад - японец, который любил джаз? Питерсон в свое время сталкивался с некоторыми безумными вещами, но это могло стоить ему всего понемногу.


Заключенные выстроились в очередь, чтобы вернуть свои инструменты. Охранники отслеживали каждый молоток, пилу, долото, топор, отвертку и плоскогубцы, которые выдавались им каждое утро. Если подсчет не складывался, когда инструменты возвращались, приходилось чертовски дорого платить. Они выбили дерьмо из парня, который пытался засунуть стамеску в карман и уйти с ней. Нужно было быть сумасшедшим, чтобы думать, что тебе сойдет с рук что-то подобное, но молодой Эйнштейн попытался это сделать. Он тоже заплатил за свою глупость; он все еще лежал в лазарете.


Питерсон сдал хаммер без всякой суеты. Что бы он ни хотел с этим сделать, он не мог, не с вооруженными японцами, готовыми убить его, если он проявит любезность к сержанту, отвечающему за сверку инструментов с таблицей, полной непонятных закорючек.


Президент Маккинли поставил пару человек позади Питерсона в очередь. Он отдал сержанту-японцу его пилу. Затем они с Питерсоном взяли миски и ложки из своей палатки и направились к очереди за едой. Марш до Опаны научил их, что держаться за приятеля было хорошей идеей. Японцы едва ли потрудились накормить военнопленных во время перехода через остров. То, что выдавали охранники, сильные пытались отнять у слабых. Двое мужчин вместе были сильнее, чем мог быть любой одинокий волк. Никто не грабил их двоих. Они добрались до Опаны в хорошей форме. Некоторые из более слабых, голодных мужчин легли у шоссе Камехамеха и, слишком уставшие, чтобы идти дальше, позволили японцам прикончить их.


Здесь, в лагере, иметь приятеля оказалось даже важнее, чем в дороге. Приятель мог занять твое место в очереди, если звала природа или если ты был занят, пытаясь привести в исполнение какой-то план. Приятель тоже мог помочь вам сбежать. Заключенные были обязаны пытаться сбежать. Однако никто, казалось, не горел желанием попробовать это. Даже в соответствии с Женевской конвенцией заключенные, обладающие властью, могли наказывать потенциальных беглецов, которые потерпели неудачу. Поскольку японцы не подписали конвенцию, никто не стремился узнать, что они будут делать.


“Интересно, какое изысканное угощение у нас будет сегодня вечером”, - сказал Питерсон. “Фазан под стеклом, как ты думаешь, или филе-миньон?”


“Заткнись нахуй”, - сказал кто-то позади него в очереди.


“Эй, я умею мечтать, не так ли?” Питерсон пытался оставаться любезным.


“Нет, пока я должен тебя слушать, черт возьми”. Другой заключенный не стал утруждать себя.


Это могло перерасти в драку. Главная причина, по которой этого не произошло, заключалась в том, что Питерсон был слишком измотан и голоден, чтобы продолжать в том же духе. Он сказал Маккинли: “Некоторые люди не понимают шуток”, но сказал это недостаточно громко, чтобы сердитый военнопленный позади них услышал.


“Филе-миньон… Черт возьми, я не знал, смеяться мне или самому захотеть тебя отделать”, - ответил Маккинли. “У тебя пустой желудок, ты серьезно относишься к еде”.


Питерсон решил, что, должно быть, переступил черту, если это была самая большая поддержка, которую мог оказать ему его друг. Шутить о стейке и фазане здесь было все равно что шутить о чьей-то матери на воле. Ты бы напрашивался на неприятности, если бы делал это. Но если бы ты не умел шутить, разве ты не начал бы сходить с ума?


Эти мысли исчезли из его головы, когда очередь за едой начала продвигаться вперед. В животе у него заурчало, как у волка. Ему пришлось сжать губы, чтобы не дать слюне потечь по подбородку. Слюна, залившая его рот, напомнила ему, что он относился к еде так же серьезно, как президент Маккинли, так же серьезно, как сукин сын, которого возмутили его слова, так же серьезно, как и все остальные жалкие ублюдки, запертые здесь вместе с ним. Самый красивый лагерь для военнопленных в мире - но кого это волновало?


Он опустил взгляд на свою тарелку. Это была дешевая тяжелая фаянсовая посуда с белой глазурью. Вероятно, ее привезли из китайского ресторана. Он много раз ел отбивные из точно таких же мисок. При мысли о чоп суи ему тоже захотелось пустить слюни. Я действительно был не в ладах с этим крэком, решил он.


Повара накладывали всякую всячину в миски военнопленных. Питерсон задавался вопросом, как они получили эту работу. Были ли они поварами до капитуляции, или японцы просто показывали пальцем и говорили: “Ты, ты и ты”? В любом случае, он им завидовал. Если кто-то здесь и был близок к тому, чтобы наесться досыта, то это должны были быть повара.


Хлоп! Полная ложка ужина упала в миску. Хлоп! Еще одна ложка, на одного человека ближе к Питерсону. Хлоп! Еще. Хлоп! Еще. А затем хлоп! — и настала его очередь.


Он жадно уставился на миску, унося ее от очереди за едой. Прямо за ним Маккинли делал то же самое. Рис, немного бульона, немного зелени. Он не думал, что зелень получается из настоящих овощей. Что-то было похоже на траву, что-то на папоротники, что-то на разорванные листья, сваренные вместе с рисом. Ему было все равно, ни капельки. Он выпил бульон до последней капли и убедился, что съел каждое зернышко риса и каждый кусочек зелени - что бы, черт возьми, это ни было, - которыми его снабдил повар.


Когда он закончил, он все еще был голоден - голоден, да, но не голоден. Даже частичное облегчение могло быть благословением свыше. “Иисус!” - сказал он. “Это попало в точку”.


“В любом случае, попал в точку”, - ответил Маккинли. Его миска была такой же идеально пустой и отполированной, как у Питерсона. “Дайте мне примерно три таких штуки и несколько запасных ребрышек к ним ...” До капитуляции он не говорил бы с таким почтением ни о чем, кроме женщин. Тогда люди принимали еду как должное, какими бы дураками они ни были.


Двое мужчин отнесли свои миски к чему-то похожему на поилку для лошадей. Насколько знал Питерсон, когда-то это было поилкой для лошадей. Он выплеснул свою миску в воду, и свою ложку тоже. Ты действительно хотел содержать все в чистоте, насколько мог. В противном случае ты напрашивался на дизентерию. Когда так много мужчин сбиваются в кучу так близко друг к другу, ты все равно можешь с этим столкнуться, но у тебя хватило ума постараться этого не делать.


После ужина было вечернее построение и подсчет голосов. Никто не должен был увольняться, пока японцы не были довольны этим. Некоторые охранники не могли сосчитать до двадцати одного, не расстегнув ширинку, что ничуть не облегчало ситуацию. Пока американцы стояли в своих рядах, начался дождь. Никто не пытался укрыться от дождя. Это могло сбить счет и оставить их там еще дольше. По крайней мере, не было холодного, противного дождя, как часто бывает на материке. Даже японцы не могли испортить погоду. Питерсон стоял там, а дождь капал с его носа, ушей, подбородка и кончиков пальцев. Ему было жаль парней, которые носили очки. Они, вероятно, ослепли через несколько минут.


Наконец, японцы решили, что никто не сбежал. Сержант, отвечавший за подсчет, сделал жест рукой. Люди в первых двух рядах могли его видеть. Когда они отстали, остальные американцы сделали то же самое.


Питерсон и Маккинли были достаточно умны, чтобы разбить свою палатку на самом высоком месте, которое они смогли найти. Из-за дождя земля внутри не была бы слишком грязной. Кроме того, он, вероятно, скоро прекратится. Немного вперед, немного назад, немного вперед… Там была палатка. “Дом, милый дом”, - сказал Питерсон без всякой иронии.


“Верно”, - ответил президент Маккинли. Они вытерлись, как могли, и завернулись в свои одеяла. Сон ударил Питерсона по голове.


Кензо Такахаси был занят тем, что УЧИЛСЯ УПРАВЛЯТЬ парусами, которые выросли на "Осима Мару". Они с Хироши оба были удивлены, обнаружив, что их отец хороший учитель. Большую часть времени их старику не хватало терпения, чтобы хорошо преподавать. Не здесь: он делал все шаг за шагом и не просил их о большем, чем они знали, как это сделать. “Это и его шея тоже”, - сказал Кензо по-английски, когда они пришли на рыбалку после хорошей пробежки.


“Отчасти в этом все дело”, - сказал Хироши, тоже по-английски. “Другая часть в том, что он учится этому одновременно с тем, как показывает нам. Сам он этого не понимает. Если бы он знал, он бы подумал, что мы должны знать это просто так.” Он щелкнул пальцами.


Кензо не понадобилось много времени, чтобы обдумать это. “Что ж, ты прав”, - сказал он.


“О чем вы двое говорите?” - спросил их отец по-японски. “Вы снова говорите обо мне?”


Он знал, что они это сделали. Он не был дураком, как бы сильно Кензо ни хотелось думать о нем как о таковом. У него не было большого образования, но это было не одно и то же. “Нет, не о тебе - мы говорили о сампане и парусном спорте”, - сказал Кензо, во второй части которого была доля правды.


Дзиро Такахаси издал одно из тех ворчаний, которыми он обычно показывал, что не верит ни единому слову. “Ты мог бы сделать это по-японски”.


“На английском мы чувствуем себя как дома”, - сказал Хироши, и в этом не было ничего, кроме правды.


Это вызвало очередное ворчание старшего Такахаси. “Глупость”, - сказал он. “Глупость в любое старое время, но особенно сейчас. Японский язык - это язык, который каждый должен знать ”.


Ему удалось заставить своих сыновей на некоторое время перестать говорить по-английски. Кензо не хотел ничего говорить ни на каком языке. Собирался ли японский вытеснить английский на второе место на Гавайях? Так было бы, если бы Япония выиграла войну и сохранила острова. Судя по всем новостям, именно на это сейчас и следовало делать ставки. Остров Уэйк и Мидуэй исчезли. Филиппины были на грани. Только что пал Сингапур, завершив разгром британии в Малайе. А японцы бесчинствовали в Голландской Ост-Индии. Голландцы, австралийцы и американцы, казалось, мало что могли сделать, чтобы остановить их.


“Разве это не было бы просто нашей удачей?” Сказал Хироши - по-английски - чтобы нарушить это долгое молчание. “Мы тратим всю нашу жизнь, пытаясь превратиться в американцев, и как только у нас это начинает получаться, оказывается, что это ничего не стоит”.


“Забавно”, - сказал Кензо. “Забавно, как костыль”.


“Ты думаешь, я шутил?” спросил его брат.


“Нет”. Кензо оставил все как есть. Неужели ему придется провести остаток своей жизни, пытаясь стать японцем? "Нью-Йорк Янкиз" значили для него больше, чем Император. На материке скоро должны были начаться весенние тренировки. Ближе всего к Гавайям был весенний дом Кабс на острове Каталина недалеко от Лос-Анджелеса.


Они с Хироси привели Осима Мару в бассейн Кево. Их отец наблюдал за всем, что они делали, но не сказал ни слова. Это должно было означать, что они все сделали правильно. Если бы они напортачили, они бы об этом услышали.


Как обычно в эти дни, японские солдаты взяли на себя ответственность за улов. Он лег на весы, и такахаши заплатили по весу. Также, как обычно, никто не стал суетиться, когда они взяли немного рыбы для себя и для Эйзо Дои. “Для личного пользования?” - спросил Кензо сержант.


“Hai. Личное использование ”, - ответил он. Формула делала солдат счастливыми. Кензо увидел, что беглое владение японским было особенно полезным именно сейчас. Он скорее швырнул бы сампан на пирс, чем признался бы в этом своему отцу.


Было уже далеко за полдень, но не слишком поздно. Они привезли столько рыбы, сколько мог вместить "Осима Мару". Люди спешили туда-сюда, пытаясь наладить свою жизнь как можно лучше. Многие из них бросали ревнивые взгляды на Кензо, его брата и отца. Если бы они не были тремя крепкими мужчинами, идущими вместе, у них могли бы возникнуть проблемы.


Девушка, вышедшая из боковой улицы, помахала рукой и позвала: “Кен!”


“Привет, Элси”, - ответил он, ничуть не огорченный тем, что видит ее без ее заносчивых друзей. “Как у тебя дела?”


Девушка из хаоле пожала плечами. “Ладно, я думаю. Я ищу работу. В наши дни ни у кого не хватает денег, но их не так уж много”. Она снова пожала плечами. “Все пошло прахом с тех пор... с тех пор, как сдались”.


Что она чуть не сказала? С тех пор, как японцы захватили власть? Что-то в этом роде, предположил Кензо. Ну, она этого не сказала. Он спросил: “Ты получаешь достаточно еды?”


“В наши дни никто не получает достаточно еды, кроме таких людей, как ты, которые добывают ее сами”, - сказала Элси. “Это не так уж плохо. Мы не умираем с голоду или что-то в этом роде”. Еще не повисли в воздухе. “Но мы иногда бываем голодны”. Судя по тому, как она это сказала, она никогда раньше не голодала.


Кензо тоже. Элси была права насчет этого. У семьи рыбака могло быть не так много денег, но у Такахаши всегда была еда на столе. Импульсивно Кензо протянул ему красивую аку. Полосатый тунец был длиной с его предплечье. “Вот. Отнеси это своим родителям”.


Она не сказала, О, ты не должен или что-нибудь в этом роде. Она протянула руку и взяла рыбу за хвост. Что она действительно сказала, так это: “Большое тебе спасибо, Кен. Это много значит для меня”.


“Будь осторожна с этим. Не дай никому это получить”, - сказал он ей. Она кивнула, затем поспешила прочь с призом.


“Зачем ты пошел и сделал это?” спросил его отец. “Теперь мы должны сказать Дои, что на этот раз у нас мало денег”.


“Поэтому в следующий раз мы дадим ему немного больше”, - ответил Кензо. “Он знает, что мы хороши для этого. Ему понравится все, что мы ему пока принесли”.


“Ты влюблен в эту девушку, не так ли? ” - сказал его отец.


Как я должен на это ответить? Кензо задумался. Если бы он сказал, что это не так, его старик понял бы, что он лжет. Если бы он сказал, что был, его отец мог бы закатить истерику. Он мог бы закатить истерику в любое старое время. С японскими солдатами на улицах Гонолулу, с гражданскими лицами всех цветов кожи, убегающими с их пути и кланяющимися, когда они проходят мимо… “Может быть, некоторые”, - осторожно сказал Кензо.


“Глупость. Ничего, кроме глупости”. Но его отец оставил это там.


Хироши был единственным, кто заговорил, и он сделал это по-английски: “Папа, возможно, прав. Сейчас подходящее время показать тебе, что ты девочка-хаоле?”


“Иисус Христос! И ты тоже!” Сказал Кензо.


Его брат покраснел. “Я не говорил, что это было неподходящее время, чтобы она мне нравилась. Я знаю, что Элси тебе нравится, черт возьми. Я сказал, что сейчас не самое подходящее время показывать, что она тебе нравится - и ты знаешь почему так же хорошо, как и я ”.


Как бы в подтверждение его слов, еще четверо или пятеро японских военных повернули за угол и направились вверх по улице в сторону Такахаши. Кензо воспринимал людей в американской форме как должное. Привыкать к новым оккупантам было сложнее. Однако поклоны не раздражали его так, как это должно было раздражать хаолеса. Он вырос с этим и принимал это как должное.


“Я не собираюсь делать ничего глупого”, - сказал Кензо.


“Хорошо. Убедись, что ты этого не сделаешь”, - сказал ему Хироши.


Поскольку все еще было днем, они отправились в магазин Эйзо Дои вместо его дома. Заведение было крошечным; если вы не искали его, вы бы его не нашли. Вывеска над дверью гласила: "МАСТЕР на все руки" по-английски маленькими буквами. Иероглифы хираганы, обозначающие то же самое, были в два раза выше.


Дои возился с велосипедной цепью и звездочкой, когда вошли Кензо, его брат и отец. “У вас здесь есть холодильник?” Спросил Дзиро Такахаси.


“Хай”, ответил Дои. “Заходи сзади. Значит, ты заставляешь меня тащить рыбу домой, не так ли?”


“Мы не хотели стучать в твою дверь, когда тебя не было дома - это могло напугать твою жену”, - сказал отец Кензо. Мастер на все руки кивнул. Кензо поморщился. Никто бы так не сказал до того, как японцы захватили Гавайи. Времена изменились, и не к лучшему. Кензо держал это при себе. Он не знал, кем были все друзья Эйзо Дои. Ошибка в таких вещах сейчас может стоить гораздо дороже, чем тогда, когда звездно-полосатый флаг развевался над дворцом Иолани.


Задняя комната мастера была еще более переполнена, чем та часть магазина, где он работал: темное нагромождение полок ручной работы, заполненных нелепым разнообразием запасных частей, странных инструментов и прочего хлама, который казался Кензо ненужным, но предположительно был или мог оказаться полезным Дои. Кензо знал пару других разнорабочих. Они таким же образом накапливали всякую всячину. Если ты не был частично крысой стаи, ты занимался неправильной работой.


Хироши указал на холодильник - нет, это был холодильник, потому что из него торчала пробка. “Вы сами это приготовили, Дои-сан?” спросил он. Кензо не мог сказать, должен ли его тон выражать восхищение или ужас.


“Хай”, снова сказал мастер на все руки, выглядя довольным. “Это не так уж сложно. Я взял мотор от сверлильного станка, компрессор от… Я не помню, где я взял компрессор. Но я собрал все вместе, и это работает ”.


“Это то, что имеет значение”, - сказал отец Кензо.


Когда Дои открыл дверцу холодильника, Кензо увидел пару бутылок пива и другие вещи, которые ему было сложнее идентифицировать. Судя по тому, как выглядели некоторые из них, он не хотел знать, какими они были когда-то давным-давно. Они были там слишком долго. Дои с удовольствием раскладывал рыбу по полкам, с которых, возможно, началась их карьера в качестве подставок для духовок. Если бы он не собирался беспокоиться об этом, Кензо тоже не стал бы.


После того, как Такахаши покинули заведение, Кензо сказал: “Видишь? Ему было плевать на этого аку. Бьюсь об заклад, он даже не заметил ”.


Его отец покачал головой. “Он заметил. А если и не заметил, то заметит его жена, когда он отнесет рыбу домой. Но ты был прав - рано или поздно они поймут, что нам это подходит”.


Рано или поздно. Эта фраза заставила Кензо посмотреть на северо-восток, в сторону американского материка. Рано или поздно США попытаются вернуть Гавайи. Он был уверен в этом. Когда, однако? И как? И каковы были шансы американцев на успех? У Кензо не было ответов ни на один из этих вопросов. Однако в одном он был уверен: это будет нелегко.


ЗА дворцом Иолани располагались казармы. Когда-то давно, когда Гавайи были независимым королевством, здесь размещалась королевская гвардия. Коммандер Минору Генда видел фотографию охраны во дворце: крупные мужчины в причудливой форме и шляпах, которые делали их похожими на британских бобби, стояли по стойке смирно рядом и позади батареи полевых орудий из полированной латуни.


Теперь в казармах Иолани содержался только один человек: заключенный. Медленно идя по блестящей зеленой лужайке к зданию - с крестами, вделанными в квадратные зубчатые башни, оно больше походило на средневековую европейскую крепость, чем на казармы, - Генда повернулся к Мицуо Фучиде и сказал: “Это плохой бизнес”.


“Хай”. Человек, который командовал воздушными ударами по Оаху, кивнул. “Хотя я не знаю, что еще мы можем сделать. А ты?”


“Нет, боюсь, что нет”. Генда вздохнул. “Но я хотел бы что-нибудь придумать. И я хотел бы, чтобы нас не выбирали в качестве свидетелей”. Он бросил вызывающий взгляд на более высокого Фучиду. “Давай, называй меня мягкотелым”.


“Не вы, Генда-сан. Никогда вы”. Фучида прошел пару шагов, прежде чем продолжить: “Я мог бы сказать то же самое о некоторых других мужчинах. Я мог бы также сказать, что вам следовало бы не говорить подобных вещей офицерам, которым не посчастливилось знать вас так, как знаю я ”.


Генда поклонился. “Домо аригато. Это хороший совет”.


Они вошли через закругленный вход. Внутренний двор казарм представлял собой длинный узкий прямоугольник, вымощенный каменными плитами. В нем уже стояли несколько офицеров флота. Некоторые из них выглядели мрачными, другие - гордыми и праведными. Также во внутреннем дворе ждал отряд специальных десантных войск ВМС, в квадратной форме, с пехотными винтовками и шлемами (хотя на них красовалась морская хризантема, а не армейская звезда) и в белых парусиновых гетрах до колен. Все они были бесстрастны, как статуи.


После Генды и Фучиды пришли еще два свидетеля. Генда почувствовал облегчение, что был не последним. Капитан Хасэгава с "Акаги", присутствующий старший офицер, произнес громким, официальным голосом: “Пусть заключенного выведут!”


Из одной из комнат в дальнем конце двора вышли четверо охранников с суровыми лицами, ведя молодого японца. Какая жалость, подумал Генда. Пара стоящих рядом офицеров тихо вздохнули, но только пара.


Капитан Хасэгава повернулся к молодому человеку. “Кадзуо Сакамаки, ты знаешь, что ты натворил. Ты знаешь, как ты опозорил свою страну и императора”.


Сакамаки поклонился. “Привет, капитан-сан”, вот и все, что он сказал. Он был - до того, как предстал перед военным трибуналом без суда и следствия - энсином японского флота. Он командовал одной из пяти двухместных миниатюрных подводных лодок, которые Япония направила против Перл-Харбора в рамках первой атаки. Четыре были потеряны со всем экипажем. Член экипажа Сакамаки также погиб. Но сам Сакамаки, барахтаясь, выбрался на пляж Оаху - и был захвачен американцами.


Хасэгава по очереди кивнул охранникам и специальным десантным войскам флота. “Пусть приговор будет приведен в исполнение”.


“Капитан-сан” - Сакамаки заговорил еще раз - “я снова прошу привилегии искупить свое бесчестие, лишив себя жизни”.


Шкипер "Акаги" покачал головой. “Вас сочли недостойными этой привилегии. Стража, привяжите его к столбу”.


Еще раз поклонившись, Сакамаки сказал: “Сэр, в этом нет необходимости. Я покажу вам, что я действительно знаю, как умереть за свою страну. Банзай! за императора!” Он вытянулся по стойке смирно, его спина коснулась столба, вбитого между двумя каменными плитами.


За это Хасэгава наградил его кивком, если не поклоном. Старший офицер повернулся к специальным десантным войскам. “Готовы!” - сказал он. Охранники поспешили уйти с линии огня. “Целься!” Сказал Хасэгава. Поднялись винтовки, все нацеленные в грудь Сакамаки. “Огонь!”


Когда загрохотали винтовки, Генде показалось, что Сакамаки крикнул: “Банзай! ” в последний раз. Его рот широко открылся, и он что-то прокричал, но слово потонуло в огне выстрелов. Сакамаки пошатнулся, изогнулся и упал. Кровь уже распространилась по передней части его тюремного комбинезона. Она пропитала спину, где были выходные отверстия. Молодой человек дернулся минуту или две, затем затих.


Капитан Хасэгава кивнул расстрельной команде. “Вы выполнили свой долг, ребята, и сделали это хорошо. Вы свободны”. Они отдали честь и маршем ушли. Капитан "Акаги" протянул лист бумаги офицерам, которые были свидетелями казни Сакамаки. “Мне понадобятся ваши подписи, джентльмены”.


Вместе с другими Генда написал свое имя под кратким отчетом, в котором описывалась неспособность Кадзуо Сакамаки погибнуть в бою, его унизительный плен (в нем говорилось, что он просил американцев убить его, но они отказались), трибунал после победы Японии, неизбежный приговор и его завершение. Там, на странице, все казалось совершенно четким, совершенно официальным. Генда не смотрел на тело Сакамаки. Он не мог не заметить, что в воздухе пахло кровью.


“Спасибо, коммандер”, - сказал Хасэгава, когда Генда вернул ему ручку. “Прояснился еще один незаконченный вопрос”.


“Хай”. Насколько Генда был обеспокоен, это было признанием, а не согласием.


После того, как офицеры подписали отчет, они один за другим покинули казармы. Генда ждал на траве, пока не вышел Мицуо Фучида. Маленькая птичка с серой спинкой, белым брюшком и хохлатой головой красного цвета, еще более яркого на солнце, чем кровь Кадзуо Сакамаки, прыгала в трех-четырех метрах от него, время от времени останавливаясь, чтобы клюнуть насекомое. Когда он сделал шаг к ней, она улетучилась. Он был, вероятно, более пугающим, чем оглушительный ружейный залп несколькими минутами ранее.


Вот появилась Фучида. Рыжеволосая птица улетела. Генда и Фучида медленно пошли обратно к дворцу Иолани. Через некоторое время Фучида сказал: “Я не знал, что он пытался заставить американцев прикончить его”.


“Я тоже”, - тяжело сказал Генда.


“Жаль, что они этого не сделали - это спасло бы его от позора”, - сказал Фучида. “Но вы не можете рассчитывать на то, что враг позаботится о том, что вы должны были сделать сами”.


“Полагаю, что нет”, - сказал Генда. Дело было не в том, что его друг был неправ. Дело было только в том, что… Он не совсем понимал, что это было, только в том, что это оставило его скорее несчастным, чем удовлетворенным. “Слишком плохо все наоборот”.


“Тут с тобой не поспоришь”, - сказал Фучида. “Подумай о его бедной семье. Все остальные люди на миниатюрных подводных лодках погибли как герои, нападая на американцев. Их сын, их брат, был единственным пленником. Как вы можете смириться с чем-то подобным?”


“Если чиновники будут добры, они похоронят отчет и просто скажут семье, что он погиб на Гавайях”, - сказал Генда. “Я надеюсь, что они это сделают”.


“Это было бы хорошо”, - согласился Фучида. “Тем не менее, даже у сообщений, которые следует похоронить, есть способы выйти наружу”.


Он не был неправ, хотя Генда хотел бы, чтобы это было так. “Одного из таких событий мне хватит навсегда, даже если он погиб храбро”, - сказал Генда. “Надеюсь, меня не привлекут к одной и той же обязанности дважды. Я бы предпочел заниматься множеством другой работы”.


“С этим тоже не поспоришь”, - сказал Фучида. “Человек с чистым столом - это человек, в которого недостаточно бросают”. Генда кивнул. Они оба направились обратно к своим столам, которые были какими угодно, но только не чистыми.


ПО-ЯПОНСКИ название улицы отеля состояло из трех слогов: Хотеру. Капрал Такео Симидзу не придавал особого значения тому, как он это произносил. Он просто хотел иметь возможность бывать там как можно чаще. До того, как война пришла на Оаху, улица была приспособлена для того, чтобы радовать американских солдат и матросов. Он получил некоторые повреждения во время боевых действий, но ему не потребовалось много времени, чтобы начать выполнять ту же работу для new masters of Hawaii.


Прежде чем отпустить людей из отделения Симидзу в отпуск, лейтенант Хорино, командир взвода, сменивший лейтенанта Йонехару, прочитал им лекцию: “Я не хочу, чтобы кто-либо здесь позорил себя или свою страну. Ты понимаешь меня?”


“Да, сэр!” - хором ответили мужчины.


“Ты будешь наказан, если сделаешь это. Ты понимаешь это?”


“Да, сэр!” - повторили они.


“Тогда ладно. Постарайся запомнить это”, - сказал Хорино.


“Салют!” Крикнул Симидзу. Как и он, другие мужчины отдавали честь так четко и безупречно, как только могли. Некоторые офицеры запретили бы солдату отправляться в отпуск, если бы им не понравилось, как он отдает честь. Симидзу не думал, что лейтенант Хорино настолько строг, но зачем рисковать?


Хорино ответил на эти точные приветствия одним, которое было не более чем взмахом руки. Сержант отшлепал бы простого солдата так, что у него отвалились бы уши за подобное приветствие. Но офицеры жили по другим правилам. “Свободны”, - сказал Хорино. Затем он смягчился достаточно, чтобы добавить: “Наслаждайтесь”.


“Да, сэр”, - ответили мужчины, и Симидзу громко среди них. Он не был уверен, что это был приказ - как кто-то мог приказать тебе хорошо провести время? — но он также не был уверен, что этого не было. Опять же, зачем рисковать? Лейтенант Хорино зашагал прочь, меч покачивался у него на бедре. Симидзу обвел взглядом людей, которыми он руководил с тех пор, как они сели на транспорт обратно в Японию. “У вас есть пропуска? Военная полиция обязательно попросит вас показать их ”. У него были свои, в кармане мундира.


“Да, капрал. Они у нас”, - сказали солдаты. Симидзу ждал. Один за другим они выкапывали их и демонстрировали.


Когда он увидел их все, он кивнул. “Хорошо. Пошли. Вы все знаете, что имел в виду лейтенант, говоря о том, чтобы не опозориться?” Он ждал. Когда никто ничего не сказал, он разъяснил это для них по буквам: “Не получай аплодисментов”.


“Капрал-сан?” Старший рядовой Фурусава ждал, когда его узнают. Только после того, как Симидзу кивнул ему, он продолжил: “Капрал-сан, предполагается, что у американцев есть лекарства, которые действительно могут вылечить это”.


Поскольку его отец был аптекарем, возможно, он знал, о чем говорил. А может, и нет. Симидзу только пожал плечами. “Если ты с самого начала не получишь дозу, тебе не придется беспокоиться об этом, не так ли?”


В отличие от некоторых мужчин в отделении, Фурусава был достаточно умен, чтобы понять, что вопрос опасен, когда он его услышал. “О, нет, капрал”, - поспешно сказал он.


“Хорошо. И не забудь также отдать честь всем своим начальникам”. Симидзу еще раз оглядел людей. Он не увидел ничего плохого ни в чьей форме. “Пошли. Поехали”.


Они следовали за ним, как утята, спешащие за матерью-уткой. Это заставляло его гордиться; даже если он был всего лишь капралом, за ним тянулась прекрасная вереница простых солдат. Гражданским, которых мужчины встретили на улице, было все равно, что он всего лишь капрал. Они убрались с дороги отделения. Японцы среди них знали, как правильно кланяться. Китайцы и белые этого не сделали, но был приказ не поднимать шума по этому поводу, пока они пытались сделать это правильно.


Тут появился шатающийся сержант, который где-то хорошо провел время. “Салют!” - Сказал Симидзу, и все отделение повторило в унисон. Он надеялся, что все сделали это хорошо. Конечно, это могло не иметь значения. Если сержанту хотелось завершить свой отпуск, надавав пощечин простым солдатам (и, возможно, даже капралу тоже), он всегда мог найти для этого предлог. Но он только отдавал честь в ответ и продолжал идти. Он пел песню о гейше по имени Ханако. Симидзу вспомнил, как пел эту песню, когда получил отпуск по пьянке в Китае.


Как только он и его команда добрались до Гостиничной улицы, военные полицейские бросились к ним, как злобные дворовые собаки. “Покажите ваши пропуска!” - кричали они громкими и сердитыми голосами.


Симидзу предъявил свой. Один за другим его люди сделали то же самое. Военные полицейские хмурились, проверяя каждый пропуск. Но ни с одним из них не было ничего плохого. Вся информация была там, и в надлежащей форме. У военных полицейских не было выбора, кроме как вернуть их и кивнуть; неохотно они это сделали. “Салют!” Снова сказал Симидзу. И снова мужчины подчинились.


“Держите свои носы чистыми, вы меня слышите?” - прорычал один из военных полицейских. “Если вы попадете в беду, вы пожалеете, что ваши матери никогда не отнимали вас от груди. Вы понимаете меня?”


“Хай, сержант-сан!” - хором воскликнули Симидзу и люди, которых он вел. Должно быть, они были достаточно громкими, чтобы удовлетворить сержанта, потому что он и его приятель отправились преследовать других солдат. Симидзу жалел любого, кого они находили без надлежащих документов.


Но это его не беспокоило. Многие заведения, где подавали еду, были закрыты. Еды было не так уж много. Бары, тем не менее, были открыты. Некоторые из них щеголяли свежевыкрашенными вывесками на языке хирагана, а также, по словам старшего рядового Фурусавы, латинскими буквами, хвастаясь тем, что здесь подают саке. Симидзу был уверен, что это не саке, привезенное из Японии. Они выращивали здесь рис. Часть его, вероятно, взяли из продовольственного магазина и превратили во что-то более занимательное. Ему было интересно, чья ладонь была смазана жиром, чтобы это произошло, и на какую сумму наличных. Больше, чем я увижу в ближайшее время, печально подумал он.


Почти все яркие, мигающие неоновые вывески были на английском языке. Симидзу казалось, что одна ничем не хуже другой. “Я иду сюда”, - сказал он, указывая на одну, которая больше и причудливее большинства. “Кто идет со мной?”


Только пара мужчин из отделения держались позади. “Я хочу начать с женщины”, - сказал один из них. Другой кивнул.


“Вы продержитесь дольше, если сначала немного выпьете”, - сказал Симидзу. Они покачали головами. Симидзу пожал плечами. “Тогда поступайте как знаете. Но если ты не вернешься в казармы, когда должен быть, ты пожалеешь, что эти военные полицейские не избили тебя. Ты понял это? ” Он пытался говорить свирепо и надеялся, что ему это удалось. Он действительно был слишком покладистым, чтобы стать хорошим сержантом.


Внутри бара было темно и прохладно, и в нем уже было полно японских солдат и матросов. Барменом был азиат. Он говорил по-японски, но странно; через некоторое время Симидзу решил, что он, должно быть, кореец. “Нет, никакого виски, гомен насаи”, - сказал он, когда капрал попросил. “Возьми саке, что-нибудь вроде джина”.


“Что ты имеешь в виду, вроде того?” Поинтересовался Симидзу.


“Сделано из фруктов. Сделано из здешних фруктов, понимаете. Очень вкусно. Ичи-бан”, сказал бармен.


Напиток стоил одну иену или двадцать пять центов в американских деньгах - возмутительно дорого, как и все остальное на Оаху. “Налей мне немного этого джина”, - сказал Симидзу. “Я хочу чего-нибудь покрепче саке”. Он бросил на стойку американский четвертак. Серебро приятно зазвенело. Бармен поставил перед ним рюмку.


Он опрокинул его обратно. Он сделал все, что мог, чтобы не закашляться и не ударить в грязь лицом перед своими людьми. На вкус это вещество было сладким растворителем для краски, и оно брыкалось, как дикая лошадь. Это могло быть похоже на минометную бомбу, разорвавшуюся у него в животе. Хотя ему нравилось тепло, которое потом разлилось из его живота.


Его люди последовали его примеру. Бармен тоже налил им виски. Как и Симидзу, они выпили их залпом. Они были не так хороши в том, чтобы скрывать, что с ними сделал напиток. Некоторые из них закашлялись. Старший рядовой Фурусава сказал: “У меня внутри все горит!” Рядовой Вакузава, казалось, был на грани удушья. Кто-то колотил его по спине, пока он снова не смог легко дышать.


К тому времени Симидзу восстановил равновесие - и способность владеть голосом. Он почти не хрипел, когда положил новый четвертак и сказал: “Дай мне еще один”.


“Капрал - настоящий мужчина!” - восхищенно сказал один из его солдат.


Симидзу выпил вторую порцию так же быстро, как и первую. Напиток оказался недостаточно вкусным, чтобы его можно было смаковать. Глотать было не так больно, как после первой порции. Может быть, он привык к этому. Или, может быть, первое нападение оглушило его пищевод. Он выдавил улыбку, которая выглядела так, как будто он говорил искренне. “Не так уж плохо”, - сказал он.


“Если он может это сделать, сможем и мы”, - заявил Фурусава. Он положил иену на стойку бара. “Налей и мне еще”. Остальные солдаты, пришедшие с Симидзу, последовали его примеру. Во второй раз они также справились лучше. Во всяком случае, большинство из них так и сделали: даже в полумраке бара было легко увидеть, как покраснел Широ Вакудзава.


“С тобой все в порядке?” Спросил его Симидзу.


Он кивнул. “Привет, капрал-сан”.


Симидзу пришел в голову еще один вопрос: “Сколько ты выпивал до этого?”


“Немного, капрал-сан”, - ответил Вакузава. Немного, подумал Симидзу. Однако он больше не давил. Рано или поздно юноша должен был закалиться. Почему не сейчас?


Они все выпили еще по паре рюмок. Симидзу чувствовал, как крепкий алкоголь ударяет ему в голову. Он не хотел напиваться до беспамятства или ложиться спать пьяным, пока нет. Сначала нужно было сделать множество других дел. Он собрал своих людей. “Вы готовы теперь встать в очередь?” Они кивнули. Он указал на дверь. “Тогда пошли”.


При американцах проституция была официально запрещена, что не означало, что на улице отелей не было множества борделей. Это означало только, что они должны были называться отелями. Японцы были менее лицемерны. Они знали, что молодому человеку нужно время от времени ложиться с женщиной. Они не задумывались о том, чтобы импортировать женщин для утех, чтобы обслуживать солдат в местах, где было не так много местных девушек (и они не задавались вопросом или даже заботились о том, что думают женщины для утех - обычно корейки -). Здесь, в Гонолулу, им не нужно было беспокоиться об этом.


“Отель Сенатор”. Старший рядовой Фурусава продиктовал название заведения по буквам. Очередь из мужчин, ожидающих, чтобы попасть внутрь, растянулась по всему кварталу. Некоторые из них - на самом деле, большинство из них - тоже пили. Однако никто не стал слишком неуправляемым. Свирепого вида военные полицейские следили за происходящим. Вы бы не хотели, чтобы они обрушились на вас, не раньше, чем вы получите то, чего ждали.


Солдат начал петь. Все, кто знал мелодию, присоединились. Симидзу выпил недостаточно, чтобы она звучала хорошо. Некоторые солдаты из его отделения добавили шума. “Вы говорите, как кошки, которым наступили на хвост”, - сказал он им. Они засмеялись, но не остановились.


Все больше людей становилось в очередь позади Симидзу и его солдат. Очередь медленно продвигалась вперед шаг за шагом. Он пожалел, что не выпил еще пару стаканчиков. К тому времени, когда он входил, он был наполовину протрезвевшим.


Внутри ждали другие военные полицейские, чтобы убедиться, что не возникнет никаких проблем. Табличка гласила: 16 иен, 4 ДОЛЛАРА, 5 МИНУТ. Четыре доллара! Он вздохнул. Почти месячная зарплата для него. Двухмесячная зарплата для самых младших рядовых. Никто не ушел.


Он отдал свои деньги седовласой белой женщине, которая, будь она мертва, выглядела бы не более скучающей. Она написала число - 203 - на клочке бумаги и сунула ему. “Это та комната, в которую я хожу?” спросил он. Она пожала плечами - должно быть, она не говорила по-японски. Один из военных полицейских кивнул. Симидзу снова вздохнул, поднимаясь по лестнице. Он надеялся выбрать женщину для себя. Не повезло.


Когда он нашел кабинку с номером 203 над ней, он постучал в дверь. “Hai? ” женщина позвала изнутри. Слово было японским. Он не думал, что голос был таким. Он открыл дверь и обнаружил, что был прав. Она была бронзовой блондинкой, где-то чуть за тридцать, которая лежала обнаженной на узкой кровати. “Исоги! - сказала она ему, - поторопись.


Пять минут, напомнил он себе. Даже не было времени раздеться. Часть его задавалась вопросом, зачем он потрудился это сделать. Но остальная часть его знала. Он спустил штаны, встал между ее ног (волосы там тоже были желтыми, о чем он не думал до этого момента) и пронзил ее.


Она мало чем помогла. Судя по выражению ее лица, он, возможно, доставлял посылку, а не рылся в ее потайных местах. Поскольку он обошелся без нее, он все равно быстро израсходовал себя. Как только он это сделал, она оттолкнула его. Она указала на кусок мыла и эмалированный металлический таз с водой. Он вымылся, вытерся маленьким мокрым полотенцем и снова застегнул брюки. Она указала большим пальцем на дверь. “Сайонара”.


“Сайонара”, повторил он эхом и ушел. Военный полицейский в коридоре указал ему на другую лестницу в дальнем конце. Он пошел по коридору, стараясь не обращать внимания на шум, доносившийся из пронумерованных кабинок по обе стороны. Минуту назад он издавал похожие звуки. Он чувствовал странную смесь послевкусияи отвращения.


Эта лестница вела в переулок за отелем "Сенатор". Там пахло мочой и блевотиной. Военный полицейский, стоявший у выхода, сказал: “Проходи, солдат”.


“Пожалуйста, сержант-сан, я пришел сюда с друзьями, и я хотел бы их дождаться”, - сказал Симидзу. Он сам был капралом, а не жалким простым солдатом, и разговаривал вежливо. Военный полицейский неохотно кивнул ему.


В течение следующих пяти или десяти минут вышли солдаты из отделения Симидзу. Некоторые из них пришли счастливыми, другие взбунтовались, третьи и то, и другое сразу понравилось самому Симидзу. “Не думаю, что я сделаю это снова в ближайшее время”, - сказал Широ Вакудзава.


“Конечно, ты не будешь ... ты не сможешь себе этого позволить”, - сказал ему кто-то другой, добавив: “Единственное, что хуже паршивого секса, - это вообще никакого секса”. Весь отряд рассмеялся над этим. Это объясняло, почему они стояли в очереди лучше, чем что-либо другое могло бы сделать.


“Двигайтесь дальше”, - снова сказал военный полицейский, на этот раз голосом, не терпящим возражений.


“Салют!” Симидзу сказал своим людям, и они сделали. Некоторые из них были неуклюжими, но военный полицейский не жаловался. Когда они дошли до конца переулка, они повернули налево, чтобы вернуться на Гостиничную улицу. “У вас у всех еще есть деньги?” Спросил Симидзу. Их головы качнулись вверх и вниз. “Хорошо”, - сказал он. “В таком случае, давайте выпьем еще”. Никто не сказал "нет".


КОГДА ОСКАР ВАН дер Кирк остановился у кромки воды на пляже Вайкики, чтобы собрать свое хитроумное устройство, мужчины, ловившие рыбу в прибое, остановились, чтобы поглазеть на него. Один из них сказал: “Это самое отвратительное, что я когда-либо видел”.


“Я никогда не видел ничего подобного”, - согласился другой.


“Рад, что вам это нравится”, - сказал Оскар. Поскольку он был беспечным парнем, он заставлял их улыбаться, а не злиться. Это действительно выглядело так, как будто мать его доски для серфинга изменила ему с маленькой парусной лодкой.


Ему пришлось найти японца для выполнения этой работы. Это вызывало у него тошноту, какой не было до начала войны. Он заплатил этому типу из Doi двадцать пять долларов - так получилось, что это были все наличные, которые у него были, - плюс пообещал рыбу, когда тот выйдет в море. Дои чертовски плохо говорил по-английски, но у него вообще не было проблем с цифрами.


Что, если я придушу его? Оскар задавался этим вопросом, не в первый раз, когда он прикреплял маленькую мачту и парус к доске для серфинга. В конце концов, он всего лишь японец… Но японец был не только японцем, не в наши дни. Если у мастера на все руки были какие-то связи с оккупантами… Что ж, возможно, это не так уж и весело.


И, кроме того, Дои хихикал, как третьеклассница, когда наконец понял, к чему, черт возьми, клонит Оскар. “Ичи-бан! ” - сказал он. Оскар знал, что это значит, как и любой камайна на его месте. Как ты мог надуть парня, который так загорелся твоим мозговым штурмом? О, ты мог бы, но как бы ты потом посмотрел на себя в зеркало?


В Тихий океан отправилось ... что бы это ни было, черт возьми. Оскар больше не знал, как это назвать. Это была не совсем доска для серфинга, не сейчас. Но и не совсем лодка тоже. Ни рыбы, ни птицы, подумал Оскар. Однако было бы довольно мерзко, если бы он не смог добыть ни одной рыбы. Поморщившись про себя, он отправился в Тихий океан.


Пока он не миновал буруны, он лежал на животе и греб так, как греб бы с вахиной на доске для серфинга вместо мачты (он не думал - он не стал бы - думать о Сьюзи Хиггинс). Но как только он добрался до спокойной воды… Тогда все изменилось.


Он встал на доску для серфинга. Он мог сделать это, оседлав волну высотой с трехэтажное здание. Здесь для него это было бы детской забавой даже без мачты, но высокий шест действительно облегчал задачу. А затем он развернул парус.


“Вау!” - сказал он.


С материка подул бриз, как это обычно бывало по утрам. Парус наполнился ветром. Оскар поспорил с Эйзо Дои о том, какого размера его сделать. Он хотел, чтобы парус был побольше. Мастер на все руки продолжал качать головой и хлопать в ладоши. “Нехорошо. Нехорошо”, - сказал он и изобразил пантомиму опрокидывания. Он тоже был прав. Оскар приподнял шляпу, которой на нем не было, перед японцем.


Даже небольшого полотнища, которое Дои натянул на мачту, было достаточно, чтобы доска для серфинга двигалась как живая. И ветер был не слишком сильным. Настоящий ветер заставил бы доску дергаться, как бронко. Оскар не захотел бы пытаться контролировать его. Однако это было так же правильно, как каша для медвежонка.


Час с доской для серфинга -парусной доской? Интересно, подумал Оскар, - увел его дальше в море, чем он мог бы проплавать полдня. Северный горизонт начал поглощать Даймонд-Хед и холмы за Гонолулу. Рыболовные сампаны редко утруждали себя тем, чтобы расставлять лески или сети там, где они все еще могли видеть берег, но никто без них не мог зайти даже так далеко. Если повезет, это означало, что Оскар нашел довольно хорошее место. Он свернул парус и плавно остановился.


Японцы, которые выходили в море на сампанах, использовали пескарей в качестве наживки. Оскар не знал, где их раздобыть. Следующим лучшим выбором были бы мясные обрезки. Но мясные обрезки в эти дни ценились на вес золота. Люди ели собачий и кошачий корм. Они тоже будут есть собак и кошек чертовски быстро. Насколько Оскар знал, они уже были.


Он даже не мог бросить хлеб в воду. Хлеб вымер, как птицы мамо, которые дарили гавайским королям желтые перья для их плащей. Оскару приходилось довольствоваться рисовыми зернами. Если повезет, они приманивали мелкую рыбешку, а мелкая рыбешка приманивала рыбок покрупнее - хотя в наши дни никто не воротит нос даже от мелкой рыбы.


“Давай, рыбка”, - сказал Оскар, рассыпая зерна. “Представь, что это свадьба. Съешь это. Ты знаешь, что хочешь”.


У него была сеть, которой он пользовался, когда ходил на прогулку с Чарли Каапу. И у него была длинная леска с разнообразными крючками на ней, которую Эйзо Дои забросил вместе с мачтой и парусом. Чего у него не было, так это наживки для крючков. Мне следовало прихлопнуть мух, или накопать червей, или еще что-нибудь, подумал он. В следующий раз. Я выдумываю это по ходу дела.


Серебристо-голубые отблески в воде говорили о том, что рис каким-то образом приманивал рыбу. Он начал ловить сачком с широким горлом. Черт возьми, он поймал летучую рыбу и другую рыбу, названия которой ему было сложнее назвать, а также нескольких кальмаров, которые укоризненно смотрели на него. Сам он не был без ума от кальмаров - это было все равно что жевать покрышку, - но он знал, что многие люди не были такими привередливыми.


Когда он вытянул леску, ему захотелось закричать. На ней было четыре или пять макрелей и еще пара морских окуней. Он бы тоже не стал есть акулу до приезда на Гавайи, но теперь он знал лучше. Кроме того, в наши дни плоть есть плоть. Он не собирался ничего выбрасывать обратно.


Он не видел более крупных акул, скользящих по морю. В наши дни их обтекаемая смертоносность напомнила ему японские истребители, сравнение, которое никогда бы не пришло ему в голову до 7 декабря. Любой серфингист должен быть начеку из-за них. Серфингист с ящиком, полным рыбы, должен быть более чем начеку. Теперь он должен был доставить рыбу обратно на Оаху.


Это тоже могло превратиться в приключение. Ветер все еще дул с севера. Если он продолжит бежать впереди, следующей остановкой будет Таити, чертовски далеко отсюда. Он чувствовал себя Микки Маусом в роли ученика чародея в Фантазии. Начал ли он что-то, чего не знал, как закончить?


“Придумываю это по ходу дела”, - повторил он, на этот раз вслух. Сампаны уходили и возвращались. Он должен быть в состоянии сделать то же самое ... но как? Он попытался восстановить в памяти тригонометрию и физику в старших классах. Треугольники сил, вот как они назывались. Но что с ними делать?


Память не очень помогла. Может быть, эксперимент поможет. Если он поставил парус так, чтобы идти по ветру, он облажался. Это означало, что он должен был установить его под каким-то другим углом. Его первая попытка заставила его двигаться параллельно берегу. Это не повредило, но и не помогло. Если бы он еще немного развернул парус…


Шаг за шагом он понял, как лавировать. У него не было моряцкого жаргона, чтобы описать то, что он делал, даже самому себе. Это усложняло ситуацию. Но его уверенность росла по мере того, как каждый последующий заход приближал его к суше.


Удача новичка вернула его почти точно к тому месту, откуда он стартовал. Волны накатывали на пляж Вайкики. Он начал убирать парус и мачту и кататься на брюхе.


Он начал - но не сделал этого. Он думал о серфинге, который позволил бы ему выходить в море дальше, чем он мог бы с обычной доской для серфинга. Медленная улыбка расплылась по его лицу. Вот почему он подумал об этом, да, но разве что-нибудь в правилах не говорит, что он тоже не может немного повеселиться с этим?


“Ты же не хочешь потерять рыбу”, - напомнил он себе и привязал ящик к мачте отрезком лески. Он тоже стоял у мачты, держась за нее одной рукой, регулируя парус, чтобы он продолжал толкать его к берегу.


Люди на пляже показывали на него. Им приходилось задаваться вопросом, что за чертова штуковина была там, в Тихом океане, и что он с ней делал. Я им покажу, подумал он и въехал на гребень волны, скользя по ней грациозно, как сказочная крачка. Он даже не думал о том, что произойдет, если что-то пойдет не так, а этого не произошло. Он вышел на мягкий белый песок, чувствуя себя Иисусом - разве он только что не ходил по воде?


Рыбаки-серфингисты действительно помогли ему. “Это самое чертовски красивое, что я когда-либо видел”, - сказал один из них, и в его голосе не было ничего, кроме восхищения.


Оскар снова ухмыльнулся. “Это так, не так ли?”


Пробормотал себе под нос командующий МИЦУО ФУЧИДА, подходя к дворцу Иолани. Командующий Минору Генда бросил на него вопросительный взгляд. Бормотание Фучиды - и его опасения - вылились в слова: “Мне не нравится, когда меня втягивают в политику. Я летчик, а не дипломат в полосатых брюках”.


“Мне это тоже не нравится”, - сказал Генда. “Но вы бы предпочли оставить политический выбор за армией?”


На этот вопрос был только один возможный ответ. “Нет”, - сказал Фучида. У армии было политическое чутье водяного буйвола. Непрекращающаяся борьба в Китае доказала это. Половина японских ресурсов, рабочей силы и производства, которые могли быть использованы против Соединенных Штатов, увязли в трясине на материковой Азии, в трясине, созданной армией. Может быть, японское правление здесь не означало бы враждебности ко всем в поле зрения. Может быть. Фучида смел надеяться.


Японские солдаты заменили американский почетный караул во дворце. Они предъявили оружие, когда Фучида и Генда поднимались по лестнице. Оказавшись внутри, два офицера флота поднялись по великолепной внутренней лестнице - Фучида узнал, что она была из дерева коа - и попали в библиотеку короля Калакауа, которая примыкала к спальне короля. Армейские офицеры ждали их там. Фучиде было трудно отличить подполковника Минами от подполковника Мураками. У одного из них были усы, у другого - нет. Он думал, что это дело рук Минами, но не был уверен. Возможно, Минами и Мураками тоже было трудно отличить его от Генды. Он надеялся на это.


Библиотека была еще одним прекрасным образцом поздневикторианского великолепия. Стулья отличались искусно обработанным деревом, кожаной обивкой и латунными кнопками, отполированными до блеска золота. Там были книжные стеллажи из орехового дерева и древесины коа, все заполненные томами в кожаных переплетах. На стенах, наряду с фотографиями официальных лиц Королевства Гавайи, красовались фотографии премьер-министров Гладстона и Дизраэли и британской палаты общин.


“Занят”, - был односложный вердикт Генды.


“Мне это нравится”, - сказал Фучида. “Оно знает, кем хочет быть”.


Мураками и Минами просто сидели за массивным столом с зеленой столешницей в центре комнаты. Несмотря на все, что они могли сказать об обстановке, они, возможно, сами были ее частью. Армейские грубияны, подумал Фучида, тоже садясь.


Две минуты спустя, ровно в десять часов, в комнату вошла крупная, впечатляющего вида женщина лет шестидесяти с резкими чертами лица и светло-коричневой кожей. В длинном платье с цветочным принтом и большой шляпе в цветочек она представляла собой настоящий парад - на самом деле, чуть больше, чем один, потому что Идзуми Сиракава, местная японка, которая переводила для американцев на церемонии капитуляции, прошмыгнула за ней. Он мог бы быть яликом, следующим за военным кораблем на всех парусах.


Фучида и Генда поднялись. На полсекунды медленнее, чем следовало, поднялись Минами и Мураками. Все четыре японских офицера одновременно поклонились. Впечатляющего вида женщина царственно склонила перед ними голову. Фучида обратилась к переводчику: “Пожалуйста, передайте ее Высочеству, что мы рады приветствовать ее здесь”.


Сиракава пробормотал что-то по-английски. Принцесса Абигейл Кавананакоа громко и четко ответила на том же языке. Сиракава поколебался, прежде чем перевести это на японский. Женщина заговорила снова, еще более резко, чем раньше. Сиракава облизнул губы и сказал: “Она, ах, благодарит вас за великодушие приветствовать ее во дворце, который построила ее семья”.


“У нее есть наглость”, - возмущенно сказал подполковник Мураками.


“Да, любит”, - сказал Фучида, но он улыбался. Он обнаружил, что ему нравится гавайская (на самом деле, наполовину гавайская, поскольку ее отец был американским бизнесменом) принцесса. Она была вдовой принца Дэвида Кавананакоа, который приходился племянником королеве Капиолани. Фучида оглянулась на переводчицу. “Передайте ей, что мы ценим ее очень любезное приветствие”.


Через Сиракаву принцесса сказала: “Я полагаю, ты попросил меня - нет, ты сказал мне - прийти сюда, потому что тебе что-то от меня нужно”.


Это заставило и Минами, и Мураками вспылить. На этот раз Фучиде пришлось приложить все усилия, чтобы не рассмеяться вслух. Она действительно ему нравилась. У нее было отличное чувство собственной значимости, и она не собиралась никому позволять взять над ней верх. Армейские офицеры не знали, что с этим делать. Они думали, что она должна была пресмыкаться у их ног, и не понимали, что ее твердая независимость может сделать ее еще более полезной для Японии.


Минору Генда сделал это. Он сказал: “Скажите мне, ваше высочество, вы помните дни, когда американцы положили конец Королевству Гавайи и аннексировали эти острова?”


“Да”, - тут же ответила принцесса Абигейл Кавананакоа. “Я была всего лишь девочкой, но я очень хорошо помню те дни”.


“Что ты чувствуешь по отношению к ним?” Спросил Генда.


Впервые принцесса заколебалась. “Не всегда все просто”, - сказала она наконец. “Посмотри на меня, если ты в это не веришь. Во мне течет кровь обеих. Вот на что похожи Гавайи в наши дни. И то, что я думал тогда, и то, что я думаю сейчас, оглядываясь назад, - это две разные вещи ”.


Подполковник Минами открыл рот. Фучида был уверен, что он скажет и как он это скажет. Он также был уверен, что Минами не смог бы сделать хуже, даже если бы попытался в течение недели. Опережая армейского офицера, он сказал: “И все же у вас все еще есть разногласия с американским правительством”.


“С этим американским правительством, конечно”. Принцесса Абигейл Кавананакоа презрительно фыркнула. “Как кто-то мог согласиться с этим человеком в Белом доме, всегда было выше моего понимания, хотя многие люди, похоже, согласны”.


“Ты была членом Республиканского национального комитета на Гавайях”, - сказал Фучида, проверив свои записи. Название лишь с трудом переводилось на японский. Он понятия не имел, что может натворить член комитета, особенно когда Гавайи были всего лишь внешней территорией США, а не провинцией - нет, штатом: вот почему они называют это Соединенными Штатами, напомнил он себе.


“Я была”, - согласилась она. “И я осталась республиканкой, хотя моя партия больше не в большинстве. Я не отказываюсь от своих целей, как только я за них берусь”.


Это было открытие, на которое надеялся Фучида. “И вы отказались от дела гавайцев, ваше высочество?”


Принцесса Абигейл Кавананакоа снова заколебалась. Наконец, она покачала головой. “Нет, я не отказалась от этого. Как я могла? В конце концов, я один из них ”.


Теперь Фучида мог задать вопрос, который подполковник Минами задал бы слишком рано: “Поскольку здесь все изменилось, не думаете ли вы, что могли бы сделать для них больше всего в качестве королевы восстановленного королевства Гавайи?”


Она посмотрела на него. Она смотрела сквозь него - у него возникло ощущение, что она могла видеть стену позади него через его затылок. Она сказала: “Если бы я была королевой Гавайев, я бы правила; я бы не просто царствовала. Я не являюсь ничьей номинальной фигурой, сэр: ни у американцев, ни у вас тоже. Могу ли я быть чем-то большим, чем номинальным руководителем?”


Единственным возможным ответом на это было "нет". Японии нужны были гибкие марионетки вроде императора Маньчжоу-Го. Японцы говорили ему, что делать, и он говорил своему народу. Это вызвало меньше трений, чем если бы японский губернатор отдавал приказы от своего имени. Королева Гавайев выполняла бы ту же функцию. Даже белые были бы более довольны приказами от нее, чем от генерала Ямаситы.


Королева Гавайев, да, но явно не эта Королева Гавайев. Тем не менее, Фучида сделал все, что мог: “Вы послужили бы интересам вашего народа, ваше высочество, и интересам всех жителей Гавайев, если бы согласились”.


Когда Эбигейл Кавананакоа покачала головой, ее челюсти задрожали. Как ни странно, это сделало ее более впечатляющей, а не менее. Она сказала: “Если бы я согласилась, я бы послужила интересам Японской империи. Я не сомневаюсь, что вы делаете предложение в духе доброй воли, но я должна отказаться. Доброе утро, джентльмены”. Она поднялась со своего кресла и выплыла из королевской библиотеки, Идзуми Сиракава снова плыла за ней по пятам.


“Она вдова, не так ли? ” - сказал подполковник Мураками.


“Hai. На протяжении многих лет”, - ответил Фучида.


“Я могу понять почему”, - сказал Военный с содроганием. “Я бы тоже предпочел умереть, чем жить с такой женщиной”. Фучида и Генда оба рассмеялись; Фучида никогда бы не подумал, что Мураками хочет пошутить.


Подполковник Минами сказал: “Что нам теперь делать? Мы получили приказ снова создать Королевство Гавайи. Как мы можем это сделать, если у нас нет королевской задницы, чтобы плюхнуться на трон?”


“Мы справимся”. Голос Генды звучал уверенно. “Эта женщина - не единственный человек, имеющий связи со старой королевской семьей, просто у нее самые лучшие связи. Рано или поздно кто-то из остальных скажет ”да", и у нас будет тот зад, который нам нужен ".


“Эта принцесса была бы помехой, даже если бы сказала ”да", - сказал Фучида. “Нам лучше без нее”. Никто из других японских офицеров не сказал ему, что он неправ.


КОГДА ДЖЕЙН АРМИТИДЖ выкопала свою первую репу из земли, она была так же горда, как и тогда, когда впервые получила водительские права. На самом деле, сейчас она могла бы гордиться еще больше. Водительские права дали ей свободу на открытой дороге. Та первая репа и другие бело-фиолетовые корешки, которые выросли вместе с ней из земли, обещали свободу продолжать жить.


Если бы она увидела свою репу в корзине продуктового магазина до войны, она бы не потратила на нее ни цента. Внешность у них была неважная. Их грызли жуки, и они, как правило, были отвратительными. Джейн было все равно, не в эти дни. Нищим выбирать не приходилось.


Цуоши Накаяма изучил стопку с серьезным одобрением. “Вы хорошо поработали”, - сказал он и написал записку на листе бумаги в планшете, который носил с собой.


“Спасибо”. Джейн никогда не думала, что мнение японского садовника может иметь для нее значение. Но Накаяма знал, как выращивать растения, даже если он был посредником между оккупантами в Вахиаве. Джейн нутром чуяла - буквально нутром чуяла, - насколько это важно.


“Поскольку ты так хорошо поработал, возьми дюжину репы к себе домой”, - сказал Накаяма. “Возьми и зелень. Остальное пойдет на общую кухню”.


“Спасибо!” Воскликнула Джейн. Еда для нее самой! Он не мог бы дать ей большей награды. Или мог? Появилось сомнение. “Как я должна их готовить?" У меня даже нет горячей воды, не говоря уже о работающей плите ”.


“Вы можете развести огонь. Вы можете вскипятить воду”. Местный японец был невозмутим. “Или вы можете оставить их там, и они все пойдут на кухню”.


“О, я возьму их”, - быстро сказала Джейн. “Ты присмотришь за стопкой, пока я не вернусь?” Йош Накаяма кивнул. Как и она, он знал, что другие заставили бы репу исчезнуть, если бы кто-то за ней не присматривал.


Джейн выбрала то, что выглядело как самая большая и вкусная репа. Затем она обнаружила, что нести дюжину таких ягод ничуть не легче, чем дюжину мячей для софтбола. Она подумала о том, чтобы совершить две поездки, но сомневалась, что Накаяма смирится с такой неэффективностью. Вместо этого она заправила блузку в комбинезон и высыпала репу спереди. Она выглядела до смешного пухлой, ну и что с того?


Когда она добралась до квартиры, она спрятала репу в стольких разных местах, сколько смогла найти. Даже если кто-то вломился, он мог украсть не все. И она заперла за собой дверь, когда снова выходила. В последнее время она не беспокоилась, но теперь у нее там снова были ценные вещи.


Ценности! До вторжения она бы задрала нос от репы; она считала зелень репы едой для негров, если вообще думала о ней. Не более того. Перед вторжением она беспокоилась о появлении второго подбородка. Там, где росло так много страхов, этот сморщился и развеялся ветром. В наши дни линия ее подбородка была настолько острой, насколько кто-либо мог пожелать. Ее скулы резко выделялись под кожей. Она не знала никого в Вахиаве, кто не был бы худее, чем до начала войны. По словам врачей, это добавило бы людям годы к жизни. Некоторые из дней, проведенных Джейн, казались годами.


Надо отдать должное Йошу Накаяме, он тоже был более худым, чем до начала войны. Он жил не за счет того, что помогал японцам. Его обветренное лицо, выступающие скулы напомнили Джейн Старика с горы в Нью-Гэмпшире. Больше ничто на Гавайях не напоминало ей о Новой Англии.


“Спасибо, что присматриваешь за происходящим”, - сказала она ему.


Он серьезно кивнул. “Не за что. Я делаю это для всех, ты понимаешь, не только для тебя”.


“Конечно”. Она была рада, что он не интересовался ею в частности. Это могло бы вызвать неловкость. Если бы она сказала "нет", а ему это не понравилось, позаботился бы он о том, чтобы она не ела? Втянет ли он ее в неприятности с оккупантами? Неприятные возможности были безграничны.


Подошли трое мужчин с тачками и начали загружать в них ее репу. Когда тачки были полны, они покатили их в направлении общественной кухни. Осталось несколько репок. Джейн задавалась вопросом, что с ними станет. В этом не было необходимости. Один из мужчин, филиппинец, вернулся и загрузил последние несколько. Пот струился по его лицу, когда он говорил: “Тяжелая работа!” Он ушел, слегка запыхавшись.


Накаяма посмотрел ему вслед со странным выражением на лице - настолько странным, что Джейн спросила: “В чем дело?”


“Мы тоже говорим ‘Тяжелая работа!’ по-японски. Интересно, знает ли это Карлос. У нас это может означать, что работа действительно тяжелая, или это может означать, что вы жалуетесь на то, что вам приходится делать, или это может означать, что вы сожалеете о том, что приходится делать кому-то другому ”.


Джейн не ожидала урока японского. Она также не имела ни малейшего представления, как зовут филиппинца. Для нее он был всего лишь лицом в толпе, и к тому же не красивым лицом. Но Накаяма знал. Он тоже знал, кто она такая. Вероятно, он знал, кем были все в Вахиаве и ее окрестностях. Это должно было сделать его еще более ценным для майора Хорикавы и остальных японцев.


“Я думаю, ваш картофель тоже хорош”, - сказал он. Прикоснувшись к широким полям своей соломенной шляпы, он отошел поговорить с другим культиватором.


Как мне приготовить эту репу? Джейн задавалась вопросом снова и снова. Только два ответа пришли к ней. Она могла развести костер на открытом воздухе - и рисковать тем, что у нее будет больше гостей, чем она хотела. Или она могла развести костер в духовке своей газовой плиты. Это могло бы стать хорошей имитацией угольной печи, которая была в ее семье, когда она была маленькой девочкой.


Она попробовала это. Получилось, хотя на кухне стало дымно, и она не хотела бы делать это каждый день. Вареная репа, даже с солью, была невкусной. Но это было лучше, чем ничего, и приятное дополнение к помоям с общей кухни. Если разобраться, что значило больше, чем отсутствие урчания в животе? Не так уж много. Нет, не очень.


X


ДЗИРО ТАКАХАСИ ХОТЕЛ проводить на океане как можно больше времени. Когда он был на Тихом океане, его не было в той жалкой палатке в ботаническом саду. Когда он был там, он также не так часто ссорился со своими сыновьями. Они говорили о вещах, которые имели отношение к Осима Мару, не столько о политике и о том, что значит быть японцем или американцем. Все это было к лучшему, потому что он не сходился во взглядах с Хироши и Кензо.


И он обнаружил, что ему нравится плавать на сампане. Он так долго выходил с ней в море на дизеле, что привык воспринимать это как должное. Ты направил ее нос в том направлении, в котором хотел ехать, завел двигатель и поехал. Это требовало примерно такого же мастерства, как провести карандашом прямую линию. (Знать, куда ты хочешь попасть, - это совсем другая история. Это требовало мастерства.)


Однако, когда ты плавал, каждое твое движение зависело от чего-то за пределами сампана. Если ветер менялся, и вы хотели продолжать плыть в том же направлении, вам приходилось переставлять паруса, чтобы учесть изменение. Если ветер стих, вы никуда не могли плыть. Если вы бежали против этого, вам приходилось двигаться, как пьяному крабу, петляя то в одну, то в другую сторону, продвигаясь намного дальше - и медленнее, - чем вы бы двигались по прямой.


Его сыновья научились управлять парусами так быстро, как он только мог пожелать. Однако у него это получалось лучше, чем у них. Он знал это, и они тоже. После того, как один длинный галс лег ближе к ветру, чем сампан beamy мог себе позволить, Кензо сказал: “Это было очень красиво, отец”.


“Так оно и было, не так ли?” Дзиро обнаружил, что улыбается. Он крикнул Хироши, стоявшему за рулем: “Мы собираемся развернуться. Ты готов?”


Его старший сын кивнул. “Хай, отец”.


“Тогда все в порядке - сейчас!” Джиро перекинул паруса с одной стороны мачты на другую. Он и его сыновья пригнулись, когда мимо пронесся гик, затем быстро выпрямились снова. Хироши переложил руль, чтобы помочь "Осима Мару" лечь на новый курс. Паруса наполнились ветром. Они легли на другой галс. Улыбка Джиро стала шире.


“Ты не смог бы сделать это лучше, даже если бы пытался неделю”, - восхищенно сказал Кензо. Джиро слегка поклонился от похвалы. Это согрело и смутило его одновременно. Он знал, что тоже преуспел. Но настоящий японец сказал бы что-нибудь еще порядка неплохо. Экстравагантный комплимент Кензо был гораздо более американским.


Один недостаток даже в самом совершенном маневре: он приближал сампан к бассейну Кево. Как бы осторожно "Осима Мару" ни двигался, с каждой минутой "Осима Мару" приближался к берегу. Дзиро не хотел сходить на берег. Но не было особого смысла ловить рыбу, если ты не приносил улов домой.


Он отрезал еще одну полоску темно-розового мяса от жирного брюшка ахи. Он и его сыновья питались в Тихом океане лучше, чем на суше, - еще одна причина хотеть остаться в море. Мякоть тунца была почти такой же жирной, как говядина.


Кензо также отрезал себе немного ахи. Прожевывая, он сказал: “Мы скоро рассчитаемся с Doi”.


“Ну, да”. Джиро кивнул. “Однако, при нынешнем положении вещей это не имеет большого значения. Итак, мы получаем немного больше денег. Ну и что? Что мы можем купить за деньги в наши дни?”


“Немного”. Но Кензо не смог удержаться и добавил: “Это потому, что мы отрезаны от материка - материковой части Соединенных Штатов. Именно там мы получили все, что нам было нужно, и именно поэтому мы в таком беспорядке, в каком оказались ”.


“В скором времени сфера совместного процветания в Большой Восточной Азии компенсирует то, чего мы не можем получить от США”, - упрямо сказал Джиро.


Его младший сын закатил глаза. “Не задерживай дыхание”.


Даже на Тихом океане политика подняла свою уродливую голову. “Посмотрим”, - вот и все, что сказал Дзиро; ему не хотелось драться. Удивительно, но Кензо тоже не пошел дальше. Но тишина, когда они скользили в бассейн, была такой же напряженной, как воздух перед грозой.


Когда они пришвартовались к одному из причалов, работа была слишком занята, чтобы ссориться. Японские солдаты, отвечавшие за прием рыбы, взвесили улов и заплатили такахаши. Как обычно, сержант, отвечающий за наряд, спросил: “Для личного пользования?”, когда рыбак снял рыбу с "Осима Мару".


“Хай”, сказал Дзиро. “И у меня тоже есть немного для достопочтенного японского консула”.


Сержант поклонился ему. “Да, вы делали это раньше - я помню. Это демонстрирует истинно японский дух и чувства”. Восхищенный, Дзиро поклонился в ответ. О чем бы ни думали его сыновья, ничего из этого не отразилось на их лицах. Сержант махнул им рукой, чтобы они все убирались из гавани сампан.


Их первой остановкой, как обычно в эти дни, был магазин Эйзо Дои. Когда они входили, оттуда вышел высокий, загорелый хаоле. Он увидел рыбу, которую они несли, и начал смеяться. Он сказал что-то по-английски. Кензо кивнул и ответил на том же языке. Они некоторое время ходили взад и вперед. Затем белый человек ушел, улыбнувшись и помахав рукой. “Что все это значило?” Спросил Джиро.


“Он сказал, что расплачивается с Дои за то, что тот поставил парус на его доску для серфинга, из всех сумасшедших вещей”, - ответил Кензо.


“Это странно”, - согласился Джиро. “Но он мог бы выйти намного дальше с парусом, чем без него. Если бы у него не было лодки, я полагаю, это было бы следующей лучшей вещью ”.


Кензо кивнул. “Это то, что он сказал”.


Джиро поговорил об этом с мастером на все руки после того, как они отдали ему рыбу. “Да, я думал, что хаоле - это бака яро”, - сказал Эйзо Дои. “Кто, кроме первоклассного придурка, мог придумать что-то настолько странное? Но он говорит, что это работает довольно хорошо, и он угостил меня вкусной макрелью. В наши дни ты не жалуешься на любую еду, которую получаешь”.


“Hai. Хонто, - сказал Джиро, а затем: “Ты получаешь так много рыбы от стольких людей, что мог бы заняться торговлей сам”.


“Это противоречит правилам оккупации”, - сказал Дои. На мгновение Дзиро подумал, что это означает, что он этого не делал. Затем рыбак понял, что Дои ничего подобного не говорил. Если он торговал на стороне, то молчать об этом было хорошей идеей.


После того, как они покинули "мастер на все руки", Дзиро и его сыновья разошлись в разные стороны. Они направились обратно к палатке, в то время как он пошел по Нууану-авеню к консульству. Хироши и Кензо не хотели иметь с этим ничего общего. Дзиро не пытался убедить их присоединиться к нему, даже если это могло бы выглядеть хорошо для оккупационных властей. Он знал, что ничего бы не добился.


К этому времени часовые за пределами комплекса узнали его. Они подталкивали друг друга локтями, когда он шел по улице. “Эй, это рыбак”, - сказал один из них. “Что у тебя сегодня, рыбак-сама?” Он и его приятели рассмеялись. Дзиро тоже улыбнулся. Слова лорда Рыбака звучали нелепо. Однако, поскольку Оаху в эти дни так голоден, причудливое название было менее абсурдным, чем могло бы быть.


“Посмотрите сами”. Джиро поднял рыбину хорошего размера с длинным высоким спинным плавником и телом, сине-зеленым сверху и золотистым снизу. Солдаты восклицали - такое вряд ли когда-либо заходило в японские воды. “Здесь это называют махимахи”, - сказал Дзиро. “Это очень вкусная еда, не хуже любого тунца”.


“Если это так же вкусно, как выглядит, то это будет замечательно”, - сказал часовой, который назвал его лордом Рыбаком. “Но по виду не скажешь. Фугу ’ самая уродливая рыба в мире, достаточно близко к этому, но это лучшая еда - во всяком случае, если ты переживешь это ”.


Джиро кивнул. “Это правда”. Фугу была рыбой фугу, которая раздувалась в огромный колючий шар, чтобы другие рыбы не могли ее съесть. Его мякоть была необыкновенно вкусной - и смертельно опасной, поскольку фугу также выделял парализующий яд. Опытные повара знали, как вырезать опасные внутренности и оставить только более безопасное мясо. Десятки японских рыбаков каждый год убивали себя, пытаясь доказать, что они знают, как делать то же самое.


“Что ж, я уверен, консул будет рад вас видеть. Проходите, ” сказал часовой.


“Спасибо”, - сказал Джиро, что он и сделал.


Секретари и служащие восклицали при виде махимахи. Дзиро задавался вопросом, сколько рыбы Нагао Кита разделила с ними. Это было то, о чем он не мог спросить. Это было делом консула, а не его. Ему тоже не удалось повидать Киту. “Прошу прощения, Такахаши-сан”, - сказал ему клерк. “Прямо сейчас он консультируется с армейскими офицерами”.


“Он выходил раньше”, - сказал Джиро.


“Боюсь, не в этот раз. Они... очень серьезны, эти армейцы”, - сказал клерк. У Дзиро возникло ощущение, что ему вообще нет дела до японских офицеров. Парень продолжил: “Однако Моримура-сан возьмет на себя заботу о рыбе”.


“А”. Джиро просветлел. “Этого будет достаточно”.


Ему нравился канцлер в консульстве. Тадаси Моримура был молод для того, чтобы занимать такой ответственный пост - ему не могло быть больше тридцати. У него было вытянутое лицо, красивое по-лошадиному, и он потерял первый сустав указательного пальца левой руки в каком-то несчастном случае. “Большое вам спасибо, Такахаши-сан”, сказал он. “Это очень продуманный подарок для достопочтенного консула. Я знаю, что он будет рад получить это ”. Он также ничего не сказал о том, поделится ли Кита.


“Я рад, что могу помочь. Я знаю, что времена тяжелые”, - сказал Джиро.


“Они поправятся”. Моримура поднялся из-за своего стола. Он был чуть выше среднего роста, что делало его на несколько дюймов выше Дзиро, и носил строгий костюм в западном стиле. “Я собираюсь поставить...махимахи, ты сказал? — пока в холодильнике, чтобы сохранить свежесть для Кита-сан. Пожалуйста, не уходи - я хотел бы немного поговорить.”


“Конечно”, - сказал Джиро. “Для меня большая честь поговорить с таким важным человеком”.


“Вы слишком много мне доверяете”, - сказал Моримура с подобающей скромностью. “Пожалуйста, подождите. Я сейчас вернусь”. Он почти сдержал свое слово. Может быть, ему нужно освободить место в холодильнике, подумал Джиро, усаживаясь перед столом. Это крупная рыба. Когда Моримура вернулся, он предложил Дзиро сигарету из золотого портсигара.


“Спасибо, Моримура-сан”. Дзиро поклонился на своем месте. Он не пробовал табак уже пару недель. Он смаковал первую затяжку. “Это очень хорошо”.


“Рад, что тебе нравится. Это меньшее, что я могу сделать”. Молодой человек тоже закурил сигарету. Выпустив длинную струйку дыма, он спросил: “Где ты поймал такую интересную рыбу?”


“Это было к юго-западу отсюда, сэр”, - ответил Джиро. “Мы плыли около половины дня - нас нес приятный сильный бриз”.


“Сколько других сампанов вы видели, пока были на рыболовных угодьях?”


“Все рассказали? Дай мне подумать”. Джиро затянулся сигаретой, куря так медленно, как только мог, чтобы растянуть удовольствие. Это помогло ему сосредоточиться. “Их было… пять или шесть. Это были лишь те, которые я мог видеть, вы понимаете. Наверняка их будет еще много ”.


“Да, я понимаю”, - сказал представитель консульства. “Все это были парусные лодки? Вы видели какие-нибудь, у которых были моторы?”


“Нет, сэр. Ни одной с мотором”. Дзиро не нужно было думать об этом. “Где бы лодка с мотором взяла топливо?”


“Ну, никогда нельзя сказать наверняка”, - ответил Моримура - и что это должно было означать? “Но я очень благодарен вам за то, что рассказали мне о том, что вы видели ... и за махимахи тоже, конечно. Кита-сан также будет очень благодарен за рыбу. Я обязательно скажу ему, что это ты ее принес ”.


Он позволил Джиро докурить сигарету, затем выпроводил его за дверь. Джиро почесал затылок. Если только он не был сумасшедшим, Моримура больше заботился о сампанах, которые он видел, чем о прекрасной рыбе. Дзиро задавался вопросом, что именно делал канцлер консульства, чтобы заработать свое жалованье.


ПАРК КАПИОЛАНИ был большим местом. До того, как японцы превратили его в лагерь для военнопленных, здесь было много деревьев - в основном сосен. Многие из них уже спустились вниз, чтобы дать американцам дров. Теперь, когда двое заключенных стучали топорами, еще одна сосна закачалась, как будто от сильного ветра.


Флетч Армитидж стоял в довольно многочисленной толпе, наблюдая за лесорубами-любителями. Это придавало ему что-то немного необычное. Два отделения японских солдат также наблюдали за лесорубами - и другими заключенными. Они были там, чтобы убедиться, что топоры не исчезли в лагере после того, как работа была выполнена. Никто из американцев не приближался к ним. Когда повалились другие деревья, все увидели, что у них короткие запалы.


“Тени больше нет”, - печально сказал заключенный рядом с Флетчем. Флетч кивнул, но его сердце было не к этому. Он любил тень так же сильно, как и любой другой парень, но на Гавайях это было необязательно, как в месте, где солнце могло свалить тебя насмерть. Он был таким же бледным, как и все в лагере, но даже он мог видеть, что дрова значат больше. Он задавался вопросом, что будут делать военнопленные, когда внутри периметра из колючей проволоки больше не останется деревьев.


Треск, похожий на отдаленную пулеметную очередь, вернул его внимание к сосне. “Тимберррр!” - завопил один из дровосеков - крик, которому он, несомненно, научился в кино, а не в великих северных лесах. Дерево рухнуло вниз и рухнуло в траву. Флетч хотел бы, чтобы это свалилось на японцев, но не тут-то было. Они были слишком хитры, чтобы позволить разбить себя.


Сержант, командовавший охраной, собрал топоры. Только после того, как у него были оба топора, он крикнул что-то по-японски своим людям. Они выбрали добровольцев - вот к чему это привело - и раздали пилы. Отобранные ими военнопленные принялись за работу по превращению упавшей сосны, которая должна была быть шестидесяти или семидесяти футов высотой, в куски дерева, удобные для приготовления пищи и кипячения воды. Охранники наблюдали за этими заключенными не менее пристально, чем за дровосеками. По их мнению, пилы тоже были оружием.


Наблюдать, как упавшее дерево превращается в дрова, было менее интересно, чем наблюдать за его падением в первую очередь. Вместе с большей частью толпы Флетч отошел. Если бы он ошивался поблизости, всегда был шанс, что японцы нашли бы работу и для него. Женевская конвенция гласила, что заключенные офицеры действительно должны добровольно идти на работу, но японцы ее не подписали и соблюдали только тогда, когда хотели. Они кормили его недостаточно хорошо, чтобы заставить его чувствовать, что он делает что-то большее, чем должен.


“Как дела, лейтенант?” Это был Арни, эрзац-артиллерист, который сдался вместе с Флетчем.


“Что может быть лучше? Это "beachfront by Waikiki”, верно?" Сказал Флетч. “Я просто жду, когда официантка принесет мне еще джин с тоником”.


Арни ухмыльнулся. Он был худее, чем помнил Флетч. Конечно, Флетч, вероятно, тоже был худее, чем он помнил. Ему просто нечасто удавалось увидеть себя. Арни сказал: “У тебя хороший взгляд на вещи”.


“Моя задница”, - сказал ему Флетч. “Если бы у меня был хороший взгляд на вещи, я бы пошел за бугор с Клэнси и Дейвом”.


“Интересно, что, черт возьми, с ними случилось”, - сказал Арни.


“Что бы это ни было, может ли это быть хуже, чем оставаться здесь, в "Ройял Гавайян"?” Спросил Флетч. Арни снова улыбнулся ему. Учитывая, как обстояли дела в лагере, это был неплохой подвиг.


Но пару дней спустя никто не смеялся. Охранники начали кричать, требуя опознания в середине утра. Это было необычно. К этому времени Флетч научился относиться ко всему необычному с подозрением. Японцы не нарушали рутину, чтобы раздавать леденцы.


Он надеялся, что был побег. Во всяком случае, большая часть его надеялась на это. Люди, которые покидали периметр по рабочим вопросам, рассказывали о “расстрельных отрядах”: группах по десять человек, где, если один человек убегал, все остальные получали по шее. Это был жестоко эффективный способ убедить заключенных не пытаться совершить побег - и остановить тех, кто действительно хотел попытаться. Однако в лагере не было расстрельных команд. Если бы кто-то прорыл туннель и улизнул, у него было бы больше власти.


Надежды Флетча рухнули, когда охранники не сосчитали и не пересчитали людей, выстроенных аккуратными рядами. Они бы сделали это, если бы думали, что пропали люди, не так ли? Комендант вскарабкался на стол перед военнопленными. Как только он взобрался туда, все заключенные поклонились. Если бы они этого не сделали, им пришлось бы чертовски дорого заплатить. Местный японец в двубортном костюме, который не шел к его коренастому телосложению, гораздо менее атлетично взобрался на стол к офицеру.


Японский комендант кричал на своем родном языке. У него был один из тех голосов, которые могли заполнить столько места, сколько было необходимо. Целый полк мог бы услышать его приказы на поле боя. Переводчик старался вдвое усерднее и говорил вполовину громче: “Мы захватили четырех американских солдат. Они не сдались в надлежащее время. Это делает их никем иным, как бандитами. Мы относимся к бандитам так, как они того заслуживают. Пусть это станет уроком для всех вас ”.


Охранники ввели четверых американцев. Бедняги, подумал Флетч. Они были раздеты до пояса. На их лицах и торсах виднелись порезы и ушибы. Японцы, должно быть, поработали с ними после того, как их поймали. Один из них шатался, как пьяный от пунша палука. Сколько раз они ударили его по голове? Если бы он не знал всего, что происходило вокруг него, возможно, ему повезло больше, чем его приятелям.


Никто из них не был Дэйвом или Клэнси. Флетч был рад этому. А потом, в скором времени, он больше ничему не радовался. Для него повешение за большие пальцы всегда было шуткой, чем-то, что люди говорили, но никто никогда бы не сделал.


Японцы не шутили. Они привязали веревки к горизонтальному куску дерева, который должен был находиться на высоте двенадцати футов от земли, и к большим пальцам американцев. Они также были чрезвычайно точны в этом, следя за тем, чтобы их пленникам приходилось вставать на цыпочки, чтобы их большие пальцы не принимали на себя весь их вес. Как только они связали их, они заткнули им рот кляпом. А потом они ушли.


Еще один окрик коменданта лагеря. “Свободны!” - сказал переводчик.


Японские солдаты стояли на страже вокруг четырех американцев. Они следили за тем, чтобы никто из обычных военнопленных не приближался. Люди, которых они захватили, просто висели там, без еды, без воды, без надежды. Флетчу не понадобилось много времени, чтобы понять, что японцы намеревались позволить им умереть там. Время от времени один из них свисал с пальцев ног, когда усталость одолевала его, только для того, чтобы снова подняться из-за боли в руках. Тряпки, завязанные у них на ртах, не заглушали всех звуков, которые они издавали.


Прошло шесть дней, прежде чем они повисли безвольно и неподвижно. Охранники зарубили их штыками. Они рухнули на землю. Однако даже после этого один из них попытался свернуться калачиком. Японцы уставились на него, бормоча что-то на своем языке. Один из них побежал за офицером.


Когда офицер вернулся с ним, он взглянул на слабо шевелящегося американца, затем отдал команду на своем родном языке. “Hai! ” - хором воскликнули охранники. Трое из них подняли винтовки и нацелили их на человека, которого они сделали примером для подражания. Арисаки тоже залаяли хором. После этого американец больше не двигался.


Охранники жестами приказали нескольким военнопленным оттащить мертвые тела к месту захоронения. Один из них уже был, для мужчин, которые заболели и не могли найти в себе сил поправиться от того, чем их кормили японцы, - и для мужчин, которых японцы убили тем или иным способом.


Флетч был третьим человеком, на которого указал охранник. Он не пытался протестовать против того, что японцы не могли заставить его работать. Если бы он это сделал, он полагал, что еще двое военнопленных дотащили бы его до места захоронения. Труп, за лодыжку которого он держался, весил немного; из него ушла вся вода.


“Ты чертовски жалкий сукин сын”, - сказал он.


“О, да?” Капрал, у которого была вторая нога, покачал головой. “Похоже, ему повезло. Для него все кончено. Как долго это продлится для нас?” У Флетча не было ответа. Голова мертвеца стукнулась о землю. Когда-нибудь это буду я? Флетч задумался. На это у него тоже не было ответа.


“КУДА ТЫ идешь?” Спросил Хироши Такахаси.


“Подальше отсюда. В любом месте, вообще подальше отсюда”, - ответил Кензо. Они оба говорили по-английски, чтобы их отец не понял, о чем они говорят. “Я не могу больше торчать в этой жалкой палатке”. Он не вышел прямо и не выругался; его отец знал, что такое ругательства, все в порядке.


“Тебе лучше вернуться до того, как мы снова выйдем на улицу, это все, что я должен тебе сказать”, - предупредил Хироши.


“Да, да”. Кензо выскользнул из палатки, прежде чем его брат смог придраться к нему еще больше. То, как его отец продолжал возить рыбу в японское консульство, и то, как он продолжал возвращаться с таким видом, словно только что пил чай с Хирохито… Некоторое почтение к императору, которому Кензо научился в детстве, все еще сохранялось, но знание того, что Хирохито правил страной, находящейся в состоянии войны с США, имело больший вес. Что бы ни думал его старик, Кензо по-прежнему был полон решимости оставаться американцем.


Однако ему пришлось поклониться, когда японский патруль промаршировал по улице навстречу ему. Он тоже научился правильно это делать, когда был маленьким мальчиком. Сержант, возглавлявший патруль, узнал в нем соотечественника и поклонился в ответ, чего он не сделал бы для хаоле. Это разозлило Кензо, а не возгордило, но он не показал, о чем думал.


Он снова несколько раз поклонился, пока шел по Гонолулу. Его маршрут показался бы случайным тому, кто плохо знал город - и кто не знал, что произошло в нем с тех пор, как восходящее солнце поднялось над дворцом Иолани. Поскольку почти вся еда должна была поступать на общественные кухни, рынки, которые возникали то тут, то там, были в высшей степени неофициальными. Иногда японцы закрывали тот или иной. Чаще всего люди, которые ими управляли, считали, что смазанные маслом ладони были частью затрат на ведение бизнеса.


Рыба здесь (уверен, черт возьми, он видел, как Эйзо Дои продавал кое-что из того, что у него есть), таро там, рис где-то еще, еще одно место для свежих овощей… Да, нужно было хорошо ориентироваться. Ты тоже должен был знать, что к чему, когда покупал, иначе потерял бы рубашку. Так обстояли дела в те дни, когда у людей была еда, которую они могли продать, в руках был кнут.


Но Кензо не собирался покупать. Поездка на Осима Мару накормила его. Это также дало ему пищу для переговоров. Если бы он хотел кокосовый орех, он мог бы обменять его на летучую рыбу. Ему не нужно было выкладывать пачку зеленых, толстую, как его кулак. Вы все еще могли купить почти все, если бы у вас было достаточно денег, но их хватало с каждым днем становилось все больше. Люди отчаянно торговались. Кензо слышал проклятия на полудюжине языков.


Всякий раз, когда он видел светловолосую девушку примерно своего возраста, он напрягался. Это было ...? Всякий раз, когда он подходил достаточно близко, чтобы сказать, он добавлял несколько собственных проклятий в наэлектризованный воздух, потому что снова и снова это было не так. Он начал задаваться вопросом, не тратит ли он впустую свое время. Это только заставило его пожать плечами. Как он мог тратить их впустую, если делал то, что хотел делать?


А потом, когда он был почти уверен, что не столкнется с Элси Сандберг, он столкнулся. Она несла матерчатый мешок, который выглядел тяжелым, но по нему не было видно, что в нем находится. Умно, подумал Кензо - намного умнее, чем выносить еду на улицу. Чем голоднее становились люди, тем больше вероятность, что они что-нибудь украдут.


Он помахал рукой. На мгновение Элси показалось, что это было адресовано не ей. В следующий момент она выглядела встревоженной тем, что поймала взгляд азиата. Затем она узнала его. Он почти рассмеялся, увидев выражение облегчения, промелькнувшее на ее лице, прежде чем она улыбнулась и помахала в ответ. Он направился к ней мимо продавцов с суровыми лицами и возбужденных покупателей.


“Привет”, - сказал он. “Как дела? Как дела?”


“И тебе привет”, - ответила Элси. “Не ... так уж плохо. Я хочу еще раз поблагодарить тебя за рыбу, которую ты мне подарила. Это действительно очень помогло всей моей семье ”.


“Нет хуху”. Кензо тогда действительно рассмеялся. Почему нет? Японец, бросающий гавайское словечко хаоле девушке… Если это не было смешно, то что было? “Надеюсь, люди не доставляют тебе хлопот”. Надеюсь, японцы не обращаются с вами так, как белые обращались с местными японцами до войны. Он задавался вопросом, почему он на это надеялся. Разве turnabout не был честной игрой? Но Элси никогда не относилась к нему как к японцу - во всяком случае, до тех пор, пока все не стало странно после начала стрельбы, да и то ненадолго.


Теперь она пожала плечами. “Знамение времени”, - сказала она, что точно повторяло то, о чем он думал.


“У тебя возникли проблемы с доставкой тунца домой?” спросил он.


Элси снова пожала плечами. “Немного. Но мне повезло. Оба раза поблизости были копы, так что все обошлось без особого беспорядка. Если бы эти такие-то и такие-то были чуть настойчивее, я бы пнул их прямо туда, где больнее всего. Я был готов к этому. ” Она изо всех сил старалась выглядеть жесткой.


Еще в старших классах Кензо и представить себе не могла, что ее лучшие качества могут быть настолько хороши. Но с тех пор у всех было несколько болезненных уроков. “Вот как это делается”, - сказал он. “Э-э-э... ты хочешь, чтобы компания забрала твои вещи домой сегодня?”


Она колебалась, почти так же, как тогда, когда он помахал ей рукой на импровизированном рынке. Затем, как и в тот раз, она снова улыбнулась, улыбнулась и кивнула. “Конечно, Кен. Спасибо.”


“Ладно”. Теперь он сделал паузу. “Твои родители устроят истерику, когда ты подойдешь к входной двери с японцем?”


Она покраснела. Он зачарованно наблюдал, как краска разливается от ее декольте до корней волос. Но, опять же, ей не понадобилось больше секунды, чтобы собраться с мыслями. “Не тогда, когда это кто-то, с кем я ходила в школу”, - твердо сказала она. Она посмотрела на него. “Это достаточно хорошо для тебя?”


“Да”. На этот раз Кензо ответил сразу. Она бы разозлилась на него, если бы он этого не сделал, и у нее было бы на это право. “Ты готов идти или тебе нужно еще чего-нибудь?”


“Я готова”. Словно в доказательство этого, Элси подняла сумку. “Давай”.


Кензо суетился почти до потери дыхания, надеясь столкнуться с ней. Теперь, когда ему это удалось, он с трудом находил, что сказать. Гонолулу не был большим городом; каждый шаг приближал его к прощанию, и это было единственное, о чем он не хотел ей говорить.


Элси сделала все возможное, чтобы помочь, спросив: “Как поживают твои брат и отец?”


“С Хэнком все в порядке”. Кензо использовал имя, под которым Хироси был известен хаолесам. “Мой папа...” Он не знал, как продолжить. Наконец, он сказал: “Папа родился в старой англии, и он… он счастливее от того, как обстоят дела сейчас, чем мы”.


“О”. Она немного помолчала. “Это, должно быть, делает вещи… интересными для разговора”. Как и он, она искала безопасные способы говорить изначально небезопасные вещи.


“Захватывающе. Да.” Он засмеялся, не то чтобы это было смешно. “Все становится настолько захватывающим, что большую часть времени мы не говорим ни о чем, кроме рыбалки. Вы же не хотите ударить кого-нибудь кирпичом по голове из-за рыбалки ”.


“Думаю, что нет”. Элси сделала еще несколько шагов. Он понял, что она должна была чувствовать себя рядом с ним так же настороженно, как и он рядом с ней. “Тебе повезло, что ты можешь пойти туда, особенно когда так много голодных людей”.


“Немного удачи”, - сказал он с горечью. “Если бы мне действительно повезло, я бы сейчас учился в колледже. Тогда я мог бы работать над дипломом, а не на леске, полной крючков. Конечно, после этого я, вероятно, все равно отправился бы на рыбалку со своим стариком, потому что кто возьмет на работу японца с дипломом?”


“Неужели все было так плохо?” Элси была белой. Ей не нужно было беспокоиться об этом. Ей даже не нужно было знать о существовании проблемы.


“Это было нехорошо - это уж точно”, - ответил Кензо. “Японцев с хорошим образованием гораздо больше, чем мест, где они могли бы работать. Вы отправляете кого-то с университетским дипломом в обувной магазин, бакалейную лавку или на сампан, и он начинает задаваться вопросом, какого черта он беспокоился. Ты позволишь ему наблюдать, как кто-то с зелеными глазами и веснушками получает офисную работу, для которой он более квалифицирован, и он не будет по-настоящему счастлив от этого ”.


Тихо Элси сказала: “Удивительно, что ты не радуешься тому, как обстоят дела сейчас”.


“Я американец”, - сказал Кензо, пожимая плечами. “Это то, что все говорили мне, даже до того, как я начал ходить в школу. Люди говорили мне это, и я в это верил. Черт возьми, я все еще верю в это. Бьюсь об заклад, я верю в это больше, чем Большая пятерка ”. Люди, которые управляли "Большой пятеркой" - фирмами "Александер" и "Болдуин", "Американские факторы", "К. Брюер и компания", "Касл энд Кук" и "Тео. Х. Дэвис Компани", - в значительной степени управляли Гавайями, по крайней мере, управляли до войны. Они управляли банками, они управляли плантациями, они нанимали и увольняли людей. И чем выше в их рядах ты смотришь, тем белее они становились.


Еще одним доказательством того, кто заправлял здесь последние пятьдесят лет, был район, по которому они шли, приближаясь к дому Элси. Эти большие дома - в основном из белой вагонки с гонтовыми крышами - на еще больших участках были совсем не похожи на переполненные лачуги и многоквартирные дома к западу от Нууану-авеню, той части города, где вырос Кензо. Они не кричали о деньгах; они не были такими грубыми или вульгарными. Но они признавали, что деньги были, даже те, которые были разбиты или повреждены в ходе боевых действий. И люди, которые жили в них, были белыми.


Кто-то аккуратно подстриг лужайку перед домом Сандбергов. Кензо задумался, отец Элси работает газонокосилкой каждое воскресное утро или у них есть садовник. До войны он поставил бы на садовника. Сейчас? Он признался себе, что не был уверен.


Входная дверь открылась прежде, чем они с Элси добрались до нее. Миссис Сандберг была очень похожа на Элси. Как и ее дочь, она на мгновение встревожилась - что здесь делает этот японец? Затем, даже без того, чтобы Элси сказала ей, она поняла, кем из японцев он, скорее всего, был, и ее лицо прояснилось. “Мистер Такахаши, не так ли?” - вежливо спросила она.


“Совершенно верно, миссис Сандберг”. Кензо тоже был вежлив.


“Спасибо за рыбу, которой вы нас угостили. Это было очень великодушно с вашей стороны”, - сказала она. Он кивнул; он ожидал чего-то подобного. Но она продолжила так, как он не ожидал: “Приятно видеть тебя здесь. Теперь мы тоже можем тебе кое-что подарить”.


“А?” - сказал он, что было не самой блестящей фразой, которая могла слететь с его губ, но она застала его врасплох.


Она улыбнулась слегка высокомерной улыбкой - очень хаольской улыбкой. Элси, которая еще не освоила этот трюк, вместо этого хихикнула, а затем сказала: “Заходи, Кен”.


Улыбка миссис Сандберг немного померкла, но только чуть-чуть, и она быстро вернула ее на место. “Да, угощайте”, - сказала она. “У нас есть лимонад, если хотите. Элси, ты достань это для него, а я выйду на задний двор и окажу честь ”.


Внутри дом был в чистом виде из Новой Англии: мягкая мебель с мягкой обивкой, много обработанного дерева, окрашенного в цвет, близкий к темно-вишневому, и больше картин на стенах и безделушек на столах и полках, чем вы могли бы себе представить. “Спасибо”, - сказал Кензо, когда Элси принесла ему немного лимонада. Это не удивило его. У многих людей были лимонные деревья, с лимонами ничего нельзя было поделать, кроме как выжимать их, а на Гавайях все еще было много сахара - если не больше. Она тоже взяла стакан для себя. Он сделал глоток. Это было хорошо.


Миссис Сандберг вернулась в дом с полудюжиной груш из крокодиловой кожи, у одних грубая кожица была темно-зеленой, у других - почти черной. “Вот, пожалуйста”, - гордо сказала она.


“Большое вам спасибо!” Кензо говорил серьезно. Аллигаторовые груши - некоторые люди называли их авокадо - было гораздо труднее достать, чем лимоны. Он не мог вспомнить, когда в последний раз у него что-то было.


“Не за что”, - сказала она. “Те, что потемнее, уже созрели; остальные будут через несколько дней. Потрогайте их. Когда они станут мягкими, их можно будет есть”.


“Хорошо. Это здорово. Еще раз спасибо”. Кензо был рад, что она дала ему номер, которым он мог бы поделиться поровну со своим братом и отцом. Она сделала это нарочно? Вероятно; она бы не пропустила такой трюк. Он рассказал Элси, каковы были его условия жизни, и что его мать не добилась этого. Если бы Элси упомянула об этом хотя бы раз, миссис Сандберг была не из тех, кто забывает.


Он думал, что она будет нависать над ним и своей дочерью, но она этого не сделала. Она ушла куда-то в заднюю часть дома. Каким-то образом это заставило его вести себя лучше, чем если бы она нависала. Они с Элси говорили о людях из средней школы, пока пили свой лимонад.


Когда он закончил свой, он сказал: “Я лучше пойду”.


Элси не сказала "нет". Она сказала: “Спасибо, что проводил меня домой. Это было мило с твоей стороны”, что было почти так же хорошо.


“Все в порядке. Было приятно тебя видеть”. Это была примерно десятая часть того, что имел в виду Кензо. Собравшись с духом, он попробовал снова: “Может быть, мы могли бы, э-э, увидеться еще как-нибудь в этот раз?”


Он уже видел, что она не так хороша, как ее мать, в маскировке своих мыслей. Ему не нужно было быть частным детективом или кем-то в этом роде, чтобы прочитать, о чем она думает. Она знала его долгое время, но он был японцем. Он был японцем, но она знала его долгое время - не совсем таким, как тот, другой. Быть японцем теперь означало нечто иное, чем до 7 декабря. Что бы это ни значило, он не был коллаборационистом, или не больше, чем нужно было быть, чтобы выжить, когда место, где ты жил, было оккупировано. И вот…


“Да, мы можем это сделать”, - сказала она.


“Отлично!” Он ухмыльнулся, как дурак. “Пока”. Ему казалось, что его ноги вообще не касаются земли, когда он спускался по дорожке и выходил на улицу.


ПОЕЗД, пыхтя, остановился. “Пенсакола!” - крикнул кондуктор. “Все в Пенсаколу!”


Джо Крозетти вскочил со своего места. Он схватил свою спортивную сумку с верхней полки и перекинул ее через плечо. Все его мирские блага в холщовом мешке - он чувствовал гордость, а не нищету. И он был так взволнован, что едва мог стоять на месте. “Военно-морская авиабаза Пенсакола!” - сказал он. “Крылья! Наконец-то крылья!”


Орсон Шарп тоже закинул на плечо свой рюкзак. “Не снимай рубашку, Джо”, - мягко сказал он. “Они не собираются разрешать нам летать сегодня днем”.


“Да, но скоро”, - сказал Джо. “Мы сможем прилететь сюда. Мы собираемся прилететь сюда. Это не похоже на Чапел-Хилл, где мы не смогли ”.


“Ладно”, - сказал его сосед по комнате. У Джо было ощущение, что он скрывает смех, и он подумал, не должен ли он сам разозлиться. Но затем, когда толпа кадетов хлынула к двери, он совсем забыл об этом.


Последний раз, когда он сходил с поезда, это было в середине зимы в Северной Каролине. Весна во Флориде ему нравилась намного больше. Он мельком увидел Мексиканский залив. Даже этот мимолетный взгляд сказал ему, что он знал об океане не так много, как думал. Тихий океан у Сан-Франциско мог быть зеленым. Он мог быть серым. Он мог быть даже зеленовато-голубым или серовато-голубым. Он никогда такого не видел, никогда не представлял себе, синий цвет между бирюзой и сапфиром, синий, который был действительно синим. Цвет вызывал желание искупаться в нем. Люди тоже ходили купаться недалеко от Сан-Франциско, но выходили из воды, стуча зубами, когда делали это.


Сидевший рядом с ним Орсон Шарп сказал: “Я никогда раньше не видел океана”.


Это заставило Джо моргнуть. Для него это была вариация на тему. Для парня из Юты это была совершенно новая песня. “Ты хотел стать летчиком военно-морского флота еще до того, как узнал, что такое вся эта мокрая штука?” - Спросил Джо.


Шарп не разозлился и не смутился. “Я решил, что выясню то, что мне нужно знать”. Его было трудно вывести из себя.


“Автобусы! Автобусы на авиабазу сюда!” - крикнул кто-то. Кадеты начали направляться в эту сторону. Находясь в центре толпы, Джо даже не увидел, в какую сторону указывает крикун. Он просто пошел дальше, еще одна овца в стаде. Если бы все остальные ошибались, он тоже был бы неправ, но у него было бы много компании. Они не смогли бы слишком сильно на него воздействовать, если бы он не облажался в своем одиночестве.


Автобусы стояли там, где им и полагалось быть. Плакат перед первым из них гласил: "НА ВОЕННО-воздушную БАЗУ В ПЕНСАКОЛЕ". На этот раз стая сделала все правильно. Кадеты выстраивались в очередь, чтобы попасть на борт. Военно-морской флот выстраивался в очередь даже больше, чем в начальной школе.


Джо успел немного взглянуть на Пенсаколу, когда автобус катил на юго-запад к Военно-морской авиабазе. У многих улиц были испанские названия. Он помнил из курса американской истории, что Флорида когда-то принадлежала Испании, так же как Калифорния. Он удивленно покачал головой. Он никогда не ожидал, что это будет иметь для него значение - когда он доберется до Флориды? Но вот он здесь, клянусь Богом.


Здесь росли дубы, пальмы и магнолии. Воздух был мягким и влажным, хотя эта крайняя северо-западная часть Флориды не была местом, о котором зима забыла совсем, как, скажем, о Майами. Каркасные и кирпичные здания, некоторые с большими коваными балконами на верхних этажах, выстроились вдоль улиц.


“Немного напоминает мне Новый Орлеан”, - сказал кто-то позади Джо. Это сравнение значило бы для него больше, если бы он когда-нибудь был в Новом Орлеане.


Белые и негры ходили по тротуарам, заходили в магазины и дома и выходили из них. Казалось, их было не так уж и много. Как это было в Северной Каролине, этого было достаточно, чтобы сказать Джо, что он был далеко от дома. Цветных людей в Сан-Франциско было немного, и они были далеко друг от друга.


Из-за названия он полагал, что Военно-морская авиабаза будет находиться прямо рядом с городом. Но это было не так; она находилась в полудюжине миль отсюда. По дороге туда автобус Джо проехал мимо массивного форта из кирпича и гранита. “Это форт Барранкас”, - сказал водитель, изображая гида. “Конфедераты удерживали его некоторое время во время войны между штатами, но федералы выгнали их”.


Джо слышал, как люди говорили о войне между штатами и в Северной Каролине. В Сан-Франциско это всегда была просто Гражданская война. Кадеты с Юга казались намного больше… отнеслись к этому серьезнее, чем жители других частей страны. Конечно, их сторона проиграла, что, несомненно, имело значение.


“Вон там, за ла-Маншем, на острове Санта-Роза, находится форт Пикенс”, - продолжал водитель. “Это могло бы привести к войне, если бы Форт Самтер этого не сделал. Конфедераты так и не захватили его, хотя напавший на него был тем же человеком, который построил его до войны. Они некоторое время держали там Джеронимо Апача, после того как поймали и его тоже.”


Высунувшись из-за Орсона Шарпа, Джо мельком увидел форт Пикенс. У него было пять сторон, с бастионом на каждом углу. Даже сейчас он выглядел как крепкий орешек, который можно расколоть. Он представил, как стрельба проносится по песку острова Санта-Роза, и слегка поежился. Нет, пытаться захватить подобное место было бы совсем не весело.


А потом он совсем забыл о Гражданской войне, или Войне между штатами, или как там вы должны были это называть. Наряду с чайками и пеликанами, порхающими над Форт-Пикенсом, он заметил самолет, выкрашенный в ярко-желтый цвет: трейнер. Шум, наполнивший автобус, говорил о том, что он был не единственным, кто это видел. Возбуждение охватило его. Вскоре он поднимался в воздух на одной из этих медленных, неуклюжих машин - вот только ему она казалась быстрой и изящной, как дикая кошка.


Сама военно-морская авиабаза Пенсакола представляла собой этюд на контрастах. Старые здания были старыми : кирпичная кладка выглядела так, как будто ее построили где-то незадолго до Гражданской войны. И новые были новыми : часть фанеры, которая пошла на ангары и административные здания, еще не была покрашена и не начала выветриваться. А за зданиями вырос лес палаток.


Водитель, возможно, читал мысли Джо. “Боюсь, джентльмены, вам придется какое-то время оставаться в них”, - сказал он. “Мы строим настоящее жилье так быстро, как только можем, но многое еще впереди, и нам пришлось немного поторопиться, вы знаете”.


Это вызвало смех во всем автобусе. Пару лет назад никто не хотел слышать о национальной обороне, а тем более говорить об этом. Теперь никто не хотел обращать внимания ни на что другое. Но наверстать упущенное было не легче и не более возможно, чем когда-либо.


Заскрипев тормозами, автобус остановился. Кадеты снова взвалили на плечи свои вещмешки. Когда они спускались, лейтенант-коммандер вышел из ближайшего старого кирпичного здания и поприветствовал их словами: “Добро пожаловать на военно-воздушную базу в Пенсаколе, джентльмены. Здесь у вас не будет матерей. Мы предполагаем, что вы достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе, пока не докажете нам обратное - в этот момент мы можем вышвырнуть вас вон. Теперь, если вы встанете в очередь на обработку ... ”


Обработка здесь была для курсантов примерно такой же, как для коровы, проходящей через мясокомбинат Swift в Чикаго. Джо не закончил тем, что на его заднице был штамп "Выбор Министерства сельского ХОЗЯЙСТВА США", но это было почти все, чего он избежал. Заполненные им документы делали то, что он делал в Чапел-Хилл, похожим на занятия в детском саду. “Мы должны сбросить эту дрянь на японцев”, - проворчал он Орсону Шарпу. “Это разнесло бы их вдребезги, как десятитонную бомбу”.


“С этим ничего не поделаешь”. Шарп спокойно относился ко всему, даже к бюрократической ерунде. Джо не знал, восхищаться ему или хотеть врезать.


Они делили палатку на двоих, намного просторнее, чем их комната в общежитии на четверых. Джо посмотрел на распечатанный на мимеографе раздаточный материал, который дал ему скучающий старшина. Он закатил глаза к небесам и издал театральный стон.


“Ради всего святого, что это?” Спросил Шарп. Любой другой кадет в группе сказал бы что-нибудь более едкое, чем ради всего святого.


“Послушай это”. Джо прочитал из раздаточного материала: “Летная подготовка и академическая подготовка будут продолжаться в соотношении три части к двум. Академические предметы, которые будут охвачены, будут включать следующее: навигация, артиллерийское дело, идеологическая обработка, распознавание, связь и авиационные двигатели.’ Мы застряли на дополнительных занятиях, чтобы не плакать вслух ”. Сам он был бы более резким с кем угодно, но только не со своим соседом по комнате. Он отказался признать, что Орсон Шарп оказал на него хорошее влияние.


“Ну? Нам нужно знать все эти вещи”. Шарп был настолько рассудителен, что мог свести с ума кого угодно.


“Я думал, мы покончили с тетрадями, столами и тестами. Господь свидетель, я надеялся, что это так”. Джо отказался приободриться, хотя он уже многое знал о двигателях.


“Я тоже не в восторге, но мы не можем сейчас сдаться. Мы просто должны пройти через это ”. Шарп не ошибся. Джо не ударил его. Он не мог бы сказать почему, даже ради спасения своей жизни.


КОММАНДЕР МИНОРУ ГЕНДА работал в офисе в Гонолулу, где когда-то работал офицер ВМС США. Помещение было больше и обставлено лучше, чем у кого-либо ниже ранга флага в Японии, но здесь ничего необычного. В его работе тоже не было ничего необычного. Это оставило его слегка недовольным. Он был бы не прочь покинуть Оаху и отправиться воевать на Филиппины или в Голландскую Ост-Индию. Здесь было слишком тихо. Он хотел новых проблем, в которые можно было вонзить зубы.


Эта мысль пришла ему в голову не более чем за десять минут до того, как взволнованный радист вбежал в его кабинет и воскликнул: “Сэр, один из наших сторожевиков заметил два американских авианосца, направляющихся к этим островам!”


“Так, так”, - сказал Генда. Это было неожиданно. Он не ожидал, что янки попытаются напасть на Гавайи. “Расскажите мне больше деталей”.


“Сэр, больше никаких подробностей”, - ответил радист. “Сигнал сторожевика оборвался на середине сообщения”.


“А, значит, десу. Я понимаю”. Генда кивнул. Нет, он не смог бы получить больше подробностей от команды патрульного катера. Никто по эту сторону святилища Ясукуни для душ погибших на войне не стал бы. Теперь ему нужно было подумать о том, что делать, чтобы американцы заплатили за свою глупость. “Акаги и Сорю были уведомлены?”


“О, да, сэр”, - сказал радист. “Капитан Хасэгава говорит, что хочет позволить американским кораблям подойти ближе, прежде чем начать атаку на них. Американцам придется подойти ближе, если они собираются нанести удар по Оаху ”.


“Hai. Хонто”, сказал Генда. Вот почему патрульные лодки были там, примерно в тысяче километров к северу и востоку от острова. Никакие палубные бомбардировщики не могли долететь так далеко и вернуться к кораблям, которые их запустили. Генда посмотрел на часы. Было почти три. Он бы не удивился, если бы американцы намеревались наступать на Оаху всю ночь, как это сделали японские ударные силы в декабре. Размышляя вслух, он продолжил: “Однако мы застали их врасплох. Они не сыграют с нами ту же шутку. Мы будем готовы и будем ждать завтра утром”.


“Да, сэр”, - сказал радист. “Вам нужно, чтобы я что-нибудь передал кому-нибудь из наших носителей?”


“Только одно - удачной охоты”.


ВЗЛЕТНО-посадочная ПОЛОСА В Халейве, должно быть, была одной из самых красивых в мире. За травой, пальмами и пляжем простирались бескрайние бирюзовые просторы Тихого океана. Ни красота, ни идеальный климат никак не смягчили характер лейтенанта Сабуро Синдо. Когда он посмотрел на север, на Тихий океан, он увидел только возможность, которой у него не было. Американцы сунули голову в пасть тигру, когда он случайно оказался на берегу. Другие на борту "Акаги" и "Сорю" охотились на них в море. Что касается его…


Чувствуя себя тигром в клетке, он расхаживал взад-вперед по краю взлетно-посадочной полосы. Пилоты, вытянувшиеся по стойке смирно, провожали его глазами. Он свирепо посмотрел на них, затем намеренно остановился, чтобы им пришлось посмотреть на запад, на заходящее солнце, чтобы увидеть его.


“Я надеюсь, что нам не повезет”, - сказал он. “Я надеюсь, что люди на наших авианосцах найдут американцев и потопят их до того, как они смогут совершить свой ночной переход к Оаху. Но если пилоты авианосца потерпят неудачу, завтра рано утром мы увидим американские самолеты над головой. Вы понимаете?”


“Hai! ” - хором воскликнули летчики.


“Так было бы лучше для тебя”, - прорычал Синдо. “Потому что ты будешь на ногах и ждать их, когда они прибудут. Ты будешь ждать их, и ты заставишь их пожалеть, что они осмелились приблизиться к этому острову. Ты понимаешь это?”


“Hai! ” они снова запели хором.


Синдо нахмурился. “Тогда ладно. Я буду там, с тобой, и я буду наблюдать. Любой, кто позволит американцу сбежать - даже одному американцу, ты слышишь? — ответишь передо мной. Я для тебя опаснее любого вонючего пилота-янки, когда-либо родившегося. Ты понимаешь это?”


“Hai! ” - еще раз сказали пилоты.


“Хорошо. Тебе лучше”. Синдо повернулся спиной. “Свободен”. Он слышал бормотание мужчин, но больше не смотрел на них. Пусть они бормочут. Пока они беспокоились о нем, они не будут беспокоиться о враге. Это было то, что он имел в виду.


ДЖЕЙН АРМИТИДЖ СЛОМАЛА ноготь, пропалывая картофельную грядку. Она едва потрудилась выругаться. Это было не потому, что она не хотела показаться неподобающей леди. Ей было наплевать. В эти дни, однако, сломанный ноготь не был поводом для волнения. Она посмотрела вниз на свои руки. До начала войны единственной отметиной, которая у них была, была маленькая мозоль на среднем пальце правой руки: писательская мозоль. Теперь твердые желтые мозоли покрывали ее ладони. Ее пальцы были разбиты и покрыты шрамами. Ее ногти ... о них было невыносимо думать. Они были в ужасном состоянии еще до того, как она сломала последний . Она отрезала это коротко и достаточно прямолинейно - зачем ждать, чтобы вернуться в квартиру и достать маникюрные ножницы? Затем она вернулась к работе.


Довольно скоро она сможет прерваться на целый день. Солнце скатывалось к горному хребту Вайанаэ. Душ был бы - не совсем райским, не без горячей воды, но даже так желанным. Затем она могла пойти поужинать. Она была поражена тем, насколько важной стала еда в ее жизни теперь, когда ее не хватало. Одной мысли об ужине было достаточно, чтобы у нее заурчало в животе. Это продолжало урчать и после того, как она ела.


Никогда не бывает достаточно… Все в Вахиаве худели с каждым днем. Это должно было быть правдой для всех на Оаху, для всех на Территории Гавайев, но Джейн не выезжала за пределы Вахиавы с тех пор, как начались боевые действия. Она чувствовала себя так, словно провалилась в прошлое, как персонаж рассказа Герберта Уэллса. Кем она была, как не средневековой крестьянкой, привязанной к своему маленькому клочку земли?


Она снова прервала прополку. На этот раз это был не сломанный ноготь, а отдаленный гул в небе. Она нахмурилась. Японцы летали не так уж много, конечно, не так много, как армейский воздушный корпус до того, как Гавайи перешли из рук в руки. Возможно, у них было не так много топлива, как хотелось бы. Или, может быть, они просто не думали, что им есть о чем беспокоиться. Какова бы ни была причина, они этого не сделали.


И нарастающий гул не был похож на звук японских самолетов. Джейн слышала их достаточно, чтобы знать, на что они похожи. Она подняла глаза. С северо-востока, над хребтом Кулау, надвигалась группа больших двухмоторных самолетов с двумя хвостовыми оперениями. Она уставилась на них, едва осмеливаясь надеяться, что…


Они пролетели прямо над Вахиавой, достаточно низко, чтобы она могла разглядеть звезды на их крыльях. Они были! Это были американские самолеты!


Джейн хотелось вопить, визжать и танцевать, и все это одновременно. То тут, то там она слышала одобрительные возгласы. Она слышала их, но ничего не делала, только продолжала смотреть в небо. Слишком много людей было на улице. Кто-нибудь мог увидеть ее и донести японцам, если она слишком усердно праздновала. Ты никогда не мог сказать наверняка, и ты не хотел рисковать.


Как они сюда попали? Они выглядели слишком большими, чтобы быть авианосцами. Неужели они долетели до самого Тихоокеанского побережья? Если да, то у них наверняка не хватило бы горючего, чтобы вернуться. Что они собирались делать?


Что они собирались сделать сейчас, так это атаковать Уилер Филд, недалеко к юго-западу от Вахиавы. Несколько зенитных орудий открыли по ним огонь, но только несколько. Японцы, должно быть, были так же ошеломлены, как и американцы, когда началась война. Встал бы какой-нибудь японский политик в том, что они используют для парламента, и произнес речь по поводу 18 апреля, как Рузвельт по поводу 7 декабря? Клянусь Богом, я надеюсь на это! Джейн свирепо подумала.


Крамп! Крамп! Крамп! Да, это был шум разрывающихся бомб. Джейн слишком хорошо с ним познакомилась, чтобы питать какие-либо сомнения. Дай им это! Дай это паршивым сукиным детям! Она ничего не сказала. Она думала, что ее голова разорвется от усилий удержать эти громкие мысли внутри.


Не всех это беспокоило. Она услышала вопль мятежника, который ни с чем нельзя было спутать. И кто-то крикнул: “Получите, вы, гребаные косоглазые ублюдки!” Она не узнала голос. Она надеялась, что никто другой тоже этого не сделал.


В небо поднялся столб жирного черного дыма, а затем быстро последовали еще два. Они ничем не напоминали ту огромную завесу, которой был отмечен погребальный костер в Перл-Харборе, но они были там. Бомбардировщики нанесли удар по чему-то стоящему удара.


Прозвенел звонок к обеду, созывая людей по всей Вахиаве на общественную кухню. Изумление Джейн росло не по дням, а по часам. В течение нескольких чудесных минут она даже не осознавала, что проголодалась.


КОММАНДЕР МИНОРУ ГЕНДА схватил трубку зазвеневшего телефона в своем кабинете. “Моши-моши! ” нетерпеливо сказал он. Взволнованный голос забормотал ему в ухо. Нетерпение Генды уступило место изумлению. “Но это невозможно!” - воскликнул он. Продолжение болтовни убедило его, что это не так. “Как...?” Он замолчал. Он услышал, как вдалеке рвутся бомбы, но не на Уилер Филд - это было слишком далеко, чтобы звук был слышен, - а на западе. Хикэм! в смятении подумал он. “Очень жаль, но мне нужно идти”, - сказал он офицеру на другом конце линии и повесил трубку, прежде чем мужчина успел еще что-нибудь прокричать.


Он бросился вниз по лестнице и вышел на тротуар перед своим офисным зданием. Солнце опускалось к Тихому океану. Генда поймал отблески света на крыльях самолета. Он знал силуэт каждого самолета, сделанного Японией. Это были не японские самолеты.


Они были, они могли быть только американскими. Он наблюдал, как они летели на восток мимо южной окраины Гонолулу. Он также знал в лицо каждый палубный военный самолет США. Он должен был. Самолеты, которые он видел, тоже не были ни одним из этих.


Другие люди также поняли, что они принадлежат США. Возгласы и приветствия, раздавшиеся по всему Гонолулу, сказали ему об этом. Если бы у него были какие-то сомнения в том, что Гавайи не полностью примирились с японской оккупацией, эти возгласы излечили бы их.


Это были не палубные самолеты. Они были… “Закеннайо! ” - воскликнул Генда. Он редко ругался, но здесь он сделал исключение. Это были B-25 армии США.


Миллион вопросов кипел в его голове. Как они сюда попали? это было первым и главным. У них не было дальности полета, чтобы вылететь из Калифорнии. Ответ на этот вопрос сформировался почти так же быстро, как и сам вопрос. Американцы, должно быть, сбросили их с одного из авианосцев, которые заметил сторожевик. Генда слегка поклонился американским бомбардировщикам в знак уважения. Это потребовало воображения и смелости.


Но следующий вопрос был, как они намерены вернуть свои самолеты и их экипажи? Он не мог представить, что Соединенные Штаты пошлют людей на самоубийственную миссию. Он также не мог понять, как США планируют вернуть их. Он почесал в затылке. Это было озадачение.


Еще один хороший вопрос был: что мы с этим делаем? Японцы, похоже, не очень-то много делали. Несколько зенитных орудий начали стрелять. Несколько клубов черного дыма окутали небо вокруг B-25. Генда не видел никаких признаков того, что кто-либо из них был сбит.


Он также не видел истребителей, преследующих их. Неужели янки взорвали все взлетно-посадочные полосы на Оаху? Генда не мог в это поверить. Американских бомбардировщиков было недостаточно, чтобы совершить что-либо подобное. Скорее всего, они просто застали японцев со спущенными штанами. Никто не ожидал налетов до завтрашнего утра. Американцы действовали быстро - B-25 с их большей дальностью могли стартовать гораздо раньше, чем обычные палубные самолеты.


Акаги и Сорю устремились бы на север, чтобы встретить американские авианосцы… которые, вероятно, были бы не так далеко на юге, как думали японцы. А японские истребители, базирующиеся здесь, на Оаху, похоже, вообще реагировали не очень хорошо.


Янки, возможно, оказали нам услугу, подумал Генда. Это был - это могло быть только - налет, булавочный укол, досада, трюк. Это ничего бы не решило и не могло решить. Он представил себе американские газеты с заголовками типа "МЫ НАНОСИМ ОТВЕТНЫЙ УДАР ПО ГАВАЙЯМ!" Люди на материковой части Америки приветствовали бы его - и имели бы на это право.


Но что произойдет, если и когда американцы серьезно нападут на Оаху? Генда не знал, смогут ли они. Но теперь он был уверен, насколько это вообще возможно, что они захотят. Они не собирались принимать то, что произошло в центральной части Тихого океана, как свершившийся факт.


Мы не были готовы к этому, подумал Генда. Мы не были готовы, и они поставили нас в неловкое положение. Они заставили нас потерять лицо. Однако это больше не повторится. Генда намеревался быть одним из тех, кто позаботился о том, чтобы это больше не повторилось. Если янки вернутся, они не найдут Оаху слишком взволнованным, чтобы сопротивляться. Остров будет готов дать им отпор.


Тем временем, по-прежнему без особых преследований с земли или с воздуха, В-25 улетели в направлении Даймонд-Хед. Независимо от того, что Генда мог планировать на будущее, сегодняшний день принадлежал им. Генда вернулся в офис так же быстро, как спустился на улицу. Да, сегодняшний день принадлежал американцам. Он позвонил, чтобы сделать все возможное, чтобы завтра этого не случилось.


ВРЕМЯ ОБЕДА. УЖАСНЫЙ глоток. Этого было недостаточно - даже близко недостаточно. Флетчу Армитиджу было все равно. Он предвкушал каждую еду, которую получал в лагере военнопленных в парке Капиолани, с большим нетерпением, чем когда-либо, когда ходил в несколько довольно модных ресторанов на материке.


Ему не нужно было быть Альбертом Эйнштейном, чтобы понять почему. В те дни у него было внутреннее понимание теории относительности. Когда ты уже хорошо накормлен, даже самый вкусный ужин может оказаться не таким уж приятным. И когда вы были голодны, любая еда вообще, даже та, от которой вы бы задрали нос, когда времена были получше, не могла быть ничем иным, как замечательной.


В те дни больше хорошей еды было просто излишеством. Флетч задавался вопросом, когда у него начнет расти брюшко. Здесь и сейчас каждое рисовое зернышко помогало ему дышать еще - как долго? Минуту? Пять минут? Кто мог сказать? Но он предпочел бы иметь футболку со всеми украшениями, чем Джейн, на которой не было ничего, кроме улыбки.


Ему было интересно, как она. Осталась ли она в Вахиаве или сбежала перед наступающими японцами? Флетч, конечно, не мог знать. У него также не было возможности узнать, что было бы лучше. Японцы радостно обстреливали беженцев, и в конце концов не было никакой возможности оставаться перед ними. Если бы это было так, он бы не стоял в очереди в лагере для военнопленных.


Ему на руку села муха. Он прихлопнул ее. Она с жужжанием улетела. Затем его ухо уловило другое жужжание, на этот раз в небе. Он тоже был не единственным, кто его услышал. Кто-то указал на запад, в сторону центра Гонолулу. Кто-то другой спросил: “Что это, черт возьми, такое?”


Поскольку самолеты появлялись со стороны солнца, какое-то время не было очевидно, что это такое. Но потом кто-то другой сказал: “Черт меня побери, если это не В-25!”


Как только солдат сказал это, Флетч понял, что он был прав. Эти изящные линии и двойные хвостовые балки не могли принадлежать ни одному другому самолету. Флетч хотел бы, чтобы на Гавайях было несколько таких эскадрилий вместо неуклюжих Douglas B-18, которые были недостаточно быстры для бега или недостаточно хорошо бронированы для боя. Затем он задался вопросом, что бы это изменило. Японцы тоже расстреляли бы В-25 на земле.


И тогда - и только тогда - Флетч задался вопросом, какого черта B-25 летали над оккупированным японцами Оаху. Он был не единственным, кто медленно соображал - далеко не единственным. Едва начались аплодисменты в лагере, как он заорал во все горло. Через несколько секунд все уже орали, рукоплескали и колотили приятелей по спине.


Не более чем через десять секунд загрохотали пулеметы на сторожевых вышках вокруг лагеря. Заключенные внутри попадали в грязь с единодушием условного рефлекса. Только после того, как Флетч лег ничком, он на долю секунды поднял голову, чтобы посмотреть, что, черт возьми, происходит. Японцы в башнях не стреляли в своих пленников. Они обстреливали бомбардировщики.


“Тупые засранцы”, - сказал сержант, лежащий рядом с Флетчем. “Эти самолеты слишком высоко, чтобы по ним могло поразить стрелковое оружие”.


“Пусть они тратят патроны”, - сказал Флетч. “По крайней мере, это не попадает в нас”. Сержант кивнул.


B-25 пролетели мимо. К востоку от Даймонд-Хед они повернули на север. Именно тогда Флетч начал пытаться выяснить не только, что они делали, но и как они сюда попали. Они не могли вылететь из Сан-Франциско. Они бы вообще не добрались до Оаху, не говоря уже о том, чтобы молиться о возвращении. Могли ли эти большие, неповоротливые звери улететь с авианосца? Он не был уверен; он не служил на флоте. Но он мог бы поспорить на ферму, что аист их не принес.


Довольно много военнопленных были моряками. Некоторые из них клялись, что ни один армейский бомбардировщик не смог бы подняться в воздух с короткой взлетной палубы авианосца. Однако они и близко не могли подойти к объяснению, как еще бомбардировщики появились над Оаху. Когда до них дошло, их протесты стихли.


Аплодисменты длились недолго. Капитан - армейской разновидности, не военно-морского флота - сказал: “Подождите и увидите - японцы заставят нас заплатить за то, что мы выступаем за нашу собственную чертову сторону”.


“Конечно, они будут. Они потеряли лицо”, - сказал другой офицер.


Флетч нашел это ужасно вероятным. Что может быть более неприятным, чем появление вражеских бомбардировщиков над островом, который, как вы думали, принадлежит вам? Сюрприз, ребята, подумал Флетч. Японцы тоже больше заботились о престиже, чем американцы.


Медленно очередь за едой снова начала продвигаться вперед. То тут, то там мужчины бросали столовые принадлежности, когда ныряли в укрытие, когда открывали огонь пулеметы на сторожевой вышке. Они повздорили из-за того, кто чей, и из-за того, кто был неуклюжим идиотом, и наступили на одного: все серьезные дела, потому что они сосредоточены на еде.


Ни Флетчу, ни кому-либо еще в лагере Капиолани не подавали сочную косточку - только рис и листья, которые могли быть овощами или сорняками, и ни того, ни другого было недостаточно. Он ненавидел это и хотел большего, и то, и другое одновременно. Но каким бы невкусным ни был приготовленный ужин, после него он чувствовал себя лучше, чем до. Какое-то время его тело только кричало ему, что оно голодно. Оно не кричало, как обычно.


Тут и там заключенные насвистывали или напевали “Звездно-полосатое знамя”, ”Америка прекрасная“, "Боже, благослови Америку” и другие патриотические песни. Никто не пел эти слова вслух. Это означало бы напрашиваться на неприятности. Некоторые охранники знали английский, а некоторые местные японцы перешли на сторону оккупантов. Даже мелодии были опасными. Флетч восхищался военнопленными, которые показывали, что они чувствуют, не желая раздражать оккупантов. Он не сомневался, что все чувствуют то же самое. Зачем подставлять шею, чтобы показать это?


И один налет бомбардировщиков не мог быть ничем иным, как досадой для японцев. Они могли бы напомнить Гавайям - и Токио - что США все еще в борьбе, но они не собирались возвращать Японскую империю обратно через Тихий океан. Очень плохо, подумал Флетч, глядя на колючую проволоку, окружающую его. Чертовски плохо.


ЛЕЙТЕНАНТ САБУРО СИНДО обычно был не из тех, кто показывает, что он чувствует. Однако прямо сейчас он был в ярости и прилагал лишь малейшие усилия, чтобы скрыть это. Офицеры, приставленные к нему, говорили об американской атаке завтра утром с первыми лучами солнца. Он был готов к этому. Его коллеги-пилоты истребителей в Халейве тоже были готовы к этому.


Они не были готовы к одиночному американскому бомбардировщику, который низко пролетел над здешней взлетно-посадочной полосой сейчас, когда день перешел в вечер, сбросил кучу бомб и с ревом унесся на юг. Если бы было три бомбардировщика вместо одного, они могли бы разрушить все поле боя. Бомбы от одного были достаточно опасны. Никакие нули не могли взлететь, пока эти дыры не были заполнены.


“Исоги! ” - Крикнул Синдо оператору бульдозера." Армейский сержант приподнял шляпу, чтобы показать, что он спешит. Синий, вонючий дизельный дым вырвался из выхлопной трубы бульдозера. Опущенный нож засыпал грязь в одну из последних ям в земле. Большая фыркающая машина ровно утрамбовала грязь лезвием и гусеницами.


Людям с киркой и лопатой потребовалось бы пару дней, чтобы устранить ущерб. Синдо знал это. Здесь солнце все еще стояло в небе, хотя с каждой минутой оно клонилось к западному горизонту. И с каждой минутой оставалось на минуту меньше, чем он мог надеяться отомстить.


Бульдозер, словно в замедленной съемке, расчистил взлетно-посадочную полосу. “Поехали!” Крикнул Синдо своим людям. Они побежали к своим истребителям. Как только Синдо захлопнул свой фонарь, человек из наземной команды крутанул свой пропеллер. Двигатель "Зеро" взревел, ожил. Повинуясь сигналам другого члена наземного экипажа, Синдо вырулил с облицовки, которая спасла самолет от повреждений, на взлетно-посадочную полосу.


Он отдал Зеро пистолет. Тот пару раз подпрыгнул, когда наехал на наспех отремонтированный бульдозер, но у него не было проблем с поднятием в воздух. Он жалел о времени, которое ему пришлось потратить на ожидание, пока к нему присоединятся его товарищи. Как только все они взлетели, они понеслись на северо-восток вслед за исчезнувшими американскими бомбардировщиками.


Где? Синдо не знал, не совсем. Он руководствовался мертвыми расчетами, внутренним чутьем и отрывочными отчетами, которые получал из других частей Оаху. Любой из них мог быть неправильным. Все они могли быть неправильными, и он знал это слишком хорошо. Если бы они были… Если бы это было так, он бы не видел ничего, кроме неба и океана, пока у него не закончится топливо или не погаснет свет.


Он восхищался выдержкой янки. Они заставили всех на Оаху прыгать, как блох на горячей плите. Включая меня, кисло подумал он. Он все еще не понял, как их собирались забрать. Он не мог поверить, что они смогут приземлиться на авианосец, даже если они вылетели с одного из них. Бросились бы они в океан и положились бы на удачу? Это, казалось, растянуло доверие дальше, чем следовало.


“Вот так, лейтенант!” Возбужденный голос в наушниках заставил его перестать ломать голову над этим. “Разве это не они, около десяти часов утра?”


“Хай”. Синдо, напротив, звучал совершенно спокойно. Он прикинул курс американских бомбардировщиков и передал его по радио обратно на Оаху. Это могло бы помочь японским авианосцам и их самолетам найти корабли, которые запустили B-25. Когда это было сделано, он сказал: “Теперь мы заставим их заплатить”.


Это будет нелегко. У них оставалось мало дневного света. И бомбардировщики тоже их заметили. В-25 спикировали на палубу. У них был очень приличный разворот скорости. Они не были такими быстрыми или маневренными, как "Зеро" (ничто не было столь маневренным, как "Зеро", за исключением истребителя "Хаябуса" японской армии, который был гораздо легче вооружен), но они не бездельничали.


Они также показали, что у них есть зубы. Пулеметчики в своих надфюзеляжных турелях открыли огонь по Синдо и его товарищам. И это были тяжелые пулеметы. "Зеро", должно быть, выдержал несколько выстрелов, потому что упал в Тихий океан, оставляя за собой клубы дыма и пламени. Одной из причин, по которой "Зеро" были такими быстрыми и маневренными, было то, что они были легкой конструкции. Когда они пострадали, они заплатили за это.


Синдо выбрал B-25. Он дал по нему очередь из своих собственных пулеметов. Это было оружие всего лишь винтовочного калибра. Он попал. Он был уверен в этом. Но бомбардировщик продолжал летать, как будто с ним ничего не случилось. Прочная конструкция и броневой лист могли сделать самолет медлительным, но у них тоже были свои преимущества.


Еще один Зеро упал кометой в море. Синдо выругался. Кто кого должен был сбивать? Он взял на прицел еще один бомбардировщик. На этот раз он открыл огонь из своей спаренной 20-миллиметровой пушки. Пара попаданий с их стороны могли сбить с ног все, что угодно. Проблемой было попадание в цель. Они стреляли не слишком быстро и имели лишь ограниченный запас боеприпасов.


Подойди поближе, подумал он. Это было правилом номер один пилота истребителя. Подойди достаточно близко, и ты не мог промахнуться. Стрельба с дальней дистанции была самой распространенной и худшей ошибкой новичков и плохих пилотов. Как только враг заполнил ваше лобовое стекло, вы не испугали его, открыв огонь. Вы убили его.


Американцы знали это так же хорошо, как и Синдо. Трассирующие пули проносились мимо его "Зеро". Но им приходилось наводить орудия в башнях, что было непросто. Он направил нос своего истребителя на B-25 и начал стрелять. От бомбардировщика полетели куски. В течение долгого, ужасного момента он думал, что это все равно будет продолжаться. Но он накренился и рухнул в океан. Однако даже тогда от него осталось только нефтяное пятно, а не плавающее пятно огня, как от Зеро. Еще одним местом, где янки добавили веса, были самоуплотняющиеся топливные баки, которые действительно работали.


Еще три B-25 - и еще один "Зеро" - ушли в Тихий океан, прежде чем Синдо прекратил атаку. Если он и его товарищи собирались вернуться на Оаху при малейшем освещении в небе, они должны были сейчас повернуть на юг. Бомбардировщики продолжали лететь на северо-восток, как будто намеревались долететь до Калифорнии. Однако они не смогли туда добраться. Синдо снова задался вопросом, что они действительно намеревались делать.


Направляясь на Оаху, он также задавался вопросом, не слишком ли долго преследовал цель. И затем он увидел, что наземная команда в Халейве осветила взлетно-посадочную полосу припаркованными легковушками и грузовиками и прожектором, который стоял перед кинотеатром. Его приземление было далеко от элегантного, но он его совершил.


Человек из наземной службы с фонариком подвел его к облицовке. Он заглушил мотор, выпрыгнул из своего "Зеро" и побежал к рации в палатке штаба. Он хотел выяснить, может ли палубная авиация перехватывать корабли противника.


Другие пилоты пришли послушать вместе с ним. Пару часов спустя они получили неприятный толчок. Вместо того, чтобы японцы обнаружили американские авианосцы, американская подводная лодка обнаружила Сорю. Янки, должно быть, надеялись, что японцы бросятся в погоню за ними, надеялись, и у них были подводные лодки, затаившиеся в засаде. Теперь Синдо с тревогой прислушивался, опасаясь, что авианосец затонет. Только после полуночи стало ясно, что корабль выживет. В него попали две торпеды, но взорвалась только одна. Были ли они обе… Но они этого не сделали, и Сорью захромал обратно к более безопасным водам.


С ней пришла Акаги. В конце концов, преследования американских рейдеров не будет. Как бы они ни намеревались вернуть свои самолеты и экипажи, они могли пойти дальше и сделать это.


XI


ДУЛИТТЛ СОВЕРШАЕТ НАБЕГ на ГАВАЙИ! ЗАГОЛОВКИ ГАЗЕТ КРИЧАЛИ. ЗАСТАЕТ японцев ВРАСПЛОХ! Только когда вы добрались до четвертого абзаца статьи, вы обнаружили, что шесть из его шестнадцати B-25 были сбиты. Остальное, что было в газете, было восхвалением героизма экипажей, которые были спасены после того, как они затонули в Тихом океане, и, в несколько меньшей степени, героизма экипажей эсминцев, которые спасали людей.


Джо Крозетти понимал это. Как и каждый курсант военно-морской базы в Пенсаколе, он жалел, что не был вместе с Джимми Дулиттлом и его бесстрашными летчиками. Он был болен - на самом деле, завидовал летчикам. Как ужасно несправедливо, что они должны были уйти, а он нет! Только потому, что они летали годами, в то время как он только сейчас начал подниматься в воздух…


То, что они потеряли более одного самолета из трех и примерно одного человека из двух (поскольку несколько членов экипажа были застрелены даже на B-25, которые продолжали лететь к месту крушения), его нисколько не беспокоило. Их это тоже не смутило. Все они были добровольцами. В газетах это было предельно ясно. Он не мог представить никого в стране, кто бы не проявил себя там на должном уровне.


Он бормотал о нападении, стоя на взлетно-посадочной полосе рядом с Boeing Stearman, которым ему вскоре предстояло управлять. Как и все военно-морские инструкторы, крепкий маленький биплан был выкрашен в ярко-желтый цвет, чтобы никто не мог спутать его с тем, чем он был на самом деле. Люди, не обучавшиеся в Stearmans, называли их Желтыми опасностями, и не совсем в шутку. Они были опасны для своих пилотов и для окружающих.


“Если вы вернетесь с Гавайских островов к текущему делу, мистер Кросетти...” - сказал инструктор, лейтенант из Питтсбурга по имени Ральф Гудвин.


“Э-э, да, сэр. Извините, сэр”. Джо ни капельки не сожалел. “Можете себе представить выражение лиц японцев, когда мы им позвонили?”


У Гудвина были холодные голубые глаза и манеры, говорившие о деньгах. “Ты можешь представить себе выражение твоего лица, когда я выставлю тебе чек за то, что ты тратишь свое время - и мое?”


“Нет, сэр”, - быстро ответил Джо.


“Тогда ладно. Почему бы тебе не запрыгнуть внутрь? Мы проверим чеки”.


“Есть, сэр”. Джо вскарабкался на заднее сиденье "Стирмена". Оно поднималось и опускалось, как парикмахерское кресло, чтобы приспособиться к стажерам разного роста. Человек, который вывел самолет последним, должно быть, был крупным, потому что Джо пришлось приподнять его на три или четыре дюйма. Он пристегнул парашютный ранец к подвесной системе.


Лейтенант Гудвин, тем временем, занял свое место на переднем сиденье. “Вы там выровнялись?” он спросил.


“Э-э, почти, сэр”. Крозетти протянул руку и поправил зеркало, прикрепленное к верхнему крылу. Возможно, он дурачился с зеркалом заднего вида на машине, за рулем которой был кто-то другой. Когда он починил все так, как хотел, он сказал: “Теперь все готово”.


“Хорошо. Тогда давайте пройдемся по контрольному списку”, - сказал Гудвин.


“Верно”. Джо надеялся, что он скрыл отсутствие энтузиазма.


Судя по тому, как инструктор фыркнул, он недостаточно хорошо это скрыл. “Вы делаете это каждый раз, когда опускаете свой зад в самолете, мистер - каждый раз. Единственный раз, когда ты забываешь, единственная вещь, которую ты забываешь, всегда будет той, о которой ты жалеешь. Штурман очень снисходителен к самолетам - вы можете делать много вещей, которые отправили бы вас домой в коробке, если бы вы попробовали их в более горячей машине. Но ни один когда-либо созданный самолет не простит вопиющую глупость. И даже если вам не хочется проходить проверки, мне хочется - потому что это касается и моей шеи тоже ”.


Уши горели, Джо пробормотал: “Да, сэр”.


“Хорошо”. Гудвин казался удивленным, а не сердитым. “Кажется, примерно двое кадетов из трех такие. Впрочем, они это понимают. Давайте пройдемся по списку”.


Они прошли через это, все, начиная с крепления ремня безопасности Джо к педалям и рукоятке газа и заканчивая магнето при работающем двигателе. Все прошло так, как и должно было. “Все зеленое, сэр”, - сказал Джо, перекрывая рев семицилиндрового двигателя.


“Мне тоже так кажется”, - согласился Гудвин. “Отведи его на третью западную взлетно-посадочную полосу и сообщи на вышку, что поднимаешься в воздух”.


“Три на запад. Есть так точно, сэр”. Медленно и осторожно Джо вырулил к концу требуемой взлетно-посадочной полосы. Самолет был создан для того, чтобы летать, а не ковылять по земле; руление было совсем не похоже на вождение автомобиля, как он себе представлял. Он обменялся формальностями с диспетчерской вышкой. Он также посмотрел на взлетно-посадочную полосу, чтобы убедиться, что больше никто на нее не садился и не выруливал через нее. Это было похоже на автомобильное движение: выезжая из-за знака "Стоп", не глядя, можно было получить сливки. “Кажется, все чисто, сэр”, - сказал он Гудвину. Он был недостаточно далеко, чтобы взлететь без разрешения инструктора.


“Так оно и есть. Поднимите нас в воздух, мистер Крозетти”.


Джо прибавил газу. Рев двигателя стал громче и глубже. "Стир Мэн" вырулил на взлетно-посадочную полосу. На самом деле, маленький биплан был одним из самых спокойных самолетов, когда-либо производившихся, но ему так не казалось. Хотя он все еще был на земле, он не сводил одного глаза с индикатора воздушной скорости. Когда индикатор показал, что он летит достаточно быстро, он потянул ручку управления назад. Желтая опасность повисла в воздухе.


“Гладко, мистер Крозетти, гладко”, - сказал Гудвин. “Вы не загоняете быка”.


“Да, сэр”. Джо думал, что совершил отличный взлет. Он летал, не так ли?


“Это все равно что учиться водить машину”, - сказал ему Гудвин. “После того, как вы отработаете достаточно часов, вам не нужно будет указывать своим рукам и ногам, что делать. Они узнают сами и будут делать все вместе. Это будет похоже на вторую натуру - если ты, конечно, до этого не покончишь с собой ”.


Это сравнение имело смысл для Джо. Оно также сказало ему, что он продвинулся не так далеко, как он думал. Он вспомнил, каким оборванцем был в первые несколько раз, когда садился за руль. Несколько не совсем идеальных поворотов здесь - и сардонические комментарии инструктора, сопровождающие каждый из них, - во многом помогли сократить его до нужного размера.


Но он летел! Даже если он еще не был таким крутым парнем, он был в воздухе и учился тому, чему ему нужно было научиться, чтобы в один прекрасный день отправиться на охоту за японцами. Там была Военно-морская авиабаза, а за ней леса и болота, а впереди голубая бухта и еще более голубой Мексиканский залив за бухтой. Птицам постоянно открывался такой вид. "Стирмен" мог превзойти любую птицу, когда-либо вылупившуюся. (Даже если бы у него были пулеметы, он был бы беспомощен против чего-либо по эту сторону от "Сопвит Кэмел", но Джо не стал зацикливаться на этом.)


Гораздо раньше, чем ему хотелось, он заходил на посадку. “Осторожно”, - настаивал Гудвин. “Плавно. Ты жонглируешь яйцами. Девяносто процентов ошибок кадеты совершают на последних двадцати футах. Если бы ты только знал, где, черт возьми, находится земля, ты был бы Чарльзом Линдбергом ”.


“Я не хочу быть Чарльзом Линдбергом”, - огрызнулся Джо. Линдберг делал все, что мог, чтобы удержать США от войны, пока японцы не напали на Гавайи. Он был любимчиком нацистских учителей. И он был очень тихим с 7 декабря.


“Ладно, ты был бы Джимми Дулитлом”, - невозмутимо сказал лейтенант Гудвин.


“Это больше похоже на правду”.


Джимми Дулиттла Джо не было, во всяком случае, пока не было. Стюардесса сильно подпрыгнула, когда он поставил ее на стол. Его зубы клацнули. Инструктор сказал то, что, как надеялся Джо, не дошло до диспетчерской вышки. Он остановил непокорное чудовище и заглушил двигатель.


“Ну что, сэр?” - с несчастным видом спросил он во внезапно наступившей тишине, которая показалась такой громкой.


Но Гудвин в спешке восстановил свое хладнокровие. “Что ж, мистер Крозетти, вы учитесь, вот и все”, - сказал он. “Я видел, как мужчины на вашем этапе подготовки справлялись лучше, но я видел, как многие справлялись хуже. У тебя впереди много работы, но ты можешь добиться того, чего хочешь”.


Джо знал, куда он хотел попасть: куда Джимми Дулиттл отправился до него. Дулиттл совершил налет. Джо хотел вернуть Гавайи в полном одиночестве. Он этого не сделал. Он не мог. Он знал это. Но это было то, чего он хотел.


ПОЛКОВНИК МИЦУО ФУДЗИКАВА был повышен в звании за храбрость после завоевания Гавайев. Но, несмотря на то, что командир полка капрал Такео Симидзу теперь носил на петлицах три звезды вместо двух, он выглядел каким угодно, но только не счастливым. Как и остальные солдаты полка, Симидзу стоял по стойке смирно на траве парка, исполняя обязанности на плацу. На его лице не было никакого выражения. Он смотрел прямо перед собой. Его можно было бы вырезать из дерева.


Это не помогло бы ему. Он чувствовал это нутром. Ничто не помогло бы солдатам, не после того, что произошло несколько дней назад.


Полковник Фудзикава расхаживал взад и вперед. Когда-то давно Симидзу видел фотографию дайме, охотящегося с копьем на тигра в Корее тремя с половиной столетиями ранее. Великий аристократ носил причудливые доспехи и высокий головной убор с гибким наконечником. Симидзу помнил это, но что он действительно помнил, так это свирепость, исходившую от тигра. Он никогда не видел ничего подобного с тех пор - по крайней мере, до сих пор.


Даже когда Фудзикава перестал ходить, он все еще выглядел готовым зарычать и прыгнуть. Однако вместо того, чтобы рычать, он говорил тихо, и каким-то образом это ранило сильнее, чем могли бы быть самые громкие крики.


“Ты в немилости”, - прошипел он. “Позор! Ты меня слышишь? Ты меня слышишь?”


“Hai! Мы слышим вас, полковник!” Мужчины говорили так, словно были частью отлично подготовленного хора. Абстрактно говоря, Симидзу гордился ими - но только абстрактно, потому что какими бы совершенными они ни были, это тоже не принесло бы им никакой пользы.


“Позор!” Полковник Фудзикава сказал еще раз. “Вы опозорены, я опозорен, вся японская армия на Гавайях опозорена, и японский флот на Гавайях и вокруг них тоже опозорен. И вы знаете почему?”


Конечно, все знали почему. Симидзу знал почему слишком хорошо. Однако на этот раз никто не сказал ни слова. Казалось, что если бы никто не признался в том, что произошло, то каким-то образом этого бы все-таки не произошло.


Но полковник Фудзикава был полон решимости докопаться до глубины их беззакония. “Американцы - американцы! — заставили нас потерять лицо. Они разбомбили Оаху. Они торпедировали один из наших авианосцев. И большинство их бомбардировщиков спаслись. Это позор. Это унижение. Это позор, действительно позор”.


Как один человек, солдаты полка опустили головы от стыда. Симидзу опустил свою голову одновременно со всеми остальными. Однако, даже когда он это делал, он задавался вопросом, почему это была его вина. Что мог сделать пехотный сержант с бомбардировщиками над головой, кроме как прыгнуть в укрытие и надеяться, что его не убьют? Он ничего не мог видеть.


Командир полка продолжал: “Капитан сторожевика, который заметил американские авианосцы, был выловлен из воды после того, как враг потопил его. Он покончил с собой, чтобы искупить свою неспособность увидеть, что у них на борту были бомбардировщики дальнего действия. Командующий противовоздушной обороной на этом острове также покончил с собой, чтобы искупить свою неспособность сбить хотя бы один вражеский самолет”.


Теперь полк охватил настоящий страх. Почетное сеппуку всегда было выходом после неудачи. Попрощаться со всем было не только почетно, но и легче, чем продолжать жить объектом презрения всех окружающих. Но как далеко простирается эта конкретная форма искупления?


Полковник Фудзикава сказал: “Простые солдаты, постройтесь в две шеренги лицом друг к другу. Шевелитесь, вы, никчемные негодяи!”


Они переехали. Теперь они знали, что грядет. Это было бы плохо, но могло быть и хуже. Через некоторое время Фудзикава решит, что все кончено.


“Сержанты и капралы, встретьтесь лицом к лицу”, - добавил Фудзикава.


Симидзу не позволил смятению, которое он испытывал, отразиться на его лице. Он тоже проходил через это раньше. Кто не проходил? Офицеры не проходили, вот кто. В отличие от рядовых, офицеры считались джентльменами. Здесь и сейчас они оставались в своей жесткой форме.


Когда Симидзу повернулся лицом к капралу Киеси Айсо, который командовал другим отделением в его взводе, лицо Айсо было таким же невыразительным, как и у него. Другой сержант был солдатом с выслугой лет; ему должно было быть около сорока. Но его обветренная кожа и широкие плечи, выпиравшие из-под туники, говорили о том, что с годами он стал сильным, а не мягкотелым.


Теперь, наконец, Фудзикава крикнул: “Каждый мужчина, дайте пощечину мужчине перед вами! По очереди!”


Капрал Айсо был старшим, что означало, что он должен был уйти первым. Симидзу собрался с духом. Айсо позволил ему это, прямо по щеке. Несмотря на то, что Симидзу был готов, он пошатнулся. В голове у него зазвенело. Он потряс ею, пытаясь прояснить мысли. Айсо не сдержался, даже самую малость.


Затем другой капрал вытянулся по стойке смирно и ждал. Симидзу отвесил ему сильную пощечину. Голова Айсо отлетела в сторону. Он тоже покачал головой. Симидзу, в свою очередь, вытянулся по стойке смирно. “В ту же щеку или в другую?” Вежливо спросил Айзо.


“Как вам будет угодно. Это не имеет значения, так или иначе”, - ответил Симидзу.


Айсо ударил его левой рукой, что означало, что на этот раз его голова отклонилась вправо. Солдат постарше был так же силен свободной рукой, как и здоровой. Симидзу спросил, есть ли у него предпочтения. Айсо только пожал плечами. Симидзу, настоящий правша, снова ударил себя по левой щеке.


Обычно сержанты заставляли простых солдат продолжать в том же духе, следя за тем, чтобы они не замедлялись и не отводили свои удары. Сегодня сержанты также попали в паутину унижения. Офицеры полка прошествовали через ряды. “Сильнее!” - кричали они. “Продолжайте в том же духе! Кто сказал вам, что вы можете расслабляться? Каким солдатом вы себя возомнили?”


Если Симидзу не сосредотачивался, он видел двоих капралов Айсо. Он надеялся, что для старшего мужчины он был таким же размытым. Все его лицо горело. Он почувствовал вкус крови во рту, и он не был уверен, была ли это кровь или сопли, текущие из его носа. Вероятно, и то, и другое. Айзо не пытался надрать ему уши, не больше, чем другому капралу. Это не означало, что их не били время от времени. Даже ладонь Симидзу начала болеть от слишком большого количества ударов.


Он не мог бы сказать, как долго это продолжалось. Рядовые начали падать. Ругающиеся офицеры пинали их. Никто не пытался уйти безнаказанным за притворство, не в этот раз. Только когда отполированный сапог в живот или позвоночник не поднимал их на ноги, им позволяли оставаться на земле.


Наконец, полковник Фудзикава презрительно крикнул: “Хватит!”


Капрал Айзо отвел руку для следующего удара. Симидзу почти не волновало, попал он или нет. После стольких, какая разница, что значил еще один? Но Айзо остановил его руку. Симидзу покачнулся. Он упрямо держался на ногах. Он не хотел сдаваться там, где его команда могла видеть, как он это делает. Поскольку большинство из них все еще стояли на ногах, он потерял бы лицо, упав.


Он чувствовал, что в любом случае потерял свое лицо. В то же время ему хотелось, чтобы он мог потерять его. Тогда ему больше не пришлось бы этого чувствовать.


“Идите приведите себя в порядок”, - приказал полковник Фудзикава. “Вы отвратительны. То, как вы выглядите, позорит и японскую армию”.


И чья же это вина? Смутно размышлял Симидзу. Но он никогда бы не сказал ничего подобного, даже если бы янки выпотрошили его тупым ржавым штыком. Дисциплина была глубока. Поклонившись капралу Айсо, который ответил на любезность, Симидзу уделил свое внимание, или столько внимания, сколько он должен был уделить, своему отделению.


Теперь все они были на ногах. Он не знал, кто упал, а затем снова поднялся. Он также не собирался спрашивать. Это заставило бы того, кто мог упасть, потерять лицо. Весь полк потерял лицо. Весь гавайский гарнизон потерял лицо. Какой смысл выделять одного или двух простых солдат после этого?


Подняв головы, выпрямив спины, они промаршировали к казармам. Оказавшись там, они выстроились в очередь у раковин, чтобы умыть окровавленные лица, прополоскать окровавленные рты и намочить туники в холодной воде, чтобы смыть с них пятна крови.


“Я думал, у меня отвалится голова”. Широ Вакудзава говорил с большей гордостью, чем что-либо другое.


“Мы все так делали”, - сказал Симидзу. Люди, которых он вел, кивнули один за другим. Его ранг обычно освобождал его от подобных приступов жестокости. Но не в этот раз. Он был таким же избитым, как и любой из них. Никто не мог сказать, что он не прошел через это. Никто не мог сказать, что он тоже не прошел через это. На данный момент он был одним из них.


Старший рядовой Фурусава сказал: “Если американцы придут снова, мы будем готовы к ним”.


“Конечно, мы будем. Кто захочет проходить через это больше одного раза?” Даже после оскорблений, которым подвергся Вакузава, он все еще мог шутить.


“Как могли американцы прийти снова?” - сказал кто-то другой. Симидзу плескал себе в лицо холодной водой - это было больно и приятно одновременно - и не мог сказать, кто это был. Солдат продолжал: “Они не могут предпринять еще один подобный рейд. Фурусава прав. Мы бы разнесли их в пух и прах”.


Симидзу оторвался от крана, из которого дул, как кит. Он покачал головой, отчего капли воды разлетелись во все стороны - и это также напомнило ему, как ему больно. “Если американцы придут снова, они не будут просто совершать набеги”, - сказал он. “Они соберутся в стаю, как дикие собаки, и попытаются отобрать у нас Гавайи”.


Некоторые солдаты из его отделения снова кивнули. Другие, мужчины, которым было слишком больно для этого, тихо сказали: “Хай”.


НАПИСАНИЕ ОТЧЕТА о том, как американцы застали японский гарнизон на Оаху врасплох, выпало на долю командующего Мицуо Фучиды. Он чувствовал себя так, словно этот долг лег на него. Прежде чем сесть перед чистым листом бумаги, он отправился копаться в мозгах Минору Генды. Генда был одним из немногих людей на острове, с кем он мог говорить откровенно.


“Это не очень сложно”, - сказал Генда. “Они сделали то, чего мы не ожидали, вот и все. Нельзя подготовиться к тому, чего не ожидаешь”.


“Достаточно легко сказать”, - ответил Фучида. “Однако что мне делать с остальными сорока девятью и тремя четвертями страницами отчета?”


Как это обычно бывало, улыбка Генды сделала его очень молодым. “Вы можете сказать генералу Ямасите и капитану Хасэгаве, что нас больше не одурачат”.


Фучида поклонился на своем месте, там, в кабинете Генды. “Домо аригато”, сказал он, приправив благодарность всем сарказмом, на который был способен. “Нам лучше этого не делать. Если мы это сделаем, нам всем придется вспороть себе животы”. Он не шутил, или не очень сильно. Гарнизон подвергся болезненной оргии самобичевания. Если бы его унизили снова ... пролилось бы гораздо больше крови, чем в этот раз.


“Они собираются вынюхивать эти острова. Они не сдались, как мы на это надеялись”, - сказал Генда. “Рейды авианосцев, подводных лодок, возможно, даже летающих лодок тоже”.


“Нам нужны лучшие способы их обнаружения”, - сказал Фучида.


“Сторожевые катера сделали свое дело, не так ли? ” - сказал Генда. “Думаю, шкипер того был слишком строг к себе. Зачем винить его за то, что он не присмотрел за B-25, когда никто другой этого не делал?”


“Пикетные лодки могут сделать не так уж много”, - настаивал Фучида. “Вещи могут проскользнуть мимо них, или их шкиперы могут ошибиться. Да, я знаю, что мы все совершили ошибку, но мы должны были знать, что задумали янки, до того, как они попали сюда ”.


“Как?” Резонно спросил Генда.


“Я не знаю”, - сказал Фучида. “Или, может быть, я знаю. Инженеры когда-нибудь выясняли, что должна была делать та установка в Опане до того, как американцы разрушили ее?”


“Что бы оно ни должно было сделать, оно этого не сделало”, - указал Генда. “Мы застали их врасплох. Они понятия не имели, что мы там были, пока не начали падать бомбы. Ты был тем, кто подал сигнал Торе! Тора! Тора! чтобы показать, что мы застали их врасплох ”.


“Нет, это была Мизуки, мой радист”, - сказал Фучида.


“А я-то думал, ты моряк, а не чертов юрист”, - сказал Генда.


“Я служу на флоте”, - сказал Фучида. “Как служащий на флоте, я хочу знать об этой установке”.


“Мне особо нечего вам сказать. Я не думаю, что инженерам тоже есть что вам рассказать”, - сказал Генда.


Коммандер Фучида начал злиться. “Они, черт возьми, уже должны были это сделать, Генда-сан. У них были месяцы, чтобы распутать это. Нашли ли они документы, говорящие о том, что он делает?”


Генда только пожал плечами. “Я так не думаю”.


“Они должны были!” - воскликнул Фучида. “Если они этого не сделали, американцы, должно быть, уничтожили их. И зачем американцам их уничтожать? Потому что они должны показать важность установки Opana. Какая еще возможная причина могла у них быть?”


“Тебе лучше быть осторожным”, - сказал Генда. “Следующее, что ты узнаешь, ты услышишь, как маленькие человечки, которых там нет, разговаривают у тебя за спиной”.


“Так ты думаешь, я сумасшедший, не так ли?” Фучида зарычал. “Я скажу тебе то, что хочу услышать. Я хочу услышать американцев, которые работали над этой штукой, что бы это ни было. Они будут знать, и мы сможем выжать это из них. Некоторые из них - вероятно, их будет много - будут просто рядовыми. Им будет все равно, что они болтают ”.


“Тогда вперед. Найди их. Допроси их. Ты не будешь счастлив, пока не сделаешь этого”, - сказал Генда. “Выброси это из своей системы. Тогда ты почувствуешь себя лучше ”. Возможно, он рекомендовал слабительное.


“Я так и сделаю”, - сказал Фучида. “И ты увидишь - из этого выйдет что-то важное”.


Еще раз пожав плечами, Генда сказал: “Это может быть. Я не уверен, но это может быть. Я надеюсь, что ты прав”.


“Я намерен выяснить”, - сказал Мицуо Фучида.


ДЖИМ ПИТЕРСОН был в панике. Как и многие военнопленные в Опане. Они видели американские бомбардировщики, совершившие налет на Оаху, меньше, чем кто-либо другой на острове. Питерсон знал почему. Опаны нигде не было. Над этим даже не стоило пролетать.


Он ничего не мог с этим поделать. Никто ничего не мог с этим поделать. Все, что могли делать заключенные, это сидеть за колючей проволокой, смотреть на зеленую сельскую местность вокруг и голубой Тихий океан на севере и медленно умирать от голода.


Он почти желал, чтобы японцы вообще перестали их кормить. Тогда бы это закончилось. При том, как обстояли дела, он чувствовал, что теряет почву под ногами по четверти дюйма за раз. Все, что он делал, все, о чем он думал, было сосредоточено на скверном завтраке и паршивом ужине, которые он получил.


“Знаешь, ” сказал он президенту Маккинли однажды днем, через несколько дней после налета, “ я почти совсем больше не думаю о женщинах”.


Сержант что-то проворчал. Питерсон подумал, что это удивление. “Я тоже”, - сказал Маккинли. “Мне нравятся киски так же, как и любому другому парню - держу пари на свою задницу, что нравятся. Но я не думаю, что смог бы поднять его краном прямо сейчас ”.


“Здесь то же самое”, - сказал Питерсон. “Киска - лучшая вещь в мире, когда твой живот полон. Когда это не так… ты забываешь о женщинах”. Он дурачился со своим ремнем. День за днем его талия уменьшалась. Он затянул ремень на несколько отверстий плотнее, чем когда попал сюда. Довольно скоро даже последняя дырочка окажется слишком свободной, и ему придется обменять ремень на все, что он сможет достать, и использовать веревку, чтобы поддерживать штаны. И через некоторое время у меня тоже будет достаточно веревки, чтобы повеситься, подумал он. На удивление мало мужчин здесь покончили с собой. Может быть, они не доставят японцам такого удовольствия.


Маккинли посмотрел на северо-восток, в ту сторону, откуда прилетели В-25, в ту сторону, где лежал материк. “Интересно, они действительно собираются снова попытаться отобрать Гавайи у японцев”.


“Не удивляйтесь, если. Удивляйтесь, когда”, - сказал Питерсон. “Они не забыли о нас. Это одна вещь, которую показали те бомбардировщики”.


“Интересно, смогут ли они тоже это сделать”, - сказал Маккинли.


Настала очередь Питерсона ворчать. Японцы не должны были удивлять защитников здесь. Они удивили, но они не должны были. Он не мог представить, чтобы американская армада застала новых оккупантов спящими у выключателя. Какой ущерб могли нанести японцы, прежде чем десант высадится на берег? Даже если американцы высадятся, японцы будут сражаться как бешеные хорьки, чтобы удержать то, что они захватили.


На следующее утро на линейке японцы не отпустили военнопленных завтракать, как только подсчитали количество, как они обычно делали. Стоя по стойке смирно в своем ряду, Питерсон с подозрением разглядывал охранников. Что, черт возьми, они задумали на этот раз?


Нервного вида азиат в западной одежде - явно японец с Гавайев - пришел в лагерь вместе с другими охранниками и комендантом. Японский офицер говорил на своем родном языке. Местный перевел это на английский: “Следующие заключенные немедленно дадут о себе знать ...” Комендант вручил ему листок бумаги. Он зачитал полдюжины имен.


Выглядя смущенными, лейтенант и несколько рядовых вышли из строя. Питерсон задавался вопросом, что, черт возьми, они натворили, и собираются ли японцы показать им ужасный пример. Он уже видел достаточно примеров, которых ему хватило бы на всю оставшуюся жизнь, и еще на несколько жизней впереди.


Но, к его удивлению и облегчению, ничего ужасного не произошло. Охранники подошли к мужчинам и увели их прочь, но это было все. Они не били их, не пинали ногами или что-то в этом роде. Они не были нежными, но Питерсону было трудно представить нежных японцев. Они были деловыми, что само по себе было необычно.


После того, как горстку заключенных увели, все вернулось на круги своя. Остальные военнопленные выстроились в очередь на завтрак. У них было о чем потолковать. Кто-то недалеко от Питерсона сказал: “Эти парни раньше почти не выходили из дома”.


“Что это должно означать?” - спросил кто-то еще.


“Они были размещены на какой-то установке прямо здесь, и здесь они тоже оказались”, - сказал первый мужчина. “Тесен мир, не так ли?”


“Что ж, я буду сукиным сыном”, - сказал Питерсон, когда в его голове зажегся свет.


“В чем дело?” Спросил сержант Маккинли. То, что он услышал, ничего для него не значило.


Петерсон тихо сказал: “Ты когда-нибудь слышал о радаре, президент?”


“Я не знаю. Может быть”. Маккинли сосредоточенно скривил лицо. “Какое-то навороченное устройство для определения дальности, верно?”


“Да”. Это было все, что Маккинли, прирожденному игроку в мяч, нужно было знать. Как человек, которому платили за то, что он летал с палубы авианосца, Джим Питерсон знал намного больше. Среди того, что он знал, было… “У них была радиолокационная станция здесь, в Опане”.


“Да?” Маккинли немного подумал об этом. “Ты думаешь, японцы будут давить на этих парней из-за этого?”


“Не удивился бы”, - сказал Питерсон, который поставил бы на это закладную. “Они мало что знают об этих вещах”. Насколько он слышал, японцы ничего не знали о радаре. Похоже, они выяснили, что есть вещи, о которых они не знали.


“Ну и дерьмо”, - сказал Маккинли. “Я думал, этим сосункам повезло, потому что охранники не обработали их прямо тогда и там. Показывает, что я знаю. Они собираются получить третью степень от профессионалов, не так ли?”


“Не могу сказать вам наверняка, ” мрачно сказал Питерсон, “ но мне тоже так кажется”. Он огляделся. “Ты, наверное, не хочешь говорить об этом чертовски много. Ты тоже не хочешь произносить это имя. В противном случае японцы могут решить выяснить, как много вам об этом известно”.


“Ну и дерьмо”, - снова сказал Маккинли другим тоном. Он огляделся, как будто ожидая, что охранник подслушивает через его плечо. Питерсон еще больше беспокоился бы о других военнопленных. Знать, кому можно доверять, не всегда было легко. Маккинли кивнул, по крайней мере наполовину самому себе. “Понял”.


“Молодец, президент”.


Очередь за едой поползла вперед. Как обычно, еды было недостаточно, и она была паршивой. Также, как обычно, каждый опустошил - более того, начистил - свой набор для столовой. Хуже, чем недостаток еды, было только ее полное отсутствие. Лагерные пайки были слишком близки к этому, но не совсем соответствовали этому.


Над головой гудели патрулирующие истребители. Японцы, должно быть, стали относиться к этому гораздо серьезнее после американского налета. Питерсон взглянул на боевые самолеты, а затем все сразу посмотрели на них серьезно. “Черт возьми!” - воскликнул он.


“И что теперь?” Спросил президент Маккинли.


Питерсон указал на бойцов. “Это не нули”. Он говорил с полной уверенностью. Клянусь Богом, он заслужил это право не только благодаря учебе, но и потому, что Ноль сбил его "Уайлдкэт" с неба. “Вместо этого это должны быть самолеты японской армии”.


“Да? И что?” Президент не видел в этом смысла. Он был проницателен, в этом нет сомнений, но у него действительно был узкий взгляд сержанта на мир. Он также был пехотинцем. То, что происходило в воздухе и на воде, не так уж много значило для него.


Питерсон разъяснил ситуацию: “Ни за что на свете они не смогли бы прилететь сюда сами по себе. Вонючим косоглазым ублюдкам пришлось их переправлять. Это место похоже на огромный старый авианосец прямо посреди Тихого океана, и японцы, черт возьми, наверняка извлекают из этого максимум пользы ”.


“Они доставят самолетами. Они доставят бензин и боеприпасы для них. Они доставят достаточно еды для своих собственных парней ”. Маккинли указал на одного из охранников. Конечно же, мужчина не пропустил ни одного приема пищи. “А что получают все остальные? Задняя грудь, вот что”.


“Да”. Питерсон задавался вопросом, насколько еще он сможет сбросить вес и при этом продолжать двигаться. Он не знал, но почти не сомневался, что узнает.


К НАСТОЯЩЕМУ времени Оскар ван дер Кирк получил больше завистливых комментариев, чем удивленных, когда собирал свою парусную доску на пляже Вайкики. Он был уже не единственным, кто перешел в другую веру; несколько других, в том числе Чарли Каапу, подражали ему. Он не возражал. Рыбы, казалось, хватало на всех. Некоторые другие использовали доски больше для спорта, чем для рыбалки. Он видел, как люди совершали довольно впечатляющие поступки. Чем больше он наблюдал за ними, тем больше ему хотелось самому совершать впечатляющие поступки. Он уже попробовал один в первый день, когда пришел сюда, но теперь они превзошли его.


Рядом с Оскаром Чарли вставил в гнездо мачту своего недавно переделанного парусника. “Ты был хитрым хаоле, придумав эту схему”, - восхищенно сказал Чарли. “Я не думал, что это сработает, когда ты начал говорить об этом, но я ошибался”.


Оскар пожал плечами. “Какое отношение к этому имеет то, что ты хаоле? Гавайцы были теми, кто начал весь этот бизнес по серфингу в первую очередь”.


“Это было давно”, - сказал Чарли, что, казалось, имело смысл для него, даже если для Оскара это не имело большого значения. Он добавил: “У нас все было в порядке, пока мы просто играли против себя, понимаете, что я имею в виду? Но потом появились хаолы, и ты знал, как делать все то, что мы не могли, и поэтому мы в значительной степени прекратили попытки придумать что-то новое самостоятельно ”.


Было ли это причиной того, что гавайцы и хапа — гавайцы были такими, какими они были? Оскар понятия не имел. Однако многие из них, казалось, просто плыли по течению, не пытаясь добиться многого в своей жизни.


Поскольку Оскар провел большую часть времени с тех пор, как приехал на Гавайи, дрейфуя по жизни, он не мог винить их. Он убедился, что его мачта прочно установлена, затем сказал: “Давайте выходить”.


Рыбаки отошли в сторону, чтобы позволить им окунуться в прибой. Оскару стало интересно, остался ли на Оаху хоть один пляж, на котором в эти дни не было бы своих рыбаков. Если он не ошибся в своем предположении, то их не было. Рыбалка больше не была просто спортом. Она была жизненно важной частью питания острова, точно так же, как сады, которые выросли повсюду. Если у вас не было доступа к рыбе или овощам с грядки, что вы ели? Рис, и не очень много.


Он соскользнул в воду. Как обычно, в Тихом океане было ни слишком жарко, ни слишком холодно. “В самый раз”, - пробормотал он. Не в первый раз он подумал о Златовласке и трех медведях.


Они с Чарли вышли в море, направляя свои доски для серфинга по волнам, пока не смогли встать и вместо этого развернуть паруса. “Это действительно нечто, ты, умный сукин сын”, - крикнул Чарли. “Ты мог бы делать парусные доски для всех в мире, заработать себе миллион долларов”.


Возможно, он даже был бы прав - приди Оскару в голову эта идея в другое время. Как обстояли дела… “Есть такая маленькая штука, которая называется войной”.


“О, да. Я помню это”. Судя по тому, как Чарли это сказал, он не помнил, пока Оскар не напомнил ему. Оскар рассмеялся, желая, чтобы это могло быть правдой. Он никогда не сможет забыть те ужасные моменты у Ваймеа, когда он попал под перекрестный огонь японских сил вторжения и американских защитников на берегу. Он также никогда не забудет, как описался от ужаса.


Даже Чарли Каапу не знал об этом. Внезапная мысль пришла в голову Оскару. Он взглянул на своего друга. Мог ли Чарли сделать то же самое? Возможно, размышлять об этом было просто из-за любви к компании мизери - но если Чарли тоже не был напуган до смерти там, снаружи, он не был человеком.


Я никогда не узнаю наверняка, подумал Оскар. Я не могу спросить его. А если бы и спросил, он тоже не может спросить меня. Всего лишь одна из таких вещей.


Чарли увлекся парусным спортом, как будто это была его идея, а не Оскара. В этом не было ничего удивительного; любой серфингист мог довольно быстро приспособиться к добавлению паруса. Но Чарли, казалось, также получал удовольствие, скользя по волнам под действием ветра, как будто он сам об этом подумал. Конечно, Чарли получал удовольствие от всего, что делал. Если ему это не нравилось, он этого не делал.


“Ты когда-нибудь еще видел эту блондинку вахину после того, как она съехала?” спросил он.


“Сьюзи? Нет, в последнее время нет”. Оскар покачал головой и пожал плечами. “Она была веселой в постели, но в любом другом смысле была довольно грубой”.


“Да, что ж, дамы иногда бывают такими”. Чарли относился ко всему спокойно. “Наслаждайся ими, пока можешь, а потом поцелуй их на прощание”. Он поцеловал на прощание много женщин. Оскар тоже, но Чарли никогда не позволял этому беспокоить его. “Нет, ху-ху”, сказал он сейчас. Возможно, это был его девиз.


Оскар оглянулся через плечо. Оаху отступил за его спину - гораздо быстрее, чем это было бы до того, как ему переделали доску для серфинга. “Нам следует разделиться”, - сказал он. “Это не значит, что я тебя не люблю”, - Чарли раскатисто рассмеялась и послала ему воздушный поцелуй, - “но мы оба должны добыть как можно больше рыбы”.


“О, да”. Чарли не стал спорить по этому поводу. Даже он относился к голоду серьезно. “Увидимся позже, аллигатор”. Он направился на запад, скользкий, как вазелин на парусной доске.


Настолько ли я хорош? Оскар задумался. Он снова пожал плечами. Возможно, он был не таким стильным, но все равно справился со своей работой. Он немного повернул на восток, чтобы оставить как можно больше места между собой и Чарли Каапу.


У него был довольно удачный день на рыбалке - не самый удачный день, но довольно удачный. Он наловил много рыбы для себя, немного для Эйзо Дои, а немного на продажу. Японцы не удосужились регулировать работу парусников так, как они это делали с мужчинами, которые ловили рыбу с сампанов. Он мог взять то, что не отдал мастеру на все руки, и продать это на одном из неофициальных рынков. Немного наличных всегда было приятно. Еда, которая не состояла из рыбы или риса по жестким нормам, была еще вкуснее.


Дои поклонился ему, когда он принес рыбу в тесный магазинчик разнорабочего. “Ты хороший парень, продолжай платить”, - сказал японец на том, что предназначалось для английского.


“Конечно, хочу”, - сказал Оскар. “Я всегда оплачиваю свои счета”. Это тоже было в значительной степени правдой. Иногда ему требовалось немного больше времени, чем следовало бы, - у него было много случаев жить впроголодь даже до войны, - но он никогда этого не забывал. Когда у него водились деньги (или, здесь, рыба), он завязывал.


“Хорошо, хорошо”, - сказал ему Дои. “Какой-нибудь парень, даже какой-нибудь японец - не совсем японец, но какой-нибудь японец - получит паруса, забыв заплатить”. Его лицо скривилось, как будто через неделю он почувствовал запах рыбы.


Покинув Doi's, Оскар направился в одно из заведений под открытым небом, которые с начала войны заменили продуктовые магазины и супермаркетные. Большинство из них находились в восточной части города к западу от проспекта Нууану. Хаолы приезжали сюда покупать, а иногда, как Оскар, и продавать, но в их окрестностях появилось мало рынков. Как будто они говорили, что такие вещи достаточно хороши для японцев и китайцев, но не для них. Или, может быть, азиаты просто стали торгашествовать более естественно, чем белые.


Рыба всегда готовилась быстро. Оскар получил немного наличных и немного фруктов. Диетологи, вероятно, сказали бы ему, что он не соблюдает сбалансированную диету, но ему было все равно. Он убил бы за большой жирный гамбургер и картофель фри, но никто, кроме нескольких миллионеров, больше не мог есть говядину.


В кармане у него были зеленые банкноты, фрукты в матерчатом пакете, и он направился обратно в Вайкики. Автобусы не ходили; у них не было топлива. Некоторые предприимчивые выходцы с Востока водили велотренажеры и тянули рикш, но Оскар не мог смириться с поездкой в чем-то подобном. Использовать человека как тягловую лошадь - даже платить человеку за то, чтобы он использовал себя в качестве тягловой лошади, - застряло у него в горле. Это не остановило многих преуспевающих хаолей. Многих японских офицеров это тоже не остановило. Конечно, из того, что видел Оскар, SPCA обрушилась бы на них подобно лавине, если бы они обращались с тягловыми животными так же, как со своими собственными солдатами. И это ничего не говорило о том, что случилось с американскими военнопленными.


“Оскар! Привет, Оскар!” На другой стороне улицы Сьюзи Хиггинс помахала ему рукой. На ней было шелковое платье цвета электрик, которого у нее точно не было, когда она жила в его квартире.


“Говори о дьяволе”, - сказал он, а затем, громче: “Привет, Сьюзи”. Он не знал, что делать или говорить после этого. Большую часть времени ему не нужно было беспокоиться о том, что он столкнется с бывшими подружками после того, как интрижка прошла. Они садились на океанский лайнер или летающую лодку Pan Am Clipper, и все. Сьюзи сделала бы то же самое, если бы не маленькая деталь японского вторжения. Он перебежал на другую сторону улицы. Увернуться от запряженной лошадьми повозки, полной зелени, было чертовски легче, чем переходить улицу, когда грузовик скорее сбил бы тебя с ног, чем позволил перейти дорогу. “Как дела?” - спросил он, добавив: “Ты хорошо выглядишь”.


Она всегда хорошо выглядела. Сейчас она выглядела еще лучше. Она приобрела настоящий гавайский загар, который только подчеркивал ярко-синий шелк. Она склонила голову набок и одарила его дерзкой улыбкой. “Ты тоже - достаточно хорош, чтобы его съесть, на самом деле”.


“Обещания, обещания”, - сказал он. Сьюзи громко рассмеялась. Оскар знал, что должен вести себя легкомысленно. Если бы он этого не сделал, он мог бы захотеть схватить ее и пристегнуть ремнем, и люди бы заговорили. “Как у тебя дела в эти дни?” спросил он, а затем: “Что ты делаешь в эти дни?”


“Я пишу под диктовку - и ударение тоже не на первом слоге, мерзкий ты человек”. Она сморщила носик и подмигнула ему. “Так получилось, что я секретарша номер один. Даже если все мои рекомендации остались на материке, я показала мистеру Андерхиллу, на что я способна”.


“Держу пари, что так и было”, - снова легкомысленно сказал Оскар. Она сделала движение, как будто хотела ударить его. Он сделал движение, как будто хотел увернуться. На этот раз они оба рассмеялись. Оскар не удивился бы, если бы она оказалась первоклассной секретаршей. Она была бы хороша во всем, за что бы ни взялась. Она, черт возьми, облажалась так, как будто послезавтра это собирались объявить вне закона.


“Что ты задумал?” - спросила она.


“Несколько уроков серфинга. Несколько уроков парусного спорта. Ты разбираешься в парусных досках?” Он подождал, пока она кивнет, затем принял позу и продолжил с тем, что, как он надеялся, было простительной гордостью: “Я их изобрел. И я немного занимаюсь рыбной ловлей, и я обмениваю рыбу на другие продукты”.


“Ты думал о парусных досках?” Спросила Сьюзи. Теперь Оскар кивнул. Она улыбнулась ему. “Это здорово. Я видел, как некоторые парни использовали их. Может быть, я даже видел тебя там, на воде - кто знает?”


“Как будто тебе было бы не все равно”. Оскар изо всех сил старался звучать так, как будто он все еще поддразнивал. Теперь это было не так просто.


“Я могла бы”, - сказала Сьюзи. “Откуда ты знаешь, если не попытаешься выяснить?”


“И получить пощечину за мои неприятности? Большой шанс”.


“Эй, нам было весело”. Сьюзи, возможно, бросала ему вызов, чтобы он отрицал это, и он не мог. Она продолжила: “Может быть, мы могли бы выпить еще”.


“Мы бы просто снова начали ссориться”. Теперь Оскар подзадоривал ее сказать ему, что он был неправ.


“Может быть, мы и не стали бы”, - сказала она. Если это означало, что она считала его неправым, это не означало, что она считала его очень неправым.


Он думал, что будет злорадствовать, но этого не произошло. Все, что он сказал, было: “Что не так с парнем, у которого ты пишешь под диктовку?”


Даже произнося это, он задавался вопросом, разозлит ли это ее. Этого не произошло. Она ответила как ни в чем не бывало: “Андерхилл? У него жена-китаянка, по которой он без ума, и трое маленьких детей. Такое случается. Ее пожатие плечами выражало все виды знаний.


Им было весело - в постели. Что-нибудь еще? Как он сказал Чарли, что-нибудь еще было проблемой. Так одно компенсировало другое? Может быть, так и было. В любом случае, она ничего у него не украла, и у нее было много шансов. Он обдумал это. “Черт возьми, присоединяйся, если хочешь”, - сказал он, зная, что, вероятно, пожалеет об этом, но не сразу.


“У тебя все еще есть та квартира в Вайкики?” Спросила Сьюзи. Когда он кивнул, она сказала: “Почему бы тебе вместо этого не приехать ко мне? Это намного ближе”.


“Ладно”. Оскар был ничем иным, как сговорчивостью.


Он был таким покладистым, что Сьюзи скорчила ему очередную гримасу. “Послушай, бастер, ” сказала она, “ ты знаешь, сколько парней отдали бы свою левую руку за подобное приглашение? А ты?” Ее голос звучал наполовину шутливо, наполовину воинственно.


“Вероятно, целая куча”, - ответил Оскар. “Если они начнут выбивать дверь, могу я вылезти в окно?”


“Ты ужасный человек”. Сьюзи Хиггинс нахмурилась. “Давай, пока я не передумала, чего ты заслуживаешь”.


Ее квартира была просторнее, чем у него, и, вероятно, к тому же дороже. Он задумался, какой монетой она за это платит, но затем покачал головой. Кем бы она ни была, профессионалом она не была. И она справлялась с этим, тогда как у многих людей, которые пробыли здесь намного дольше, возникали всевозможные проблемы.


Как только она закрыла за собой дверь, она стянула через голову солнечное платье. “Нам было весело, не так ли?” - повторила она.


Оскар прижал ее к себе. “Конечно”, - сказал он ... любезно.


КАПИТАН КИИЧИ ХАСЕГАВА сердито посмотрел на коммандера Минору Генду. “С армией очень трудно”, - пожаловался старший офицер ВМС на Гавайях.


“Да, сэр”, - сказал Генда - обычно безопасный ответ, когда начальник был в ярости.


“Здесь, в моей собственной каюте на Акаги, я могу сказать вам, что я на самом деле думаю об этих людях”, - сказал Хасэгава. “Вы не сбежите, когда проговоритесь”.


“Нет, сэр”, - сказал Генда. Это также было безопасно, когда оказалось, что это соглашение.


Хасэгава полез в ящик стола и вытащил бутылку виски. Он порылся еще немного и достал два стакана. Он налил стакан виски для себя и еще один для Генды, подвинув второй через стол. “Кампай! ” - сказал он.


Генда повторил тост. Виски плавно скользнуло по его горлу и разожгло небольшой пожар в животе. “Что вы можете сделать, сэр?” - спросил он.


“Я ни черта не могу сделать”, - ответил Хасэгава. “Генерал Ямасита выше меня по званию. Он упрям как бык и ненамного умнее”.


“Сэр”, - теперь Генда говорил с заметной настойчивостью, - “Армия и флот должны здесь поладить. Нам нужны обе службы для защиты острова, и каждая должна знать, что она должна делать и что сделает другая ”.


“Да, да”. Хасэгава сказал это, но он не это имел в виду.


Чувствуя это, Генда заговорил еще настойчивее: “Американцы и здесь разделили ответственность. Они не очень хорошо справились с этим. Это одна из причин, по которой эти острова теперь наши. Ты хочешь им подражать?”


Этим он привлек внимание капитана Хасэгавы. Хасэгава задумчиво отхлебнул из своего бокала, а затем сказал: “По крайней мере, у американцев хватило ума назначить моряка старшим офицером на островах”.


Так вот что тебя гложет, подумал Генда. вслух он сказал: “Никто здесь ничего не может с этим поделать, сэр. Единственные люди, которые могут изменить настройку команды, находятся в Токио ”.


“Разве я этого не знаю!” С горечью сказал Хасэгава. “Они не хотят меня слушать. Они особенно не хотят меня слушать после того, как бомбардировщики янки совершили налет на нас. Все, что они хотят сделать, это ввести больше солдат и больше армейских самолетов. Как будто нам не пришлось тащить Армию на Гавайи, брыкаясь и вопя!” Он залпом допил виски и налил себе еще здоровую дозу.


Пытаясь изобразить все как можно лучше, Генда сказал: “Теперь армия понимает, насколько важно было захватить эти острова”.


“Может быть”, - сказал Хасэгава. “С другой стороны, может быть, и нет. Армии просто нужно сказать: ‘Возьмите то-то и то-то из Японии в Гонолулу’. Армия просто должна это сказать. Флот должен это сделать. И как только люди и самолеты прибудут сюда, будет ли армия беспокоиться о продовольствии и топливе, которые нам придется доставлять, чтобы все оставалось так, как должно быть? Вряд ли! Армия, похоже, думала, что мы можем делать все так просто, как вам заблагорассудится ”.


“Я отслеживал ситуацию с продовольствием, сэр”, - сказал Генда. “Все не так плохо, как было сразу после капитуляции”.


“Да, я знаю это”, - согласился Хасэгава. “Вряд ли здесь что-то может не расти. Это само о себе позаботится, как только мы расчистим землю, которая была засажена сахарным тростником и ананасами, и заменим ее рисом и другими настоящими культурами, культурами, которые люди могут есть. Но вы не можете сажать бензиновые кусты, черт возьми ”.


Генда следил и за этим. Генда следил за всем, что мог; это было частью его натуры. Когда он сказал: “У нас ... достаточно”, он представил ситуацию в лучшем свете, на который был способен.


“У нас достаточно средств, чтобы перейти от одного рутинного дня к следующему, да”, - сказал Хасэгава. “Достаточно ли у нас средств, если нам действительно придется сражаться? Мне нечего сказать хорошего о "янкиз". Мы победили их именно так, как и должны были. Но они никогда не проиграют, потому что у них не хватает вещей. Можем ли мы сказать то же самое?”


Генда хотел, чтобы Япония могла. Он знал, что она не могла. Вот ради чего была эта война: доставлять Японской империи нефть, каучук и олово - вещи, необходимые для того, чтобы оставаться великой державой. Он сказал: “Как только мы победим, мы сможем сказать это. Тогда это будет правдой”.


“Тогда, да. Сейчас?” Хасэгава закатил глаза. “Премьер-министр может позволить себе беспокоиться о "тогда". Я должен беспокоиться о "сейчас". Я знаю, что я всего лишь невежественный морской капитан, но мне кажется, что если сейчас не так, как мы хотим, то и тогда не будет ”.


Генде это показалось похожим. Он так и сказал, добавив: “Если бы нам не нужно было постоянно привлекать все больше солдат и больше армейских самолетов, мы могли бы вместо этого привезти больше припасов для того, что уже есть здесь. Это послужило бы нам лучше в долгосрочной перспективе ”.


“Мы должны уметь делать и то, и другое, не так ли? ” - сказал Хасэгава.


“Да, мы должны”. На этом Генда успокоился. Он знал - как, несомненно, и Хасэгава - у японцев не было достаточных транспортных возможностей, чтобы позволить им доставить подкрепления и полностью снабдить их. “Если бы мы могли убедиться, что американские подводные лодки не причинят нам беспокойства ...”


Хасэгава выглядел таким же несчастным, каким чувствовал себя Генда. Первый раз, когда американская подводная лодка потопила японское грузовое судно, это было новостью, шансом пожаловаться на бесчеловечность Америки. С тех пор это случалось несколько раз, и Япония не сказала ни слова. Признавать каждое затопление было бы то же самое, что признать, что ботинок начал жать. Американские бомбардировщики с материка не могли побеспокоить Гавайи. У американских подводных лодок, отправляющихся с Западного побережья, вообще не было никаких проблем.


“Армия жаловалась, что мы не останавливаем все подводные лодки до того, как они создадут нам проблемы”, - сказал Хасэгава.


“Пусть армия попробует это! Удачи им!” - взорвался Генда. “Мы делаем, что можем. Мы используем конвои. Мы двигаемся зигзагами. Мы сопровождаем эсминцами. Мы используем все уловки, которым научились в Средиземном море и Индийском океане во время последней войны”.


“Да, я знаю”, - с несчастным видом сказал Хасэгава. “Их не всегда бывает достаточно”.


“Это потому, что мы выясняем, каким трюкам научились американцы тогда - и с тех пор”, - добавил Генда.


Капитан Хасэгава бросил на него кислый взгляд. “Коммандер, эта операция - скорее ваше детище, чем чье-либо еще, и это включает адмирала Ямамото. Мы сделали все, что должны были сделать, чтобы захватить эти острова. Честно говоря, мы сделали больше, чем я думал, что мы можем сделать. Почему вы не можете быть довольны сейчас?”


“Две причины, сэр”, - ответил Генда. “Первая заключается в том, что я надеялся, что потеря Гавайев выбьет из американцев весь дух и выбьет их из войны прежде, чем она действительно начнется. Мы видим, что этого не произошло. Они все еще сражаются. Они еще не поняли, что они хотят делать и как они хотят это делать, и мы должны надеяться, что им потребуется много времени, прежде чем они это сделают. Это подводит меня ко второму беспокойству. Захват этих островов был одной из проблем. Удержание их - совсем другая ”.


“О, да”, - сказал Хасэгава железным голосом. “О, да. Удержание Гавайев - причина, по которой мы должны мириться с этими армейскими мужланами”.


Генда выдавил тонкую улыбку. “Они сказали бы, что захват Гавайев - причина, по которой мы должны мириться с этими снобами из военно-морского флота”.


“Мне насрать, что говорят в армии”. Хасэгава звучал скорее как деревенщина, чем сноб. “Я хочу, чтобы меня заменили. Я уже сказал Токио то же самое. Им нужно послать сюда моряка, у которого есть звание, чтобы разобраться с Ямаситой. Пока они этого не сделают, я не верю, что эти острова можно удержать, потому что армия превратит это в кашу ”.


Генда не мог сказать, о чем он думал, по крайней мере, вышестоящему офицеру. Он бы высказал свое мнение Мицуо Фучиде и был почти уверен, что Фучида поступил бы с ним так же. Но не с капитаном Хасэгавой, особенно с тех пор, как Генда подумал, что старший офицер флота на Гавайях совершил ужасную ошибку. Генда был уверен, что Хасэгава будет освобожден от своего поста здесь. Он только что сделал все возможное, чтобы сделать себя невозможным. Но Генда не думал, что флот пошлет адмирала в противовес армейскому коменданту. Это должно было пройти через кабинет министров, а Хидеки Тодзио, премьер-министр, сам был генералом.


Когда Генда ничего не сказал, Хасэгава должен был знать, что у него на уме. Шкипер "Акаги" не подталкивал его к этому. Он просто сказал: “Это все, коммандер”.


“Да, сэр”. Генда встал, отдал честь и покинул капитанскую каюту. Как и в любом отсеке корабля, в каюте была тяжелая стальная водонепроницаемая дверь. Генда закрыл ее так осторожно, как только мог. Тем не менее, все встало на свои места. Звук встречи металла с металлом казался гораздо более окончательным, чем ему бы хотелось.


ВСЯКИЙ раз, когда майор ХИРАБАЯСИ созывал жителей Вахиавы в необычное время, Джейн Армитидж начинала беспокоиться. После того, как она увидела, как мистер Мерфи получил по шее - в буквальном смысле, - она испугалась, что японец, отвечающий за эту часть острова, преподаст ей еще один наглядный урок. Один из них был на тысячу с лишним.


Йош Накаяма встал на стол, чтобы переводить для Хирабаяси. Лицо садовника оставалось бесстрастным, когда он переводил взволнованный японский майора на гораздо более бесстрастный английский. “Японская империя объявляет, что остров Коррехидор сдался имперским войскам под командованием генерала Хоммы. Империя также объявляет о падении Порт-Морсби в Новой Гвинее”. Ему пришлось несколько раз встречаться с Хирабаяси взад и вперед, прежде чем он разобрался с этим вопросом.


Джейн знала, где находится Новая Гвинея, но не могла бы сказать, в какой части острова находится Порт-Морсби, чтобы спастись от меча Хирабаяси. Она знала, что Новая Гвинея находится недалеко от Австралии. Если японцы захватывали там города, хотели ли они в следующий раз заняться землей внизу?


Мог ли кто-нибудь остановить их? Вплоть до того дня, когда она вышвырнула Флетча, он настаивал на том, что США могут разгромить Японию по всему кварталу. Она думала, что он знает, о чем говорит. Судя по тому, что было до сих пор, он был таким же заблудшим солдатом, как и мужем.


“Банзай! за Японскую империю!” Сказал Накаяма.


“Банзай! ” - сказали жители Вахиавы. Джейн ненавидела себя за то, что присоединилась к их приветствию. Однако ты не могла отказаться от этого. Плохие вещи случались с людьми, которые пытались. Было небезопасно даже произносить это слово вслух. Кто-то наблюдал бы за тобой. Кто-то слушал бы тебя. Ты не мог бы нигде показывать свои мысли, если бы они не были того рода мыслями, которые японцы хотели, чтобы у тебя были.


Она обвела взглядом толпу. Более чем несколько человек в Вахиаве приветствовали американские бомбардировщики, пролетевшие над городом, направляясь, чтобы сбить японские самолеты на Уилер Филд. В эти дни пропадали лица. Что случилось с исчезнувшими мужчинами и женщинами? Люди, которые знали, молчали. Незнание только сделало их судьбу более пугающей для всех остальных.


И кто их предал? Очевидно, вы были дураком, доверившись кому-либо из местных японцев. Это не означало, что никому из них нельзя было доверять. Некоторые из молодых действительно были патриотичными американцами. Но другие притворялись, и были хороши в притворстве. Выяснение, кто к какой группе принадлежал, могло стоить вам шеи. Гораздо менее опасно думать обо всех них как об угрозе.


Как бы Джейн этого ни хотелось, это не означало, что все белые были надежными. Некоторые из них даже не потрудились скрыть свое сотрудничество. Они, по крайней мере, были откровенно отвратительны. Однако змеи, прячущиеся в траве, были теми, кто убивал, когда кусался.


Что касается китайцев и филиппинцев, то они едва ли входили в расчеты Джейн. Она имела мало общего с ними до начала войны и до сих пор имеет мало общего с ними. Для нее они были скорее частью пейзажа, чем самостоятельными людьми.


Майор Хирабаяси снова заговорил по-японски. “Теперь вы можете идти”, - лаконично сказал Йош Накаяма. Местный комендант, вероятно, сказал что-то вроде: Вы уволены. Так говорили люди, которые заправляли делами. Единственное, чем когда-либо заправлял Накаяма, была его детская. Он не говорил вычурно.


Джейн презирала его меньше, чем тогда, когда он впервые стал правой рукой Хирабаяси. Он сделал для Вахиавы все, что мог. Он выполнял приказы японца, не превознося их и, похоже, не воображая, что они исходят от него. Она была бы о нем более высокого мнения, если бы он предпочел не иметь ничего общего с майором, но он мог быть и хуже.


Она хотела вернуться в свою квартиру, поднять ноги и некоторое время ничего не делать. То, что она хотела сделать, и то, что она должна была сделать, - это две разные вещи. Она вернулась на картофельный участок, чтобы пропалывать и срывать жучков с растений и уничтожать их, как только собирала.


Каждый раз, когда она смотрела на свои руки, ей хотелось плакать. Эти мозоли, эти короткие, неровные ногти с черной каймой… Все было бы еще хуже, если бы у всех остальных руки не были примерно такими же. Когда Джейн работала, она наблюдала, как у нее под кожей выступают сухожилия и вздуваются мышцы. Она похудела; она не думала, что у нее где-нибудь на теле есть хоть унция жира. Но она была сильнее, чем когда-либо в своей жизни.


Конечно, она также работала усерднее, чем когда-либо в своей жизни. Преподавание в третьем классе было ничем иным, как уход за садовым участком. Где-то недалеко в ее генеалогическом древе были фермеры. Это было верно почти для всех. Теперь она понимала, почему они уехали в город и нашли другую работу. Чего она не понимала, так это почему кто-то, кому не нужно было выращивать урожай, делал это. Ты должен был умирать с голоду или сойти с ума, чтобы вот так каждый день ломать себе спину ... не так ли?


По пути на участок к ней по тротуару подошли двое японских солдат. Она отступила в сторону и поклонилась, когда они проходили мимо. Они прошли мимо, как будто ее не существовало. Это было лучше, чем когда они пялились. Когда они пялились, она делала все, что могла, чтобы не убежать. В Вахиаве было не так много изнасилований, но они были. У одной из женщин хватило смелости впоследствии заявить протест майору Хирабаяси. Это не принесло ей никакой пользы. Никто не собирался наказывать японцев за то, что они сделали с местными жителями.


Когда Джейн пропалывала, опустив голову, она чувствовала себя немного безопаснее. Мало того, что она была менее заметна, но вокруг нее были другие местные жители. Они бы завопили, если бы японские солдаты попытались ее утащить. Как сильно помогли бы эти крики… Она старалась не думать об этом.


На самом деле, она старалась ни о чем не думать. Если бы она не думала, то могла бы пережить минуту за раз, час за раз, день за раз. Что бы ни случилось, это просто ... ушло бы в прошлое. И с учетом большей части того, что произошло в эти дни, так было лучше.


КАК ОБЫЧНО, ДЗИРО ТАКАХАСИ был один, когда отвез фиш в японское консульство. Ему хотелось, чтобы Хироши или Кензо поехали с ним, но он не пытался их уговорить. Он оставил попытки уговорить их на что-либо, имеющее отношение к политике или войне. Их идеи были такими же твердыми, как и его. (Конечно, он смотрел на это не совсем так. Для него они были парой упрямых молодых дураков.)


Он поклонился охранникам у здания. Они ответили любезностью. “Это Рыбак!” - сказал один из них. “Что у тебя сегодня, Рыбак? Что-нибудь особенно вкусное?” Он облизнул губы.


Смеясь, Джиро покачал головой. “Просто несколько ахи. Это был довольно медленный забег, там, в океане”.


“Ахи - это хорошо”, - сказал охранник. “Не то чтобы мы когда-либо получали больше, чем полный рот - и даже не так уж часто. А, парни?” Другие японские солдаты скорбно кивнули в знак согласия.


“Ах, как жаль”. В голосе Джиро звучало сочувствие, но он не был сильно удивлен. Без сомнения, консул Кита и канцлер Моримура сохранили то, что хотели, из подарков, которые он принес. Только когда они были удовлетворены, кто-то переходил к людям, которые делали их безопаснее и комфортнее. Это было не очень приятно, но так устроен мир. Так было всегда и, вероятно, так всегда и будет.


“Что ж, это не твоя вина”, - сказал охранник и снова поклонился. “Проходи”. Он отступил в сторону. Один из других солдат открыл дверь для Такахаси.


В консульстве секретарша улыбнулась, увидев его. “Добрый день, Такахаши-сан”, - сказал мужчина. “Не хотели бы вы поздороваться с консулом?”


“Да, пожалуйста, если он не слишком занят”, - ответил Дзиро. “Если он занят, я могу оставить рыбу канцлеру”. Он не доверил бы ее такому подчиненному, как этот парень. С едой на Гавайях в эти дни так туго, что пришлось попросить, чтобы часть его подарка исчезла до того, как люди, для которых она предназначалась, ее увидели.


“Ну, он разговаривает с репортером из Nippon jiji”, - ответила секретарша. “Позвольте мне спросить его, что он хочет делать. Пожалуйста, извините меня на минутку ”. Он встал и вышел в заднюю комнату. Когда он вернулся, он улыбался. “Кита-сан говорит, пожалуйста, присоединяйтесь к нему. Пойдем со мной”.


“А, Такахаши-сан”, - сказал японский консул, когда рыбак вошел в его кабинет. Он повернулся к репортеру, который был одет в спортивную куртку западного образца с ярким принтом. “Мори-сан, вам следовало бы разговаривать с этим парнем, а не со мной. У него было бы несколько интересных историй, которые он мог бы тебе рассказать. Я могу это гарантировать ”.


“А он бы стал?” Репортер повернулся в своем кресле и посмотрел на Такахаши с ног до головы. “Здравствуйте, я Ичиро Мори. Я пишу для Nippon jiji ”.


“О, да. Очень рад познакомиться с вами, Мори-сан”. Дзиро опустил голову. “Я много раз видел ваше имя в газете”.


“Ты мне льстишь”. У Мори был спокойный голос и готовая ухмылка. Он был из тех мужчин, которые не могли не понравиться с первого взгляда. “Так ты Такахаси, да? Как тебя зовут по имени?”


“Джиро”, - ответил Такахаши, и другой мужчина, который был на несколько лет моложе его, записал это.


“Как давно вы на Гавайях, Такахаши-сан?” Спросил Мори.


“Уже более тридцати лет”.


“Ах, со десу! Это надолго. Где ты родился? Где-то недалеко от Хиросимы, судя по тому, как ты говоришь”.


“Хай”. Дзиро кивнул. “Префектура Ямагути. Я называю свой сампан Осима Мару, в честь округа, из которого я родом. Там я выучился на рыбака; мой отец плавал на лодке по Внутреннему морю ”.


“Значит, ты рыбачил с тех пор, как попал сюда?”


“О, нет. Я работал на сахарных полях. Именно для этого они нас сюда и пригласили. Мне пришлось долго копить деньги, прежде чем я смог купить лодку и уехать ”. Джиро рассмеялся воспоминаниям. “Они были не очень рады этому - они не хотели, чтобы сборщики тростника уезжали. Но я выполнил свой контракт, так что они не смогли меня удержать ”.


“Ты обосновался здесь? У тебя есть семья?”


“Я вдовец”, - сказал Дзиро, и больше об этом не говорил. После короткой паузы он добавил: “У меня двое сыновей”.


“Надеюсь, они говорят по-японски?” - спросил репортер. “Некоторые из людей, родившихся здесь, не могут произнести ни слова на том, что должно быть их родным языком”.


“Не мои мальчики”. В голосе Такахаши звенела гордость. “Я позаботился о том, чтобы они это усвоили”.


“Хорошо. Это очень хорошо”. Мори делал пометки. “И ты доволен тем, как здесь все обернулось? Твои сыновья тоже счастливы?”


Дзиро взглянул на Нагао Кита. Консул был из Японии. Хотел бы он услышать, что Хироши и Кензо считают себя американцами? Вряд ли! Дзиро сам не хотел этого слышать. Сначала он рассказал о своих взглядах: “Стал бы я приносить сюда рыбу, если бы не был счастлив?” Это позволило ему подумать о том, что бы он сказал дальше: “Мои сыновья слишком много работают, чтобы сильно беспокоиться о политике”.


“Тяжелая работа - это всегда хорошо”, - согласился Мори. “О чем вы подумали, когда Восходящее солнце появилось на Гавайях?”


“Я был горд”, - ответил Джиро. Его мальчики не были гордыми. Он не думал, что пропасть между ними когда-нибудь сократится. Он добавил: “Я размахивал флагом на параде победы. Солдаты показали себя храбрецами”.


“Итак, вы были там на параде? Что вы думаете обо всех заключенных янки? Разве вы не были рады видеть, что их день на солнце закончился?”


Что я думал? Джиро задавался вопросом. В основном, он был поражен. Он никогда не представлял себе грязных, оборванных, избитых американских военнопленных, ковыляющих по Гонолулу. “Японские солдаты, которые их охраняли, безусловно, были намного сообразительнее”, - сказал он. “Я говорил тебе, я гордился всем, что они сделали. Они были героями для императора”.


“Герои для императора’, ” эхом повторил Итиро Мори, сияя. Он повернулся к консулу Кита. “Хорошая фраза, не так ли?”


“Хай, очень хорошо”, - согласился Кита. “Такахаши-сан умеет обращаться со словами”.


“О, нет, не совсем”. Скромность рыбака была совершенно неподдельной.


“Ты не мог бы остаться ненадолго, пожалуйста?” Мори попросил его. “Я бы хотел вызвать сюда фотографа и сфотографировать тебя”.


“Фотограф? Моя фотография? Для газеты?” Сказал Дзиро, и репортер кивнул. Ошеломленный, Такахаши кивнул в ответ. Он никогда не представлял себе такого. Он никогда не считал себя настолько важным, чтобы попасть в газету. Он прочитал Nippon jiji. Читая в ней о себе… Он почувствовал, как его распирает от гордости. Это показало бы его парням!


Фотограф добрался туда примерно за двадцать минут. Это был остроумный парень по имени Юкиро Ямагучи. Он сфотографировал Дзиро одного, с рыбой, которую он принес, с консулом Китой и с консулом и рыбой. К тому времени, как он закончил щелкать фотовспышками, перед глазами Джиро заплясали зеленые и фиолетовые пятна.


Моргая, чтобы прояснить зрение, он поклонился Ямагучи. “Большое вам спасибо”.


“Никакого хуху, приятель”, - ответил фотограф, небрежно вставив гавайское слово в свой японский. “Совсем никакого хуху”.


КЕНЗО ТАКАХАСИ никогда не уделял особого внимания японским газетам Гонолулу. Как и большинство людей его возраста, он предпочитал "Звездный вестник" и "Рекламодатель" Ниппон джиджи и гавайи хочи. После войны количество всех газет сократилось, причем англоязычных гораздо больше, чем их японских аналогов. Неудивительно, что оккупанты вложили все, что было в них, в газеты, которые на сто процентов поддерживали их линию.


Но когда Кензо увидел, что его отец смотрит на него с первой страницы Nippon jiji, он потратил десять центов, чтобы купить копию - газета тоже подорожала с тех пор, как начались боевые действия. Черт возьми, там был папа, с приветом в руках и сжимающий руку японского консула. Кензо не сказал мальчишке-газетчику, что он родственник человека из газеты. Парень, на несколько лет моложе его, мог бы возненавидеть его. Или он мог бы поздравить его, и это было бы еще хуже.


Что, черт возьми, сказал папа? Кензо без проблем читал по-японски на ходу. Он не очень хотел этому учиться - он предпочел бы повеселиться после окончания американской школы, - но он добросовестно пошел и сделал это, как до него сделал Хироши. И он жил в районе, где было так много японских вывесок, плакатов и рекламы, что он не смог забыть их, как только узнал.


Теперь он жалел, что не сделал этого. Там был его отец, восхваляющий императора, восхваляющий мужество японских солдат, завоевавших Гавайи, говорящий, что он гордился парадом победы, и рассказывающий миру, что американские солдаты, с которыми они маршировали, были кучкой дряхлых развалин. У него также было что сказать хорошего о том, как Япония управляет Гавайями, и о сфере совместного процветания в Большой Восточной Азии.


“О, папа”, - сказал Кензо, жалея, что никогда не видел эту фотографию, никогда не покупал газету. “О, папа”.


Может быть, это и не было изменой. Может быть. Но если это было не так, то очень близко к этому. Кензо задумался, сколько слов репортер вложил в уста его старика. Признал бы его отец Великую Восточноазиатскую сферу совместного процветания, если бы она подбежала и укусила его за ногу? Возможно, он бы так и сделал. Он однажды говорил об этом.


Сфера совместного процветания Большой Восточной Азии, черт возьми, укусила за ногу все Гавайи и не отпускала. И вот был папа, улыбающийся инструмент пропаганды оккупантов. Он не мог знать, что делал. Должно быть, он сказал первое, что пришло ему в голову, когда репортер - Мори, так звали паршивую змею - задал ему вопросы. Но то, как это произошло, теперь не имело большого значения. То, что это произошло, имело значение.


Кензо начал скомкать Nippon jiji и выбросить в мусорное ведро. Он начал, но не стал. Вместо этого он аккуратно сложил бумагу и положил ее в задний карман своих рабочих брюк. Одной из вещей, которые больше не ввозились в гавань Гонолулу, были туалетные салфетки. Он мог бы использовать эту жалкую историю с пользой. Не фотографию - он бы вырвал ее в первую очередь. Но историю? Черт возьми, да. И мягкая целлюлозная бумага была бы улучшением по сравнению с колючей бумагой с покрытием, которую кладут во флигелях у ботанического сада.


“О, Иисус Христос!” Пробормотал Кензо, намеренно игнорируя то, насколько он был похож на своего отца, когда произносил это. Подумать только, что он опустился до беспокойства о том, как ему удобно подтереть свою задницу! До 7 декабря он принял бы ответ как должное. До 7 декабря он принимал все виды ответов как должное. Что это доказывало? Это доказывало, что он был чертовски туп, вот что.


Вот появился отряд японских солдат. Кензо отошел с их пути и поклонился. К настоящему моменту он сделал это автоматически. Но он не мог не заметить, что один из них читал "Ниппон джиджи". Как он мог, когда солдат держал его открытым, чтобы прочитать внутреннюю страницу, так что фотография отца была прямо там и смотрела на него?


Что подумали солдаты, когда прочитали статью, подобную той, которую написал Ичиро Мори? Заставило ли это их подумать, что все люди, живущие на Гавайях, были рады, что они приехали? Или они просто сказали: О, еще больше дерьма? Неужели они видели так много этого мусора, что поняли, что это такое? Кензо не знал.


Он надеялся, что все люди, которые видели эту историю, вытерли этим свои задницы. Потом они забудут об этом. Если США вернут Гавайи, люди, которые говорили подобные вещи, будут помнить. Каким бы тупым ни был отец, Кензо этого не хотел.


XII


ФЛЕТЧ АРМИТИДЖ с тоской ПОСМОТРЕЛ за колючую проволоку, окружающую парк Капиолани. Вайкики был почти так близко, что можно было протянуть руку и дотронуться. Гонолулу был ненамного дальше. Если бы я мог перелезть через проволоку ...


Побег был обязанностью военнопленного. Ему вбили это в голову. Но даже Женевская конвенция позволяла гарнизонам, которые возвращали сбежавших заключенных, наказывать их. И японцев правила Женевской конвенции волновали так же, как кучку пьяниц в драке в баре волнуют правила маркиза Куинсберри. Они уже дали это понять очень, очень ясно.


И вот… Флетч посмотрел. Майна перелетела через колючую проволоку. С другой стороны воровство наверняка было лучше. Флетч никогда не думал, что может так ревновать к глупой, шумной птице.


Через некоторое время он отвернулся. Размышлять о свободе было слишком больно. Он рассмеялся, хотя не то чтобы было над чем смеяться. В одном смысле этого слова нигде на Территории Гавайев не было такого понятия, как свобода, и не было с момента капитуляции. В другом смысле… Флетч с радостью поменялся бы местами с кем угодно за пределами лагеря. Он не думал, что кто-то за колючей проволокой с радостью поменялся бы с ним.


Он поплелся обратно к своей палатке. В лагере всегда наблюдалось медленное броуновское движение. Некоторые заключенные, которым больше нечего было делать, подходили к проволоке, чтобы хоть мельком увидеть, как обстоят дела за ней. Другие, повидав столько, сколько могли вынести, с грустью снова отправились в глубь страны. Никогда нельзя было сказать, где окажется тот или иной человек, но схема движения почти никогда не менялась.


Тут и там военнопленные склонились над карточной игрой, или самодельной шахматной доской, или гонкой между двумя или тремя ползущими жуками - чем угодно, лишь бы время шло быстрее. Большинство пленников, однако, просто сидели без дела, позволяя всему идти своим чередом. Многие из них были слишком голодны, чтобы иметь энергию на что-то второстепенное. Они оживали дважды в день, за завтраком и ужином, а в остальное время поддерживали огонь.


Я сам недалек от этого. Флетч рассматривал свою руку. Он не обращал внимания на грязь; никто здесь не мог очиститься так, как он хотел. Что он заметил, так это выступающие под кожей кости и сухожилия. Плоть, которая смягчала его очертания, таяла с него день ото дня, оставляя только основы.


Он видел то же самое на лицах других мужчин, на которых с течением времени все больше и больше выступали нос, скулы и подбородок. Без сомнения, то же самое относилось и к его собственной морде, но ему нечасто доводилось видеть это. То, что он не видел себя, было небольшой милостью: в месте, где особенно не хватало больших кружек, было чем дорожить.


Нырнуть в палатку было еще одной маленькой милостью. Если он оставался снаружи очень долго, он сгорал. На Оаху никогда не было слишком жарко, но солнечный свет здесь был более яростным, чем где-либо на материке, потому что он был более вертикальным. Еще до начала боевых действий он употреблял много мази с окисью цинка. Это не очень помогло, но больше ничего не помогало вообще. С тех пор у него не было особого выбора. Некоторые парни загорели почти по-гавайски. Флетч просто обжигался, снова и снова.


Ему не нужно было ждать захода солнца, чтобы выйти, хотя мысли о Беле Лугоши время от времени приходили ему в голову. Солнце опускалось к Вайкики, когда он вышел, чтобы выстроиться в очередь на ужин. Это было забавно, если посмотреть на это правильно; люди в Гонолулу часто использовали Вайкики как синоним востока, так же, как они использовали Ewa для запада. Но теперь он продвинулся достаточно далеко, Вайкики из Гонолулу, чтобы Вайкики был доволен им.


Военнопленные сплетничали в очереди за едой, почти как в казармах Шофилда. Какая у них была энергия сейчас. Они были голодны, но знали, что скоро будут… по крайней мере, на какое-то время я стал менее голодным.


Кто-то за спиной Флетча спросил: “Японцы действительно лучше кормят тебя, если ты отправляешься на задание?” Флетч навострил уши. Он слышал, что японцы тоже так делали. Им, черт возьми, почти пришлось бы. Они не могли ожидать, что от людей, которые ели только те ужасные помои, которые они здесь готовили, будет много работы.


Другой заключенный ответил: “Да, они это делают, но только если ты соответствуешь их трудовым нормам. И они ставят этих ублюдков так высоко, что ты делаешь больше дерьма, чтобы соответствовать им, чем они дают тебе дополнительную еду”.


“Похоже на японцев”, - сказал первый мужчина.


Флетч обнаружил, что кивает. Черт возьми, так оно и было. У русских было название для работников, которые переступали свои нормы. Некоторые из левых в казармах Шофилда время от времени использовали это. Что, черт возьми, это было? Флетч нахмурился, пытаясь вспомнить. Что-то вроде… Он щелкнул пальцами. Стахановцы, вот и все!


Чувствовать себя умным было почти так же хорошо, как чувствовать себя сытым. После ужина Флетч покачал головой. Чувствовать себя сытым было бы лучше. Но чувствовать себя умным было почти так же хорошо, как чувствовать себя не таким уж опустошенным, а это было самое большее, чего мог достичь лагерной паек.


После утреннего подсчета голосов в лагерь пришел местный японец и, говоря на хорошем английском, действительно вызвал добровольцев для уточнения деталей работы. Он получил их, больше, чем мог использовать. Многие мужчины считали, что здесь все так плохо, что где-то в другом месте им должно быть лучше.


Флетча это не убедило. Здесь он почти ничего не ел, но и почти ничего не делал. Если бы он ел немного больше, но делал намного больше, разве он не стал бы чахнуть еще быстрее? Вот как это выглядело для него.


Японцы хвастались своими победами на Филиппинах и Новой Гвинее. Захват Гавайев позволил им разгуляться дальше на запад и удержал Соединенные Штаты от того, чтобы предпринять хоть что-нибудь по этому поводу. Флетч мог видеть это очень ясно. Но США не сдавались. Самолеты B-25, посетившие Гонолулу, были доказательством этого. Он был убежден, что рано или поздно американцы попытаются вернуть Гавайи. Он хотел быть рядом, когда они это сделают.


Если это означало сидеть на своей банке, делая очень мало и очень мало съедая, то так оно и было, вот и все. Он сыграл более чем достаточно в покер, чтобы знать, что рисковать - самый быстрый способ проиграть. С того места, где он сидел, выход на работу казался лишним. Сколько из тех, кто ушел, вернутся? Ма Армитидж не воспитывала своего мальчика дураком. Флетч по крайней мере надеялся, что она этого не сделала.


КАПРАЛ АЙСО погрозил пальцем перед лицом Такео Симидзу. “Будь осторожен, когда отправляешься в патруль”, - предупредил ветеран. “Что-то витает в воздухе. Не доверяй никому из местных. Не доверяй даже местным японцам. Некоторые из них похожи на бананы ”.


“Бананы?” Симидзу почесал в затылке.


Киеси Айсо кивнул. “Hai. Бананы. Желтые снаружи, белые внутри. Они могут выглядеть как мы, но думают как американцы ”.


“Ах, значит, десу! Теперь я понимаю. Бананы!” Симидзу стало интересно, кто это придумал. Это было довольно забавно.


Айзо, возможно, читал его мысли. “Ты можешь смеяться сейчас, но не будешь, если нарвешься на неприятности. И не отправляйся бродяжничать в одиночку или не позволяй своим людям делать что-нибудь подобное глупости. На днях кто-то ударил солдата по голове и украл его винтовку ”.


“Мои люди и я будем осторожны”, - пообещал Симидзу. “Зачем американцам понадобилась японская винтовка? Даже после всех проведенных нами зачисток, я думаю, на этом маленьком острове больше стрелкового оружия, чем во всей Японии, вместе взятой ”.


“Я бы не удивился”, - сказал Айзо. “Тот, кто ударил солдата, вероятно, сначала охотился за ним, а винтовку забрал запоздало”.


Симидзу кивнул. Это имело смысл. Он предупредил свое отделение так же, как старший капрал предупредил его. Все солдаты выглядели внимательными. Он тоже выглядел так всякий раз, когда к нему обращался начальник. Он знал, что это не обязательно что-то значило. Половину времени он думал о чем-то другом, что бы ни говорило его лицо. Половина отделения, вероятно, сейчас думала о чем-то другом.


“Поехали”, - рявкнул Симидзу, и они ушли.


Они представляли собой прекрасное боевое зрелище: прямые спины, каски в полном порядке, штыки сверкают на солнце. Местные жители поспешно убирались с их пути и кланялись, когда они проходили мимо. Люди японской крови поступили правильно. Остальные? Они подчинились требованию, но все еще не совсем понимали, что делают.


Взгляд Симидзу метался туда-сюда. Неприятности могут прийти откуда угодно, сказал Айсо. Если кто-то был достаточно храбр - или безрассуден - чтобы сразиться с полностью вооруженным японским солдатом, другой сержант тоже был прав. Симидзу задавался вопросом, убил ли нападавший солдата. Симидзу надеялся на это, как ради этого человека, так и по любой другой причине. Любому, кто перенес подобный позор, было лучше умереть.


Полицейский сопровождал рыбака с цепочкой серебристых рыбешек по улице. В противном случае, он был бы реальным кандидатом на то, чтобы его избили. Полицейский был белым, рыбак -японцем. Из-за своей работы полицейский сохранил пистолет, который носил до того, как Гонолулу перешел из рук в руки. Но, как и любой другой здесь присутствующий, он кланялся, когда мимо маршировали японские солдаты.


Старший рядовой Фурусава сказал: “Мне все еще не нравится видеть американцев, разгуливающих с оружием”.


“Полицейские меня не слишком беспокоят”, - сказал Симидзу. “Они сторожевые псы, а не волки. Они будут делать то, что им скажут ответственные за них люди - а мы теперь отвечаем за них ”.


“Хай”, сказал Фурусава. Это не было согласием; это было всего лишь подтверждением того, что он услышал капрала. Симидзу знал это. Он пожал плечами, совсем чуть-чуть. Фурусаве не обязательно было соглашаться с ним. Старший рядовой действительно должен был оставаться вежливым, и он это сделал.


Машины стояли у обочины, довольно многие из них на спущенных шинах. В эти дни по улице почти никто не катался; для этого не хватало топлива. Однако даже вид их обездвиженных напомнил Симидзу о том, насколько Гавайи отличаются от Японии. Гонолулу и близко не был таким большим, как Хиросима, но мог похвастаться гораздо большим количеством автомобилей. Они были, пожалуй, самым заметным признаком американского богатства.


Капрал снова пожал плечами. Кого волнует, насколько были богаты янки? Мы все равно их победили. Их было легче победить, потому что они были богаты. Это сделало их мягкими. Люди, стоящие выше Симидзу, говорили это очень много раз. Они говорили это так часто, что, несомненно, верили в это. Он не был так уверен. Американцы, с которыми он сражался, не проявляли никаких признаков мягкотелости. Они проиграли, но никто не мог сказать, что они не сражались упорно.


Этим утром все казалось спокойным. Такова была идея патрулирования. Марш через Гонолулу, дающий почувствовать японское присутствие, был лучшим способом остановить неприятности до того, как они начались. Напомните местным жителям, что Армия присматривает за ними и они не станут геями. Оставьте их в покое, и кто может сказать, что может случиться?


Симпатичная женщина с желтыми волосами поклонилась проходившим мимо солдатам. Легкое хлопчатобумажное платье, которое было на ней надето, прикрывало ее гораздо меньше, чем было бы приличествует в Японии. Несколько людей Симидзу устроили ей тщательный осмотр. Он осмотрел ее сам. Если бы они решили затащить ее в здание и наслаждаться ею одну за другой, кто мог бы их остановить? Никто. Испуг на ее лице, когда она кланялась, говорил о том, что она тоже это знала.


“Продолжайте, вы, болваны”, - сказал Симидзу. “Может быть, в другой раз”. Пара солдат вздохнула, но подчинилась. С Гонолулу обращались не так грубо, как с китайскими городами, когда они пали ... и Симидзу, добродушный мужчина, предпочитал, чтобы его женщины соглашались.


Была середина дня, когда они направились обратно к казармам. Во время патрулирования ничего особенного не произошло, что не разбило сердце Симидзу. Он одобрял рутину, пока бродил по улицам. Все, что не было рутиной, с большой вероятностью могло оказаться грязным и опасным.


Приятно было снова оказаться в компании множества японских солдат. Это означало, что ему не нужно было оглядываться через плечо и гадать, разверзнется ли весь ад, когда он завернет за следующий угол.


Так он думал, во всяком случае, до тех пор, пока шум товарняка в воздухе не заставил его броситься ничком. Его тело распознало этот звук раньше, чем его разум, - и до того, как приближающийся снаряд разорвался менее чем в сотне метров от него. Большинство его людей тоже пали в грязь лицом. Те немногие, кто встречался с артиллерией, в спешке забывали об этом.


Еще один снаряд упал рядом с казармами, и еще, и еще. Только после третьего или четвертого взрыва Симидзу задался вопросом, откуда они летят. С юга, судя по звуку, но что лежит к югу от Гонолулу? Тихий океан, ничего больше.


“Подводная лодка!” - крикнул кто-то, его голос был едва слышен сквозь грохот ударов и крики раненых.


Подводная лодка! Симидзу выругался. Я должен был подумать об этом сам. Подводная лодка могла подкрасться поближе к берегу, всплыть, использовать свое палубное орудие против того, что ей вздумается обстрелять, а затем снова исчезнуть под водой.


Едва это пришло в голову Симидзу, как обстрел прекратился. Он осторожно поднял голову, готовый в спешке снова распластаться, если прогремят новые пули. Но бомбардировка, похоже, действительно закончилась. Он огляделся. Люди из его собственного отделения с трудом поднимались на ноги. Никто из них не выглядел более чем поцарапанным.


Не всем японцам в казармах так повезло. Раненые солдаты продолжали кричать о своей боли в безразличное тропическое небо. А другие вообще больше не были людьми, а были разрозненными кусками мяса. Чья-то нога лежала всего в паре метров от Симидзу. Тела, из которого торчала нога, нигде не было видно. Мужчины, которые не пострадали, начали перевязывать своих товарищей и перевязывать кровоточащие раны жгутами, пытаясь сохранить людям жизнь, пока ими не займутся врачи.


Казармы тоже пострадали. Окна были выбиты. В стенах виднелись дыры. Здание, казалось, не горело. Симидзу задавался вопросом, почему. Единственное, что пришло ему в голову, - это глупая удача.


Он посмотрел в сторону океана. Он не увидел подводной лодки, но она не всплыла бы ни на секунду дольше, чем было необходимо. Сейчас она должна была быть под водой, уползая после нанесения удара.


Несколько минут спустя самолеты начали жужжать над океаном к югу от Гонолулу. Один из них сбросил связку бомб - или это были глубинные бомбы? Даже отдаленные взрывы действовали Симидзу на нервы. Он задавался вопросом, действительно ли этот пилот что-то видел или взрывал вещи просто для того, чтобы взорвать их. В любом случае, он никогда не узнает.


К нему подошел Широ Вакудзава. На удивление бодрым тоном юноша сказал: “Одно хорошо, капрал-сан”.


“Что?” Спросил Симидзу. “Что может быть хорошего в таком беспорядке, как этот?”


“Все просто, капрал: это не наша вина”, - ответил Вакузава. “Что бы они ни сделали, они не могут винить в этом нас, бедных солдат. Флот? Хай. Мы? Да. Он покачал головой. “Если они не могут обвинить в этом нас, они не могут заставить нас избивать друг друга из-за этого”.


“Ты все равно надеешься, что они не смогут. Если они захотят достаточно сильно, они могут делать все, что им заблагорассудится”, - сказал Симидзу. Рядовой Вакузава выглядел встревоженным - и у него были на то причины. Симидзу продолжил: “Но я думаю, ты прав. Это вина военно-морского флота. Я рад, что сейчас я в хаки”.


КОГДА генерал ЯМАСИТА вызвал капитана Томео Каку во дворец Иолани, чтобы посовещаться с ним, заместитель капитана Хасэгавы попросил - точнее, приказал - Минору Генду сопровождать его. Генда понимал это. Он сочувствовал этому. Его начальник был здесь новеньким и, естественно, хотел, чтобы рядом был кто-то, кто сочувствовал его взгляду на вещи, не говоря уже о ком-то известном тем, что у него под рукой были факты.


Тем не менее, коммандер Генда мог бы обойтись и без почестей.


Если бы военно-морской флот потопил американскую подводную лодку, все было бы не так плохо. Враг заплатил бы за свою смелость. Но не было никаких признаков того, что янки заплатили хотя бы сен. Этот один летчик разбомбил то, что он принял за подводную лодку. Однако впоследствии не было ни нефтяного пятна, ни плавающих обломков. Скорее всего, он атаковал плод своего возбужденного воображения.


По лестнице ко входу во дворец тащился капитан Каку. Это был коренастый мужчина с бульдожьими чертами лица, менее дружелюбный и небрежный, чем Хасэгава. Один шаг назад, один шаг влево, командир Генда последовал за ним. Охранники -армейцы - наверху лестницы неохотно отдали честь. Они были не настолько наглы, чтобы их обзывали, но их отношение все равно задело. С таким же успехом они могли бы кричать, что моряки не заслуживают лучшего.


Каку делал вид, что не замечает. Поскольку он решил сделать это, Генде пришлось соответствовать его самообладанию. Это было нелегко. Несмотря на свой небольшой рост, Генда был отчаянно гордым человеком.


“Что мы можем сделать?” Пробормотал Каку, когда они вошли в вестибюль. “Мы заслуживаем насмешек. Сначала те бомбардировщики, а теперь это!” Он испустил долгий, печальный вздох. Он сменил капитана Хасэгаву всего за день до налета подводной лодки, но явно считал это своей виной.


Они поднялись по лестнице из дерева коа в библиотеку короля Кауакалы. В последний раз, когда Генда был в комнате, он, Мицуо, Фучида и пара армейских офицеров спросили принцессу Эбигейл Кавананакоа, хочет ли она стать королевой Гавайев. Насколько знала Генда, планы возрождения монархии не продвинулись дальше после того, как она сказала "нет". Кому-то нужно было продолжать работать над этим. Были и другие потенциальные монархи.


Но монархия могла подождать. Теперь генерал-майор Томоюки Ямасита сидел за массивным письменным столом короля Кауакалы. Ямасита сам был грузным человеком, и только выглядел более массивным, возвышаясь над этим внушительным предметом мебели. Он поставил один стул перед столом, намереваясь оставить капитана Каку там одного и уязвимого, чтобы тот мог делать все, что ему заблагорассудится.


Генерал бросил на Генду злобный взгляд. Генда гадал, прикажет ли Ямасита ему уйти или заставит его встать. Судя по хмурому виду Ямаситы, он думал либо об одном, либо о другом. Но он, должно быть, решил, что и то, и другое было бы слишком грубо. Неохотно он указал на другой стул с кожаной спинкой у стены. Генда поставил его рядом с тем, который предназначался для капитана Каку. Два офицера флота сели рядом.


“Ну?” Ямасита зарычал. “Что вы, растяпы, можете сказать в свое оправдание?”


“Если бы не наша ‘ошибка", сэр, вы бы не сидели там, где вы сейчас находитесь”, - сказал Генда.


Теперь Ямасита смотрел на него, как на жука в миске с рисом. “Если бы та подводная лодка решила нацелиться на это здание, я мог бы погибнуть, сидя там, где я сейчас нахожусь”.


“Я очень сожалею об этом, генерал”, - сказал капитан Каку. “Подводные лодки трудно обнаружить и на них трудно охотиться. Это делает их пригодными для таких неприятных рейдов, как тот, что был на днях. Я рад, что лодка не повернула свое орудие в эту сторону ”.


Генда не пропустил бы генерала Ямаситу. Он не думал, что Каку тоже пропустил бы. Однако формы должны были соблюдаться. Слишком много правды разрушало дисциплину.


“Как вы предлагаете убедиться, что такого рода безобразия не повторятся?” Требовательно спросил Ямасита. “Помимо ущерба, который это наносит, посмотрите на пропаганду, которую это преподносит американцам”.


“Прошу прощения, генерал”, - повторил Каку. Американцы вручили Ямасите палку, и он использовал ее, чтобы избить военно-морской флот.


“Мы увеличиваем патрулирование, сэр”, - вставил Генда. “Новые летающие лодки Kawanishi H8K помогут. У них гораздо большая дальность полета и большая выносливость, чем у H6K, которые они заменяют. Мы выводим их с базы в Перл-Сити, которую янки оборудовали для своих самолетов Pan American Clipper ”.


“Нет никаких гарантий, сэр, - добавил Каку, - но у них действительно больше шансов, чем у всего остального, что у нас есть”.


“Они тоже хорошо вооружены”, - сказал Генда. “Если они заметят подводную лодку, у них также есть хорошие шансы потопить ее”. Он сделал паузу для быстрых мысленных подсчетов, затем кивнул сам себе. “Возможно, отсюда они даже смогут добраться до материковой части США. Это отплатило бы янки за то, что они с нами сделали. Если бы мы могли сбросить бомбы, скажем, на Сан-Франциско ...”


Он захватил воображение Ямаситы. Он надеялся, что сможет. “Могли бы они добраться туда и обратно?” - спросил генерал.


“Это было бы прямо на границе их досягаемости, если бы они взлетели отсюда”, - ответил Генда. “Им было бы легче сделать это, если бы у нас была подводная лодка в Тихом океане, чтобы заправить их”.


“Вы могли бы договориться об этом с Токио?” Спросил Ямасита, внезапно проявив нетерпение.


Генда и Каку посмотрели друг на друга. Ни один из них не улыбнулся. “Возможно”, - сказал Каку. “Возможно, потребуется некоторое убеждение, но возможно. Если бы вы добавили свой голос, Ямасита-сан, это обязательно помогло бы.” Генда все еще не улыбнулся, хотя как он этого не сделал, он не мог бы сказать. После того, что здесь натворили американцы, Токио ухватится за возможность нанести ответный удар. Он был уверен в этом. Восстановление утраченного лица понравится как флоту, так и армии.


Генерал-майор Ямасита кивнул. “Вы можете быть уверены, что я так и сделаю”.


Как только капитан Каку и Генда вышли на лужайку перед дворцом, новый шкипер "Акаги" облегченно улыбнулся. “Все прошло лучше, чем я надеялся”, - сказал он. “Большое вам спасибо, коммандер”.


“С удовольствием, сэр”, - ответил Генда с вежливым поклоном.


ДЖИМУ ПИТЕРСОНУ не потребовалось много времени после того, как он вызвался добровольцем на внешнюю работу, чтобы понять, что он совершил ошибку. Он думал, что ничего не может быть хуже лагеря для военнопленных в Опане. Это только доказывало, что ему, к сожалению, не хватало воображения.


Его и его приятелей-сосунков отправили на ремонт участка шоссе Камехамеха. У японцев были грейдеры и бульдозеры. Если бы они не привезли свои собственные, у них были те, что они захватили здесь. Они не хотели их использовать. Возможно, у них не хватало топлива. Может быть, они просто хотели найти новый способ устроить своим заключенным ад. "Почему" на самом деле не имело значения. "Что" имело.


У военнопленных были кирки, лопаты, мотыги и другие ручные инструменты. Они разбивали скалу. Они таскали камни. Они расплющивали куски скалы, пока не получилась дорога. Поначалу все они стремились показать японцам, на что они способны. Это продолжалось недолго. Вскоре здравый смысл возобладал, и они начали делать так мало, как только могли.


Это не означало, что они не сработали. О, нет - далеко не так. Охранники-японцы обращались с ними жестче, чем надсмотрщики из "Унесенных ветром" с рабами. Питерсону также не составило труда выяснить, почему. Если раб умирал, его владелец лишался значительных инвестиций. Если ВОЕННОПЛЕННЫЙ умирал здесь… ну и что? Там, откуда он пришел, их было гораздо больше.


В начале и в конце каждого дня было больше еды. Никто не смог бы проделать тяжелую физическую работу над тем, чем японцы кормили военнопленных в лагере. Проблема была в том, что еды было недостаточно, чтобы компенсировать труд людей из рабочей группы. С каждым днем ребра Питерсона, казалось, выделялись все отчетливее.


И ему приходилось приглядывать за всеми остальными в своей стрелковой команде. Японец, который придумал этот план, должен был быть дьяволом, который каждое утро вставал и точил свои рога так, как бреются обычные мужчины. Если кто-нибудь отправлялся в высокий лес, вся команда покупала ферму. Вы тоже не могли поверить, что японцы шутят. Они расстреливали девятерых парней, потому что один сбежал. Черт возьми, они бы тоже смеялись, когда делали это.


Питерсон особенно беспокоился о парне по имени Уолтер Лондон. Лондон был худым, когда Питерсон впервые увидел его в лагере. В отличие от большинства военнопленных, он не стал худее. Он был оператором, парнем, который мог предложить такие вещи, как сигареты или аспирин… за определенную цену, всегда за определенную цену. Он искал номер один - и в его книге не было номера два. Это делало его опасным. Ему было бы все равно, что случилось с остальными членами съемочной группы, даже если бы он исчез за горизонтом до того, как кто-нибудь узнал о его исчезновении.


Все наблюдали за ним. Все наблюдали за всеми остальными, но все особенно наблюдали за ним. Он, конечно, заметил. Только дурак не заметил бы. Уолт Лондон мог быть - скорее всего, был - скользким сукиным сыном, но он не был дураком. Однажды утром он спросил: “Почему я не могу даже помочиться в одиночестве без того, чтобы кто-нибудь не дал мне несколько листьев, чтобы вытереть задницу?”


Другие члены расстрельной команды переглянулись. В течение нескольких секунд никто, казалось, не хотел брать быка за рога. Затем это сделал Питерсон: “Таким образом, мы знаем, что будем иметь удовольствие от твоей компании после того, как ты натянешь штаны, Уолтер”.


Лондон напустил на себя вид оскорбленной невинности. Возможно, он практиковался перед зеркалом. “Я не понимаю, о чем ты говоришь”, - сказал он.


Теперь голос Питерсона стал холодным и ровным. “Ты лжешь, как мокрая тряпка. Любой, у кого есть две клетки мозга, о которые можно потереть друг о друга, понял бы, о чем я говорю. Может, ты и ублюдок, но ты не придурок. Если ты начинаешь притворяться, что ты такой, стоит ли удивляться, что тебе никто не доверяет?”


“Я не собираюсь бросать вас, ребята”, - запротестовал Лондон.


“Видишь? В конце концов, ты знал, о чем я говорил. Как насчет этого?” Сарказм Питерсона испарился. Уолтер Лондон покраснел. Питерсону было все равно. Он довел свою точку зрения до конца: “Но ты прав. Ты не собираешься сбежать, потому что мы тебе не позволим. Если ты уйдешь, ты убьешь всех нас девятерых. Но если вы попытаетесь сбежать, и мы вас поймаем, вам не нужно беспокоиться о японцах. Мы, черт возьми, сами вас убьем. Не так ли, парни?”


Он получил одобрительные кивки от остальной части стрелковой команды. На нем были только нашивки капрала, которые он заработал незадолго до того, как рухнула американская оборона на Оаху. Но он все еще говорил как офицер. Он знал, как руководить. Другие отреагировали на это, даже если они не совсем понимали, на что реагировали.


Глаза Уолтера Лондона горели ненавистью. Питерсон посмотрел на него в ответ, в его собственных глазах не было ничего. Лондон поник - под ненавистью скрывался страх. “Клянусь Богом, я никуда не собираюсь”, - сказал он.


Надави на него слишком сильно сейчас, рассудил Питерсон, и он может сбежать ради того, чтобы подстрелить всех остальных. Со своей собственной широкой, неискренней улыбкой Питерсон сказал: “Хорошо. Конечно”.


Позже один из других мужчин из стрелковой команды, рядовой по имени Горди Брэддон, бочком подошел к нему и сказал: “Этот засранец все еще хочет покончить с нами”.


“Да, я знаю”, - сказал Питерсон. “Мы будем следить за ним. Если он попытается скрыться, мы схватим и его тоже. Я не собираюсь позволить такому подонку свести меня в могилу ”.


У Брэддона были рыжевато-каштановые волосы, лицо с длинной челюстью и акцент, говоривший о том, что он родом из Кентукки или Теннесси. Его смешок звучал отчетливо, как у трупа. “Держу пари, что ты этого не сделаешь, потому что японцы не потрудятся бросить тебя в одну из них, если пристрелят, потому что Лондон движется на юг”.


“Тогда тем больше причин не позволять ему этого”, - сказал Питерсон. Брэддон снова усмехнулся и ускользнул.


Ночи были ужасными. Остальным членам съемочной группы приходилось следить за Уолтером Лондоном. Это означало отказываться от части собственного сна, когда они отчаянно уставали. Лондон доказал, каким проницательным он был. Если бы он продолжал жаловаться и поднимать шум, другие мужчины были бы уверены, что поступают правильно. Он этого не сделал. На самом деле, он не сказал "бу". Он сам просто спал как младенец. Возможно, он говорил: Если хочешь тратить свое время впустую, прекрасно. Продолжай. Я не собираюсь тратить свое. Это был чертовски эффективный способ отомстить.


Изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, наблюдая, как другие военнопленные храпят посреди ночи, Питерсон ненавидел его в ответ. Если бы Лондон был справедливым, ему не нужно было бы так тратить свое время. Да, и если бы "если" и "но" были засахаренными орешками, у всех нас было бы отличное Рождество.


Ночью он чувствовал усталость меньше, чем на следующий день. Однажды утром, когда он был особенно измотан, Брэддон протянул ему три или четыре маленьких зеленоватых фрукта - они не могли быть намного больше размера его большого пальца - и сказал: “Вот. Пожуй это ”.


Питерсон так и сделал. Они были достаточно горькими, чтобы заставить его лицо сморщиться. “Что, черт возьми, это такое?” спросил он, гадая, не разыгрывает ли его собеседник злую шутку.


“Кофейные зерна”, - ответил Брэддон. “Здесь все растет в диком виде”.


“О, да?” Питерсон позволил соку потечь по горлу. Черт возьми, его сердце забилось быстрее, а глаза открылись. Он восхищенно спросил: “Как, черт возьми, ты их узнал?”


“Моя мама все пыталась вырастить их в Мемфисе”, - сказал Брэддон. “Ничего не вышло. Зимы мягкие, но не настолько. Каждый раз, когда у нас были сильные морозы, это убивало их. Но она продолжала настаивать на этом, это сделала мама. Черт возьми, насколько я знаю, она все еще пытается ”.


“Черт”, - благоговейно произнес Питерсон. Он не мог вспомнить, когда в последний раз пил кофе. Вскоре после 7 декабря - он был уверен в этом. Поскольку он так долго обходился без этого вещества, теперь оно действовало на него сильно, почти как бензедрин. Он чувствовал себя новым человеком, а новый человек чувствовал себя готовым выйти и надрать ему задницу. Это не продлится долго - он был уверен в этом, - но он воспользуется этим по максимуму, пока это было там.


ПОЛЕТ НА БОРТУ ОДНОГО из трех Kawanishi H8K, которые в темноте сновали на восток и север, привел в благоговейный трепет командира Мицуо Фучиду. Отчасти его волнение было вызвано миссией. Американцы осмелились нанести удар по Гавайям с воздуха. Теперь Япония нанесет такой же визит материковой части США.


Должно быть, какой-то хороший ками прикусил язык Минору Генде, когда он предложил провести рейд генералу Ямасите. Это был идеальный способ отплатить янки за их наглость. Как только Фучида услышал об этом, он понял, что должен присоединиться. И вот он здесь, направляется прямиком в Северную Америку.


Остальная часть восторга была посвящена самолету, на месте второго пилота которого он летал. Попросту говоря, H8K был лучшей летающей лодкой в мире, и ничто другое не могло сравниться с ним. Самолет был примерно на три четверти меньше одного из китайских клипперов, совершавших рейсы с Западного побережья США в Гонконг и Макао, но он был вдвое быстрее, чем они. Он развивал скорость более 320 километров в час и мог развивать максимальную скорость более 460.


Он тоже произвел сильное впечатление. Вместе с бомбами, ожидавшими в бомбоотсеке, он нес пять 20-мм пушек и еще пять пулеметов. Любого американского бойца, прыгнувшего с H8K, мог ожидать очень неприятный сюрприз. Мало того, летающая лодка, в отличие от многих японских самолетов, была хорошо защищена, с самоуплотняющимися топливными баками в корпусе и хорошей системой пожаротушения. Насколько мог судить Фучида, дизайнеры продумали все.


Он сказал об этом пилоту, который сидел слева от него. Лейтенант Кинсукэ Муто криво усмехнулся. “О, они это сделали, Фучида-сан”, - сказал Муто. “Единственная проблема заключалась в том, что им потребовалось некоторое время, иначе самолет уже давно был бы в эксплуатации”.


“Я кое-что слышал об этом в прошлом году, но не слишком много”, - сказал Фучида. “Я был занят подготовкой к операции на Гавайях. Расскажите мне больше, пожалуйста”.


“Занят? Держу пари, вы были заняты, сэр - совсем немного”. Муто громко рассмеялся, затем продолжил: “Ну, вы знаете, мы хотели что-то получше H6K: более быстрый, с большей дальностью полета и самолет, который не загорелся бы при первом приближении пули ”. Он снова рассмеялся, не то чтобы это было смешно; атаки на Голландскую Ост-Индию и Новую Гвинею показали, что H6K превращался в факел, когда враг начинал стрелять по нему.


Фучида наклонился вперед на своем сиденье, чтобы нежно положить руку на приборную панель перед собой. “У нас тоже есть то, что мы хотели”.


“Hai. Мы делаем - сейчас. Лейтенант Муто сделал ударение на последнем слове. “Но это было нелегко. Первые летные испытания показали, что "зверь" был нестабилен при взлете и вообще приводил к катастрофе на воде. Им пришлось полностью переделать нижнюю часть корпуса, и это отбросило их на месяцы ”.


“Ах, так вот в чем была проблема?” Сказал Фучида. “Я знал, что произошла задержка, но не думаю, что когда-либо слышал причину. Однако этого стоило подождать - самолет теперь прекрасно держится на воде. Я увидел это, когда мы вылетали из Перл-Сити ”.


Муто фыркнул. “Вряд ли это трудное испытание, сэр. Вода внутри Перл-Харбора будет спокойной, несмотря ни на что. Но подождите, пока вы не увидите этого малыша в открытом океане. Там так же хорошо”.


“Тебе виднее”, - сказал Фучида. Он поспешно ознакомился с H8K. Он был связан и полон решимости отправиться на это задание, но он не хотел быть мертвым грузом, пока был рядом.


Радист принес чай Фучиде и Муто. Он на мгновение заколебался, раздумывая, кого обслужить первым: у Фучиды был более высокий ранг, но Муто сидел в кресле пилота. Они оба указали друг на друга. Они оба рассмеялись.


“Отдайте это Муто-сану”, - сказал Фучида. “Он капитан этого корабля. Я просто лишний багаж”.


Муто взял чашку чая. Мгновение спустя Фучида тоже выпил чашку. Он выглянул в окно. Смотреть было особо не на что: только черный океан внизу и темно-синее небо над головой. Он не мог заметить две другие летающие лодки. Он был лидером, в то время как они следовали за его самолетом с обеих сторон.


Сделав глоток, Фучида спросил: “Как скоро мы доберемся до материка?”


“Еще пара часов”, - ответил лейтенант Муто. “Однако задолго до этого мы воспользуемся радиостанциями янки, чтобы определить нашу цель”.


“О да. Конечно”. Фучида кивнул. “Я проделал то же самое со станциями в Гонолулу, когда мы прибыли в Перл-Харбор. Они даже сказали мне, что погода была хорошей”.


“Должно быть, это было очень кстати. Значит, ты говоришь по-английски?” - Спросил Муто.


“Да, я немного говорю”, - сказал ему Фучида. “И это было очень удобно. Мне было интересно, как узнать, какой у них там облачный покров. Это изменило бы то, как высоко мы взлетели. Мне было интересно - и американцы пошли и сказали мне ”.


“Я надеюсь, что они сделают это снова. Я слышал, Сан-Франциско может быть туманным городом”, - сказал Муто. “Я не хочу сбрасывать бомбы в какое-нибудь старое место. Я хочу наткнуться на что-нибудь стоящее там, в гавани ”.


“Не волнуйся. Американцы будут болтать без умолку”, - пообещал Фучида. “У них нет ничего, что могло бы добраться до Гавайев с материка и вернуться обратно, поэтому, конечно, они не подумают, что у нас есть что-то, что могло бы добраться до материка с Гавайев”.


Лейтенант Муто ухмыльнулся ему. “Сюрприз!”


“Хай”. Мицуо Фучида ухмыльнулся в ответ.


Они продолжались. Пульсация четырех четырнадцатицилиндровых радиальных двигателей Mitsubishi, казалось, проникала до костей Фучиды. Он управлял самолетом пару минут, когда Муто встал, чтобы ответить на зов природы. Он знал, что на обратном пути сделает больше. Даже на скоростном H8K Сан-Франциско находился в десяти часах езды от Гонолулу. Он держал курс и высоту. Это он мог сделать, и делал достаточно хорошо. Он бы не хотел быть за штурвалом, если бы американские истребители атаковали летающую лодку, или если бы ему пришлось посадить ее в море.


Муто вернулся и снова занял свое место. Фучида откинулся на спинку стула. Он мог подремать, если хотел. Он сделал это на некоторое время, чтобы набраться сил к обратному рейсу. Затем радист поспешил с чем-то, написанным на клочке бумаги. Номер, должно быть, был новым курсом на Сан-Франциско. Муто взглянул на него, кивнул, пробормотал: “Аригато” и повернул нос самолета немного к северу.


“Наша навигация была довольно хорошей”, - сказал Фучида, увидев, насколько незначительную поправку он внес.


“Неплохо”, - согласился Муто. Он указал в переднее окно. “Демоны меня побери, если это не побережье Калифорнии”.


Сонливость спала с Фучиды, как сброшенный плащ. Он высунулся наружу и вгляделся в темноту. Конечно же, эти огни впереди обозначали край земли - край континента, мечтающего, что он защищен от войны. Он тихо рассмеялся. “Это то, что американцы называют затемнением”.


“Я думаю, у них это получится лучше, как только мы побываем здесь и уйдем”. Муто тоже рассмеялся. “Конечно, это будет немного слишком поздно”.


Фучида слышал, что немецкие подводные лодки проводят день за днем, топя грузовые суда, силуэты которых вырисовывались на фоне ярких огней Восточного побережья США. Он не знал, верить этому или нет. Теперь он верил.


Несколько минут спустя летающие лодки приблизились к Сан-Франциско с юга. Фучиде пришла в голову английская фраза: освещенный, как рождественская елка. Город, возможно, был не таким ярким, каким был бы в мирное время, но он был достаточно ярким. Фучида сказал: “Гавань находится в восточной части города, на берегу залива, а не здесь, у океана”.


“Да, я знаю”, - ответил Муто, а затем обратился по внутренней связи к бомбардиру: “Вы готовы? Мы отправляемся на бомбометание”.


“Да, сэр, готов”. Ответ прозвучал в наушниках Фучиды, а также Муто.


Никто на земле не обратил никакого внимания на три летающие лодки. Никакие прожекторы не пытались пронзить их насквозь. Зенитный огонь по ним не был открыт. Если кто-то вообще имел хоть малейшее представление о том, что они были там, он должен был предположить, что они принадлежали США. Улица, которая проходила по диагонали через центр Сан-Франциско, привела их прямо к гавани.


Даже пирсы с пришвартованными вдоль них военными кораблями не были должным образом затемнены. Фучида ухмыльнулся. Мы снова застали их врасплох, подумал он. Но затем ухмылка сползла. В эту игру могли играть двое - американские B-25 и американская подводная лодка застали японцев врасплох на Гавайях.


“Без бомб!” - воскликнул бомбардир. H8K оживился по мере того, как становился легче, но в гораздо меньшей степени, чем B5N1 Фучиды над Перл-Харбором. Летающая лодка была гораздо более тяжелым самолетом. Фучида надеялся, что два других японских самолета тоже бомбили. Он не мог сказать. У него был хороший обзор вперед, но не сбоку или сзади.


Лейтенант Муто резко развернул летающую лодку обратно к Гавайям. “Я думаю, Фучида-сан, мы просто исчерпали запас гостеприимства”, - сказал он.


“Hai. Хонто, - серьезно согласился Фучида.


“Попадания! У нас есть попадания!” Это был не бомбардир - это был задний стрелок, который управлял 20-мм пушкой в хвостовой башне. Из всего экипажа ему было лучше всех видно, что происходит за H8K. Мгновение спустя он добавил: “На двух других самолетах все еще остались бомбы. Они сбрасывают их на город ”.


“Хорошо. Очень хорошо”, - сказал Муто. “Американцы думают, что у них иммунитет от войны. Им нужно понять, что это не так”.


После того, как летающие лодки сбросили свои бомбы, несколько зенитных орудий действительно начали стрелять. Ни одна из очередей не прошла рядом с японскими самолетами. Лейтенант Муто ликующе закричал. Радист сделал то же самое. Когда побережье Калифорнии исчезло за H8KS, он сказал: “Янки теперь нас никогда не догонят!”


Мицуо Фучида был менее уверен в этом, чем его товарищи. Они не знали о допросах американских солдат со странной установки близ Опаны. У США был способ отслеживать самолеты в воздухе электронным способом. Фучида узнал, что его собственная страна также работает над подобными устройствами, но в Японии они еще не были запущены. Если бы кто-то действовал где-нибудь поблизости от Сан-Франциско, это могло бы направить истребители в погоню за летающими лодками.


Он пожал плечами. Если это случилось, значит, это случилось. Даже если бы это произошло, бойцам было бы нелегко найти H8KS в темноте. И японские самолеты, хотя они были медленнее и менее маневренны, чем американские истребители, были вооружены достаточно хорошо, чтобы хорошо зарекомендовать себя.


Опасность преследования уменьшалась с каждой минутой. У истребителей был лишь ограниченный радиус действия. Если они хотели вернуться домой, они не могли уходить слишком далеко в море. С другой стороны, летающие лодки…


Муто откинулся на спинку кресла. “Второй пилот, не хотели бы вы несколько часов придерживаться этого курса и дать мне немного поспать?”


“Конечно. С удовольствием”. Фучида восхищался тем, как гладко Муто отдавал приказы вышестоящему офицеру.


“Хорошо. Домо аригато”, - сказал Муто. “Разбудите меня немедленно, если, конечно, возникнут какие-либо проблемы, или когда радист примет сигнал с I-25”.


“Я сделаю это”, - пообещал Фучида совершенно искренне. Да, действительно, попытка посадить летающую лодку в Тихом океане была последним, что он хотел делать. Муто закрыл глаза. Он начал храпеть через несколько минут. Фучида снова восхитился им, на этот раз за его хладнокровие.


Фучида не спускал глаз с компаса, индикатора воздушной скорости и высотомера. Он придерживался курса, который указал ему Муто. С каждой минутой Сан-Франциско отставал от летающей лодки на пять с половиной километров, Гонолулу - на пять с половиной километров ближе. Жаль, что между ними лежало так много километров.


Он гордился тем, что их навигация до материковой части США прошла так хорошо. Полет был бы нелегким при дневном свете, не говоря уже о том, что большая его часть проходила ночью. Фучида рассмеялся. Три японские летающие лодки получили бы более теплый прием, если бы появились над Сан-Франциско, когда солнце еще было в небе.


В любом случае, перелет туда и обратно между Гонолулу и Сан-Франциско занял около двадцати часов. Без пересадок - опять же, маловероятно! — большую часть пути пришлось проделать ночью.


Примерно через три с половиной часа лейтенант Муто зевнул, потянулся и открыл глаза. Он посмотрел на Фучиду и спросил: “Как дела?”


“Прекрасно”, - ответил Фучида. “Мы направлялись к Панамскому каналу из Сан-Франциско, не так ли?”


“Панамский канал?” Глаза Муто метнулись к компасу. Только после того, как он убедился в правильности курса, он рассмеялся. “Вы знаете, как разбудить парня в спешке, не так ли, коммандер?”


“Я стараюсь”, - сказал Фучида. Лейтенант Муто кудахтнул с притворным упреком и покачал головой. Хотя Фучида шутил, он не мог не оглянуться на юго-восток. Панамский канал пролегал в том направлении. Если бы Япония смогла вывести его из строя, это было бы огромным ударом по США. Если бы американцам пришлось перевозить все вокруг Южной Америки…


Он с сожалением покачал головой. Панамский канал был более чем в два раза дальше от Гонолулу, чем Сан-Франциско: вне досягаемости даже для H8K. Канал тоже был бы хорошо защищен, и американцы перевернули бы небо и землю, чтобы исправить любой нанесенный ему ущерб. Об атаке было приятно думать. Так же как и о занятии любовью с красивой киноактрисой. В реальной жизни ни то, ни другое вряд ли было практичным.


Мало-помалу небо начало светлеть. Они улетали от восхода солнца, что замедляло его, но оно все равно наступало. Однако, даже когда наступил рассвет, смотреть было не на что, кроме неба над головой и бескрайнего океана внизу. Фучида проверил указатель уровня топлива. Перед взлетом они заполнили все баки до отказа. Даже в этом случае у них не оставалось достаточно топлива, чтобы вернуться в Гонолулу.


Полчаса спустя в наушниках Муто и Фучиды зазвучал голос радиста: “У меня сигнал с I-25!”


“Ичи-бан! ” - воскликнул Муто. Облегчение в его голосе говорило о том, что он, должно быть, тоже наблюдал, как стрелка опускается к пустой отметке. “Каково направление?”


“Сэр, нам нужно отклониться к югу примерно на пять градусов”, - ответил радист. “После этого мы все будем держать ухо востро. Судя по силе сигнала, я не думаю, что мы очень далеко ”.


“Передайте сообщение другим планетам по маломощной сети”, - сказал Муто. “Вряд ли здесь кто-нибудь заразится этим, и вряд ли кто-нибудь сможет что-либо с этим поделать, даже если он это сделает”.


“Хай”, сказал радист.


Член экипажа одной из других летающих лодок первым заметил всплывшую подводную лодку. Его радист передал сообщение на H8K Фучиды и на третью. Затем Фучида и Муто одновременно указали в окно. Муто подвел летающую лодку к воде. От корпуса взлетели брызги, когда она приземлилась. Внезапно его движение приобрело новый характер. Для самолета у него был превосходный корпус. Для лодки… Фучида сглотнул. Я хороший моряк, строго сказал он себе.


Муто подрулил к I-25. Матросы на палубе подлодки махали летающей лодке. “Как все прошло?” - крикнул кто-то. Муто и Фучида махали и ухмылялись. Моряки захлопали в ладоши. Они закричали: “Банзай! ”


Затем они приступили к делу. I-25 перевозил топливо для последнего этапа возвращения летающих лодок в Гонолулу. Два матроса на лодке протянули шланг от подводной лодки к H8K. Фучида прислушивался к тому, как топливо поступает в баки. Когда в самолете набралось достаточно воздуха, чтобы вернуться в Гонолулу, моряки отсоединили шланг.


Муто вырулил с дороги. Две другие летающие лодки заправились по очереди. Когда все три получили то, что им было нужно, подводная лодка отчалила. Фучида тихо вздохнул с облегчением, когда H8KS снова поднялись в воздух после долгих разбегов, которые напомнили ему о гусях, пробегающих по поверхности озера, прежде чем они смогли подняться в воздух. Летающие лодки были ужасно уязвимы, покачиваясь на поверхности Тихого океана. Теперь они снова были в своей стихии и могли сами о себе позаботиться.


Они вернулись на базу панамериканских клиперов около четырех часов дня. Японские офицеры ждали их так, как будто они действительно были туристами, прибывшими на Гавайи с Западного побережья США. Аплодисменты и крики “Банзай! ” приветствовали их, когда они выходили из самолетов.


“Радио в Соединенных Штатах сходит с ума!” - завопил офицер связи. “Янки говорят, что это был такой же позор, как Перл-Харбор!”


Фучида и Муто поклонились друг другу. Затем они оба зевнули. Вместе они начали смеяться.


ОТПУСК по соображениям СОСТРАДАНИЯ БЫЛ последним, чего хотел Джо Крозетти. Но вот он здесь, мчится через всю страну на самых быстрых поездах, какие только может достать. Большинство бомб, сброшенных японцами на Сан-Франциско, упали на гавань или рядом с ней. Однако, уезжая, они опустошили свои полки - и одна из таких запоздалых мыслей пришлась на дом, где жили дядя Тони, тетя Мария и их четверо детей. Один из детей был все еще жив, хотя и потерял ногу. Его отбросило на дерево через дорогу, что, несомненно, спасло ему жизнь. Остальные члены семьи? Пропали.


В гавани японцы повредили крейсер, эсминец и два грузовых судна, а еще одно грузовое судно они отправили на дно. Никто не поднял на них руку, насколько можно было судить. Они появлялись из ночи, делали свою грязную работу, а затем снова исчезали.


Для Джо корабли значили гораздо меньше, чем его семья. Если бы дом его тети и дяди не пострадал, он, возможно, неохотно отдал бы врагу должное за отличную работу. Не сейчас. Теперь война была личной. Он действительно хотел поднапрячь власти гражданской обороны Сан-Франциско, которые, должно быть, спали у выключателя, когда пришли японцы. Был ли у них включен радар? Смотрели ли они это, если смотрели? Маловероятно, не из-за того, что произошло.


Никто не обращал на него особого внимания, когда он катил на запад через всю страну. Мужчин в форме было пруд пруди. Больше было солдат, чем матросов, и больше матросов были рядовыми, чем офицерами, но Джо не был настолько необычен, чтобы привлекать к себе внимание. Это его вполне устраивало. Он предпочитал оставаться наедине со своими мыслями.


Его собственная семья жила всего в нескольких кварталах от того, что было домом дяди Тони. Бомба могла взорвать его маму и папу так же легко, как его тетю и дядю. Он не мог видеть ничего, кроме глупой удачи, которая удерживала его от этого - и была мысль, которую он предпочел бы не иметь.


Его поезд прибыл на станцию Саутерн Пасифик на углу Ферст-Энд-Бродвей в Окленде в два часа ночи в день похорон. Его отец ждал его на платформе. Папа был в своем обычном рыбацком комбинезоне; он не собирался переодеваться в костюм раньше.


Они обнялись. Папа не то чтобы уменьшился, но он казался более хрупким, чем до того, как Джо начал летную подготовку. Джо не остановился и не подумал, насколько больше мышц он добавил с тех пор; он больше не был сложен как полузащитник средней линии.


Его отец поцеловал его в щеку, сказав: “Рад тебя видеть, мальчик. Я бы хотел, чтобы ничего подобного не было”.


“Господи, я тоже!” - сказал Джо. “Эти грязные, вонючие ублюдки. Я...”


“Иди и верни им деньги, вот и все”, - сказал его отец. “Те другие пилоты, они могут кричать: "Помни о Перл-Харборе!", когда они дают японцам "за что". Ты, ты кричишь: "Вспомни Тони, и Марию, и Лу, и Тину, и Джину!’ - и Пола тоже, черт возьми!”


“Я так и сделаю”, - сказал Джо. “У меня в бумажнике есть их фотография. Всякий раз, когда я поднимаюсь, это поднимается вместе со мной ”. Он хотел бы летать на самолетах погорячее, чем степенные тренеры в Пенсаколе. Ты должен был ползти, прежде чем научился ходить, и ходить, прежде чем научился бегать, но он хотел бегать, как Джесси Оуэнс - бежать прямо на японцев и переступать через них.


“Ладно, Джоуи”. Его отец положил руку ему на плечо. “Тогда пошли. Я отведу тебя обратно в дом. Это все твои вещи?”


“Да”. Джо перекинул спортивную сумку через плечо. “Они учат нас путешествовать налегке”. Он зевнул. “Я бы хотел поспать около недели, когда вернусь домой”.


“Похороны в десять”, - предупредил папа.


“Я знаю. Я тоже хочу принять ванну”. После столь долгого пребывания в поезде Джо чувствовал себя грязным с ног до головы. “Было бы неплохо для разнообразия залезть в ванну. Я не принимал ничего, кроме душа, с тех пор, как вернулся на Восток ”.


В этот час парковка была почти пуста. На дорогах почти не было движения. Они вернулись в Сан-Франциско по мосту Бэй. Джо вспомнил шумиху, с которой он открылся в 1936 году. Это было чертовски удобнее, чем паром, который соединял Сан-Франциско и Ист-Бэй. В любом случае, это было бы так, если бы они могли двигаться быстрее, чем ползком, согласно новым строгим правилам отключения электроэнергии.


Кое-что еще пришло в голову Джо. “С бензином у тебя все в порядке, папа?” Он не обращал особого внимания на нормирование бензина с тех пор, как стал кадетом. У него не было машины, так что это была не его забота.


Его отец пожал плечами. “Все будет хорошо. И это ... это важнее, чем подобное дерьмо”. Джо прикусил губу и кивнул.


Будь он проклят, если мог понять, как его старик ориентировался в кромешной тьме. Клейкая лента закрывала все, кроме самой узкой полосы света фар. То, что осталось, не позволяло видеть достаточно далеко, чтобы плюнуть. Но папа справился. Он не подрезал ни одну из других машин, пробиравшихся сквозь ночь, и вернулся к дому, нигде не свернув не туда.


После месяцев коек и раскладушек кровать Джо казалась до смешного мягкой. Лежа на ней, он чувствовал себя ребенком, как будто сбросил годы. Он задавался вопросом, будет ли тиканье будильника на ночном столике беспокоить его. Беспокоило - в течение девяноста секунд, может быть, даже двух минут. После этого он ничего не слышал.


Когда зазвонил будильник, ему пришлось выяснить, что это было и как его отключить. Пробуждение будило его с тех пор, как он поступил на службу во флот. Он понял, что ему не нужно переодеваться в пижаму перед завтраком. Теперь там была роскошь.


Его мать разрыдалась, когда увидела его. Его брату Карлу было шестнадцать, и он смотрел на него с благоговением. Его сестре Энджи было двенадцать. Казалось, она просто рада его возвращению. Он расправился с завтраком с целеустремленностью, которую продемонстрировал бы еще в Пенсаколе. Карл разинул рот. Папа ухмыльнулся. Мать принесла ему второе. В Пенсаколе он бы в первый раз перегрузил свою тарелку.


Из-за всех этих разговоров за завтраком у него, в конце концов, не было времени принять ванну. Он промчался под душем и надел парадную форму. Когда он снова спустился вниз, его мать начала плакать во второй раз. Глаза Карла чуть не вылезли из орбит. Его брат и отец были одеты почти в одинаковые черные костюмы. Джо проигнорировал слабый запах нафталина.


Они все набились в машину, чтобы ехать в церковь. Когда они добрались туда, снаружи их ждали репортеры. Джо этого не ожидал. Проклятые стервятники, подумал он. Вместе с остальными членами своей семьи он прошел мимо них, не сказав ни слова.


Родственники, друзья и соседи заполнили церковь. Джо торжественно пожимал руки снова и снова. Доминик Скальци положил руку ему на плечо. “Гараж без тебя не тот, парень”, - сказал механик. “Парень, который занимает твое место, и вполовину не так хорош. Но то, что ты делаешь, это важно. Ты заставляешь всех нас гордиться ”. От его костюма тоже исходил этот химический привкус.


“Спасибо, мистер Скальци”. Джо лишь наполовину понимал, что говорил его бывший босс. “Извините меня, пожалуйста”. Он подошел и сел со своими родителями. Там были гробы, выглядевшие ужасно законченными - и тем более потому, что они были закрыты. Он знал, что это означало: гробовщик не смог убрать тела настолько, чтобы кто-нибудь мог на них взглянуть.


Даже в шерстяной парадной форме он дрожал. Он видел не одну аварию Yellow Peril и видел, что происходило потом. В первый раз его вырвало прямо на ботинки. Представить, что нечто подобное случилось с его тетей, дядей и двоюродными братьями и сестрами… Его руки сжались в кулаки. Он чувствовал себя так, словно подвел их.


Это было смешно. Логическая часть его разума знала это. Похороны, однако, были созданы не для логической части разума.


Месса помогла ему успокоиться. Коленопреклонения и звучная латынь были произнесены не для того, чтобы прогнать горе, а для того, чтобы направить его по каналам, предназначенным для его течения. Сухость и безвкусица облатки для причастия на его языке положили конец ритуалу. Когда священник в конце произнес нараспев: “Ite, Missa est”, он действительно почувствовал себя лучше.


Но затем появилась похоронная процессия и сами похороны. Он, конечно, нес гроб. Он был молод, силен и здоров, и он был за две тысячи пятьсот миль от того места, где он мог бы принести кому-нибудь хоть какую-то пользу. Наблюдение и звук падения грязи на гробы заставили его закрыть лицо руками.


“Все в порядке”, - прошептал его отец опустошенным голосом. “На этот раз все в порядке”.


Джо покачал головой. Это было нехорошо. Это не могло быть хорошо. Если бы все было в порядке, он все еще был бы в Пенсаколе, а его родственники продолжали бы заниматься своими делами. Вместо этого он был здесь, пятеро из них лежали в ямах в земле, а шестой не выходил из больницы по крайней мере еще две недели. Слезы просачивались между его пальцами и падали на зеленую кладбищенскую траву.


После похорон все вернулись в дом его родителей. Люди забили его до отказа. Предполагалось, что война усложнила жизнь. Еда, которую готовила его мать, и выпивка, которую готовил его отец, превратили это в насмешку. Он задавался вопросом, какую большую яму они вырыли для себя с таким большим количеством еды и стоимостью пяти похорон. Как только он это сделал, он отмахнулся от этой мысли. В такое время, как это, ты не поскупился.


Все продолжали навязывать ему выпивку. Если бы он выпил их всех, им пришлось бы нести его на борт поезда, идущего на восток, на носилках. Он пролил столько воды, что между ним и пращами и стрелами возмутительной фортуны образовался толстый стеклянный колпак - как у самолета-истребителя. Затем он ходил с наполовину наполненным стаканом в руке, что удерживало большинство людей от того, чтобы предложить ему новый полный.


Они продолжали говорить ему - иногда с пугающе откровенными подробностями, - что делать с японцами, когда у него будет возможность. Он кивал и пытался двигаться дальше. Он хотел проделать с ними все эти вещи. Но никто здесь, казалось, не имел ни малейшего представления о том, что японцы могут открыть ответный огонь.


Потеряв все, от Гавайев до Бирмы, когда японские войска и самолеты в Порт-Морсби смотрели через Коралловое море в сторону Австралии, Джо не понимал, как люди могут быть настолько слепы, но они были. Гражданские лица, подумал он. Последние пять месяцев он мало общался с гражданскими. Он был одним из них. Не более. Он еще не был морским офицером - он не был тем, кем собирался стать, - но он точно не был и тем, кем был раньше.


Поздно вечером того же дня отец отвез его обратно через залив в Окленд. Папа тоже употребил много выпивки, но даже самый сумасшедший пьяница - которым он не был - не мог совершить ничего слишком радикального на тех скоростях, которые позволяло затемнение. “Береги себя, Джоуи”, - сказал папа на платформе. “Береги себя, но отплати этим ублюдкам”.


“Я так и сделаю”, - сказал Джо. Я надеюсь, что так и будет.


У него не было проблем со сном сидя, по крайней мере, в ту ночь у него не было проблем. Когда он проснулся, солнце било ему в лицо. Ощущение было такое, как будто по голове кто-то стучал отбойным молотком. Он проглотил всухую три таблетки аспирина. Постепенно боль отступила. Кофе тоже помог.


После стольких лет, проведенных взаперти в кресле, Джо почувствовал себя больным артритом орангутангом, когда поезд снова подъехал к станции Пенсакола. Ему было трудно выпрямиться, чтобы взять свою спортивную сумку с полки над сиденьем. Все его суставы скрипели и хрустели.


Когда он вышел, он обнаружил Орсона Шарпа, ожидающего его на платформе. “Эй, ты не должен был этого делать”, - сказал растроганный Джо. “Я собирался поймать такси”.


Шарп посмотрел на него так, как будто он внезапно заговорил по-японски. “Мы в одной команде”. Возможно, он разговаривал с идиотом. “Я позаимствовал ’Де Сото" Майка Уильямса. Большое дело. Если ты не помогаешь парням из своей команды, почему они должны помогать тебе?”


Джо не видел, что он мог на это сказать, поэтому он просто кивнул. К тому времени, когда они покинули станцию и вышли под палящее солнце Пенсаколы, он нашел пару слов: “Спасибо, приятель”. Он оставил семью в Сан-Франциско. Теперь он понял, что тоже вернулся к семье.


ВЗВОДНЫЙ сержант ЛЕСТЕР Диллон прослужил в морской пехоте двадцать пять лет. Он чертовски много повидал за это время. Он полдюжины раз превосходил всех во Франции в 1918 году в отчаянной битве, которая отбросила людей кайзера от их последнего наступления на Париж и снова привела к их собственной границе. В последний раз немецкий пулемет откусил ему левую ногу. Он праздновал перемирие, лежа на спине в военном госпитале.


С тех пор он побывал на Гаити, в Никарагуа и в американской миссии в Пекине. Он служил на борту двух эсминцев и двух крейсеров. Если бы он не вступил в Корпус, он не знал, что бы он делал со своей жизнью. Вероятно, попал в беду. Он был крупным парнем с песочного цвета волосами, холодными голубыми глазами на длинном, обветренном от солнца лице, и он никогда не был склонен выслушивать чью-либо болтовню. Если бы он оставался гражданским, он мог бы снести чей-нибудь квартал и отсидеть срок - или, может быть, не один срок - в тюрьме.


Теперь он сидел в Сан-Диего, крутя большими пальцами и ожидая, когда остальная часть страны избавится от десятицентовика. Он был готов отправиться на пляж на Оаху завтра. Однако военно-морской флот еще не был готов доставить его туда или убедиться, что японцы не обстреляют его, не сбросят бомбы ему на голову или иным образом не осложнят ему жизнь.


Но дело начало меняться. В лагере Эллиот было так много морских пехотинцев, что он трещал по швам. Военно-морской флот купил огромное ранчо на побережье в Сан-Диего. В том, что должно было стать Кэмп-Пендлтоном, было бы достаточно места для подготовки войск даже в тех масштабах, которые потребуются для этой войны. Но Пендлтон еще не был готов. Подрядчики клялись вдоль и поперек, что это произойдет в сентябре, что в эту минуту никому не принесло пользы.


Он сидел в клубе для рядовых, потягивал бургер и курил "Кэмел". Через стол от него сидел Датч Венцель. У другого взводного сержанта на груди было почти столько же фруктового салата, сколько у Диллона. Он был на три или четыре года младше Леса, слишком молод, чтобы повидать Францию, но с тех пор он немало повозился. Он сделал глоток своего бурбона с содовой. Белая сова выпустила тонкую струйку ароматного дыма из пепельницы перед ним.


“Это ублюдок”, - сказал Диллон. “Мы могли бы надрать японцам новую задницу, если бы только смогли добраться до них”.


Из радиоприемника зазвучал Бенни Гудмен. Венцель сделал паузу, чтобы насладиться соло на кларнете и выпустить колечко дыма. “Армия этого не сделала”, - заметил он.


“Да, что ж, это армия для тебя”. Как любой достойный морской пехотинец, Лес Диллон смотрел свысока на более масштабную службу.


“Маленькие желтые ублюдки не так уж плохи”. Венцелю нравилось играть адвоката дьявола.


“Пошли онинахуй. Ты тоже был в Китае, верно?” Диллону не нужно было ждать, пока другой мужчина кивнет. Лента за заслуги перед Янцзы была синей в центре, с красными, желтыми и синими полосами по обе стороны. “Хорошо, вы видели японцев в действии, не так ли? Они храбры, да, хорошо, но ни за что на свете они не смогут противостоять нам. Кроме того, их танки - это куча хлама ”.


“Шесть месяцев назад люди говорили то же самое о своих самолетах”, - заметил Венцель.


“Это другое дело”, - сказал Диллон. “С их танками это действительно так”.


“К тому времени, как мы сможем туда добраться, у них наверняка появятся книги получше”, - сказал Венцель.


Диллон скривился. Это была веселая мысль. Он отхлебнул пива. Через мгновение его лицо просветлело. “Ну, мы тоже. В армии только что были Стюарты на Гавайях, и их было не так уж много. Ли в любой день заставит Стюарта сказать "дядя", а Шерман ...!” С приемлемой броней и 75-мм пушкой в соответствующей башне "Шерман" был очень впечатляющей машиной.


Датч Венцель кивнул. “Хорошо. Я отдам тебе должное”, - сказал он. “Но японцы не будут крепко спать, когда мы высадимся на берег, как это было с армией, когда она высадилась”.


Теперь он признал, что армия не сделала всего, что могло потребоваться для защиты Оаху. Военно-морской флот тоже этого не сделал. Если бы Диллон мог заполучить в свои руки генерала Шорта и адмирала Киммела, он бы устроил им куда более страшную расправу, чем японцам, а сплетник говорил, что японцы были чертовски жестоки с пленными. Если уж на то пошло, морские пехотинцы в Эва и Канеохе тоже сделали недостаточно, чтобы остановить врага. Тебя застукают со спущенными штанами, вот что с тобой происходит, с несчастьем подумал Диллон.


“Я просто хотел бы, чтобы мы смогли добраться до них”, - сказал он и прикончил "Бургермайстер". Слизывая пену с верхней губы, он продолжил: “Рано или поздно мы доберемся. И когда мы это сделаем, я хочу быть первым парнем, сошедшим с корабля ”.


“Ты имеешь в виду, первый парень, которому подстрелили задницу”, - сказал Венцель. Диллон лениво перевернул другого сержанта "Птицу". Он знал, что Венцель так же стремился оказаться на расстоянии ружейного выстрела от японцев, как и он сам.


Два дня спустя командир его роты вызвал его к себе в кабинет. Капитан Брэкстон Брэдфорд был таким же южанином, как и его имя; он растягивал слова так, что их можно было резать. “Как бы ты посмотрел на то, чтобы стать артиллерийским сержантом, Диллон?” спросил он, растягивая фамилию Леса на три слога.


“Что я должен делать, сэр?” Нетерпеливо спросил Диллон. Он не мог придумать ничего, чего хотел бы больше, чем вторую нашивку на коромысло под сержантской тройкой.


“Надеялся, что это привлечет ваше внимание”. Капитан Брэдфорд указал на север. “Нам понадобится чертовски много новых морских пехотинцев. Всем этим ботинкам понадобится кто-то, кто покажет им, как быть морскими пехотинцами. Это одна из тех вещей, для которых нужен стрелок ”.


“О”. Лес на мгновение задумался, но только на мгновение. “Большое вам спасибо, сэр, но я откажусь”.


Брови Брэдфорда опустились и сошлись вместе. Его ноздри раздулись. Губы сузились. Он напугал бы любого человека с десятилетним ростом. У Диллона уже был весь его рост. После пулеметного обстрела ничто из того, что делал или говорил капитан, не могло быть более чем слегка раздражающим. Брэдфорд продолжал изо всех сил пытаться запугать: “Предположим, вы скажете мне почему, сержант”.


“Да, сэр”, - флегматично ответил Диллон. “Они собираются бросить старую породу японцам на Гавайях. Если я буду там, в этом месте Кэмп-Пендлтон, я туда не попаду. Если я останусь там, где я есть, я уйду ”. Он отказался от повышения без малейшего сожаления. В конце концов, он хотел чего-то большего, чем вторая нашивка на рокере.


Настала очередь капитана Брэдфорда сказать “О”. Он изо всех сил старался сохранить сердитый вид, но этого было недостаточно. “Черт возьми, я даже не могу разозлиться на подобный ответ”.


“Извините, сэр”, - сказал Диллон, который ни капельки не сожалел.


Кислая улыбка Брэдфорда обнажила золотой передний зуб. “Теперь скажи мне что-нибудь, чего я не слышал. Ты думаешь о ком-нибудь, кто согласился бы на повышение, чтобы перейти на это новое место, или, может быть, на Пэррис-Айленд или в Куантико?”


“Я никого не знаю, сэр”, - ответил Диллон. “Впрочем, вы всегда можете спросить”.


“Офицеры по всему Кэмп-Эллиотту просят - и в других местах тоже, насколько я знаю”, - сказал Брэдфорд. “Многие хорошие люди отказывают им. Ты не единственный. В каком-то смысле это хорошо. Мы хотим, чтобы наша первая команда вышла на поле против японцев. Но мы также хотим, чтобы первоклассные игроки показали бутсам, что к чему. Если посредственные люди покажут им, что значит быть морским пехотинцем, из них могут получиться посредственные морские пехотинцы ”.


“Да, сэр”. Диллон больше ничего не сказал. С офицерами чем меньше ты говоришь, тем лучше для тебя. Он не стал спорить с капитаном Брэдфордом. Однако он знал, что было важно для него - знал очень четко, если бы он отказался от повышения, чтобы сохранить его. И он это сделал.


Брэдфорд изучающе посмотрел на него. “Я ничего не могу сделать, чтобы заставить вас передумать, сержант?”


“Нет, сэр”. Лес чуть было не добавил еще одно "Извините, сэр". Но это было бы слишком многословно.


Командир роты издал глубоко в горле недовольный звук. “Хорошо. Продолжайте. Убирайтесь отсюда к черту”.


Диллон подумал о том, чтобы спросить Брэдфорда, не хочет ли он поехать в Кэмп-Пендлтон. Впрочем, он и этого не сделал. Он просто отдал честь с точностью машины, развернулся и покинул кабинет капитана.


Как обычно, светило солнце. Как обычно, даже при этом было не так уж тепло. Сегодня температура поднимется до семидесяти градусов ниже нуля, и все. Климат в Сан-Диего был мягче, чем в Лос-Анджелесе, даже если он находился более чем в ста милях вниз по побережью от более крупного города. Залив Мишн, океанские течения и преобладающие ветры - все это имело к этому какое-то отношение. Лес не знал причин и не беспокоился о них. Он просто знал, что погода оставалась мягкой почти весь год.


В тот день он зачистил бар, когда к нему подошел Датч Венцель. “Итак, ” сказал Венцель, “ ты ганни?”


“Черт возьми, нет”, - ответил Лес. “Ты?”


“Не-а”. Венцель покачал головой. “Кому-то другому придется приводить эти ботинки в форму”.


“Брэдфорду я тоже так и сказал”. Лес отложил промасленную тряпку, которой пользовался, и вытер руки более чистой. “Мы те, кому придется отобрать эти острова у Nips. Это то, на что я подписался, и будь я проклят, если пропущу это ”.


“Я с тобой”. Венцель повернулся и посмотрел на юго-запад. “На самом деле, я полагаю, что буду с тобой. Ты высадишься на берег, я буду либо на том же десантном корабле, либо на следующем ”.


“Жаждущие наказания обжоры, вот кто мы такие”, - сказал Диллон. Сержант другого взвода рассмеялся, ни за что на свете, как будто он пошутил. Диллон продолжал: “Черт возьми, тебя даже не подстрелили. Ты действительно так сильно хочешь "Пурпурное сердце”?"


“Посмотри, кто говорит”, - парировал Венцель. “Ты получил это один раз, и ты настолько глуп, чтобы вернуться за добавкой?”


“Я чертовски прав”, - сказал ему Диллон. Венцель кивнул с полным пониманием. Они оба были морскими пехотинцами.


XIII


ДЖЕЙН АРМИТИДЖ начинала думать, что Оаху выживет. Были времена, когда она задавалась вопросом, умрут ли все на острове с голоду. Она сама похудела по меньшей мере на двадцать фунтов, и с самого начала у нее не было никакого лишнего веса. Все, кого она знала, потеряли по меньшей мере столько - за исключением майора Хирабаяси и остальных японских солдат в Вахиаве и ее окрестностях. Они ничуть не изменились. Это ее не удивило, но привело в ярость.


Она знала, что лучше не позволять оккупантам видеть, что она думает. Почти все в Вахиаве знали, что это не так. Быть незамеченным было лучшим, на что можно было надеяться в эти дни.


Большая часть того, что до вторжения было полями с ананасами, теперь превратилась в рисовые поля. Японцы, казалось, были убеждены, что на островах можно выращивать достаточно риса, чтобы прокормить себя. Они говорили о двух урожаях в год. Йош Накаяма не звучал слишком сомнительно. Джейн больше верила в это. Что должна была сказать Большая пятерка… То, что должна была сказать "Большая пятерка", впервые с тех пор, как Гавайи еще не принадлежали Соединенным Штатам, не имело ни малейшего значения. И если у семей, которые так долго управляли островами, была хоть капля мозгов, они также не хотели, чтобы японцы их заметили.


Что касается Джейн, то у нее был новый урожай репы и новый урожай картофеля на подходе. Поедание того, что она вырастила собственными руками, собственным потом, придало ей гордости такого рода, какого она никогда раньше не знала. Если бы только их было больше.


Она также обнаружила, что голуби-зебры были такими же вкусными, как и выглядели. Майны, с другой стороны, не вызывали восторга. Она бы не стала есть их по собственному желанию. Жареная майна, тем не менее, чертовски помогала избавиться от голода. Никто больше не привередничал.


Один из ребят, которые учились в ее классе до начала войны, приехал на скутере. Школа оставалась закрытой с тех пор, как японцы оккупировали Вахиаву, и особенно после безвременной кончины мистера Мерфи. Мицуру Кодзима тоже был худее, чем раньше, но, похоже, для маленького ребенка это не имело особого значения - и он изначально не был толстым.


“Привет, Митч”, - сказала Джейн. Именно так она всегда называла его. У большинства японских детей в ее классе были американские имена, которые они использовали наряду с теми, которые дали им родители.


Он уставился на нее черными пуговичными глазами. Когда он сказал: “Меня зовут Мицуру”, в его голосе прозвучало больше высокомерия, чем положено восьмилетнему ребенку. Он добавил что-то по-японски. Джейн не знала точно, что это означало, но она слышала, как это говорили солдаты. В одном она не сомневалась: это был не комплимент.


Ушел Митч-Мицуру — Кодзима. Он был всего лишь маленьким ребенком, но он поставил ее на место. Он расставил все, что происходило на Гавайях до 7 декабря, по своим местам. Он даже не знал об этом. Все, что он знал, это то, что он хотел использовать свое японское имя, а не американское, и что он имел право говорить грубости белой женщине, даже если она была его учительницей.


Этого было достаточно, не так ли?


Джейн использовала мотыгу, чтобы избавиться от нескольких сорняков. Независимо от того, сколько она уничтожила, продолжали появляться новые. Она не была хорошим фермером и никогда им не станет, но она уже поняла, как трудно поддерживать урожай и опережать вредителей.


Она посмотрела вниз на свои синие джинсы. Ткань на коленях становилась очень, очень тонкой. Довольно скоро она порвется. Ни одна из других ее пар не была в лучшем состоянии. У некоторых уже были заплатки на коленях или на сиденье. Если бы это были обычные времена, ей пришлось бы купить еще. Ей действительно нужно было купить еще, но покупать было нечего. В те дни правилом было "Делать или не делать".


Она подозревала, что в конечном итоге ей придется использовать одну пару в качестве ткани, чтобы сохранить другие как можно дольше. Затем еще одну пару пришлось бы разобрать, потом еще одну, пока, наконец, у нее не осталась бы одна пара, сделанная из кусочков всего остального.


И что произойдет, когда эта пара обратится в прах? Джейн использовала жестокий удар, чтобы обезглавить другого вида. Она могла бы почти быть майором Хирабаяси, отрезающей путь мистеру Мерфи… Прекрати это, яростно приказала она себе. Просто останови это, прямо сию минуту. Но мысль не уходила. Как и воспоминание о мясистом ударе меча, вонзившегося в шею директора - прокусившего ее насквозь.


Каким-то образом это воспоминание соединилось с тем, что Митч Кодзима больше не хотел быть Митчем, чтобы донести до нее, что японцы могут удерживать Гавайи в течение длительного времени. Что бы сделали люди, когда вещи из Штатов изнашивались и ломались? Может ли Япония предоставить замену? Судя по имеющимся на данный момент свидетельствам, Японии было наплевать на поставки чего-либо, кроме минимального количества продовольствия, - и японцам не нравилось даже это.


Внезапные слезы обожгли глаза Джейн. Она стояла посреди своего участка, сжимая рукоятку мотыги так, что побелели костяшки пальцев. Обычно она не позволяла ничему себя задевать. Она продолжала изо дня в день делать то, что должна была делать, чтобы выжить в этом ужасно изменившемся мире. Это заставляло ее быть слишком занятой и уставшей, чтобы беспокоиться о чем-то еще.


Но она не хотела быть здесь, ухаживая за репой, выкапывая сорняки и уничтожая насекомых, когда ей было тридцать пять, или сорок пять, или шестьдесят пять, и будь она проклята, если могла понять, что с этим делать. Слово "Проклятый" было правильным. Если это не ад, то сойдет, пока она не познакомится с подлинным товаром.


Мимо прошли два японских солдата. Джейн поклонилась и опустила глаза в землю. Она не хотела, чтобы они заметили, что она расстроена. Она вообще не хотела, чтобы они ее замечали. Время от времени они затаскивали кого-нибудь в кусты и делали с ней все, что хотели. Несколько женщин в Вахиаве ходили с потухшими глазами и начинали дрожать всякий раз, когда видели японца.


Если бы они пришли за ней… Если бы они пришли за ней, ей пришлось бы бежать. Ничего так не хотелось ей, как раскроить им черепа мотыгой. Но штыки сверкали на их винтовках. Если бы она причинила им боль, они бы не просто изнасиловали ее, и они бы не просто застрелили ее. Они бы убивали ее медленно, и они бы смеялись, делая это. Они могут убить и других людей, так что ни у кого не возникло никаких идей выше ее положения.


Они продолжали идти. Она снова вздохнула. Ей всегда казалось, что ей не хватает воздуха в легкие, когда японцы были рядом. На следующем участке работал мужчина. Он также кланялся солдатам, но не казался на грани паники. Пока он следовал установленным ими правилам, он был -вероятно -в безопасности. Ни одна женщина в возрасте от десяти до шестидесяти не смогла бы сказать даже столько.


Женщина за его спиной напряглась, так же, как Джейн. Ощутив напряжение в собственных костях, Джейн узнала его, когда увидела. И снова солдаты прошли мимо женщины, как будто ее не существовало. Как только она увидела их спины, жизнь вернулась к тому, как она стояла.


Джейн посмотрела на северо-восток. Ей хотелось, чтобы сто, тысяча американских бомбардировщиков с ревом неслись в ее сторону. За ужином за несколько дней до этого кто-то прошептал, что британцы атаковали немецкий город тысячей бомбардировщиков. Возможно, у кого-то был доступ к секретному радио. Возможно, этот слух выдавал желаемое за действительное.


В любом случае, небо над Вахиавой оставалось чистым: без облаков, без бомбардировщиков, без надежды. Джейн пробормотала то, чему научилась у Флетча, то, чего никогда бы не сказала, даже когда была совсем одна, будучи замужем за ним. Что ж, обстоятельства меняют ход дела, клянусь Богом. В эти дни она презирала его гораздо больше за то, что он был частью армии, которая не защищала Оаху, чем когда-либо за то, что он не был хорошим мужем.


На ее руку села муха. Она раздавила ее, вытерла руку о комбинезон и вернулась к прополке.


ЛЕЙТЕНАНТ САБУРО СИНДО не был счастливым человеком. Да, бульдозеры отремонтировали взлетно-посадочную полосу в Халейве с похвальной скоростью. Да, теперь больше зенитных орудий высунуло свои замаскированные морды в небо вокруг него. Что касается Синдо, то В-25 вообще не должны были попасть на Оаху.


Он поехал в Гонолулу, чтобы высказать свои чувства. Участки шоссе Камехамеха были в отличном состоянии, их привели в порядок не бульдозеры, а банды военнопленных. Синдо полностью одобрил это. С тех пор как они сдались, чем они были лучше любых других тягловых животных? Почему Япония не должна использовать их - или израсходовать - по мере необходимости?


Коммандер Генда и коммандер Фучида ждали его в кабинете Генды. Он отдал честь им обоим, а затем в свойственной ему манере сразу перешел к делу: “Мы должны были гораздо лучше сыграть против американцев. Предупреждение, которое мы получили, было неточным и вселило в нас ложное чувство безопасности. Было бы лучше, если бы нас вообще не предупреждали ”.


Если бы его начальство попыталось это отрицать, он был бы очень зол. Он бы постарался не показывать этого; человек без самоконтроля никогда бы не продвинулся в японском флоте - или где-либо в Японии, если уж на то пошло. Но чувство было бы там. Он, вероятно, выместил бы это на своих подчиненных, поскольку тещи сами отомстили за то, с чем им приходилось мириться, когда они были невестками.


Но Мицуо Фучида только криво улыбнулся ему и сказал: “Хай. Хонто.”


“Я думаю, что мы можем ожидать еще больших неприятностей и от американцев, теперь, когда мы ткнули их в морду так же, как они ткнули нас”, - добавил Минору Генда.


“Я верю в это. Бомбардировка материка была сделана хорошо”. Синдо не нужно было скрывать свою зависть, когда он смотрел на Фучиду. Командиру просто повезло! Первыми не только над Перл-Харбором, но и над Сан-Франциско! Любое из этих событий могло бы сделать карьеру человека. И то, и другое? Иметь и то, и другое казалось совершенно несправедливым.


Фучида тоже был скромен. “Это была идея Генды”, - сказал он.


Для Синдо это не имело особого значения. Большая часть плана Перл-Харбора также принадлежала Генде. Ну и что? Фучида был тем, кто воплотил его в жизнь.


Сделав над собой усилие, Синдо вернул свои мысли к цели, ради которой он прибыл в Гонолулу. “Нам нужно больше прикрытия с воздуха”, - сказал он. “Я имею в виду не только наземные. Я имею в виду авианосцы. Акаги одной недостаточно. Это тем более верно, если вы действительно ожидаете, что американцы нанесут нам еще один визит. Я не хочу, чтобы они снова застали нас врасплох. Я хочу быть тем, кто отправится на охоту и найдет их первым ”.


“Это может оказаться не так просто, как вы надеетесь, лейтенант”, - сказал Генда. “У них есть то, что они называют радаром. У нас есть название от захваченных нами пленных”. Он продолжил объяснять, что означает это слово.


Чем больше Синдо слушал, тем менее счастливым он становился. “Это ужасно!” - воскликнул он. “Они могут видеть наше приближение и направлять свои самолеты прямо на нас?”


“Так кажется, когда все идет как надо”, - ответил Генда.


“Они засекли наше приближение, когда мы атаковали Перл-Харбор”, - добавил Фучида.


“Закеннайо! ” Сказал Синдо. “Тогда они идиоты. Почему они не подняли в воздух свои самолеты?" Они могли бы сильно навредить нам ”.


“Во-первых, они ожидали полета B-17 почти тем же курсом. Бомбардировщики появились чуть позже, и мы расстреляли их на земле”, - ответил Генда. Он был человеком, у которого под рукой были факты. Он продолжил: “И, во-вторых, они действительно не верили, что мы нападем на них”.


“В будущих операциях ни один из этих факторов не будет иметь значения”. Голос коммандера Фучиды был сухим.


“Я бы сказал, что нет”. Каким бы флегматичным ни был Синдо, ему пришлось приложить усилия, чтобы скрыть тревогу в голосе. Он собрался с духом и сделал все возможное, чтобы обдумать тактические последствия. Через мгновение он кивнул. “Это только делает более срочным усиление Акаги. Если у них есть техническое преимущество, нам тем более понадобится численное преимущество ”.


“Наши инженеры в Японии уже работали над радаром”, - сказал Генда. “Мы доставили некоторых заключенных самолетом в Токио, чтобы они могли предоставить нашим людям больше информации по мере необходимости. Принципы кажутся ясными. Вскоре мы должны быть в состоянии развернуть собственные наборы - фактически, у нас уже есть несколько пробных установок ”.


“Будут ли у нас работающие модели до того, как американцы попытаются нанести нам новый удар?” Спросил Синдо. Генда и Фучида посмотрели друг на друга. Их нарочито небрежные пожатия плечами говорили о том, что это маловероятно. Синдо ничего другого и не ожидал. Он продолжал: “Я всего лишь летный офицер. Никто не обращает на меня особого внимания, ни здесь, ни в Токио. Но у вас двоих есть уши важных людей ”. Никто не был важнее адмирала Ямамото, например. “Вы можете убедить их, что нам действительно нужно больше перевозчиков”.


Два командира снова посмотрели друг на друга. Они ответили Синдо еще одной парой слегка преувеличенных пожатий плечами. Ему снова пришлось бороться, чтобы не показать гнев, который он испытывал. Минору Генда сказал: “Пожалуйста, поверьте мне, Синдо-сан - вы не единственный, кто видел приближение этой проблемы. У перевозчиков были другие дела. Но теперь, когда силы адмирала Нагумо вернулись в родные воды из своей вылазки в Индийский океан ...”


“Ах, так десу! ” - выдохнул Синдо. Японские ударные силы потопили британский авианосец и разгромили порты и судоходство вдоль восточного побережья Индии и на Цейлоне. Это помогло бы Японии усилить контроль над Бирмой и, возможно, расчистило бы путь для вторжения в Индию. Синдо в ответ тоже пожал плечами. Западная окраина Японской империи не была его особой заботой. Восточная окраина была. “Сколько авианосцев мы получим?” нетерпеливо спросил он.


“Два”, - ответил Генда.


Синдо надеялся на три, но боялся, что ответ будет только один. “Неплохо”, - сказал он.


“Расскажи ему остальное”, - вставил Фучида.


Генда сказал: “Это Шокаку и Дзуйкаку”.


Это были самые большие, лучшие и новейшие авианосцы, которыми мог похвастаться имперский флот. Синдо хотелось прыгать вверх-вниз и вопить, но показывать восторг было бы так же неуместно, так же по-американски, как и показывать гнев. “Что ж, - сказал он, - это хорошая новость”.


“Хай”, сказал Фучида. “Если янки хотят устроить из этого большую драку, пусть они. Мы разберемся с любыми авианосцами, которые они пошлют, так же, как мы разбирались с теми, которые поймали у Гавайев, когда началась война на Тихом океане ”.


“О, да. О, боже, да. Я не могу дождаться, когда снова начну летать с палубы авианосца”, - сказал Синдо. “После того, как ты привыкаешь выполнять их в море, взлеты и посадки с обычной взлетно-посадочной полосы просто перестают быть одинаковыми”. Он сделал вид, что собирается зевнуть. Фучида, также пилот авианосца с большим опытом, громко рассмеялся над этим. Синдо продолжил: “И, как мы уже говорили, американцы больше не застанут нас врасплох”.


“Мы позаботимся об этом”, - сказал коммандер Генда. “Наряду с патрульными катерами теперь у нас будут новые H8K, выполняющие дальнее патрулирование на севере и востоке”.


“Это действительно замечательные машины”. Полетав на одной из них, Фучида с трудом сдерживал свой энтузиазм. “Замечательная выносливость, хорошая защита, много оружия, и они даже не такие уж медленные. Лейтенант Муто сказал, что он ни капельки не боялся сражаться с американскими истребителями ”.


“Нет, а?” На этом Синдо смирился. Предполагалось, что пилоты должны быть довольны самолетами, на которых они летают. И все же он считал этого Муто, которого он не знал, не просто оптимистом, но и дураком. Какой бы быстрой ни была летающая лодка, она не могла обогнать истребитель или перехитрить его в маневренности. Боец мог выбрать угол атаки, под которым большинство орудий жертвы не выдерживали, и тогда… Большой палец Синдо дернулся, как будто на кнопке стрельбы. Американские военные самолеты не дотягивали до нулей, но их было достаточно, чтобы справиться с такими, как H8K. Он надеялся, что Муто не узнал правду об этом на собственном горьком опыте.


Все еще… Шокаку и Дзуйкаку присоединяются к Акаги! Он вернулся в Халейву счастливым человеком.


ОСКАР ВАН ДЕР КИРК встретил Чарли Каапу на пляже в Вайкики. У них обоих были парусные доски и все остальное, что им было нужно для рыбалки. Оскар гордился собой за свое изобретение. Не в первый раз он подумал, что в обычные дни мог бы приготовить на нем мятный леденец. Проблема заключалась в том, что в обычные дни он бы об этом не подумал. Удивительно, как голод концентрирует разум.


И он нашел настоящую нишу, которую больше никто не использовал. Рыбалка была довольно хорошей в том районе за пляжем, но ближе, чем обычно подплывали сампаны. Он надеялся, что так и останется теперь, когда все больше и больше людей ставят паруса на свои доски для серфинга.


Он не завидовал Чарли за его парусную доску. Они через слишком многое прошли вместе для этого. Хапа — гаваец ухмыльнулся ему, сказав: “А вот и умный хаоле”.


“Где?” Оскар оглянулся через свое плечо. Чарли подумал, что это было смешнее, чем сделал сам Оскар. Он собрал чертовски хорошую аудиторию. Они вдвоем спустились к Тихому океану. Как обычно, мужчины, ловившие рыбу у кромки прибоя, уступили им дорогу.


Когда они проплывали мимо бурунов, Чарли спросил: “Ты действительно такой умный?”


“Что ты имеешь в виду?” Спросил Оскар, хотя у него была хорошая идея.


Конечно же, его приятель сказал: “Ты такой умный, почему ты снова связался с этой блондинистой вахинкой с материка?”


На это было несколько возможных ответов, от грубо анатомического до Не твоего ума дело. Оскар выбрал мягкую золотую середину: “Сьюзи не так уж плоха. Многие люди сорвались бы, застряв во всем этом. Черт возьми, многие люди действительно сорвались. Сьюзи довольно хорошо справилась ”.


“Да, но вы дрались как кошки с собаками, когда она была у тебя в прошлый раз”, - сказал Чарли, и это было правдой. “Зачем сталкиваться лбами с бабой, когда так легко найти ту, которая не хочет орать и швырять всяким хламом? Тратить время”.


“Сейчас мы неплохо ладим”. Оскар не собирался заявлять ничего большего. Мор позволил бы Чарли рассмешить его, если бы послезавтра ситуация взорвалась у него перед носом.


Они подняли свои паруса и позволили морскому бризу унести их в Тихий океан. Паршивое название для этого океана, подумал Оскар, вспомнив, что это слово означает мирный. Краткого привкуса океанической войны, который он получил от Ваймеа, было достаточно, чтобы навсегда отравить ему жизнь.


Через некоторое время они расстались. Чарли повернул на восток, к Даймонд-Хед, в то время как Оскар направился на запад, к Перл-Харбору. Он думал, что рыбалка за пределами базы ВМС была лучше, чем дальше на восток. Этот участок океана был ограничен до войны; сампаны не проходили через него, как везде в окрестностях Гонолулу.


Японцы не обеспечивали соблюдение запретной зоны. Возможно, никто не сказал им об этом. Если они действительно решат применить жесткие меры, Оскар был твердо намерен впредь держаться от них подальше. Нарушение правил властями США означало бы штраф и, возможно, небольшой срок в тюрьме. Если бы японский патруль поймал кого-то там, где его не должно было быть… Они бы выстрелили первыми и не стали бы утруждать себя расспросами.


Но пока не существовало правила, запрещающего находиться здесь, Оскар намеревался извлечь из этого максимум пользы. Он был далеко в море, когда разбрасывал рисовые крупинки и забрасывал леску в воду. Он хотел хороший улов, достаточный, чтобы какое-то время прокормить себя и Сьюзи, достаточный, чтобы позволить ему обменять немного, чтобы им не приходилось есть ничего, кроме рыбы, пока они не задумаются, вырастут ли у них плавники. Было ли то, чего он хотел, чем-то похожим на то, что он получит, это другой вопрос. Он узнает довольно скоро.


Это должен был быть хороший день. У него были ахи, аку и даже маленький махимахи на леске, когда он натягивал ее обратно на парусную доску. Он выпотрошил рыбу так быстро, как только смог. Из некоторых потрохов получилось бы больше наживки. Остальное он выбросил обратно в Тихий океан. Он увеличил расстояние между этим местом и следующим. У него еще не было никаких неприятностей от крупных акул, и он не хотел начинать сейчас.


Что-то плеснуло позади него. Он обернулся, осторожно, чтобы не опрокинуть парусную доску. У него отвисла челюсть. Глаза вылезли из орбит. Это была не акула, не стая дельфинов, не прорывающийся кит. Это была чертова подводная лодка, ее палубу почти затопило, боевая рубка выкрашена в океанический синий цвет.


С меня хватит, была первая мысль, которая промелькнула у него в голове. Он почти прыгнул в воду и попытался доплыть до нее. Только твердое знание того, что это безнадежно, удерживало его на том месте, где он был. Если бы они были японцами, возможно, они были просто заинтригованы его хитроумным изобретением. Возможно, они бы не прикончили его ради забавы.


Неряшливый матрос высунул голову и плечи из верхней части боевой рубки. На чистейшем бруклинском диалекте он спросил: “Эй, Мак, ты говоришь по-английски?”


Лучше, чем у тебя, приятель. Каким-то образом Оскар не разразился истерическим смехом. Это доказывало, что у него было больше силы характера, чем он подозревал. Он заставил себя кивнуть. “Да”, - сказал он, добавив: “Я вырос в Калифорнии”.


“О, да? Ты говоришь”. Моряк звучал глубоко скептически. Оскар знал почему: он был почти голый и очень, очень загорелый. Многие туристы считали его, по крайней мере, хапа — гавайцем; они были слишком тупы, чтобы понять, что светловолосый гаваец встречается гораздо реже, чем смуглый швед. Этот парень, очевидно, был где-то на таком же уровне тупости. “Не уходи”, - сказал он и исчез.


Минуту спустя его место занял другой мужчина. Этот парень выглядел так же неопрятно, но носил офицерскую фуражку с большим жирным пятном на ней. “Я Вудро Келли”, - сказал он. “Они называют меня Вуди. Это Эмберджек, и они были достаточно опрометчивы, чтобы поручить мне заботиться о ней. Кто ты, приятель? Винни говорит, ты говоришь, что ты из Калифорнии”. Его голос звучал так, будто он тоже в это не верил.


“Меня зовут Оскар ван дер Кирк, и да, я из Калифорнии. На самом деле я окончил Стэнфорд”.


“Тогда что ты здесь делаешь?” Спросила Келли.


“Мне здесь нравится”, - просто ответил Оскар. “Мне это нравилось намного больше до прихода японцев, но мне это все еще нравится”. Он указал на сабу - "Эмберджек", как назвал ее Келли. “Что ты здесь делаешь?”


“Кто, я? Меня здесь вообще нет. Ты разговариваешь с ваддайакаллитом - плодом твоего воображения”. У шкипера подводной лодки была кривая обаятельная усмешка. “Если бы я был здесь, я бы просто огляделся вокруг, посмотрел, что я могу выяснить. Что, черт возьми, это за штука, на которой ты катаешься, например?”


“Я называю это парусной доской”, - сказал Оскар. “Это позволяет мне ловить рыбу дальше от берега, чем это сделала бы обычная доска для серфинга”.


“Твоя идея?” Спросил Вудро Келли. Оскар кивнул. Келли окинул взглядом гибридный корабль. “Я бы сказал, довольно изящный. Как далеко ты мог бы зайти на нем?”


“Меня это не касается”, - ответил Оскар. “Я никогда не пробовал ничего по-настоящему модного. Все, что я хотел сделать, это выбраться туда, где рыбалка была лучше, чем на пляже”.


“Не могли бы вы уплыть на другой остров?” Келли настаивал.


“Полагаю, да, если ветер меня не подвел”, - сказал Оскар. Молокаи находился всего в сорока милях отсюда, Ланаи не намного дальше, а Мауи в нескольких шагах от любого из них. Несмотря на это, он продолжил: “Я бы, конечно, предпочел сделать это на настоящей лодке. В этой штуке не так много права на ошибку. Как так получилось?”


“Просто размышлял вслух”, - сказал шкипер подлодки. Оскар понял, что это чушь собачья, когда услышал это, но он был не в том положении, чтобы звонить другому человеку. Келли продолжил: “Как дела в Гонолулу?”


“У вас нет шпионов, которые могли бы сообщать вам подобные вещи?” Спросил Оскар.


“Как вы на это смотрите?” Сказал Келли, еще один ответ, который ответом не был. Вероятно, это было достаточно справедливо. Офицер флота не стал бы говорить о шпионах с парнем на парусной доске.


Подумал Оскар. “Люди голодны, но они не совсем умирают с голоду. Ты стараешься не высовываться, чтобы японцы тебя не заметили”.


“Хорошо”. Келли кивнула. “Как насчет местных японцев? я имею в виду тех, кто жил здесь до вторжения”.


“Некоторым из них - я бы сказал, обычно постарше - нравится, когда во главе стоит Япония. Те, кто моего возраста и моложе, в основном такие же американцы, как и все остальные. Но очень многие из них просто хотят заниматься своими делами, как и большинство людей. Пока их оставляют в покое, они счастливы ”.


“Угу ха”. Вуди Келли снова кивнул, на этот раз как бы говоря себе не забывать об этом. “Как много из остальной части острова ты видел?”


“Не так уж много с тех пор, как началась война. Для автомобилей обычных людей нет бензина ”. Оскар указал в сторону боевой рубки. “Эй! Ты можешь кое-что для меня сделать?”


“Я не знаю. Попробуй меня”.


“Пожалуйста, сообщите моим родителям, что со мной все в порядке. Билл и Энид ван дер Кирк из Висалии, Калифорния. И мой брат Роджер”. Оскар сделал паузу. За пенни, за фунт, решил он. “А у девушки по имени Сьюзи Хиггинс есть семья в Питтсбурге. Они должны знать, что с ней все в порядке”.


“Визалия. Питтсбург”. Келли посмотрел вниз. Оскар надеялся, что это означало, что он делает заметки. Когда он снова поднял глаза, он сказал: “Они узнают. Это может занять некоторое время. Нам придется убрать это, чтобы они не могли сказать, как это попало с Гавайев на материк ”.


“Попался”, - сказал Оскар. “Спасибо, приятель”.


“В любое время”, - сказала Келли. “Хочешь настоящего чау-чау в консервах - к твоей рыбе?”


Рот Оскара наполнился слюной. Консервы были драгоценны, не в последнюю очередь потому, что так много их уже было съедено. Но, к сожалению, он покачал головой. “Лучше не надо. Если кто-нибудь увидит, как я ухожу с ним с пляжа, он чертовски хорошо поймет, что я поймал его не на крючок ”.


Вуди Келли усмехнулся. “Okay, van der Kirk. В этом есть смысл. Ты ни для кого не пустышка, не так ли?”


За исключением Чарли Каапу, он был первым человеком, который сказал что-то подобное за многие годы. Большинство людей считали Оскара придурком, раз он предпочитает кататься на серфе, чем чего-то добиться. В редкие мрачные моменты ему самому приходила в голову та же мысль. Поэтому, когда он сказал “Спасибо”, его слова прозвучали так, как будто он действительно так думал.


“Конечно”, - сказала Келли. “Послушай. Еще раз… Ты никогда не видел меня. Ты никогда не слышал о Эмберджеке, верно?”


“Кто? Что?” Спросил Оскар, и офицер, который не мог быть старше его, снова рассмеялся. Он прикоснулся указательным пальцем к полям своей грязной фуражки чем-то средним между взмахом и салютом. Затем он исчез в боевой рубке. Люк с лязгом захлопнулся за ним.


Подводная лодка ушла под воду. Оскар захохотал. Он видел, как подводные лодки уходят под воду в фильмах. Однако в фильмах вам не рассказали об одной вещи: булькающее погружение звучало так, словно в ванне раздавался самый громкий в мире пердеж.


Он снова переключил свое внимание на леску. Рыскали ли американские подводные лодки вокруг Оаху или нет, ему все равно нужно было поесть. Поддержание полного желудка было главной заботой каждого в эти дни. Когда он вернулся на берег, он подумал, услышит ли он, что "Амберджек" всплыл и обмазал японскую казарму или огневую позицию. Однако никто ни словом не обмолвился ни о чем подобном. Он предположил, что подлодка просто отправилась на разведку. Очень плохо, подумал он.


“Как все прошло?” Спросила Сьюзи, когда он вернулся в квартиру.


“Довольно неплохо”, - ответил он и показал махимахи, которым не торговал. Сегодня вечером это будет вкусно. Он хотел сказать ей, что передал слово, что она в безопасности. Он хотел, но не сделал этого. Если он не мог удержаться от того, чтобы не распускать язык, как он мог ожидать, что у нее это получится? Даже если он не мог говорить, он совершил доброе дело. Некоторые люди говорили, что лучшие добрые дела - это те, о которых ты не говоришь. Оскара это не убедило. Насколько он мог видеть, этот был самым неприятным.


ДЗИРО ТАКАХАСИ ПОЗВОЛИЛ своим сыновьям плыть на Осима Мару обратно в бассейн Кево. К настоящему времени Хироши и Кензо управлялись с оборудованием сампана почти так же хорошо, как и он. Когда они работали, у них не было времени ворчать, что он отнесет рыбу в японское консульство, как только они сойдут на берег.


На самом деле, они почти перестали приставать к нему по поводу обращения в консульство. В конце концов, он был гражданином Японии. И он был, по крайней мере, таким же упрямым, как двое его тупоголовых сыновей. Они не собирались заставлять его передумать. Чем больше они пытались, тем сильнее он упирался каблуками.


К настоящему времени даже они, казалось, поняли это. Когда Кензо развернул парус, собираясь сменить курс на обратном пути в Гонолулу, Хироши сменил курс в споре. “Отец-сан, вам действительно не следует позволять оккупантам использовать вас для пропаганды”, - сказал он.


“Пропаганда?” Для Джиро это было не что иное, как модное слово. “Репортер задавал мне вопросы. Я на них ответил. Ну и что?”


“Если Соединенные Штаты вернутся на Гавайи, люди будут помнить подобные вещи. Им это не понравится”, - сказал Хироши.


“Если это все, о чем ты беспокоишься ...” Дзиро фыркнул. “Соединенные Штаты не вернутся. Эти острова теперь японские. Они собираются оставаться такими ”.


“Вы уверены?” Спросил Хироси. “А как насчет американских бомбардировщиков? Что насчет той подводной лодки?”


“А как насчет них?” Спросил Джиро. “Мы бомбили Сан-Франциско. Наши подводные лодки обстреливали материк. Все выравнивается. Мы не отправим солдат туда, и я не думаю, что они могут отправить солдат сюда ”.


“Мы?” Но Хироши смирился. Они ссорились из-за этого с того самого дня, как началась война. Мы Джиро сосредоточились на его родине и императоре, Хироши и Кензо - на стране, где они родились.


Бассейн Кево был уже близко. Кензо сделал короткий заход, затем более длинный, и скользнул в бассейн так плавно, как только мог это сделать Джиро. Сампан подплыл к причалу. Хироси вскочил на настил и закрепил лодку.


Семья Такахаши взвесила большую часть улова на весах, которые теперь контролировались японскими солдатами. Солдаты, как обычно, платили им по весу. Поскольку на Оаху было так мало еды, самый вкусный ахи стоил - официально - не больше, чем мусорная рыба, которую Джиро выбросил бы обратно в море до войны.


Официально. Но Дзиро, Хироши и Кензо не уносили мусорную рыбу из бассейна Кево. О, нет. То, что они унесли для “личного пользования”, было лучшим из того, что они взяли в тот день: ахи и махимахи. Они съедали немного, продавали или обменивали, и Дзиро относил немного в японское консульство, как у него вошло в привычку делать.


“Зря потраченная рыба”, - сказал Кензо, когда Джиро направлялся по Нууану-авеню. “И деньги тоже зря”.


Джиро остановился и сердито посмотрел на своего младшего сына. “Не лезь не в свое дело”, - сердито сказал он. “Не лезь не в свое дело, ты слышишь меня? Ты вынюхиваешь что-то у этой хаоле, а потом указываешь мне, что делать? Ичи-бан бака! ” Он презрительно сплюнул на тротуар.


Он задавался вопросом, вернется ли Кензо к нему так же горячо, как иногда делал. Если бы это случилось, Хироши встал бы на сторону своего брата, и Джиро пришлось бы начать кричать на них обоих. Там, в Японии, сказал он себе, такого никогда бы не случилось. Там, в Японии, молодежь уважала старших. Он удачно забыл, что одной из причин, по которой ему не терпелось приехать на Гавайи, было желание больше не сталкиваться лбами со своим отцом.


Но этот спор рухнул, вместо того чтобы перейти в стадию крика. Кензо изначально не был светлокожим. Все время, проведенное на Осима Мару, еще больше подрумянило его. Несмотря на это, он покраснел. Он пробормотал что-то неразборчивое себе под нос и отвернулся от Джиро.


Ha! Подумал Дзиро. Мой выстрел попал точно в цель, как торпеда, попавшая в американский линкор. Он пошел своим путем, в то время как его сыновья пошли своим. Он хотел еще немного наорать на Кензо за то, что тот обнюхивает хаоле-девчонку сейчас, из всех идиотских времен. Однако, точно так же, как он не стал бы слушать Кензо, его сын вряд ли прислушался бы к нему.


Мы с Рэйко должны были устроить браки для них обоих. Это произошло бы так же в Японии. Здесь? Ну, это могло бы произойти. Но американская чушь о том, что нужно влюбиться и жить долго и счастливо, захватила многих молодых японцев на Гавайях. Кто мог предположить, согласились бы Хироши и Кензо? Теперь никто никогда не узнает. Это казалось достаточно очевидным.


Дзиро шел вверх по улице. Восходящее солнце порхало над консульством и перед ним. Как обычно, солдаты, стоявшие на страже снаружи, поддразнивали Дзиро по поводу рыбы, которую он принес, и восхищались ею. До того, как они пошли в армию, они сами в основном были фермерами или рыбаками - людьми его собственного класса. Он смеялся над их насмешками и отвечал им тем же. Они понимали друг друга.


После того, как они закончили с этими дружескими ритуалами, солдаты передали его людям внутри. Это было совсем другое дело. Эти люди носили костюмы западного стиля и имели причудливое образование - это было видно по тому, как они разговаривали. Дзиро разговаривал с ними с подчеркнутой вежливостью. Он не хотел показаться каким-то захолустным шутом.


Консул Кита был на совещании. Секретарь отвел Дзиро на встречу с канцлером Моримурой. Со своим длинным лицом, большими глазами и особенно с отсутствующим суставом пальца, Моримура всегда напоминал Дзиро о самурае древности. Его строгий костюм каким-то образом усиливал впечатление, а не умалял его.


Как всегда, молодой канцлер восхитился уловом Джиро. Его хорошие манеры казались естественными, не требующими усилий, а не результатом осторожности и постоянной борьбы с тем, чтобы не сказать что-нибудь не то. Он спросил, куда Дзиро сегодня отвел Осима Мару и как прошла рыбалка. И затем он спросил: “А вы заметили что-нибудь необычное, пока были в море, Такахаши-сан?”


“Необычно?” Джиро нахмурился. “Я так не думаю, сэр. Вы можете сказать мне, что у вас на уме?”


“Ну...” Моримура сложил пальцы домиком. Из-за этого отсутствующего сустава одна пара не сходилась, так что во время дождя шпиль протекал. “Есть сообщения о том, что другая американская подводная лодка вынюхивает что-то поблизости - на самом деле, больше слухов, чем сообщений. Вы видели одну из них сегодня?”


“Нет, сэр. Я этого не делал”, - без колебаний ответил Джиро. “Я бы сразу так и сказал, если бы знал”.


“Хорошо. Я так и думал, что ты это сделаешь”. Моримура вытащил карту из одного из ящиков стола. “И ты был… здесь, более или менее?” Он использовал карандаш вместо указки, чтобы показать, куда именно отправился сампан. Джиро был так впечатлен, что ему пришлось напомнить себе кивнуть. Представитель консульства продолжил: “Во сколько это могло быть? Вы помните?”


“Мы добрались туда поздно утром и рыбачили до полудня. Затем мы поплыли обратно в бассейн Кево”, - сказал Джиро. “Мы совершили короткое путешествие, чтобы сохранить рыбу свежей - не так-то просто сейчас, когда лед трудно достать, - и мы не хотели проводить ночь на море. Почему, сэр, если вы не возражаете, что я спрашиваю?”


“Негативная информация не так хороша, как позитивная, но это лучше, чем ничего”, - ответил Моримура. “Теперь, по крайней мере, я знаю одно место, где этой подводной лодки, если там была подводная лодка, не было”.


“Он стрелял не по здешнему острову - я бы слышал об этом”, - сказал Джиро. “Из того, что вы мне рассказали, он не торпедировал никаких кораблей. Зачем бы подводной лодке вообще приходить, если бы она не делала ничего из этого?”


“Шпионить”, - сказал ему молодой человек из Японии. “Подводные лодки и летающие лодки - вот что американцы могут использовать. И они это делают. Они продолжают скрываться. Я не знаю, действительно ли на этот раз была подводная лодка, но она могла быть ”.


“Понятно”. Джиро было не совсем комфортно от того, что он увидел. Зачем Соединенным Штатам шпионить за Гавайями, если они не думали о возвращении островов? И если это было так, это означало, что его сыновья были правы. Немногие отцы сталкивались с более удручающей перспективой, чем эта.


Кое-что из того, о чем он думал, должно быть, отразилось на его лице. Тадаши Моримура улыбнулся ему. “Не волнуйтесь, Такахаши-сан. Если американцы попытаются снова сунуть сюда свои длинные рыла, мы окровавим им эти рыла и отправим их домой ”.


“Хорошо!” Это слово было вздохом облегчения. Джиро неплохо проявил себя при американцах - здесь он проявил себя лучше, чем в Японии. Но он не только оставался верен стране, которая дала ему жизнь, триумф Америки и поражение Японии были бы триумфом его сыновей и его поражением. Ему не хотелось думать об этом.


Моримура снова улыбнулся. “Вы настоящий японец”, - сказал он. “В один из таких случаев, когда вы посещаете нас, вы должны записать свои чувства о своей родной стране”.


“Как скажете, сэр”, - ответил Дзиро, который не совсем был уверен, что он имел в виду. Тадаши Моримура снова улыбнулся.


ВСЯКИЙ раз, когда японский комендант с важным видом появлялся в лагере военнопленных, поглотившем парк Капиолани, за этим следовали неприятности. Флетч Армитидж видел, что это нерушимое правило. Местный японец, который шел следом за комендантом и переводил для него, больше всего напоминал Флетчу комнатную собачку у ног какой-нибудь пухлой матроны.


Заключенные выстроились аккуратными рядами. Флетч подумал о том, как легко было бы напасть толпой на этого высокомерного японца и разорвать его на куски. Военнопленные могли бы это сделать. Но цена! Это были бы не просто солдаты с автоматами, которые извлекли бы это, или даже охранники с пулеметами на вышках за колючей проволокой. Эта бойня была бы достаточно ужасной. Однако впоследствии… Если бы японцы впоследствии не вырезали всех в лагере, чтобы отомстить за жалкого сукина сына, который им заправлял, Флетч был бы поражен.


Остальные военнопленные, должно быть, думали так же, как он. Никто не обвинил коменданта, когда он забрался на стол, чтобы посмотреть сверху вниз на море высоких американских заключенных. Он рявкнул что-то по-японски. По необходимости Флетч начал понимать несколько слов на языке завоевателей. Однако он не мог понять разглагольствования коменданта.


“Вы, заключенные, слишком долго пользовались милосердием и снисхождением Японской империи”, - сказал переводчик. Даже среди запуганной толпы военнопленных это вызвало волнение и ропот. Если это было милосердие, Флетч не хотел, чтобы японцы разозлились на него. Он был грязным. От него воняло до небес. Он не знал, на сколько похудел, но предположил, что где-то между тридцатью и сорока фунтами. Рубашка висела на нем, как палатка. Он мог завязать причудливый бант на веревке, на которой держались его брюки. Единственная причина, по которой он хотел вернуть свой ремень, заключалась в том, что он мог попытаться съесть кожу.


“Этому милосердию и снисхождению придет конец”, - продолжал переводчик. “Многие из вас - слишком многие из вас - не выполняют ни малейшей работы. И все же вы все еще ожидаете, что вас накормят. Ты хочешь жить за счет жира с земли, и...”


После этого переводчику пришлось остановиться. Ропот перерос в хриплые насмешки. Флетч радостно присоединился. Когда столько людей болтали без умолку, японцы не могли перестрелять их всех. Он надеялся, что они все равно не смогут.


Этих насмешек было достаточно, чтобы заставить замолчать даже коменданта. Он вполголоса обратился к местному японцу, без сомнения, желая узнать, что говорят буйные американцы. Ему не понравилось то, что сказал ему переводчик. Он сердито закричал и положил руку на рукоять своего самурайского меча. Затем он заговорил снова, на этот раз с резкой решимостью в голосе.


“Вы, заключенные, будете молчать. Вы будете наказаны за эту возмутительную вспышку. Как вы смеете так себя вести, вы, кто утратил всякую честь? Весь этот лагерь останется без еды на три дня из-за ваших невыносимых действий”, - сказал переводчик. “По истечении этого срока комендант вернется, чтобы посмотреть, пришли ли вы в себя”.


Вышел комендант, снова местный японец по пятам за ним. Он был так хорош - или так плох - как обещал. Три дня без еды не были бы развлечением для людей в хорошей форме. Для тех, кто уже был на грани голодной смерти… Это были худшие три дня в жизни Флетча. Он не остался совсем без еды: в последний день он поймал геккона длиной с его большой палец, нанизал его на палку, поджарил на крошечном костре в своей палатке и съел его чешую, когти, кишки и все остальное. Это должно было быть отвратительно. Он помнил это как одно из самых вкусных блюд, которые он когда-либо пробовал.


Несколько человек тихо умерли во время вынужденного поста. Скорее всего, они все равно скоро умерли бы. Так сказал себе Флетч, наблюдая, как двое заключенных тащат изможденный труп к месту захоронения. Он наполовину позавидовал мертвецу, который, по крайней мере, больше не страдал. И бедный, жалкий сукин сын выглядел не намного худее, чем был на самом деле.


Комендант снова обратился к собравшимся военнопленным перед тем, как вновь открылись кухни. Предупреждение было ясным, как удар в зубы: если мужчины устроят ему взбучку, возможно, кухни не откроются снова. К тому времени Флетч почти закончил уроки. Стояние по стойке смирно отняло у него не только все силы, но и всю концентрацию. У него почти не осталось концентрации; он чувствовал головокружение.


Ням, ням, ням. После того, как комендант заговорил, переводчик спросил: “Вы усвоили свой урок?”


Пошел ты, садистский ублюдок! Флетч подумал об этом, но не прокричал. По этим стандартам он полагал, что усвоил свой урок. Вместо этого он хором воскликнул: “Хай! ” вместе с остальными солдатами и сумел поклониться, не упав ниц. Это было нелегко.


Снова вопли на японском. “Возможно, теперь вы поймете, что, как люди, которые сдались, у вас нет никаких прав, только привилегии, которые Императорская японская армия любезно желает вам предоставить”. Сказав это, переводчик сделал паузу. Если бы какой-нибудь вспыльчивый дурак сказал ему и коменданту, куда направляться, весь лагерь заплатил бы за это.


Никто не произнес ни слова. Только тихое вздыхание ветра нарушало тишину, которая все тянулась и тянулась. Флетч был не единственным, кто усвоил урок коменданта.


“Как вам говорили раньше, когда началось ваше хамство, вы едите только по милости японской императорской армии”, - сказал переводчик. “На всех этих островах не хватает припасов. Армия больше не может содержать праздных ртов. Если вы не будете работать, вы не будете есть. Это так просто. Вы понимаете?”


“Hai! ” заключенные снова запели хором. Да, они усвоили уроки, которые японцы хотели им преподать, все верно.


“Вам будут распределены ваши обязанности”, - сказал им переводчик. “На Оаху предстоит устранить большой ущерб, причиненный вашим бесполезным и бессмысленным сопротивлением. Теперь у вас будет шанс все исправить. Работайте усердно в любое время ”.


Значит, комендант обвинил Соединенные Штаты в нанесении ущерба Оаху, не так ли? Япония не имела к этому никакого отношения, а? Это жарко, подумал Флетч. Что бы он ни думал, его лицо ничего этого не выражало. Идиотские мнения коменданта не имели для него непосредственного значения, как и все, что имело отношение к еде. Тупой японец мог думать все, что ему заблагорассудится.


Еще трое или четверо мужчин упали в обморок, ожидая в очереди за едой, как только комендант наконец закончил болтовню. Все, кроме одного, пришли в себя, когда мужчины в очереди растерли запястья и ударили себя по лицу. Этот, однако, не встанет снова, пока не прозвучит последняя труба. Он выглядел абсурдно умиротворенным, лежа там на земле. Его больше ничто не беспокоило. Флетчу хотелось бы сказать то же самое.


Когда его все-таки накормили, это был тот же самый недостаточный рацион риса и зелени, который повара раздавали все это время. Это было похоже на ужин из шести блюд в Royal Hawaiian. Наличие чего-либо в желудке казалось почти неестественным. А затем, после того как он почти вдохнул это, он понял, что был почти так же голоден, как и до того, как получил это.


Это было вкуснее и сытнее, чем опаленный геккон. То, что он опустился до таких сравнений, яснее всего говорило ему о том, насколько деградировавшим он стал после капитуляции. И чего ему стоило ожидать? Рабский труд на голодном пайке. Ему было интересно, как дела у Клэнси и Дэйва с тех пор, как они вышли из игры, вместо того чтобы сдаться. Одна вещь казалась очевидной: хуже, черт возьми, быть не могло.


Конечно, японцы тоже могли поймать их и убить. С того места, где сейчас сидел Флетч, это тоже выглядело не намного хуже.


КЕНЗО ТАКАХАСИ ПЛЕСНУЛ Vitalis на руки, а затем провел им по свежевымытым волосам. Пряный запах тоника для волос вернул его в довоенные дни. Флакон стоил ему двух хороших аку. Как только он втер лосьон, он энергично расчесался.


Его брат кудахтал, наблюдая, как он прихорашивается. “Ты уверен, что это хорошая идея, Кен?” С сомнением спросил Хироши.


“И ты тоже, Хэнк!” - воскликнул Кензо. Он посмотрел на себя сверху вниз. Он пожалел, что у него нет чего-то более модного, чем рабочие брюки и рубашка. По крайней мере, они были чистыми. Благодаря китайцу, чье белье пережило войну, у него не было бы запаха несвежей рыбы, сражающейся с Виталисом.


Хироши казался смущенным, но он также был упрям. “Да, я тоже. Убрать девчонку-хаоле прямо сейчас - не самый умный поступок, который ты когда-либо совершал”.


“О, Иисус Христос!” Кензо сунул расческу в задний карман и вскинул руки в воздух. “Я не собираюсь на ней жениться. Я тоже не собираюсь к ней приставать”. Он испытал небольшое удовлетворение, наблюдая, как его брат покраснел, продолжая: “Все, что я собираюсь сделать, это сводить ее в кино, так чего ты прыгаешь вверх-вниз?”


“Ты можешь говорить это мне. У меня с этим нет никаких проблем”, - настаивал Хироши. “А что, если тебе придется сказать это по-японски кучке солдат? Ты напрашиваешься на неприятности, вот что ты делаешь ”.


“О, да?” Сказал Кензо. “Я скажу им, что мой отец в тесноте с японским консулом. Они оставят меня в покое так быстро, что у тебя голова пойдет кругом”.


Самое страшное было в том, что он, вероятно, был прав. Связи никогда никому не вредили. Это всегда было правдой, и сейчас это казалось тем более правдой. Кензо хотел, чтобы его отец не имел ничего общего с консулом Китой и остальными японцами в консульстве. Чем чаще папа ходил туда и разговаривал с этими людьми, тем более важным он, казалось, становился. Он просто не хотел видеть, что они использовали его как коллаборациониста. Идея использовать его поездки туда против оккупантов показалась Кензо восхитительной. Поворот - это честная игра. Кто это сказал? Он не мог вспомнить. Его учителя английского нахмурились бы. По крайней мере, он запомнил фразу. Это было то, что действительно имело значение, не так ли?


Хироши сказал: “Хаоле это тоже не понравится”.


“Эй, отвали, ладно?” Характер Кензо начал выходить из-под контроля. “Позволь мне самому об этом побеспокоиться. Это мое дело, не твое”.


“Ты такой же упрямый, как и папа”.


В этом, вероятно - нет, определенно - было больше правды, чем хотелось бы Кензо. Он мог либо подраться с Хироши, либо пойти за Элси Сандберг. Он выбрал последнее без колебаний и без оглядки назад. Просто выбраться из палатки, выбраться из лагеря беженцев казалось замечательным. Воскресный день был почти таким же хорошим, как и до войны.


Однако, как бы он ни старался, он не мог притворяться, что 7 декабря и его последствий не было. Слишком многое напоминало ему об изменениях, произошедших в Гонолулу и на всех Гавайях. Руины, оставшиеся после боев, как ни странно, часто казались наименьшими из этих изменений. Банды тощих военнопленных, расчищавших завалы кирками и лопатами под прицелом японских солдат, были гораздо более чужды тому, к чему привык Кензо, чем сами завалы. Вид всех этих голодных хаоле заставил его почувствовать вину за то, что его хорошо накормили.


До того, как Гонолулу перешел из рук в руки, в нем было столько же движения, сколько в любом другом американском городе с населением около 200 000 человек. Теперь движущиеся автомобили и автобусы исчезли с улиц, хотя многие были припаркованы у обочины, чаще всего на одной или нескольких спущенных шинах. Бензин и дизельное топливо для гражданского использования просто иссякли. Если японцы не могли сэкономить топливо для рыболовных сампанов - а они не могли - они не могли тратить его ни на что.


Кобыла Шенка, велосипеды, несколько экипажей, запряженных лошадьми, извлеченных Бог знает откуда, рикши и велотренажеры делали все возможное, чтобы восполнить недостаток. Кензо ненавидел мысль о том, что один человек тащит другого - этим он доказал, какой он американец. Некоторые перевозчики были хаолами, что также было бы невообразимо до 7 декабря. Самодовольное выражение лица японского офицера, когда крупный блондин тащил его по бульвару Виньярд, навсегда запечатлелось в памяти Кензо.


Звездно-полосатый флаг исчез. Флаг Гавайев все еще развевался тут и там и издали очень походил на флаг США, но Былая слава исчезла так же, как движущиеся автомобили. На смену ему пришло восходящее Солнце. Флаг Японии развевался над почтовыми отделениями и другими общественными зданиями, а также над домами и предприятиями, принадлежащими людям, которые хотели наладить хорошие отношения с новыми оккупантами, или перед ними. Не все, кто летал на "Восходящем солнце", были японцами - даже близко не были. Множество людей всех кровей считали, что Японская империя никуда не денется.


Также исчезли, или почти исчезли, голуби и когда-то еще более многочисленные голуби-зебры. Кензо знал, что с ними случилось. В те дни многие люди были голодны, и голубей-зебр было нетрудно поймать. Глупые маленькие птички делали все, что угодно, но только не несли плакаты "СЪЕШЬ МЕНЯ!". Майны, напротив, упорствовали. Они были менее аппетитны, чем голуби, а также имели достаточно мозгов, чтобы улететь, когда к ним начали подкрадываться люди.


Кензо видел множество солдат и матросов, направлявшихся в район красных фонарей с центром на Гостиничной улице. Форма и лица изменились. Выражение жадного ожидания на этих лицах не изменилось.


Когда Кензо продвинулся дальше на восток, в часть города хаоле, отсутствие движущихся автомобилей было главным, что говорило ему о том, как изменились времена. Газоны оставались аккуратно подстриженными; деревья по-прежнему были аккуратно подстрижены. Большинство домов, разрушенных бомбами и снарядами, к настоящему времени снесли, так что их участки выглядели так, как будто они просто пустовали.


Он всегда нравился Элси. До войны ее родители не были бы так счастливы, если бы он появился, чтобы пригласить ее куда-нибудь. Они не были так чванливы в такого рода вещах, как некоторые хаолы, но они бы тоже не танцевали на улицах. Теперь… Когда он постучал в дверь сейчас, мать Элси открыла дверь, улыбнулась и сказала: “Привет, Кен. Входи. Элси будет готова буквально через минуту ”. Улыбка казалась искренней. Если бы это было не так, она могла бы выйти с этим на сцену. Он заметил, что теперь она тоже назвала его по имени, чего не сделала, когда он пришел в первый раз.


“Спасибо, миссис Сандберг”, - ответил Кензо и так и сделал. Внутри так много места! У него и раньше была такая мысль. В квартире, где он вырос, не могло быть и четверти такого пространства. Он отказывался думать о палатке, в которой жил сейчас.


“Не хотите ли лимонада?” - спросила миссис Сандберг.


“Конечно, если это не доставит вам слишком много хлопот”, - сказал он. Он не предполагал, что это будет так. Фабрики продолжали производить сахар даже после того, как любой, у кого были мозги в голове, понял, что они не смогут отправить его на материк. И, хотя вы могли готовить с лимонами и использовать их сок, для употребления их в качестве фруктов требовалась настоящая решимость.


Лимонад был идеальным: сладким, терпким и холодным. Кензо сделал всего пару глотков, прежде чем Элси вошла в гостиную. “Привет!” - сказал он.


“Привет, Кен”. Она улыбнулась.


“Ты хорошо выглядишь”, - сказал Кензо. На ней было платье от солнца, но не слишком откровенное. Часть его сожалела. Остальная, разумная часть, была не такой: зачем нарываться на неприятности с похотливыми солдатами или, что еще хуже, с солдатами, которые хотели сделать больше, чем просто похотливость? Он принюхался. “Ты тоже приятно пахнешь”. Она воспользовалась каким-то одеколоном. Он чувствовал его запах, несмотря на Виталис, которым смазывал собственные волосы.


Элси сморщила нос, глядя на него. “Пока от меня не пахнет старой рыбой, я буду приятно пахнуть для тебя”.


Поскольку она была права, он улыбнулся ей в ответ. “Мы пойдем?” сказал он. Элси кивнула. Он осушил стакан с лимонадом и поставил его на салфетку, чтобы убедиться, что от него не останется следов на мебели. “Большое спасибо”, - сказал он миссис Сандберг.


“Не за что, Кен”, - ответила она. “Надеюсь, ты хорошо проведешь время”. Если бы в ее голосе прозвучала тончайшая нотка беспокойства, он мог бы притвориться, что не заметил.


Мелко моросил дождь, когда они с Элси вышли на улицу. Они оба проигнорировали его, уверенные, что через несколько минут он прекратится - и это произошло. Какой-то рекламщик, без сомнения, получил премию за фразу “жидкий солнечный свет”. Реклама для туристов или нет, но в ней было много правды. Солнце не переставало светить, пока шел дождь, было тепло и скорее освежало, чем раздражало.


Элси посмотрела на небо, когда облака рассеялись. “Если бы у меня был перманент, я бы сошла с ума”, - сказала она и рассмеялась. “Я не думаю, что ты сможешь получить здесь постоянный номер, так что мне не нужно беспокоиться об этом”.


“Я даже не думал об этом”, - признался Кензо.


“Мужчины”. Элси осудила половину человеческой расы. Она снова засмеялась, делая это.


“Эй!” Кензо разыгрывал из себя более уязвленного, чем был на самом деле. “Больше всего я беспокоился в последнее время о рыбах. Им плевать на перманенты. Остальное - пытаться удержать папу от… ты знаешь.” Он не хотел говорить о превращении в квислинга, даже если это было то, к чему это сводилось.


“Ты ничего не можешь с этим поделать. Ты не можешь прожить его жизнь за него”, - сказала Элси. “Я просто рада, что ты сам так не думаешь”.


“Нет. Я американец”. Но Кензо огляделся вокруг, чтобы убедиться, что никто его не подслушал, прежде чем сказать это. Он доверял Элси - и был уверен, что она на той же стороне, что и он. Какой-то незнакомец? Незнакомец, японец или хаоле, стремящийся к выгоде, мог донести на него оккупантам. Ему не нравилось быть осторожным таким образом, но он также не видел, что у него был какой-либо выбор.


“Я должна на это надеяться”. Элси говорила тихим голосом и тоже огляделась. Она сделала несчастное лицо. “Это все равно что жить во Франции, или в России, или где-то еще и все время беспокоиться о том, что нацисты подслушивают”.


“Это просто так”, - сказал Кензо. Родина его отца была на той же стороне, что и Адольф Гитлер. Если этого было недостаточно, чтобы дать отцу подсказку… Но Гитлер получал гораздо лучшую прессу в японских газетах, которые читал его отец, чем он сам в англоязычной прессе. Что ты можешь сделать? он думал.


В ближайшем кинотеатре показывали вестерн Гэри Купера. Что ты можешь сделать? Кензо снова подумал. Он дал продавцу билетов два четвертака. В театре давно закончились билеты. Кензо и Элси протянули руки. Парень поставил штамп "ОПЛАЧЕНО" на их обратной стороне. Они показали марки человеку, который взял бы билеты, если бы они у них были. Он отошел в сторону и пропустил их.


Из закусочной исчезли знакомые запахи хот-догов и попкорна. Там продавали только лимонад и соленые орехи макадамия - еще одно местное фирменное блюдо. Кензо купил несколько для Элси и для себя. Они стоили больше, чем было на входе.


Японские моряки заняли много лучших мест. Кензо и Элси сели в задней части зала. Они хотели привлекать как можно меньше внимания. Когда они начали есть свои закуски, они обнаружили, что жевать орехи макадамии гораздо приятнее, чем попкорн. Похрустывая, они улыбнулись друг другу.


Никакие предстоящие аттракционы не заполнили экран, когда в зале погас свет. Кинотеатры на Оаху обменивались фильмами между собой, но даже они не думали, что их зрители будут слишком взволнованы этим. Вместо этого киномеханик сразу же перешел к кинохронике.


Это была японская постановка. Казалось, что в ней использованы американские модели, но смотреть на нее было все равно что смотреть в зеркало: все было наоборот. Союзники были плохими парнями, вооруженные силы Оси - героями. Под оглушительную триумфальную музыку японские солдаты продвигались в Китае и Бирме. Японские бомбардировщики выбили начинки из городов Австралии и Цейлона. Они также нанесли удар по британскому авианосцу в Индийском океане. “Банзай! ” - кричали моряки, когда пламя и дым поглотили авианосец.


Каким-то образом - на подводной лодке? — Японские кинохроникеры также раздобыли несколько немецких кадров. Люди в шлемах-ведерках для угля бросились вперед при артиллерийской поддержке на русском фронте. Все больше немецких солдат уводили оборванных англичан в плен в Северной Африке. А подводные лодки отправляли корабль за кораблем на дно у Восточного побережья США. Эти тонущие грузовые суда вызвали еще больше криков “Банзай! ”это от японских моряков, которые, без сомнения, профессионально оценили убийственную компетентность своих союзников.


К тому времени, когда закончилась хроника, только Поллианна дала бы и пятицентовик за шансы союзников. “Это все пропаганда”, - прошептал Кензо Элси. Она кивнула, но быстро заморгала, пытаясь сдержать слезы.


Затем начался вестерн. Это было милосердное облегчение. Вы знали, что Гэри Купер прогонит индейцев, спасет хорошенькую девушку и будет жить долго и счастливо с тех пор. У фильма не было субтитров, но японским морякам не нужна была помощь, чтобы понять, что происходит.


Они собрали шумную публику. До войны билетеры вышвырнули бы любого, кто так хрипел, прямо из театра. Очевидно, никто не собирался пытаться вышвырнуть моряков. Кензо ожидал, что они будут болеть за апачей, или команчей, или кем там еще должны были быть индейцы. Но они этого не сделали - все они были за высокого, светловолосого, белокожего Гэри Купера. “Стреляйте в дикарей!” - кричали они. “Убейте их всех!” Купер заработал столько “банзаев! ”, сколько было у капитанов немецких подводных лодок.


Элси не могла понять моряков. Она действительно хмурилась, когда они поднимали особенно громкий шум, но и только. Через некоторое время Кензо протянул руку и взял ее за руку. Она сжимала его руку, и сжимала снова всякий раз, когда японские моряки начинали шуметь.


“Давайте уйдем, пока не зажегся свет”, - сказал он, когда эпопея с шестизарядниками подходила к концу.


Когда они вышли в вестибюль, Кензо не был уверен, что это хорошая идея. Полдюжины солдат со звездой японской армии на фуражках покупали там лимонад и орехи макадамия. Но ему удалось вывести Элси на улицу, прежде чем их взгляды обратились на нее.


Они оба зажмурились от яркого солнечного света. “Спасибо тебе, Кен”, - сказала Элси. “Было приятно выйти из дома ради чего-то, кроме попыток найти достаточно еды”.


“Мы можем сделать это снова?” Спросил Кензо, и ему захотелось подпрыгнуть в воздух, когда она кивнула. Он увел ее подальше от театра, подальше от неприятностей. Когда они направлялись обратно к ее дому, он спросил: “Это действительно так плохо?”


Она посмотрела на него. “Ты рыбак. Ты не знаешь, как тебе повезло. Поверь мне, ты не знаешь. Никто из тех, кого мы знаем, кто держит цыплят, больше не выпускает их на улицу. Они исчезают”.


Кензо подозревал, что она не знала никого, кто держал бы цыплят до 7 декабря. Хотя он признался себе, что, возможно, ошибался. Некоторые семьи хаоле, похоже, не могли забыть, что они покинули ферму в Айове. Он сказал: “Это нелегкое время ни для кого”.


Элси набрала в грудь воздуха. Она собиралась испепелить его. Он мог бы сказать что-то вроде: Что ты знаешь об этом, о том, как твой отец лижет сапоги Киты? Но ее гнев угас, не успев родиться. Все, что она тихо сказала, было: “Я на секунду забыла о твоей матери. Прости”.


Тогда, в театре, она была единственной, кто продолжал сжимать его руку. Теперь он сжал ее. “Спасибо, что помнишь”, - сказал он.


Когда они вернулись к ее дому, то стояли на переднем крыльце. Она произнесла ритуальные слова: “Спасибо за очень приятно проведенное время”.


Он поцеловал ее. Поскольку солнце все еще было на небе, это был благопристойный поцелуй. Если ее родители наблюдали - а они, вероятно, наблюдали, - он не хотел, чтобы они говорили, что она больше не может с ним встречаться. Но это определенно был поцелуй, и на его лице была широкая глупая ухмылка всю обратную дорогу до палатки в ботаническом саду.


КОМАНДУЮЩИЙ МИНОРУ ГЕНДА и командующий Мицуо Фучида встретились перед дворцом Иолани. Они вежливо поклонились друг другу. Генда криво усмехнулся. “Мы снова здесь”, - сказал он.


“Хай”. Фучида заговорил с веселой покорностью судьбе: “Может быть, на этот раз нам повезет больше”.


“Что ж, хуже и быть не могло”, - сказал Генда.


Гавайский и японский флаги развевались над дворцом, когда два офицера флота поднимались по лестнице. Японские охранники наверху лестницы отдали честь и отступили в сторону, чтобы впустить Генду и Фучиду. Они поднялись по внутренней лестнице из дерева коа и вошли в библиотеку. Их армейские коллеги, подполковники Минами и Мураками, ждали их за этим столом, напоминающим викторианский линкор. Армейцы выглядели не более оптимистично по поводу предстоящего интервью, чем чувствовал Генда.


“Мы попробуем еще раз, вот и все”, - сказал Мураками.


Следующим в библиотеку поспешил Идзуми Сиракава. Как обычно, местный житель выглядел нервным и недовольным тем, что переводил для оккупантов. Скорее всего, он сочувствовал другой стороне. Если бы он выполнял свою работу и в остальном держал рот на замке, никому не пришлось бы задавать ему никаких вопросов по этому поводу. Он был хорошим переводчиком. Генда достаточно знал английский, чтобы быть уверенным в этом.


Солдат просунул голову в комнату. Отдав честь, он сказал: “Принц здесь”.


“Отправьте его наверх”, - ответил Генда. Еще раз отсалютовав, солдат исчез.


Как только Минору Генда увидел человека, который называл себя принцем Стэнли Ована Лаануи, в нем зародились надежды. Обвисший живот, двойной подбородок, проницательные глаза с темными пятнами под ними - все говорило о человеке, который думал в первую очередь о себе, а обо всех остальных - потом, если вообще думал. Это был именно такой человек, в котором Япония нуждалась прямо сейчас.


Генда обратился к переводчику: “Передайте его Высочеству, что мы рады видеть его и рады с ним познакомиться”.


После того, как Сиракава перевел свои слова на английский, гавайский принц пробормотал: “Тебе потребовалось достаточно времени, чтобы добраться до меня”. Сиракава вежливо затушевал свой перевод этого. Генда все равно последовал этому.


И Стэнли Ована Лаануи не ошибся, даже если он также был не особенно вежлив. Японцам потребовалось некоторое время, чтобы до него достучаться. Причина была проста: у него была гораздо более слабая связь со старой гавайской королевской семьей, чем у Эбигейл Кавананакоа и нескольких других мужчин и женщин. Но все они отказались участвовать в возрождении монархии. Он был лучшим оставшимся кандидатом.


“Мы уверены, что вы человек, который в первую очередь думает о своей стране и только потом о себе”, - сказал подполковник Мураками. Генда был уверен в прямо противоположном, но лицемерие было неотъемлемой частью этой игры.


“Да, конечно”, - сказал гавайский аристократ, слегка прихорашиваясь. На самом деле, в нем было больше англосаксонской крови, чем коренной гавайец. Это не обязательно было препятствием; это было правдой для довольно многих в гавайском сообществе. Некоторые так называемые американцы, в том числе видные, также были частично гавайцами. Здесь процветали смешанные браки.


Более серьезной проблемой была личность Лаануи. Если бы его обменяли на нефть, он мог бы проделать долгий путь к замене того, что японцы уничтожили в третьей волне атак 8 декабря. (Люди здесь говорили об этом как о 7 декабря, но Генда и the strike force все время придерживались токийского времени.) Генда взглянул на фотографические портреты выдающихся гавайцев девятнадцатого века на стенах библиотеки. Судя по Стенли Лаануи, скрещивание было не совсем к лучшему.


Но, каким бы неадекватным он ни был, он был тем, с кем Японской империи приходилось работать в данный момент. Генда сказал: “Вы, должно быть, сожалеете, ваше высочество, что Соединенные Штаты так долго оккупировали эти острова и лишили их независимости”.


“Да, это очень прискорбно”, - согласился Лаануи, который, вероятно, все еще наводил беспорядок в своих ящиках, когда американцы положили конец гавайской монархии, и который, без сомнения, не потерял ни минуты сна из-за того, что произошло с того дня по сей день.


“Вы можете помочь нам исправить историческую несправедливость”, - сказал подполковник Мураками. Он был более гладким и отточенным, чем его армейский коллега.


Подполковник Минами доказал это, добавив: “Вы можете дать американцам хорошего пинка под зад”.


Изуми Сиракава выглядела огорченной. “Как я должен это перевести?” - жалобно спросил он.


“Именно так, как я это сказал”, - отрезал Минами. Вздохнув, переводчик подчинился.


И широкая улыбка расплылась по жирному лицу Стэнли Ованы Лаануи. “Клянусь Богом, это именно то, что я хочу сделать!” - сказал он. Генда и Фучида обменялись слегка брезгливыми взглядами. До прихода японцев главной целью в жизни бесполезного дворянина, несомненно, было подлизываться к Большой пятерке всеми возможными способами.


“Вы могли бы подарить островам мощный символ их восстановленной свободы”, - сказал Генда. Он думал вот о чем: Я надеюсь, что смогу пройти через это, не заболев. Это хуже, чем в Северной Атлантике в январе.


“Это было бы хорошо. Сфера совместного процветания в Большой Восточной Азии кажется мне действительно разумной идеей”, - сказал Лаануи.


Теперь Генда посмотрел на него с некоторым удивлением. То, что аристократ знал о существовании Сферы совместного процветания в Великой Восточной Азии, доказывало, что он не так глуп, как выглядит. Но если он хорошо говорил об этом… “Гавайи сыграют свою надлежащую роль, уверяю вас”, - сказал лейтенант Мураками: обещание, которое ничего не сулило. Гавайям подобает быть такими, какими их считает Япония. Увидел бы это Стэнли Лаануи?


Если он и знал, то не показал этого. Он сказал: “Американцы слишком долго давили на нас каблуками сапог. Пришло время перемен”. Если это означало, что пришло время надеть корону на мою голову — ну, тогда в чем был смысл этого упражнения, если не в том, чтобы надеть корону на его голову?


Коммандер Фучида сказал: “Вы понимаете, ваше высочество, что восстановленное Королевство Гавайи все еще сочло бы целесообразным тесно сотрудничать с Японской империей?” Это означало: Ты понимаешь, что будешь марионеткой? Генде хотелось поаплодировать. Он сам не смог бы выразить это так деликатно.


Стэнли Ована Лаануи кивнул. “О, да”, - сказал он. Возможно, он говорил о погоде. “В конце концов, вы проделали весь этот путь только для того, чтобы освободить нас”.


Был ли он, в конце концов, идиотом или всего лишь экстравагантным лицемером? Генда поставил бы на последнее, но насколько это действительно имело значение? В любом случае, он был инструментом, а Японии прямо сейчас нужен инструмент. Генда сказал: “Что ж, ваше высочество, вскоре ваши подданные начнут называть вас ‘ваше величество’”.


“Да”. Это был шепот, Лаануи разговаривал сам с собой, но Генда услышал в нем жестокий голод. Идиот или лицемер, этот человек определенно подошел бы.


Подполковник Мураками, должно быть, подумал то же самое, потому что он сказал: “Мы организуем вашу коронацию в удобное для вас и Японской империи время. Надеюсь, это приемлемо?”


“О, да”, - повторил Лаануи и снова кивнул. Затем он, казалось, набрался смелости и добавил: “Это могло бы произойти некоторое время назад, если бы только вы решили поговорить со мной, прежде чем иметь что-либо общее с теми другими людьми”.


Он имел в виду людей с лучшими притязаниями, хотя, вероятно, не думал об этом в таких терминах. Нет, он был обязан стать героем в своей собственной истории - а кто им не был? Минору Генде было грустно за него. Даже с короной на голове, он вряд ли был героем в чьей-либо другой.


Впрочем, это не имело значения ни для кого, кроме Лаануи. Япония сделает с ним то, что ей нужно - и сделает то, что ей нужно сделать с ним. Ему следовало бы поступить разумнее, отказавшись от этой чести, как поступали другие гавайские аристократы до него. Он мог бы ... но он не мог удержаться от того, чтобы не подняться до нее, как форель не может удержаться от того, чтобы не упасть до мухи. Что форель знала о крючках? Ничего. Совсем ничего.


“Я думаю, что здесь мы пришли к соглашению, ваше величество”, - сказал Генда. Он отвесил поклон Стенли Оване Лаануи в сидячем положении. Фучида, Мураками и Минами последовали его примеру. Возможно, гавайцы думали, что именно такую церемонию они должны были бы показать императору. Если так, то он только показал себя действительно невежественной форелью. Император был окружен степенями церемонии, к которым ни один смертный даже не приближался.


Впрочем, пусть Лаануи думает, что хочет. Пока он сидел на троне и делал то, что ему говорили, он превосходно служил своей цели.


XIV


ИМЕЯ В своих руках ГАВАЙИ, гидросамолеты h8k и подводные лодки для дозаправки, японцы могли следить за Западным побережьем Соединенных Штатов. Большим летающим лодкам не нужно было каждый раз перевозить бомбы. Взглянуть на то, что задумали янки, значило не меньше, а может, и больше.


Командир Мицуо Фучида хотел бы побывать на большем количестве миссий H8K. Но у него было множество других обязанностей, и ему должно было хватить одного полета. Он действительно присутствовал на каждом инструктаже пилотов, возвращавшихся на причал Pan Am Clipper в Перл-Сити.


“Американцы более бдительны, чем в первый раз, когда мы посетили их”, - доложил лейтенант Кинсукэ Муто. Он сделал паузу, чтобы зевнуть, затем сказал: “Очень жаль. Пожалуйста, извините меня”.


Никто из офицеров, собравшихся послушать его, вряд ли мог обидеться. Даже для H8K поездка туда и обратно на материк заняла много времени. Пилот, который выполнял большую часть полетов, заслужил право чувствовать усталость. “Продолжайте, Муто-сан”, - убеждал Фучида. “Скоро сможете уснуть”.


“Хай”, сказал Муто. “Да, они более бдительны. Затемнение лучше, чем было - не так хорошо, как должно быть, но лучше, чем было. Они выслали истребители на наши поиски. Ночные перехваты - дело нелегкое, но они обнаружили один из самолетов в полете ”.


Офицеры, слушавшие брифинг, обменялись взглядами, но никто ничего не сказал. Подобно Фучиде, некоторые другие должны были знать об электронном оборудовании США для обнаружения. Пока кто-то не придумал контрмеры, Муто в этом не было необходимости.


“Произошла перестрелка”, - продолжил Муто. “У H8K есть пара пулевых отверстий в хвосте, но ничего серьезного. Пилот прервал контакт и сбежал. После этого все зенитные орудия вокруг гавани Лос-Анджелеса начали стрелять. Трассирующие пули помогли нам больше, чем причинили вреда; они точно показали, где находится гавань, и осветили ее для нас ”.


“Что вы видели?” Три офицера одновременно задали один и тот же вопрос.


“Больше грузовых судов и кораблей ВМС, чем у нас было две недели назад”, - ответил лейтенант Муто. “Они наращивают силы. Для чего еще они могут их наращивать, кроме как для удара по Гавайям?”


“Вы видели каких-нибудь перевозчиков?” Спросил Фучида, опередив всех остальных.


“Нет, сэр”. Муто сделал паузу, чтобы снова зевнуть. “Уверен, что не делал. Авианосцы выделяются своими размерами и взлетной палубой. Военные корабли, да. Грузовые суда - возможно, военные корабли - да. Но никаких перевозчиков.”


“Если их нет в Лос-Анджелесе, они будут в Сан-Диего, или Сан-Франциско, или Сиэтле”. Фучида говорил с полной уверенностью. “Вопрос в том, сколько американцев выступят против нас? Это расскажет большую часть истории о том, как проходит бой ”.


“Hai. Хонто. Наш союз с немцами сослужил нам хорошую службу здесь ”. Минору Генда звучал так же четко, как обычно. Фучида восхищался тем, как его друг видел не только общую картину, но и то, как ее фрагменты применялись к конкретной ситуации. Генда продолжал: “Если бы Германия и США не находились в состоянии войны, американцы могли бы перебросить больше авианосцев из Атлантики и атаковать нас превосходящими силами”.


“Мы лучше, чем они”, - сказал Фучида.


“У нас было преимущество, когда мы встретились с ними”, - ответил Генда. “Нам повезло, что мы вышли из боя во время вторжения с таким небольшим ущербом, какой нанесли. Если бы та единственная торпеда не была неисправной, они бы потопили Акаги или сильно повредили ее. Я услышал глухой удар, а затем - ничего. Я был очень рад ”.


“Завоевание преимущества перед вступлением в бой - это часть того, чтобы быть лучше”, - упрямо сказал Фучида. “Наши пилоты лучше, чем у них. "Зеро" лучше, чем их "Уайлдкэтс". Мы это видели ”.


“Уайлдкэтс" достаточно хороши, чтобы быть опасными с хорошим пилотом”, - сказал Генда.


Фучида фыркнул. “Если пилот достаточно хорош, то то, на чем он летает, вряд ли имеет значение. Но в целом наши пилоты лучше. Что касается диких кошек, то они могут наносить урон и очень быстры в прыжках. В остальном Зеро превосходит их во всех отношениях ”.


Майор Куро Хорикава был армейским пилотом. Он сказал: “У вас будут армейские истребители и бомбардировщики, которые помогут вам в борьбе с американцами”.


Ни Фучида, ни Генда не заговорили сразу. Майор Хорикава хотел как лучше. Сказать ему прямо, что его самолеты не так важны, как он думал, заставило бы его потерять лицо. Командующий Генда с очевидной осторожностью подбирал слова: “До сих пор ни одной из сторон не удавалось нанести удар по кораблям самолетами наземного базирования”.


“Ваши самолеты будут очень полезны, если враг высадится на Оаху”, - добавил Фучида. “Мы, безусловно, будем сражаться вне радиуса действия истребителей наземного базирования и, вероятно, также вне радиуса действия большинства бомбардировщиков наземного базирования. Наша цель - защитить Гавайи как можно дальше ”.


“Ваши бомбардировщики G4M, скорее всего, будут в бою”. Хорикава не мог полностью скрыть своего негодования. “Они наземного базирования, даже если это самолеты ВМС”.


“Они были специально разработаны для дальнобойности”, - сказал Фучида. “Несмотря на это, еще не решено, пойдут ли они в бой”. G4M получили чрезвычайно большой радиус действия благодаря большому количеству топлива. Они пожертвовали броней экипажа, самоуплотняющимися бензобаками и прочностью конструкции ради такой дальности ... А рейды на Австралию, Бирму и Индию показали, что они чрезвычайно легко воспламеняются. Фучида не хотел говорить об этом. Военно-морской флот не разглашал свои маленькие грязные секреты перед армией, так же как армия не рассказывала военно-морскому флоту о своих.


“Нам нужно разузнать об американских авианосцах”, - сказал Генда лейтенанту Муто. Для него это тоже было самым важным делом. Любой флотский, обладающий хоть граммом здравого смысла, знал, что авианосцы - это то, что действительно имеет значение. Ямато и Мусаси были самыми большими и мощными линкорами, когда-либо построенными. Но если американские бомбардировщики или самолеты-торпедоносцы, взлетевшие с авианосцев, потопили их до того, как они подошли на расстояние выстрела вражеских боевых машин, какая от них была польза?


Что касается Фучиды, то военно-морскому флоту было бы лучше строить авианосцы из стали и рабочей силы, которые пошли на супердредноуты. Однако возобладали другие мнения. Он ничего не мог с этим поделать, кроме как сожалеть об этом.


“Мы сделаем все возможное, чтобы найти их, сэр”, - пообещал лейтенант Муто.


“Хорошо”, - сказал Фучида. “Здесь мы застали американцев врасплох. Им лучше не делать того же с нами”.


“Они этого не сделают. Мы им не позволим”, - сказал Генда. “Если они хотят вернуть эти острова, им придется пройти через все, что мы можем им бросить - а мы можем бросить многое”.


ГУЛ двигателя "Стирмена" стал тише, когда Джо Крозетти снова нажал на газ. Взлетно-посадочная полоса вздулась под ним и впереди него. Он проверил свою воздушную скорость и угол снижения. Все еще немного круто… Он потянул ручку управления назад, совсем чуть-чуть, и нос "Желтой опасности" немного приподнялся. Скорость полета была в порядке, но он еще раз проверил, опущены ли закрылки. Они были. Они были и в последние три раза, когда он проверял, тоже.


Вот и взлетно-посадочная полоса. Сейчас нет времени на раздумья. Он просто хотел все сделать правильно. Девяносто процентов проблем на последних двадцати футах ... Это не было второй мыслью; его летный инструктор вдалбливал это в него до тех пор, пока это никогда не выходило у него из головы.


Упал! Рулевой отскочил. Зубы Джо клацнули. Все прошло не так гладко, как ему хотелось бы, но он был повержен. Если он подпрыгнул один раз, то не подпрыгнул дважды. Маленький биплан вырулил на остановку. Джо протяжно вздохнул и заглушил двигатель. Он отстегнул парашют и ремень безопасности.


Лейтенант Ральф Гудвин зашагал к нему через взлетно-посадочную полосу. “Неплохо, мистер Крозетти”, - сказал он. “На самом деле довольно гладко, вплоть до самого последнего момента”.


“Спасибо, сэр”, - сказал Джо. “Я сожалею об этом”.


“Я видел, как люди уходили от многих вещей похуже после своего первого соло”, - ответил Гудвин. “Каково это?”


Крозетти осознал, что он натворил. “Отлично, сэр!” Он не был первым в своей учебной эскадрилье, вышедшим в одиночку, но он был впереди большего числа курсантов, чем отставал.


“Тогда ладно”, - сказал Гудвин. “Посмотрим, как ты выйдешь из этого положения”.


Джо выбрался из Желтой опасности. Он ласково похлопал по крылу. “Когда я смогу снова подняться в воздух?”


“О, это ненадолго”, - сказал летный инструктор. “Но скоро вы перейдете в новую эскадрилью. Они могут перевести вас на другую базу - им придется проверить вакансии здесь”.


Как и в Чапел-Хилле до этого, Пенсакола начинала чувствовать себя как дома. “Я надеюсь, что они этого не делают”, - сказал Джо.


“Тебе не причинили бы вреда, если бы они это сделали”, - сказал ему Гудвин. “Ты должен уметь летать куда угодно, а не только в хорошо знакомом месте. Но ты сделаешь шаг вперед, как бы то ни было. Ты сделал все, что мог, с этим ребенком. Пришло время посмотреть, как ты справишься с техасцем ”.


“Да”. Джо знал, что его голос звучал менее взволнованно, чем следовало. Он не хотел садиться в другой тренажер, даже более продвинутый. Он хотел сесть в "Уайлдкэт" и начать отстреливать японцев.


Тоска, должно быть, была неприкрыта на его лице. Гудвин рассмеялся и хлопнул его по спине. “Не смотри на техасца свысока. Австралийцы используют те, которые они делают для штурмовиков и легких бомбардировщиков - они называют их Wirraways. И даже ходят разговоры, что они построят версию с более чистым корпусом и двигателем большего размера и будут использовать ее для истребителя ”.


Это показалось Джо мерой отчаяния. Конечно, Австралия в те дни была в довольно отчаянном положении. С потерей Гавайев США было чертовски трудно доставлять туда припасы. И японцы правили небом над северной частью страны. Все задавались вопросом, когда они собираются вторгнуться, хотя этого еще не произошло.


“Пошли”, - сказал Гудвин. “Позволь мне угостить тебя пивом. Ты его заслужил, клянусь Богом. Просто помни, тебе нужно ходить, прежде чем ты сможешь бегать. Теперь, когда ты выступаешь в одиночку, ты больше не делаешь маленьких шагов ”.


“Да, сэр”. Каждое слово из этого было правдой, и Джо знал это. Несмотря на это, он до боли хотел быть там, где происходило действие. Он страстно желал, чтобы начались действия. “Сэр, когда мы собираемся попытаться отбить Гавайи у японцев?”


“Ваше предположение так же хорошо, как и мое”, - ответил Гудвин. “Понятия не имею, а если бы и имел, то, вероятно, все равно не смог бы вам сказать. Ты хочешь быть рядом с этим, не так ли?”


“Держу пари, что люблю - больше всего на свете”, - сказал Джо. “Вот почему я подписался на это. И после того, что эти ублюдки сделали с моим дядей и его семьей...”


“Я бы сказал, у тебя все еще есть шанс”, - сказал ему лейтенант Гудвин. “Пойдем, посмотрим, как там с пивом”.


“Ладно”. В отличие от некоторых своих приятелей, Джо не слишком много пил. Во-первых, он все еще был несовершеннолетним. Во-вторых, ему не очень понравился вкус этого напитка. Но это был торжественный случай.


Гудвин усадил его в баре офицерского клуба и купил ему "Будвайзер". Через пару стульев два лейтенант-коммандера все еще обсуждали охоту на аллигаторов, которая произошла несколько дней назад. Двое офицеров налили больше, чем могло бы быть полезно для них, и отправились в болото недалеко от базы, поклявшись вернуться с аллигатором. Некоторое время спустя они с гордостью вернулись с мертвой черепахой-щелкуном, привязанной к метле. Они отнесли его на рынок в Пенсаколе и получили за него одиннадцать центов за фунт - плюс насмешки, которые никак не прекращались.


“За тебя, Джо”, - сказал Гудвин, поднимая свою бутылку "Бада". “И за то, чтобы дать японцам ”за что".


“Спасибо”. Джо осторожно отхлебнул. Однажды, когда он был маленьким, его старик позволил ему отхлебнуть из бутылки пива. Тогда оно было отвратительным на вкус. Я отравлен? он пискнул. Его отец смеялся как черт. Он все еще не сходил с ума от этой дряни, но это больше не вызывало у него желания промыть желудок.


Цветной мужчина за стойкой спросил: “Это первое соло джентльмена?”


“Это верно”, - сказал ему Гудвин.


Он бросил десятицентовик обратно через стойку. “За счет заведения”.


“Спасибо”. Летный инструктор сунул маленькую серебряную монетку в карман. “Видите, мистер Крозетти? Вы не просто спасаете страну, когда учитесь летать. Ты также сэкономил мне деньги, так что ты действительно герой ”.


“Верно”. Джо чувствовал себя глупо. Часть его понимала, что это тоже часть празднования. Остальным все равно было неловко. Он добросовестно потрудился над пивом. Он полагал, что один - это нормально. Если бы у него было больше одного, он не думал, что смог бы нормально видеть на своих дневных занятиях. У него и так было достаточно проблем с навигацией.


Когда он пошел в столовую на обед, Орсон Шарп едва не подстерег его. “Как все прошло?” - Спросил его сосед по комнате.


“Я встал”, - ответил Джо. “Я спустился. Я все еще здесь. Я немного подпрыгнул при приземлении, но я все еще здесь”.


“Хорошо!” Шарп схватил его за руку, сжал ее и закачал вверх-вниз. Как и все остальное, связанное с мормоном, его энтузиазм был совершенно неподдельным. Неделю назад он выступал в одиночку; его компетентность тоже была совершенно неподдельной. Казалось, он был рад компании, даже несмотря на то, что Джо боролся за драгоценное место на авианосце. “Возможно, мы первый номер, где оба парня солируют”.


“Да?” Джо об этом не думал. “Я думаю, может быть, так и есть. Довольно ловко. Может быть, мы тоже останемся вместе, когда поменяемся эскадрильями”.


“Я думаю, мы застряли друг с другом”, - сказал Шарп. “Вероятно, мы добьемся успеха в один и тот же день”.


“Да!” На этот раз слово вырвалось из горла Джо с диким энтузиазмом. И тут ему в голову пришло кое-что еще. “Когда ты выступал в одиночку, твой инструктор пытался угостить тебя пивом?”


“Конечно”. Орсон Шарп был кем угодно, только не застенчивым.


“Что ты сделал?” Спросил Джо.


“Вместо этого я выпил стакан яблочного сока”, - спокойно ответил Шарп. “Он сказал, что издалека это выглядело как пиво, но я сделал это не поэтому”.


“Тогда почему ты это сделал?” - Спросил Джо, очарованный тем, как его сосед по комнате делал то, что, по его мнению, должен был делать, нисколько не заботясь о чьем-либо мнении. Он задавался вопросом, мог ли бы он быть таким же самоуверенным. Он сомневался в этом.


Шарп посмотрел на него. “Я люблю яблочный сок”.


Джо громко рассмеялся. “Ты ломаешь меня, приятель, клянусь Богом”.


“Это мило”. Нет, Шарпа ничто не беспокоило. “Очень скоро мы оба разобьем япошек”.


“Да!” Снова сказал Джо.


ДЕСАНТНЫЙ КОРАБЛЬ покачивался на волнах, ковыляя через Тихий океан к пляжу. Над головой пролетали снаряды. Лестер Диллон слишком хорошо помнил шум товарных поездов со времен Первой мировой войны. Вместе с остальными людьми в неуклюжем десантном судне он немного наклонился, как будто это помогло бы, если бы один из этих снарядов упал здесь, а не на пляже. Боны впереди сообщили, что крейсера и эсминцы, производившие стрельбу, довольно радикально изменили ландшафт.


Внезапно днище десантного судна заскрежетало по песку. Швабы, которые отвечали за судно, пока оно было на воде, отцепили посадочный трап на носу. Он с глухим стуком рухнул вниз, вызвав при этом настоящий всплеск.


Капитан Брэдфорд тоже высаживался на берег на этом десантном судне. “Вперед, вы все!” - крикнул он, устремляясь вперед. “Вперед!”


“Двигайся! Двигайся! Двигайся!” Диллон добавил еще громче. “Чем дольше вы будете торчать, засунув большие пальцы в свои задницы, тем больше шансов у японцев свалить одного на целую кучу из вас”.


Морские пехотинцы выбежали из лодки. Их сапоги застучали по стальному трапу. Сжимая винтовку, Диллон тоже побежал к пляжу. Как только он сошел с трапа, он зашел в воду более чем по колено. Вода тоже была холодной. Он выругался, плескаясь к берегу.


Как только он выбрался на пляж, он распластался и прицелился из "Спрингфилда", выискивая цели. “Продолжайте двигаться, ребята!” - Крикнул Брэкстон Брэдфорд. “Нельзя позволить им прижать нас здесь!”


Десантные катера дюжинами выбрасывали морских пехотинцев на берег. Все офицеры и сержанты кричали одно и то же. Когда взводный сержант Диллон бежал вглубь острова, он оглянулся через плечо. Эсминцы и крейсера прекратили огонь, но они все еще были там, готовые сбросить снаряды на любого, кто доставит неприятности кожевенникам.


Диллон догнал командира роты. “Как у нас дела, сэр?”


Брэдфорд растянулся за кустом, ставшим коричневым от отсутствия дождя. “Что ж, ” протянул он, - это чертовски намного проще, когда они не стреляют в ответ”.


“Разве это не правда?” Диллон согласился. “Это тоже чертовски не похоже на пляж на Гавайях. Океан вроде как зеленый, вроде как серый, а не голубой, как должен быть ”.


“Я тоже чуть ноги не отморозил, когда вошел”, - сказал Брэдфорд. “Я помню, как впервые вошел в Тихий океан в Калифорнии. Черт возьми, день был жаркий, и вот я был на этом чертовом пляже, так что я бросился прямо в воду. Минуту спустя я тоже бросился прямо в воду. Чертовски близко - чертовски близко - отморозил мне яйца ”.


“Я верю в это”, - сказал Диллон. “Как ты и сказал, погода может стать жаркой, но океан никогда не прогревается”.


Брэдфорд поднял глаза к небу. “Другое дело, что у нас здесь нет ни одного из этих чертовых Зеро, обстреливающих наши задницы. Если мы не сможем добиться превосходства в воздухе ...”


“Сэр, если мы не сможем добиться превосходства в воздухе, мы никогда не доберемся до пляжа, не говоря уже о том, чтобы покинуть его”, - сказал Диллон.


“Угу”. Командир роты кивнул. Диллон видел более оптимистичные кивки. Черт возьми, он сам испытывал больше оптимизма. "Зеро" оказались гораздо эффективнее, чем все, о чем кто-либо мечтал, принадлежало японцам. От Перл-Харбора до Австралии и Цейлона они пожирали диких кошек, буйволов, "Уорхоков" и "Спитфайров". Самолеты союзников тоже не особо старались дать отпор.


“До летунов”, - сказал Диллон.


“Да”. Капитан Брэдфорд снова кивнул. “Они считают, что могут это сделать - и мы должны отправиться в путешествие и выяснить, правы ли они”.


“Это вопрос на шестьдесят четыре доллара, все верно”, - согласился Диллон. Если бы японцы сохранили контроль в воздухе над Гавайями… Что ж, Перл-Харбор показал, чего стоит превосходство в воздухе. И если бы этого не произошло, то потопление "Принца Уэльского", Отпор и катастрофа на Филиппинах имели бы. Это был не мир боевых кораблей, больше нет - авианосцы имели больше влияния.


Морские пехотинцы продолжали свое продвижение вглубь страны. Диллон продолжал кричать своим людям, чтобы они были осторожны. Он продолжал предупреждать их, что это будет не так просто, когда начнется настоящее дело. Он продолжал напоминать им, что японцы будут стрелять в ответ, а здесь никто ничего подобного не делал. И он продолжал видеть, что все его предупреждения влетают в одно ухо и вылетают из другого. Более половины морских пехотинцев, которыми он командовал, еще не родились, когда в 1918 году пулеметная пуля откусила ему ногу. Они не знали, на что похоже находиться под огнем. Учения с боевыми стрельбами заставили их думать, что да, но на самом деле это было не так. На учениях с боевой стрельбой никто не стрелял на поражение. Японцы, с другой стороны, играли бы впроголодь.


Диллон не беспокоился о том, что его морские пехотинцы поджмут хвост, когда попадут под огонь. Он даже не беспокоился о том, что они замерзнут и не будут стрелять в ответ. Он был абсолютно уверен в их мужестве. Он действительно боялся, что слишком многих из них остановят пули, потому что они прыгнули, не успев оглянуться, или потому, что они не знали, на что обращать внимание, прежде чем прыгнуть. Несколько часов - иногда несколько минут - реального боя могли бы преподать многие из этих уроков. К сожалению, он не знал ничего другого, что могло бы. Некоторые из его морских пехотинцев были убиты прежде, чем смогли чему-либо научиться, и это причиняло ему боль.


В отличие от настоящей высадки морского десанта, эта закончилась поездкой на автобусе обратно в Кэмп Эллиот. Кто-то из мужчин указал на Кэмп-Пендлтон, где кишели бульдозеры и паровые экскаваторы, плотники и каменщики. Большая новая база быстро разрасталась. Лес Диллон был рад, что не имеет к этому никакого отношения. Люди, ехавшие с ним в этом автобусе, - они были теми, кто вступит в бой первыми, и это было то, что он хотел сделать сам.


Некоторые из них смотрели на Тихий океан, а не на строительство на суше. Его собственный взгляд тоже скользил на запад и юг. Чуть более чем в двух тысячах миль отсюда: вот где он хотел быть.


Тихим голосом он спросил капитана Брэдфорда: “Мы действительно скоро отчалим, сэр? Это Маккой, или это просто обычная чушь?”


“Ну, никогда нельзя сказать наверняка”, - так же тихо ответил Брэдфорд, - “но я бы, черт возьми, был уверен, что на твоем месте я был бы готов перекинуть сумку через плечо и поскорее тащить задницу”.


“Верно”. Диллона охватило возбуждение. Иногда он задавался вопросом, почему. Он действительно знал, что такое бой - и хотел вернуться к нему? Но, сумасшедший он или нет, он это сделал. “Я тоже подготовлю людей”, - пообещал он.


“Я так и думал”, - сказал командир роты, и больше ни слова после этих трех. Диллон был горд.


Он дал своим морским пехотинцам понять, что к чему, не поднимая из-за этого большого шума. Он не хотел, чтобы они слишком волновались, на случай, если слух в конце концов окажется всего лишь слухом. На следующий день Датч Венцель подмигнул ему. Сержант другого взвода тоже думал, что тогда это произойдет.


И это действительно произошло. Четыре дня спустя им снова приказали сесть в автобусы, на этот раз в порт Сан-Диего. Они поднялись на борт B. F. Irvine, переоборудованного грузового судна. Судя по всему, что мог видеть Диллон, переоборудование было поспешным и неполным. Помещения, которые достались ему и его людям, были лучше, чем железнодорожные вагоны, которыми он пользовался во Франции. Конечно, на них была маркировка 36 ЧЕЛОВЕК Или 8 ЛОШАДЕЙ. Эти тоже были ненамного лучше.


Увидев узкое, мрачное, безвоздушное пространство, в котором ему предстояло совершить путешествие на Гавайи, морской пехотинец сказал: “Я должен пожаловаться в Красный Крест”.


“К черту это”, - ответил его приятель. “Они обращаются с нами как с собаками, так что жалуйтесь в чертову SPCA”.


Они провели свои первые учения по высадке с корабля чуть более чем через час после выхода из порта. Часть Леса одобряла; они делали то, что нужно было делать в случае катастрофы. Остальная часть его беспокоилась. Неужели у них было так мало уверенности в том, что они смогут ускользнуть от японских подводных лодок? Если бы они это сделали, то в каких неприятностях мог оказаться флот вторжения?


Он пожал плечами, там, в недрах десантного корабля. Он ничего не мог с этим поделать, так или иначе.


КАПРАЛ ТАКЕО СИМИДЗУ чувствовал на спине каждый грамм в рюкзаке. Он и его люди слишком долго провели в Гонолулу и сделали недостаточно, пока были там. Теперь они снова маршировали, и он чувствовал, что они не делали этого слишком долго. Он также чувствовал, что сейчас лето. На Оаху не было ни холодно зимой, ни жарко летом, но сейчас было теплее, чем когда он пробивался на юг через остров. Когда пот струился по его лицу, он тоже ощущал каждый градус.


“Давайте, продолжайте в том же духе!” - крикнул он своим людям. “Вы стали мягкотелыми! Вы стали толстыми! Вы стали ленивыми!” Он сам стал мягким, толстым и ленивым, но не собирался признаваться в этом солдатам своего отделения. Он маршировал бы до тех пор, пока не свалился бы замертво, прежде чем проявил слабость. Сержанты должны были так себя вести. Если бы они этого не сделали, если бы они позволили своим людям взять над ними верх, они не могли бы надеяться выполнить свою работу.


Сам ландшафт изменился с тех пор, как он в последний раз проезжал этим путем. Не то чтобы он направлялся на север, а не на юг. То, что раньше было полями, полными сахарного тростника и ананасов, теперь стало рисовыми полями. Это придало сельской местности гораздо более привычный вид. Мужчины, выращивавшие другие культуры, теперь усердно трудились, чтобы накормить остров. Некоторые из них оторвали взгляд от полей, когда мимо маршировал полк. Другие просто продолжали делать то, что они делали.


“Интересно, что они предпочли бы делать - это или ту работу, которая была у них раньше”, - сказал старший рядовой Фурусава. У него всегда был пытливый склад ума.


“Они предпочли бы поесть”, - сказал Симидзу. “Ты не можешь питаться другими продуктами, даже если они иногда бывают вкусными. Рис, теперь ...” Он не продолжал, да и не нуждался в этом. Для него, для всех них рис был едой. Все остальное вносило разнообразие.


Все взорванные мосты на шоссе север-юг были отремонтированы. Все повреждения от мин и снарядов тоже были устранены. Легковые автомобили, грузовики и танки могли передвигаться без каких-либо проблем. Солдаты тоже могли.


Широ Вакузава спросил: “Американцы действительно собираются напасть на нас? Разве мы не преподали им достаточный урок, когда отобрали у них Гавайи?”


“Кто знает наверняка?” Ответил Симидзу. “Нам не об этом беспокоиться. Если они попытаются высадиться на Оаху, нам нужно беспокоиться о том, чтобы отбросить их назад. Мы сможем это сделать - если окажемся в нужном месте, когда они попытаются приземлиться. Если мы будем там, а у них не хватит наглости что-либо предпринять, все в порядке. Но если мы этого не сделаем, а они сделают, тогда у нас проблема ”.


Майна бердс ругала японских солдат, когда те маршировали на север. Капрал Симидзу делал все возможное, чтобы не обращать на них внимания. Они были шумными, назойливыми и невоспитанными. С таким же успехом они могли бы быть американцами, подумал он.


Когда он сказал это вслух, люди в его отделении рассмеялись. Конечно, любая шутка сержанта автоматически становилась смешной для людей, которыми он командовал. У капралов и сержантов было слишком много способов отомстить солдатам, которые так не думали - или, что более важно, которые действовали так, как будто они так не думали.


Симидзу вспомнил других птиц, которых он видел, когда впервые приехал на Оаху: голубей и маленьких голубок с голубыми мордочками. В Гонолулу их стало мало на земле, и в сельской местности их тоже осталось немного. Ему не составило труда понять почему: они были вкусными, а еды стало мало. Когда с материковой части США регулярно поступали припасы, никто не беспокоил птиц. Однако в наши дни от них не осталось ничего, кроме мяса.


Медленнее, чем следовало, японские солдаты достигли перекрестка, который вел на запад к казармам Шофилда. Бригада американских заключенных ремонтировала его, как военнопленные уже делали на дороге север-юг. Заключенные выглядели жалко: тощие и грязные, одетые в изодранные остатки униформы, которую они носили перед тем, как сдаться.


“Видишь, что происходит, когда ты сдаешься?” Сказал Симидзу, указывая в их сторону. “Это то, что ты получаешь. Это то, что ты заслуживаешь. Лучше умереть сражаясь. Лучше прижать гранату к груди и покончить со всем сразу. Тогда, по крайней мере, ты не опозоришь свою семью. Хонто? ”


“Хонто! ” - хором отозвался его отряд. Без колебаний, без разногласий. Капитуляция была высшим позором. Как ты мог надеяться вернуться в свою родную деревню после того, как попал в руки врага? Ты не смог бы. Ты принес бы с собой бесчестье, и вся твоя родня потеряла бы лицо. Да, безусловно, лучше приложить гранату к своему шлему, а затем крепко держать ее. Все было бы кончено в спешке, и твой дух отправился бы в святилище Ясукуни.


После поворота на казармы Шофилда появился город Вахиава, расположенный больше к востоку от дороги, чем к западу. Местные жители на улице кланялись, но не обращали особого внимания на проходящий полк. К этому времени они наверняка привыкли к приходящим и уходящим японским солдатам. Они тоже были худыми, хотя и не такими тощими, как американские заключенные. Симидзу подумал, что большинство из них были более худыми, чем гражданские лица в Гонолулу. Ему стало интересно, сколько рыбы, пойманной сампанами, попало так далеко вглубь материка. Не так уж много, если только он не ошибся в своих предположениях.


Какими бы худыми они ни были, некоторые белые женщины носили возмутительно мало: ничего, кроме шорт, доходивших им более чем до середины бедер, и топов, прикрывавших грудь, но не более того. Желтоволосая женщина, возможно, на несколько лет старше Симидзу, шла по тротуару с очень прямой спиной, изо всех сил делая вид, что японских солдат на улице не существует.


“Они выглядят как шлюхи”, - сказал кто-то позади Симидзу.


Солдат кивнул, хотя и недоумевал, почему. Ни одна шлюха в Японии не показалась бы на публике в столь скромной одежде; это опозорило бы ее. Судя по тому, что он видел в борделях Гонолулу, здесь было то же самое. Ни одна из женщин в Вахиаве не казалась ни капельки пристыженной.


Женщины действительно казались прохладными и удобными в теплую погоду. Ноги Симидзу болели. Его униформа пропиталась потом. Он чувствовал запах мужчин, с которыми маршировал. У них не было кислого, мускулистого запаха, который был бы у такого количества американцев, но он знал, что они были там. Он вздохнул, желая, чтобы он маршировал с почти обнаженными женщинами вместо своих товарищей по отряду. Это, несомненно, оживило бы день.


Недалеко от Вахиавы полк взял десятиминутный перерыв. “Не снимайте ботинки”, - предупредил своих людей Симидзу. “Если ты снимешь их, твои ноги распухнут, и ты не сможешь их снова надеть. Тебе бы это не понравилось ”. Любому, кто не смог бы снова надеть ботинки, пришлось бы закончить марш босиком. Нет, мужчинам это бы ни капельки не понравилось.


Когда зашло солнце, полку не хватало Халейвы, и ему пришлось разбить лагерь на обочине дороги. Офицеры ворчали и злились на это, что означало, что Симидзу и другие сержанты тоже были вынуждены бурчать и злиться. Он не знал ни о ком другом, но он рычал на свое отделение больше для проформы, чем из убежденности. Если бы ему пришлось пройти еще сотню метров, он был уверен, что упал бы замертво.


Повара, которые привезли свои полевые кухни на повозках, запряженных лошадьми, готовили рис для солдат. Некоторые солдаты заснули, и их нельзя было разбудить даже для того, чтобы поесть. “Больше для остальных из нас”, - сказал старший рядовой Фурусава.


“Да, почему бы и нет?” Симидзу согласился. “Для них сон важнее. Что касается меня, я бы не пожалел, если бы повара зарезали лошадей и скормили их нам тоже ”. Хаши, блеснувший в свете костра, он удивительно быстро опустошил свою миску - но он был не первым, кто закончил. Солдаты, которые были голодны больше, чем хотели спать, были голодны.


Симидзу приказал солдатам нести вахту всю ночь. Одним из преимуществ его не слишком высокого ранга было то, что он мог назначать такие обязанности, а не терпеть их. Он завернулся в одеяло и уснул. Хотя он смог поесть, из-за усталости земля казалась мягче, чем матрас на его койке в казармах Гонолулу.


Он не был так уж счастлив, когда проснулся незадолго до рассвета на следующее утро. Он чувствовал себя затекшим и израненным. Кряхтя, он потянулся и повернулся, пытаясь устранить перегибы. Затем он расстегнул ширинку и помочился на рисовое поле. Мужчины выстроились вдоль грязного края поля, чтобы сделать то же самое.


После того, как на завтрак было подано еще риса, полк снова двинулся в путь. Первое время Симидзу чувствовал себя своим собственным дедушкой - за исключением того, что его дед участвовал в японо-китайской войне и всегда говорил о том, каким мягким было современное поколение. Затем его мышцы расслабились, и он просто почувствовал усталость. Усталость была не так уж и плоха; после вчерашнего марша он заслужил право чувствовать усталость.


“Море! Море!” Кто-то указал на север, в сторону Тихого океана.


“Это то же самое море, которое омывает Японию”, - сказал Ясуо Фурусава. Он был прав, конечно. Капрал Симидзу знал это. Как и все остальные в полку, он пересек каждый сантиметр этого места на "Нагата Мару". Не было такого места, где ему пришлось бы выходить и идти пешком. Но не всегда казалось, что это одно и то же море. Оно было намного теплее, намного голубее и - за исключением пляжей на северной стороне зимой - намного спокойнее.


“Помнишь волны, на которых мы катались, набегая на пляж?” Сказала Симидзу. “Разве это не заставило твою попку сморщиться? И могло быть хуже. Это могло быть слишком отвратительно, чтобы позволить нам вообще приземлиться. Я не знаю, что бы мы тогда сделали ”. Хотя у него была довольно хорошая идея. Готовы они были или нет, они попытались бы приземлиться. Они проделали весь этот путь не для того, чтобы сидеть на военных кораблях.


“Если янки попытаются высадиться сейчас, волны не будут разбрасывать их по сторонам”, - сказал капрал Айзо. “Летом здесь спокойно. Так что нам придется расстреливать их на пляжах, если они зайдут так далеко ”.


“Если военно-морской флот выполняет свою работу, они этого не сделают”, - сказал Симидзу.


“Если бы военно-морской флот выполнял свою работу, американцы не бомбили бы нас здесь”, - сказал Айзо. “Если бы военно-морской флот выполнял свою работу, американские подводные лодки не обстреливали бы нас, не топили бы наши корабли и не шпионили за нами”.


“Ну, это Военно-морской флот”, - сказал Симидзу, и все, кто уловил его тон, кивнули. Что вы можете сделать с такими людьми? он мог бы спросить. Конечно, моряк сказал бы: Ну, такова армия, и звучало бы точно так же - наполовину раздраженно, наполовину весело. Ни одна из служб не думала, что другая имеет хоть малейшее представление о том, что она делает.


Когда полк подошел к Халейве, недалеко от северного побережья Оаху, Симидзу рассчитывал повернуть направо и двинуться на восток. Он сошел на берег недалеко от Ваймеа, и марш-бросок из Гонолулу был немного похож на прокручивание фильма о вторжении в обратном порядке. Он был застигнут врасплох, когда колонна вместо этого повернула налево. Но пляжи, мимо которых маршировали солдаты, были широкими и дружелюбными, а местность за ними плоской и манящей для захватчика - более плоской и манящей, чем та, где он высадился. На юге и западе возвышались горы, да, но за большим участком равнины, ныне превращенным в рисовые поля.


Истребители с восходящим Солнцем на флангах и крыльях поднялись с взлетно-посадочной полосы недалеко от суши. Симидзу улыбнулся, увидев, как они с ревом пронеслись над головой. Горстка самолетов, которые американцам удалось поднять в воздух, нанесла ущерб, непропорциональный их численности, пока с ними не расправились нули. В отличие от американцев, Японию не застали бы спящей. Уменьшающиеся самолеты помогли гарантировать это.


Укрепления, которые янки вырыли рядом с пляжами, чтобы попытаться сдержать наступление японской армии, заросли травой и папоротником. Растения и дождь смягчили их очертания, а также очертания воронок от бомб и снарядных пробоин от японских бомбардировок, которые вынудили вражеских солдат покинуть наспех вырытые ямы.


Лейтенант Хорино повел свой взвод к некоторым разрушенным, заброшенным американским сооружениям. “Мы собираемся восстановить это, ребята”, — сказал он, имея в виду, что вы собираетесь восстановить это - он не собирался сам брать в руки лопату. “Мы собираемся восстановить их и встретить врага на пляже, если флот облажается и позволит ему высадиться. Если он это сделает, его кости будут белеть на песке. Хонто? ”


“Hai! ” - кричали солдаты, среди них громко кричал Такео Симидзу.


“Ни один американец не ступит на траву. Хонто? ”


“Hai! ”


“Тогда принимайся за работу”.


Капрал был не прочь покопаться с инструментом для рытья траншей, даже если это делал лейтенант. Когда Симидзу расчищал траншеи и строил брустверы, он смотрел в море. Американцы удачно расположили эту позицию. Если бы не разрушения, обрушившиеся на них с самолетов и военных кораблей, они могли бы удержать его. Мы удержим это, подумал Симидзу и добавил еще грязи на бруствер.


КОМАНДИР МИНОРУ ГЕНДА стоял у края взлетно-посадочной полосы Уилер Филд. Точно по расписанию два бомбардировщика Mitsubishi G4M прилетели с северо-запада и приземлились на взлетно-посадочной полосе. G4M оказался очень полезным. Он был почти таким же быстрым, как истребитель, и обладал необычайной дальностью полета, что означало, что японский флот иногда, как сейчас, перевозил важных пассажиров через длинные участки океана на G4Ms.


Но бомбардировщик не был идеальным. За все приходится платить. Самолет Mitsubishi горел как факел, если в него попадали.


Однако здесь не было никакой опасности; в радиусе полутора тысяч километров от Гавайев не было вражеских самолетов. Самолеты G4M вырулили на остановку один за другим. Вице-адмирал Матомэ Угаки вышел из первого самолета: невысокий мужчина с таким круглым лицом, что оно было почти шире, чем в длину. Со второго G4M произошел офицер, у которого Угаки служил начальником штаба: адмирал Исороку Ямамото. У Ямамото было твердое правило, что он и его главный помощник не должны летать на одном самолете, чтобы одна катастрофа не поглотила их обоих.


Ямамото оглянулся, когда Генда поспешил через взлетно-посадочную полосу к нему и Угаки. “Так это и есть Оаху”, - сказал командующий Объединенным флотом.


“Да, сэр”, - сказал Генда, отдавая честь. “Вы никогда не были здесь раньше?”


“Я видел Гонолулу по пути в Соединенные Штаты и обратно”, - ответил Ямамото. “Однако я так и не вернулся в сельскую местность. Как насчет вас, Угаки-сан?”


“Я здесь впервые, сэр”, - сказал Угаки. “Красиво. Погода хорошая, не так ли?”


“Хай”, сказал Генда. “Если бы нам нужно было беспокоиться только о погоде, нам не о чем было бы беспокоиться, если ты понимаешь, что я имею в виду”.


Ямамото улыбнулся. Как всегда, Генда был поражен чисто физическим присутствием этого человека. Ямамото был невысокого роста - хотя и не такого низкого, как Генда или Угаки, - но от него исходила энергия. Он сказал: “Ну, мы пришли сюда не для того, чтобы бороться с погодой”.


“Нет, сэр”, - согласился Генда. “Для нас большая честь, что вы прибыли, чтобы лично возглавить оборону Гавайев”. Он поклонился, подумав: "И вы, и Угаки оба выше по званию генерала Ямаситы". Самое время флоту снова взять все в свои руки.


Пожав широкими плечами, Ямамото ответил: “Офицер самого высокого ранга должен быть ответственным в самый важный момент, не так ли? Для Империи нет ничего важнее, чем удержание Гавайев. Вы были тем, кто первым указал на это: здесь у нас есть великий щит, за которым продолжались остальные наши завоевания. Американцы не закрывают на это глаза. В их руках Гавайи больше не щит, а кинжал, нацеленный в наше сердце ”.


Командующий Генда поклонился. “Вы слишком великодушны, сэр”.


“Я так не думаю”, - сказал Ямамото. “Я хочу выйти в море как можно быстрее. Янки уже в пути, да?”


“Похоже на то, сэр”, - ответил Генда. “Похоже, они проскользнули мимо наших подводных лодок ночью, но летающие лодки сообщают, что большого количества кораблей ВМС и транспортов больше нет в гаванях Западного побережья”.


“Тогда почему знаменитые летающие лодки не обнаружили вражеский флот в море?” Раздраженно спросил вице-адмирал Угаки.


“Я предполагаю, что американцы пытаются сделать что-то подлое”, - сказал Ямамото, прежде чем Генда смог ответить. “Они нападут на нас с севера, или, может быть, даже с северо-запада, вместо того, чтобы двинуться напрямик со своего тихоокеанского побережья. И прямой маршрут - это тот, который летающие лодки и подводные лодки будут патрулировать чаще всего. Что вы думаете, Генда-сан?”


“Мне тоже так это кажется, сэр”, - сказал Генда. “Они соберутся где-нибудь на севере в надежде, что смогут разгромить наши авианосцы, и попытаются приземлиться, если им это удастся”.


“Достаточно хорошо”, - сказал Ямамото. “Что ж, чем скорее мы доберемся до Акаги и отправимся за ними, тем лучше для нас. У нас лучшие самолеты и пилоты, и я намерен воспользоваться этим ”.


“Да, сэр”, - сказал Генда, а затем: “Вы ведь захотите провести ночь здесь, на Оаху, не так ли, а утром улететь? Ты долгое время путешествовал ”.


Судя по выражению лица вице-адмирала Угаки, он не хотел бы ничего лучшего. Но Ямамото покачал головой. “Я отдохну, когда доберусь туда”, - сказал он. “Я хочу быть уверен, что буду на месте, когда начнутся боевые действия. Если я буду ждать, они могут начаться без меня. У вас здесь есть самолеты, которые могут приземлиться на авианосец?” Бульдожье выражение его лица говорило о том, что кто-нибудь - вероятно, Генда - заразится, если ему придется ждать, пока самолеты вернутся на Оаху с Акаги.


Но Генда указал на пару пикирующих бомбардировщиков "Айти". “Они к вашим услугам, сэр”.


“Хорошо”. В Ямамото никогда не было ничего наполовину. Если он был несчастлив, он был очень несчастен. Если нет, все было безоблачно. Он подошел к краю взлетно-посадочной полосы, расстегнул ширинку и улегся на траву. Когда он вернулся, он улыбался. “Это намного лучше, чем пытаться помочиться в консервную банку, пока самолет носится по небу. Продолжайте, Угаки-сан, пока у вас есть шанс. Ты не устроишь здесь беспорядок ”.


“Я не устраивал беспорядка”, - с достоинством сказал Угаки, но он сошел с подиума и тоже повернулся спиной.


Адмирал Ямамото запрокинул голову и рассмеялся. Теперь, когда он увидел, что получил то, что хотел, он был в хорошем настроении. Он склонил голову набок и изучающе посмотрел на Генду. “Вы хорошо себя чувствуете, коммандер? Вы выглядите немного осунувшимся”.


Генда в смущении прикусил нижнюю губу. Он не осознавал, что это заметно. “I’m… хорошо, сэр”. Он обманул себя, потому что начал кашлять и хрипеть, и ему было трудно остановиться. “В последнее время у меня были небольшие проблемы с легкими; впрочем, ничего особенного”.


“Тебе следует обратиться к врачу”, - сказал Ямамото.


“Я намерен это сделать, сэр - после того, как мы победим американцев”.


“Хорошо, пока ты достаточно здоров, чтобы помочь нам сражаться с ними. Ты не принесешь Империи никакой пользы, если будешь лежать на спине”.


“Да, сэр. Я понимаю это. Я выдержу бой”. Генда знал, что он пытается убедить себя так же, как адмирала Ямамото. Было пару раз, когда он чуть было не обратился к врачу, несмотря на то, что впереди маячили события. Но что бы ни беспокоило его в груди, отступило, и вот он здесь.


Вот появился офицер, отвечающий за Уилер Филд: подполковник. Он по очереди поклонился Ямамото и Угаки. “Для меня большая честь видеть вас здесь, сэр”, - сказал он командующему Объединенным флотом. “Я надеюсь, вы окажете мне честь поужинать со мной сегодня вечером?”


“Боюсь, что нет”, - сказал Ямамото, и лицо армейского офицера вытянулось. Ямамото действительно потратил время, чтобы убедиться, что человек понял, что в этом не было ничего личного: “Мой начальник штаба и я отправляемся прямо на наш флагман, как только вы сможете посадить пилотов в эти айти. Американцы не будут ждать”.


Перед лицом такой потрясающей преданности долгу подполковник сказал единственное, что мог: “Да, сэр”.


Генда испытал определенное облегчение. По крайней мере, Ямамото не предлагал лететь к Акаги самому. У него были крылья, да, но Генда не думал, что он когда-либо приземлялся на палубу плоскодонки. Ямамото перехватил его взгляд и слегка приподнял бровь. Генда почти незаметно кивнул в ответ. Ямамото сказал: “И убедитесь, что у вас есть самолет и для коммандера Генды. Его помощь наверняка окажется неоценимой”.


“Я позабочусь об этом, сэр”, - пообещал Военный. Его глаза впились в Генду. Кто вы, черт возьми, такой? он мог бы спросить. Генда не просветил его.


Не прошло и получаса, как адмирал Ямамото и вице-адмирал Угаки держали курс на север. Чуть позже подполковник наскреб еще один Aichi D3A1 и пилота, чтобы переправить Генду на Акаги. Он все еще не знал, кем был Генда или что он сделал, чтобы заслужить упоминание имени самым известным офицером во всех японских вооруженных силах. Это вполне устраивало Генду, который заботился о результатах гораздо больше, чем о славе.


Перелет не слишком ему подходил. Чем дольше это продолжалось, тем меньше радости становилось в его груди. Он попытался усилием воли избавиться от застоя, как делал это раньше, но не слишком преуспел. Он съежился на заднем сиденье пикирующего бомбардировщика, изо всех сил стараясь не двигаться. Когда самолет упал в результате контролируемой аварии, которая была посадкой на авианосец, ему пришлось подавить стон.


Выход из "Айти" после того, как пилот открыл фонарь кабины, отнял у него все силы. Он дотащился до летной палубы и стоял там, покачиваясь. Капитан Каку, который вышел с острова на палубу, чтобы поприветствовать его, бросил на него один взгляд и рявкнул: “Иди в аптеку”.


“Со мной все в порядке, сэр”, - слабо запротестовал Генда.


“Отправляйтесь в аптеку. Это приказ, коммандер”. В голосе Каку не было ни грамма уступчивости. Генда жалко отсалютовал в ответ и подчинился.


Врач в очках с круглыми линзами, как у премьер-министра Тодзио, прослушал его сердце и легкие с помощью стетоскопа. “Мне очень жаль, коммандер, но у вас пневмония”, - объявил он. “Хорошо, что ты пришел навестить меня. Тебе нужен постельный режим”.


“Но я не могу!” Сказал Генда.


“Ты должен”, - твердо сказал доктор. “Умереть со славой за Императора - это одно. Умереть из-за того, что ты не обращаешь внимания на то, что с тобой делают микробы, - это совсем другое. С вами все будет в порядке, если вы сейчас отнесетесь к этому спокойно. Если вы этого не сделаете, вы этого не сделаете - и вы также не принесете своей стране никакой пользы ”.


“Но...” Коммандер Генда чувствовал себя слишком испорченным, чтобы привести веский аргумент. Он полагал, что это во многом доказывает точку зрения доктора. Они поместили его в лазарет. Он лежал на железной койке, уставившись в окрашенный в серый цвет стальной потолок недостаточно высоко над головой. Для этого он пришел к Акаги?


ДЖИМ ПИТЕРСОН ОПУСТИЛ ВЗГЛЯД на свои руки. К этому времени волдыри, которые он получил, когда начал дорожные работы, превратились в твердые желтые мозоли. Нет, руки его больше не беспокоили. Постоянная работа киркой и лопатой излечила это.


Проблема была в том, что работа была его единственным постоянным питанием. Что бы ни обещали японцы, они кормили дорожные банды не намного лучше, чем заключенных в лагере близ Опаны. Если американские военнопленные голодали - ну и что? Таково было их отношение.


И даже не о том, чтобы наесться досыта, Петерсон заботился больше всего. Если этот не был сукиным сыном, он не знал, каким был бы. Убедиться, что никто из его стрелковой команды - и особенно Уолтер Лондон - не направился к высокому бревну, занимало почетное место, если это можно так назвать. Этому человеку было наплевать ни на что и ни на кого, кроме самого себя. Все это знали.


“Из-за него нас всех убьют, ты знаешь это?” Сказал Горди Брэддон, когда они засыпали яму грязью и гравием на дороге возле казарм Шофилда. “Из-за него нас всех убьют, и это не самое худшее. Знаешь, что самое худшее из этого?”


“Зависит от обстоятельств”, - рассудительно сказал Питерсон. “Может быть, вы имеете в виду, что он сделает какую-нибудь глупость и его тоже поймают и застрелят. Или, может быть, ты имеешь в виду, что из-за него нас не просто убьют - он еще и посмеется над этим ”.


Рядовой уставился на него. “Черт, капрал, ты читаешь мои мысли или что?”


“Черт возьми, любой, у кого есть глаза, может увидеть, на что похож этот лондонский товар”, - сказал Питерсон. “Он брал деньги из стаканчика слепого, а потом, если ему казалось, что кто-то наблюдает, бросал обратно пятицентовик, чтобы хорошо выглядеть”. Тихо, уголком рта, он добавил: “Осторожно. Он, вероятно, подслушивает ”.


Горди Брэддон огляделся. “Извините. Хотя не думаю, что он меня услышал”.


“Хорошо”. Питерсон тоже проверил, гораздо более тонко. “Да, я думаю, ты прав. Хотя не можешь винить меня за то, что я нервничаю”.


“Единственное, в чем вы можете обвинить кого-либо в эти дни, так это в том, что он подвел своих приятелей. Ты не сделаешь этого, клянусь Иисусом”, - сказал Брэддон. Два пикирующих бомбардировщика, украшенных восходящими солнцами, пролетели на север над их головами, не слишком высоко. Брэддон наблюдал за ними, пока они не скрылись из виду. “Я думаю, японцы тоже нервничают. В последнее время они летают намного больше, чем раньше. Интересно, что, черт возьми, это значит ”.


“Я могу вспомнить только одно”. Питерсон тоже наблюдал за пикирующими бомбардировщиками, наблюдал за ними с ненавистью в глазах. Подобные самолеты творили ужасные вещи в Перл-Харборе - и, как он понял, против Энтерпрайза тоже. Все еще хмурясь, он продолжил: “Они, должно быть, думают, что мы собираемся попытаться вернуть острова обратно”.


“Господи!” Благоговейно произнес Брэддон. “Молю Бога, чтобы ты был прав. Ты думаешь, мы сможем это сделать?”


Прежде чем Питерсон успел ответить, японский сержант, который выполнял обязанности босса рабочей бригады, указал на них двоих и сказал: “Исоги! ” Это означало что-то вроде " Сделай это быстро! Как и положено надсмотрщикам за рабами, он был справедливым человеком. Он предупредил тебя, прежде чем натравить на тебя головорезов. Если вы не получили сообщение, это была ваша собственная чертова вина. Питерсон счел хорошей идеей немного поработать лопатой. Брэддон работал рядом с ним.


Через некоторое время японец нашел, на кого еще поорать. Это никогда не занимало много времени. Во-первых, американские военнопленные выполняли работу, которую они ненавидели, работу, которая, как мог понять любой идиот, помогла бы Японии против их собственных соотечественников. Неудивительно, что они не прилагали к этому максимальных усилий. И даже если бы они проявили наилучшую волю в мире, они все еще были слишком слабы и слишком голодны, чтобы работать так усердно, как того хотели японцы.


“Я с вами. Я надеюсь, что мы сможем это сделать”, - сказал Питерсон, когда решил, что путь свободен. Японский сержант не набросился на него. Как и никто из других охранников. Он все так же был занят заделыванием пробоин от снарядов и выбоин. “Я боюсь того, что произойдет, если мы не отправим достаточно людей, чтобы сделать то, что нужно. Да, это то, что меня пугает. Там, на материке, они поняли, насколько на самом деле круты эти чертовы японцы?”


“Если они этого не сделали, то уж точно не обратили внимания”, - сказал Горди Брэддон. Как и Петерсон, он продолжал говорить, пока работал сейчас. “Они выбили из нас все дерьмо здесь. Они сделали то же самое на Филиппинах. Они разбомбили Сан-Франциско, черт возьми. Что еще нужно материку?”


“Может быть, они поняли послание там. Я надеюсь на это. Но я не знаю. Я помню, как все было до того, как началась стрельба”, - сказал Питерсон. “Вряд ли кто-то думал, что у них хватит наглости затеять с нами драку, и все думали, что им снесут головы, если они попытаются. В конце концов, они просто использовали кучу мусора, сделанного из наших старых консервных банок, верно?”


В его смехе слышалась горечь. Японцы использовали много американского металлолома, пока Рузвельт не перестал продавать его им. Но они не строили из него хлам. Он никогда в жизни не получал более неприятного сюрприза, чем когда попытался сразиться с Зеро со своей Дикой кошкой. Японец из этого боевика отвел его в школу, пожевал и выплюнул кусочки.


Из того, что он слышал с тех пор, ему тоже чертовски повезло, что его не подстрелили, когда он спускался с парашютом на землю. Так было со многими пилотами. Японцы не уважали рыцарство воздуха. Насколько он мог видеть, они не уважали ничего, кроме силы. Если она была у них, а у тебя нет, они обошли тебя стороной. Если бы у тебя это было, а у них нет ... возможно, они бы пресмыкались. Возможно. Как кто-то мог знать наверняка? Никому еще не удавалось заставить их говорить "дядя".


Уолтер Лондон положил кирку посреди дороги. “Я должен сделать глоток”, - объявил он, как будто бюллетень был таким же важным, как и сообщение с русского фронта.


Для Питерсона и других мужчин из расстрельной команды это было намного важнее. Он недоверчиво посмотрел на своих товарищей. Была ли его очередь? Он думал, что настала. Он уронил лопату. “Я тоже”, - сказал он.


Лондон хмуро посмотрел на него. “Я даже помочиться не могу без того, чтобы кто-нибудь не заглянул мне через плечо”.


“На самом деле меня пугает не то, что ты мочишься, ” ответил Питерсон. “Но если ты потом уйдешь, меня застрелят”.


“Я не буду этого делать”, - заныл Лондон.


“Нет, пока я наблюдаю за тобой, ты этого не сделаешь”, - сказал Питерсон.


Лондон скрылся за кустом. Питерсон стоял за другим кустом, не более чем в десяти футах от него. Ему не нужно было мочиться. Он так сильно потел, что большая часть воды вытекла именно таким образом. Лондон проделал прекрасную работу по поливу травы. “Видишь?” - сказал он Питерсону, приводя в порядок свою одежду.


“Чертовски круто”, - сказал Питерсон. Он чуть не добавил: "Это только показывает, какой ты придурок". Почти, но не совсем. Если бы он обрушился на Лондон слишком жестко, он дал бы этому СУКИНУ сыну повод сбежать и надеяться, что все остальные в стрелковой команде или хотя бы один Джим Питерсон получил пулю Арисаки прямо между глаз.


Питерсон вздохнул, когда они оба направились обратно к дороге. Возможно, необходимость производить подобные расчеты была худшей частью жизни военнопленного. Он вернулся к работе, в то время как другой пикирующий бомбардировщик, направлявшийся на север, с ревом пронесся над головой. Как только он наполовину заполнил очередную дыру, ему настойчиво напомнили, что истощение и голод, в конце концов, намного опередили расчеты.


КОГДА МИЦУО ФУЧИДА спустился в лазарет Акаги, чтобы посмотреть, как дела у его друга Генды, помощник фармацевта в марлевой маске, закрывающей рот и нос, - масуку, как это называется по-японски, - прогнал его. “Гомен насаи, коммандер-сан”, - сказал старшина без малейшего сожаления в голосе, - “но коммандер Генда заразен. Мы не хотим, чтобы кто-то еще заболел такой же болезнью ”.


“Я просто хотел поздороваться и спросить, как у него дела”, - запротестовал Фучида.


“Я передам ваши приветствия, сэр”. Помощник аптекаря стоял в дверях, как дракон. “Командир Генда чувствует себя настолько хорошо, насколько можно было ожидать”.


Это может означать все, что угодно, или ничего. “Как ты думаешь, как долго он будет лежать?” - Спросил Фучида.


“Пока он не поправится и не окрепнет настолько, чтобы возобновить свои обязанности”, - сказал помощник фармацевта. Фучиде захотелось ударить его. Старшины постоянно давали морякам пощечины, точно так же, как армейские сержанты поступали с простыми солдатами. Однако офицерам нужны были веские причины для того, чтобы пристегнуть сержантов ремнем, и отказа - или, может быть, просто неспособности - общаться было недостаточно, не тогда, когда помощник фармацевта был готов подчиниться приказу врача, держа Генду в изоляции.


Потерпев неудачу, Фучида отвернулся и поднялся в офицерскую кают-компанию. Еда там была лучше, чем та, которую он ел в Гонолулу. Капитан Каку тоже был там, ел маринованные сливы и потягивал чай. “Есть какие-нибудь признаки американцев, сэр?” Спросил Фучида.


Шкипер покачал головой. “Пока нет, коммандер. Поверьте мне, вы будете первыми, кто узнает”. Его голос был сухим. Фучида опустил взгляд на свою закуску, чтобы Каку не увидел, как он покраснел. Когда янки будут замечены, он возглавит удар по ним, как он возглавил первый удар по Перл-Харбору, а затем атаку на Лексингтон. Конечно, он узнал бы об этом так же быстро, как и все остальные.


Он нашел другой вопрос: “Как у наших инженеров дела с электронным дальномерным оборудованием, подобным американскому?”


“Я надеялся, что у Дзуйкаку и Шокаку это получится”, - ответил капитан Каку. “Но не тут-то было. Я думаю, мы понимаем принципы. Теперь проблема в том, чтобы запустить его в производство, установить на борту корабля и обучить людей пользоваться им. Он пожал плечами. “У нас там есть наши пикетные сампаны, и у нас есть H8K, патрулирующие за ними, и у нас есть плавающие самолеты крейсеров для ближней разведки. Откуда бы ни пришел враг, он не застанет нас врасплох”.


“Это то, что имеет значение, сэр”, - согласился Фучида. “Пока мы встречаемся с американцами на равных условиях, мы победим их”.


“Я вижу это так же”, - сказал Каку. “Адмирал Ямамото менее оптимистичен. Он опасается, что Соединенные Штаты превзойдут нас в производстве, что бы мы ни делали”.


“Пусть американцы попробуют”, - сказал Фучида. “Если мы продолжим топить их корабли, не имеет значения, сколько они построят. И мы тоже будем строить”.


“Хай”. Капитан "Акаги" кивнул. “Мне тоже так кажется, Фучидасан. Вы здравый человек, очень здравый”. Что Каку, без сомнения, имел в виду, так это то, что он и Фучида придерживались одного и того же мнения. Он продолжил: “У адмирала другая точка зрения. Он говорит, что мы понятия не имеем, сколько техники смогут произвести Соединенные Штаты, когда все их заводы заработают на полную мощность ”.


“И американцы, у которых так много всего, завидуют нам за возможность получить свою справедливую долю”, - сердито сказал Фучида. “Они думают, что должны быть единственной крупной державой в Тихом океане. Мы кое-чему их научили, и если они хотят получить еще один урок, я бы сказал, что мы готовы преподать им его ”.


Как будто его слова были репликой в пьесе, старшина из радиорубки просунул голову в кают-компанию. “А, вот и вы, капитан-сан!” В его голосе слышалось возбуждение. Он помахал листом тонкой бумаги. “У нас есть сообщение с одной из летающих лодок. Они заметили американские корабли, сэр! Пилот докладывает о трех вражеских авианосцах, сэр, с обычными кораблями поддержки. Расстояние около восьмисот километров, азимут 017.”


Трое на троих, подумал Фучида. Равные условия - именно то, о чем я просил. Теперь нужно извлечь из этого максимум пользы.


“Домо аригато”, выдохнул Каку. Поблагодарив старшину, он продолжил: “Есть какие-нибудь признаки транспортов - флота вторжения?”


“Сэр, у меня нет о них донесений”, - ответил радист.


“Если они там, сэр, возможно, они отстают, ожидая, пока их авианосцы разделаются с нашими”, - сказал Фучида. “Я бы не хотел подвергать десантные корабли ударам с воздуха”.


“Hai. Хонто. Я бы тоже не стал.” Капитан Каку повернулся обратно к старшине. “Вы проинформировали адмирала Ямамото?”


“О, да, сэр”, - сказал мужчина. “Он кивнул мне и сказал: ‘Теперь это начинается’. Он заговорил со мной, сэр!” Казалось, он безмерно гордился собой. Христианин, к которому обращался Иисус, мог бы говорить точно так же.


Каку поднялся на ноги. “Я собираюсь объявить общий сбор”, - сказал он Фучиде. “Они все еще вне зоны досягаемости, но теперь мы знаем, где они”. Снова к старшине: “Знают ли американцы, что летающая лодка их заметила?”


“Сэр, если и так, то в сообщении об этом не говорилось”, - сказал ему старшина. Фучида кивнул сам себе, ему понравился ответ. Этот человек не пытался что-либо понять в том, что он получил от H8K. Многие радиолюбители могли бы понять.


“Давайте займемся делом, коммандер”, - сказал Каку. “Я уверен, вы захотите подготовить своих людей к тому, что их ждет впереди. И вскоре мы все будем заняты ”.


“Да, сэр”, - сказал Фучида. Они с Каку оба поспешили из кают-компании. Шкипер "Акаги" направился на мостик. Фучида направился в комнату инструктажа пилотов на ангарной палубе, прямо под летной палубой. Едва осознавая, что делает это, он на ходу потер живот. Если бы у него заболел живот, он просто должен был бы игнорировать это. Происходили более важные вещи. Прозвучал сигнал "Общее совещание" еще до того, как он был на полпути к комнате для совещаний. Он кивнул сам себе. Вот почему он отправился в Военно-морскую академию в Эта-Джима, в учебный центр военно-морской авиации в Касумигауре, в первую очередь на войну против Соединенных Штатов. Еще один сильный удар…


Матросы и офицеры разбегались во все стороны, спеша на свои боевые посты. Фучида нырнул в комнату инструктажа, когда механики и другие члены ремонтной команды начали проверять, готовы ли бомбардировщики, торпедоносцы, пикирующие бомбардировщики и истребители настолько, насколько это было возможно.


Один из пилотов пикирующего бомбардировщика добрался до комнаты брифинга менее чем на пятнадцать секунд позже Фучиды. Мужчина ухмыльнулся и сказал: “Я мог бы догадаться, что вы будете здесь первыми, коммандер-сан”.


“Я не настолько быстр”, - сказал Фучида. “Я случайно оказался в кают-компании с капитаном, когда поступили новости. Я был на пути сюда до того, как прозвучал сигнал тревоги”.


“Новости? Какого рода новости?” нетерпеливо спросил пилот. “Те, которых мы ждали?”


“Терпение. Терпение”, - ответил Фучида со своей собственной улыбкой. “Таким образом, мне придется рассказать историю только один раз”.


“Да, сэр”. Голос пилота пикирующего бомбардировщика не казался терпеливым. Он говорил как маленький мальчик, неохотно ожидающий разрешения открыть подарок, сидящий перед ним на коврике.


В комнату для брифингов ввалилось еще больше пилотов, а также радисты и бомбардиры Накадзима и Айти. Все они возбужденно болтали; они знали, что, вероятно, будет означать вызов в генеральную штаб-квартиру. Они продолжали забрасывать вопросами и Фучиду, когда он стоял там перед картой.


Когда зал был полон, он поднял руку. Листовки были в таком состоянии, что им потребовалось некоторое время, чтобы понять, что он призывает к тишине. Медленно, сантиметр за сантиметром, они давали ему это. “Спасибо вам, джентльмены”, - сказал он, когда смог быть услышан сквозь шум. “Спасибо вам. Новости, которые у меня есть, - это новости, которых мы все ждали. Мы нашли американцев ”.


Это снова заставило всех заговорить одновременно. Он знал, что так и будет. “Где они?” “Когда мы вылетаем?” Вопросы градом посыпались на него.


“Мы пока не взлетаем - они вне зоны досягаемости”, - ответил Фучида. “Они примерно здесь”. Он указал на карту. “Один из наших H8K подобрал их далеко отсюда”.


“Банзай! за летающие лодки!” - крикнул кто-то, и зал совещаний наполнился одобрительными возгласами. Как мы можем проиграть с такими людьми, как они? С гордостью подумал Фучида. Другой пилот спросил: “Что мы собираемся с ними делать, сэр?”


“Я пока не знаю, по крайней мере официально”, - ответил Фучида. “Адмирал Ямамото и капитан Каку не отдавали приказов. Но я скажу вам вот что - мы приехали сюда не для того, чтобы пригласить янки на ча-но-ю”.


Офицеры и рядовой состав рассмеялись. Как будто круглоглазые варвары вообще могли оценить чайную церемонию! “Мы заставим их пить соленый чай!” - крикнул пилот.


“Это настрой”, - сказал Фучида. “Будьте готовы. Я ожидаю, что мы сблизимся с врагом и атакуем. Банзай! за Императора!”


“Банзай! Банзай! Крик заполнил комнату для брифингов.


На Тихом океане взводный сержант Лес Диллон играл в покер с четырьмя другими сержантами, когда двигатель B. F. Irvine заглох, оставив десантный корабль покачиваться на воде. “Какого хрена?” Он и два других сержанта сказали то же самое одновременно.


“Это твоя ставка, Лес”, - сказал Датч Венцель.


Диллон бросил деньги в банк. “Я увеличу ставку на пару баксов”, - сказал он. У него было две пары, и никто не проявил особой силы. Но изменение фонового шума обеспокоило его. “Что, черт возьми, они делают? Они ломаются? Мы легкая добыча для чертовой японской подлодки, если просто припаркуемся здесь”.


“Спасибо вам, адмирал Нимиц”, - сказал Винс Монахан, который сидел слева от Леса. Он бросил в корзину свои собственные деньги. “Звоните”.


“Я ухожу”. Венцель вскинул руку. То же сделали два последних сержанта.


“Вот мое”. Диллон выложил своих дам и девятки. Монахан сказал что-то неприятное. У него были валеты и пятерки. Диллон сделал рейк в банке. “Чья это сделка?” спросил он.


“Может быть, нам следует выяснить, что происходит”, - сказал Монахан. “Мы плыли по Северной части Тихого океана, отмечая время, а потом направились на юг, как будто действительно направлялись куда-то ...”


“Да. Где-то”, - сухо сказал Диллон. Другие мужчины, игравшие в покер, хмыкнули. Пара из них усмехнулась. Они направлялись на Оаху, и что бы ни случилось, когда они вышли на пляж. Теперь… Теперь они никуда не собирались.


Несколько минут спустя двигатели заработали снова. То же самое произошло и с игрой в покер, которая застопорилась. Десантный корабль вошел в поворот. Внутреннее чутье Диллона подсказывало ему, что теперь они движутся более или менее на восток, а не на юг. Игра продолжалась. B. F. Irvine полчаса спустя пережил то, что ощущалось как сто восемьдесят, а затем еще через полчаса после этого.


“Иисус Христос!” Сказал Венцель. “Какого хрена они не принимают решения? Они посылают нас в такую даль, чтобы мы маршировали на месте, черт возьми?”


“Я знаю, что это могло бы быть”, - сказал Диллон.


“Да?” Венцель, Монахан и двое других игроков в игре заговорили все вместе.


“Да”, - ответил он. “Военно-морской флот должен быть где-то впереди нас. Если они не выгонят японцев из этой части Тихого океана, мы не доберемся до Оаху, чтобы высадиться. Если они наткнулись на них ... ”


Немного подумав, Датч Венцель кивнул. “Имеет смысл”, - согласился он. “Они бы не хотели, чтобы мы столкнулись с ”кэрриер эйр". Он скорчил ужасную гримасу. “На самом деле, это может испортить тебе весь день”. Еще одна короткая пауза. “Чья это сделка?”


ЛЕЙТЕНАНТ САБУРО СИНДО гордился тем, что никогда ни по какому поводу не был слишком взволнован. Завтра утром начнется битва: самое важное сражение Японии со времен первых ударов войны против США. Некоторые люди прыгали вверх и вниз по этому поводу - и поднимали дьявольский шум, делая это. Синдо проигнорировал их. Он развалился, дремля в кресле в комнате для брифингов. Он носил свою летную форму. Он мог оказаться внутри своего Зеро и подняться в воздух за считанные минуты.


Время от времени шум вокруг него становился слишком громким, чтобы его можно было выносить, и он ненадолго просыпался. Когда он просыпался, он думал о том, что ему придется делать. Это не было бы неожиданным нападением. Американцы знали, что их заметили. Они послали истребители, чтобы преследовать или сбить первый H8K, который обнаружил их флот. Они тоже это сделали, хотя летающая лодка убила Дикую кошку перед тем, как отправиться в Тихий океан. К тому времени, когда она затонула, другие были по соседству.


Янки могли попытаться уйти под покровом темноты - попытаться вернуться на Западное побережье Соединенных Штатов. Некоторые японские пилоты думали, что они так и сделают. Сабуро Синдо не верил в это. Бежать сейчас было бы трусостью. Американцы не очень хорошо сражались на Оаху, но они сражались храбро. Они не стали бы убегать.


Если бы они не убегали, что бы они делали? Синдо снова заснул после того, как задал себе этот вопрос, и до того, как ответил на него. Он осознал это, только когда некоторое время спустя его глаза открылись и он заметил, что половина людей, которые были вокруг него, ушли, замененные другими. Он снова начал пережевывать ситуацию, как будто и не останавливался. Что сделали бы американцы?


Оставаться там, где они были, и ждать нападения? Он не сделал бы ничего настолько глупого. Он рванет вперед, запустит свои собственные поисковые самолеты, как только рассветет, и нанесет удар всем, что у него есть, как только обнаружит японский флот. Если бы он мог видеть это, разве янки не смогли бы увидеть это тоже? Он ожидал, что они увидят.


У них было три авианосца. У японцев также было три, включая два новейших, самых больших и быстроходных во флоте. У американцев были неизвестно какие пилоты. У японцев были люди, которые крушили все, с чем сталкивались, от Гавайев до Цейлона. Американцы использовали "Уайлдкэтс" в качестве истребителей. Японцы использовали нули. Синдо зевнул и улыбнулся одновременно. Дикая Кошка могла вынести большее наказание, чем Ноль. Могла, да - и ей это было необходимо. Он задремал еще раз, слегка посмеиваясь при этом.


Когда он снова проснулся, то почувствовал чью-то руку на своем плече. Полная бдительность вернулась мгновенно. “Время?” он спросил.


“Еще не совсем, сэр”. Мужчина, стоявший рядом с ним, был одним из стюардов кают-компании. “Мы подаем боевую трапезу перед взлетом самолетов”. Он протянул миску, полную нигиримеши — рисовых шариков, завернутых в побеги бамбука, со сливами в центре.


“Аригато”. Синдо взял одно и откусил от него. Стюарды подали такое же блюдо перед вылетом самолетов в Перл-Харбор. Другой мужчина нес поднос с чашками зеленого чая. Синдо запил им свой завтрак.


Три лифта Akagi поднимали самолеты с ангарной палубы на летную палубу, подготавливая их к полету. Члены летного экипажа один за другим выводили бомбардировщики и истребители на позиции. Как только каждый лифт поднимался и опускался, взлетал другой самолет. Наверху больше людей из летного состава заправляли самолеты и следили за тем, чтобы их двигатели, поверхности управления и приборы были в хорошем рабочем состоянии. Оружейники загружали бы бомбы и торпеды, пулеметные пули и пушечные снаряды. Когда пришло бы время…


Однако, прежде чем это произошло, Синдо собрал пилотов истребителей, которыми он должен был руководить. “Некоторые из вас застряли со мной на Оаху, когда американские бомбардировщики совершили налет на нас”, - сказал он. “Они одурачили нас, и они ударили нас, и они заставили нас потерять лицо. Теперь у нас есть шанс отомстить. Неужели мы позволим этому ускользнуть у нас из рук?”


“Iye! ” - громко ответили летчики. Не все из них застряли на острове, но все были смущены. Конечно, они сказали бы "нет".


“Хорошо”, - сказал им Синдо. “Очень хорошо. Они хотят получить урок. Это зависит от нас, чтобы преподать им его. К тому времени, когда мы покончим с ними, они не захотят приближаться к Гавайям в течение следующих ста лет. Давайте дадим императору Банзай! а потом иди туда и служи ему”.


“Банзай! ” - закричали пилоты истребителей. Они поспешили на летную палубу.


Синдо забрался в свой Зеро. Утренние сумерки окрасили небо на востоке в серый цвет. Где-то там ждал враг. Когда Синдо проходил проверку, он был почти уверен, что знает где. В любом случае, он получил бы сигнал от бомбардировщиков, чьи радиостанции были более полно подключены к разведывательной сети.


Самолеты с ревом взлетели с летной палубы. Он запустил свой двигатель. Он взревел плавно и мощно. Вскоре настала его очередь. Офицер авиации описал круг своим зеленым фонарем. "Зеро" Синдо ускорился, оторвался от края палубы и взмыл в небо.


XV


В СВОЕМ NAKAJIMA B5N1 командир Мицуо Фучида слушал доклады, поступающие с летающих лодок и плавающих самолетов, которые флот запустил для поиска американских авианосцев и окружающих их судов. Он не думал, что ему придется долго ждать; японцы знали о том, где будет находиться враг.


И он оказался прав. Он был в воздухе незадолго до того, как пилот поплавкового самолета обнаружил врага. “Дальность полета примерно 150 километров”, - крикнул пилот. “Пеленг 045”. Он сделал паузу, затем крикнул снова: “Они запускают самолеты! Повторяю - они запускают самолеты!”


Мы первые, подумал Фучида. Хорошо. Не обращая внимания на растущую боль в животе, он обратился к своему радисту: “Передайте координаты нашему самолету”.


“Привет, коммандер-сан”, - сказал старшина первого звена Токунобу Мидзуки. Он позаботился об этом со своей обычной невозмутимой компетентностью.


Фучида беспокоился, что американцы перехватят сигнал плавучего самолета и узнают, где находится флот. Он пожал плечами. С помощью своей электроники они могли видеть, с какой стороны приближается японский удар, и все равно отследить его. Может быть, нам следовало дать им отпор, подумал Фучида, фанат бейсбола. Вероятно, сейчас слишком поздно беспокоиться об этом.


“Синдо слушает, коммандер”. Голос пилота истребителя, спокойный, как обычно, прозвучал в наушниках Фучиды.


“Продолжай”, - сказал Фучида.


“Вопрос, сэр”, - сказал Сабуро Синдо. “Если мы заметим американские самолеты на пути к нашему флоту, мы оторвемся и атакуем их, или мы продолжим с вами?”


“Пойдемте с нами”, - без колебаний ответил Фучида. “Нам понадобится ваша помощь, чтобы держать "Уайлдкэтс" подальше от нас, и Нули над нашими кораблями перейдут к американцам”.


“Хорошо, сэр. Значит, так мы это и сделаем. Выходим”. Лейтенант Синдо прервал связь. Фучида улыбнулся про себя. Синдо, без сомнения, сообщил бы пилотам истребителей о принятом решении. Так же точно, он не повысил бы голос, делая это. С его машинной компетентностью Синдо мог бы сам выйти с авиационного завода Mitsubishi.


Где-то не слишком далеко - и с каждой минутой приближаясь на несколько километров - американский офицер, вероятно, выслушивал тот же вопрос от одного из своих подчиненных. Как бы он на него ответил? Как его ответ изменит ход битвы за строительство? Посмотрим, подумал Фучида.


Как и тогда, когда самолеты с японских авианосцев атаковали "Энтерпрайз", а затем "Лексингтон" — и как тогда, когда самолеты с "Лексингтона" нанесли свой тревожный контрудар, - два флота здесь не сблизились достаточно близко, чтобы увидеть друг друга и направить свое оружие друг на друга. Эта война перечеркнула многовековые военно-морские традиции.


Наушники Фучиды наполнились внезапным возбужденным бормотанием. Старшина Мизуки сухо сказал: “Некоторые из наших людей заметили американские самолеты, сэр”.


“Серьезно?” Фучида отвечал сухим на сухое. “Никогда бы не подумал”. Мизуки усмехнулась.


Мгновение спустя Фучида сам увидел американцев. Они летали немного ниже японцев и заметно медленнее: их самолеты-торпедоносцы были неуклюжими свиньями, устаревшими по сравнению с изящными B5N2 Накадзимы в ударных силах Фучиды. Американские торпеды тоже были не всем, чем могли бы быть. Несколько неразорвавшихся снарядов доказали, что попадание из них не обязательно было смертельным или даже разрушительным.


Поднимутся ли "Уайлдкэтс" и попытаются ли напасть на японцев? Фучида надеялся на это. Они были медленнее Нулей во всем, кроме экстренного погружения, и набор высоты стоил им еще большей скорости. Синдо и остальные японские пилоты-истребители, должно быть, облизывались.


Но "Уайлдкэтс" продолжали двигаться на юг, не покидая штурмовик, который был приписан к "шепард". Фучида кивнул сам себе. Он сделал бы тот же выбор. Он сделал такой же выбор для своей стороны. Он приказал Мизуки передать по радио сообщение о наблюдении флоту.


“Есть есть, сэр”, - ответил радист. “Я бы сделал это без приказов за минуту, если бы ты не заговорил”. По многим оценкам, это было бы шокирующим нарушением дисциплины. Мизуки и Фучида были вместе долгое время. Старшина знал, что нужно делать в его маленькой сфере, так же, как Фучида знал в большой.


Каждая ударная группа слегка скорректировала свой курс в зависимости от направления, в котором летела другая. Если бы американцы заложили вираж,… Фучида отказался беспокоиться об этом. У него уже были приблизительные координаты японского самолета-разведчика.


У него была выдержка. Он знал, как далеко продвинулся. Где же тогда были американцы? Все, что он видел, - это бескрайние голубые просторы Тихого океана. Он не хотел, чтобы люди, которых он вел, заметили флот впереди него. Он был их лидером. Разве это не означало, что он должен быть первым во всем?


Чего бы он ни хотел, он был не совсем первым. Но он заметил вражеские военные корабли сразу после того, как прозвучали первые радиовызовы. Как и японцы, американцы использовали крейсера и эсминцы, чтобы окружить важнейшие авианосцы. Небольшие суда начали вести зенитный огонь. Клубы черного дыма омрачили ровную синеву неба.


Пара снарядов разорвалась недалеко от бомбардировщика Фучиды. От взрыва Накадзиму тряхнуло и подбросило в воздух. Кусок шрапнели с грохотом отлетел от законцовки крыла. Казалось, что это не причинило вреда. B5N1 продолжал летать.


“Самолеты-торпедоносцы, пикирующие бомбардировщики - действуйте вместе”, - призвал Фучида. “Не позволяйте вражеским истребителям концентрироваться на одной группе. Истребители, защищайте штурмовики. Банзай! за императора”.


Ответ “Банзай! ”заполнил все частоты ударных сил. Появились "Уайлдкэтс", которые кружили над американским флотом. Дульные вспышки показали, что они начали стрелять. Нельзя было презирать четыре тяжелых пулемета, которые они несли. Если они бьют, то бьют сильно.


Словно в доказательство этого, горящий "Зеро" развернулся к Тихому океану далеко внизу. За ним последовал "Дикий кот". Самолет вышел из-под контроля, пилот наверняка погиб, но на нем было и близко не так много пламени, как на "Зеро". "Уайлдкэтс" могли получить больше повреждений, чем их японские коллеги. Они могли - и им это было нужно, поскольку японцам было легче нанести удар, чем им.


“Бомбардировщики уровня, постройтесь за вашим самолетом сопровождения”, - крикнул Фучида по радио. Тактика сработала чрезвычайно хорошо над Перл-Харбором. Бомбардировщики уровня нанесли там удивительное количество попаданий. Однако еще в декабре их цели стояли на якоре в переполненной гавани. Теперь они петляли по всему морю. Попасть было нелегко. Мы можем сделать только самое лучшее, подумал Фучида.


Внизу зенитный огонь настиг пикирующий бомбардировщик "Айчи", когда он собирался развернуться и спикировать на авианосец. Вместо того, чтобы нырнуть, "Айти" упал с неба, переворачиваясь снова и снова и разбиваясь, прежде чем ударился о воду. Погибли еще два храбреца. Еще два духа в святилище Ясукуни.


Фучида поменялся местами со вторым самолетом в своей группе из пяти человек. Первый летный старшина Акира Ватанабе был лучшим пилотом в японском флоте, и его бомбардир, первый летный старшина Яносукэ Асо, также был лучшим. Им нужно было пройти прямо над центром вражеского флота. Как всегда, первым делом нужно было нанести удар по авианосцам.


“Будьте готовы!” Ватанбе крикнул пилотам позади себя. Его самолет подпрыгнул вверх, когда бомбардир выпустил груз. B5N1 Фучиды также накренился в воздухе, когда его бомбы упали свободно. Еще больше бомб упало с самолетов, которые следовали за ним. Внезапно самолет стал легче и маневреннее. И так и должно было быть. Мизуки, которая управлялась с задним пулеметом так же, как и с рацией, открыла огонь по чему-то - предположительно, Дикой кошке - позади бомбардировщика.


Теперь, когда Фучиде не нужно было летать медленно и прямо ради бомбардира, он выполнил на своем "Накадзиме" фигуры высшего пилотажа, настолько яростные, насколько могли выдержать его двигатель и рама. Остальные самолеты его группы делали то же самое - все, кроме одного. Этот, с пламенем, вырывающимся из основания крыла и обтекателя двигателя, стремительно падал в сторону моря.


Старшина Мизуки издал бессловесный крик. Фучида штопором ушел влево. Самолеты обычно разворачивались вправо, чтобы воспользоваться крутящим моментом от своих опор. Он надеялся, что его маневр застигнет янки врасплох. И это произошло - "Дикая кошка" пронеслась мимо него достаточно близко, чтобы он мог разглядеть испуганное лицо американца. Если бы только у него был направленный вперед пулемет… Но у него его не было, и Дикая Кошка сбежала.


Итак, что сделали бомбы?


ЛЕЙТЕНАНТ САБУРО СИНДО не был счастливым человеком. Его "Зеро" по-прежнему был лучшим самолетом, чем "Уайлдкэтс", с которыми он сталкивался, но "янки" придумали что-то новое, что-то такое, из-за чего их было труднее сбивать. Они летели группами по четыре человека, двумя парами по двое, разделенными радиусом крутого разворота. Всякий раз, когда он брал на прицел один самолет, вражеские пилоты из более удаленной пары резко поворачивали к нему. Это движение предупредило человека, на которого он нацелился, резко отвернуть, испортив его цель. И если он зашел слишком далеко, пытаясь вернуть мяч, он попал прямо на линию огня более удаленной пары.


В первый раз, когда американцы попробовали на нем эту плетку, он чуть не застрелился, попав прямо в нее. Тогда он подумал, что им повезло. Когда они проделали это еще дважды подряд, он понял, что это не было везением. Они разработали тактику, позволяющую воспользоваться преимуществами мощного оружия "Уайлдкэт" и дать ему шанс выстоять против превосходящего в других отношениях "Зеро".


“Будьте осторожны!” - крикнул он пилотам, которыми командовал, и предупредил их, на что обращать внимание. Он надеялся, что они прислушаются. Кто мог сказать в пылу битвы?


Не у всех японцев была возможность послушать. Несколько нулей уже упало. Плетение американцев, без сомнения, сделало с ними то, что оно почти сделало с Синдо.


Но Дикие кошки также падали с неба. И те, кто перепутал это с Зеро Синдо, не нападали на Айти и Накадзима, которые сопровождали их. Это были корабли-убийцы, самолеты, которые должны были прорваться любой ценой.


Бомбы разрывались вокруг американских авианосцев. Синдо не видел попаданий, но даже близкие попадания могли вызвать повреждения от осколков корпуса и от воздействия взрыва на корпуса противника. Nakajima B5N2 мчался к авианосцу. Его торпеда упала в море. Мгновение спустя торпедоносец превратился в огненный шар. Однако "торпедо" было в отъезде.


Авианосец начал крен на правый борт. Слишком поздно, слишком медленно. Торпеда попала точно в кормовую часть миделя. С японскими боеприпасами все в порядке - Синдо наблюдал за взрывом. Вражеский корабль пошатнулся, как боксер, который только что получил удар правой в подбородок.


“Банзай! ” - Крикнул Синдо там, в кабине. “Банзай! ”


После этого он на некоторое время потерял авианосец из виду. Он имел дело с "Дикой кошкой", которая каким-то образом отделилась от своих товарищей. Пилот попытался вступить с ним в воздушный бой вместо того, чтобы нырять подальше от неприятностей. Янки обнаружил то, что было у многих его соотечественников до него: это не сработало. Зеро мог превратиться в Дикую Кошку. Зеро мог, и Синдо это сделал. Он обстреливал американский самолет, пока, наконец, тот не опустил нос и не рухнул в океан.


К тому времени американцы на авианосце снова заставили его двигаться, пусть и не на максимальной скорости. Сабуро Синдо неохотно оказывал уважение американским инженерам и специалистам по контролю за повреждениями. Они знали свое дело. Здесь знание этого не помогло. Пикирующий бомбардировщик из Айти спикировал с неба, сбросив бомбу на то, что казалось чуть выше высоты моста. Когда "Айти" с визгом уносился прочь, его пропеллер и неподвижное шасси почти касались волн, бомба попала точно в центр.


Там, где раньше корабль шатался, теперь он содрогался. Он потерял управление и лежал мертвый в воде, когда из него вырвалось пламя. Это, конечно, было приглашением для японских пилотов. Еще одна торпеда и то, что Синдо принял за бомбу с горизонтального бомбардировщика, врезались в цель. Авианосец начал сильно крениться на левый борт.


Один убит, подумал Синдо. Осталось двое.


КОГДА МИНОРУ ГЕНДА услышал, что американские самолеты в пути, он выбрался из койки в лазарете, где он лежал. Каким бы слабым он ни был, подъем тоже казался долгим. Он нашел коробку с марлевыми масками, похожими на те, что носили приятели фармацевта, и завязал завязки вокруг ушей. Масуку - японское имя, заимствованное из английского.


“Эй, что ты делаешь? Ты не должен быть на ногах! Киндзиру! ” Один из приятелей этого фармацевта поймал его в момент ухода. “Возвращайся туда, где твое место, прямо сию минуту!” Он был всего лишь рядовым, но думал, что его должность дает ему право командовать офицерами.


Обычно он тоже был прав. Не здесь. Не сейчас. Медленно, но твердо Генда покачал головой. “Нет. Мы идем в бой. Я нужен им там, наверху”. На полпути ему пришлось остановиться и откашляться, но он говорил с большой решимостью.


“В твоей пижаме?” - спросил напарник фармацевта.


Генда оглядел себя сверху вниз. Затем он заметил свою форменную куртку, висящую на крючке, приваренном к двери лазарета. Он накинул ее поверх тонкой хлопчатобумажной пижамы. “Это подойдет. А теперь убирайся с моего пути ”.


Если бы помощник фармацевта попытался остановить его силой, мужчина смог бы. У Генды не было физической силы, чтобы противостоять ему. Но у него была потрясающая сила воли, и более крупный и здоровый мужчина уступил перед ним. С таким же успехом я мог бы быть Японией против Соединенных Штатов, подумал он и направился к своему боевому посту.


Когда он добрался до мостика, капитан Томео Каку бросил на него один взгляд и рявкнул: “Иди вниз”.


Приказ есть приказ. Удрученный, Генда повернулся, чтобы уйти. “Подождите”, - сказал ему адмирал Ямамото. Обращаясь к Каку, Ямамото продолжил: “Генда-сан не так здоров, как я бы хотел. Но болезнь затрагивает только его тело. Его ум остается таким же, каким был всегда, и он достаточно острый, чтобы, я думаю, он был полезен здесь ”.


“Как пожелаете, сэр”, - ответил Каку. Большинство японских офицеров оставили бы это на месте, особенно когда говорил такой богоподобный человек, как Ямамото. Но новый шкипер "Акаги" показал, что у него есть мужество, потому что продолжил. “Я беспокоился о благополучии командира, сэр. В лазарете ему было бы безопаснее ”.


Ямамото хрипло рассмеялся. “Если в нас попадут, капитан, никто и ничто на этом корабле не будет в безопасности. Или вы скажете мне, что я ошибаюсь?” Он ждал. С легкой, застенчивой улыбкой Каку покачал головой. “Тогда ладно”, - сказал Ямамото. “Давайте перейдем к делу, хорошо?” Он отодвинулся на полшага, чтобы освободить место для Генды рядом с собой. Генда поклонился и занял свое место. Ямамото рявкнул вопрос офицеру связи: “Дзуйкаку и Секаку должным образом рассредоточены от нас и друг от друга?”


“О, да, сэр”, - ответил молодой лейтенант. “Они выполняют ваши приказы, точно так, как вы их отдали”.


“Хорошо”. Ямамото превратил это слово в удовлетворенное ворчание. “Мы не будем класть все яйца в одну корзину для янки”. В интересах Генды он добавил: “Они сгруппировали свои авианосцы очень близко друг к другу. Мы атаковали их все, и мы нанесли сильный удар по крайней мере одному”.


“Я рад это слышать, сэр”, - сказал Генда, жалея, что не мог иметь большего отношения к проводимой операции. Прежде чем он успел сказать что-либо еще, грохот зенитных орудий с кораблей прикрытия и, мгновением позже, с самой Акаги пробил сталь и пуленепробиваемое стекло, защищающее мостик авианосца.


“Полный вперед”, - крикнул капитан Каку по переговорной трубе в машинное отделение. Он шагнул к штурвалу. “Управление у меня”.


Генде не нравился Каку так сильно, как ему нравился капитан Хасегава, из-за чьей откровенности его отправили обратно в Японию. Хотя нельзя отрицать, что Каку умел управлять кораблем. "Акаги" был переоборудованным боевым крейсером, но он обращался с ним так, словно это был эсминец, заставляя его петлять туда-сюда по широким просторам Тихого океана.


Ни одно из которых не может иметь значения даже для сенатора. Какой бы быстрой она ни была, какие бы маневры уклонения она ни предпринимала, Акаги была черепахой по сравнению с атакующими ее самолетами. Зенитные орудия и, самое главное, Нули над головой будут иметь самое большое значение в том, выживет она или умрет.


Адмирал Ямамото скрестил руки на своей широкой груди. “Мы внесли свой вклад”, - сказал он. “Мы поставили эти силы в положение, при котором они могут добиться победы. Теперь мы полагаемся на храбрых молодых людей, которых мы обучили, чтобы они дали это нам ”.


“Да, сэр”, - сказал Генда. Возможно, мне следовало остаться внизу, подумал он. Что я могу сделать здесь, наверху? Борьба будет идти так, как идет, со мной или без меня.


Самолет упал в Тихий океан, в двухстах или трехстах метрах впереди Акаги. Генда не мог быть уверен, был ли это американский или японский самолет. Американец, подумал он, потому что после того, как поднявшийся столб морской воды утих, в океане не осталось пламени. Словно для того, чтобы показать контраст, мгновение спустя в море упал Ноль. Подбитый японский истребитель сам зажег свой краткий погребальный костер.


“Второй авианосец янки атакован, сэр”, - доложил офицер связи. “Сильное американское сопротивление”.


“Им нужно предпринять скоординированную атаку”, - сказал Генда: “Самолеты-торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики вместе. Таким образом, враг не сможет сконцентрироваться на какой-либо одной группе”.


“Отправьте сообщение”, - сказал Ямамото офицеру связи. “Отправьте его от имени Генды”.


“Сэр?” - удивленно переспросил лейтенант.


“Я уверен, что в этом нет необходимости, адмирал”, - быстро сказал Генда. “Коммандер Фучида отдал тот же приказ - он знает все, что нужно знать об этих атаках”.


“Отправьте это”, - повторил Ямамото. “Американцы уже знают, где находится Акаги - они доказали это. И Фучида, и все, кому он передает послание, будут рады услышать, что Генда-сан встал на ноги ”.


“Домо аригато”, - прошептал Генда и подчеркнул слова парой покашливаний.


“Торпеда в воде по левому борту! ” Капитан Каку резко повернул штурвал влево еще до того, как раздался этот встревоженный крик. Генда не знал, направил бы он авианосец на траекторию торпеды или в сторону от нее. Его специальностью были воздушные силы и планирование атак. Он никогда не был кем-то большим, чем обычным корабельным куратором.


Томео Каку определенно был из ряда вон выходящим. Он не колебался ни мгновения, развернув Акаги так, чтобы она представляла торпеде наименьшую возможную цель. Теперь Генда мог видеть кильватерный след, приближающийся с отвратительной неизбежностью. Трасса выглядела очень прямой - но торпеда скользнула мимо, промахнувшись не более чем на пять-десять метров.


“Неплохо, капитан”. При всем волнении в голосе Ямамото, он мог бы говорить о супе за изысканным ужином.


Два американских самолета-торпедоносца быстро последовали друг за другом, оба не успели взлететь. Янки все еще летали на безнадежно медленных "Дуглас Девастаторах", которые они использовали, когда началась война. Пилоты в них были храбрыми людьми. Они должны были быть такими, потому что они атаковали в летающих смертельных ловушках. Devastator был намного медленнее и менее маневренный, чем Nakajima B5N2. Как и большинство американских самолетов, он мог получить много боевых повреждений - но не таких больших, какие наносили "Зеро" и корабельные зенитные орудия. Разбился еще один самолет-торпедоносец, а затем еще один.


“Я надеюсь, что они не стянули с собой на палубу все истребители”, - сказал Генда. “Нам понадобятся несколько истребителей на высоте для прикрытия от пикирующих бомбардировщиков”.


“Отправьте и это тоже”, - сказал Ямамото офицеру связи. Он улыбнулся Генде. “Вот видишь? Ты зарабатываешь на жизнь. Спасибо, что пришли”.


“Спасибо вам, сэр”, - сказал Генда. “Я уверен, что кто-нибудь другой додумался бы до этого, если бы я этого не сделал”.


Адмирал Ямамото покачал головой. “Я нет. Слишком много всего происходит в пылу сражения. Люди увлекаются преследованием врага и совершают ошибки. Они настолько зацикливаются на настоящем моменте, что забывают, что может произойти через пять минут ”.


“Торпеда! ”Крик раздался снова. Несмотря на все, что могли сделать японцы, еще один "Опустошитель" поймал рыбу в воде.


“Я позабочусь об этом”, - сказал капитан Каку. Затем он рассмеялся. Это был юмор висельника, что он доказал мгновением позже: “А если я этого не сделаю, вы можете привязать меня к штурвалу, и я пойду ко дну вместе с кораблем”.


“Это нехорошая традиция”, - сурово сказал Ямамото. “Вовсе нет. Империя теряет храбрых, способных людей, которые все еще могли бы хорошо служить ей”.


Каку только пожал плечами. “Возможно, вы правы, сэр, но для офицеров это способ искупить вину за неудачу. Лучше, чем жить в позоре, не так ли? ” Он не стал дожидаться ответа, но резко крутанул руль. Акаги поворачивался к штурвалу медленнее, чем это сделал бы эсминец, но все равно вывернул на траекторию приближающейся торпеды. Когда она повернула в ту сторону, ее новый шкипер вздохнул с облегчением. “Трасса на этом не такая прямая, как на предыдущем. Она будет сильно скучать по нам”. Масса составляла около ста метров, или меньше половины длины носителя. Возможно, капитан Каку пытался произвести впечатление на Ямамото своей крутостью, или, может быть, у него действительно было больше, чем положено.


Пока все идет хорошо, подумал Генда. Затем, почти в то же мгновение, он услышал крик, которого действительно боялся: “Ныряльщики из ада! ”


У B5B1 МИЦУО ФУЧИДЫ все еще оставались бомбы в бомбоотсеке. Это заставляло его слоняться без дела во время битвы над американским флотом в надежде причинить больше вреда. На самом деле, он не был уверен, что он или кто-либо другой из бомбардировщиков "эшелона" причинил янки какой-либо вред. Он знал, что они почти промахнулись. Попадания? Он пожал плечами в кабине пилота. Движущиеся цели были намного сложнее, чем корабли, пришвартованные в гавани.


В следующий раз это будут одни самолеты-торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики, подумал он с уколом сожаления. Мы прибережем бомбардировщики для береговых установок.


“Видишь что-нибудь позади нас, Мизуки?” он позвонил по внутренней связи. Он проверял шесть всякий раз, когда мог, но Мизуки все время смотрела в ту сторону.


“Нет, сэр”, - ответил радист. “Здесь довольно тихо. "Диких кошек" осталось не так уж много”.


Он был прав. Большинство истребителей, пролетевших над американским флотом, ушли в Тихий океан. Однако вместе с ними погибло слишком много "Зеро" и японских штурмовиков - и слишком много опытных пилотов тоже. Никто не мог сказать, что американцы не сражались упорно. Также никто не мог сказать, что они не были храбрыми. Они сделали со своими "Уайлдкэтс" все, что только можно себе представить, и даже немного больше.


И этого было недостаточно. Один из их авианосцев, разбитый торпедами и бомбами, уже затонул. Другой лежал мертвый в воде, обгоревший от носа до кормы. Они покидали корабль там. И последний вражеский авианосец получил по меньшей мере два бомбовых попадания. Команды по ликвидации повреждений на том корабле, должно быть, работали как дьяволы, потому что он не горел. Но она также не будет управлять самолетами довольно долгое время, не с теми дырами в ее кабине, которых она не будет.


Два американских эсминца и корабль побольше - крейсер или броненосец - также получили повреждения. Фучида был склонен не обращать на них внимания. Они были незначительной разницей в современном морском сражении.


Айчи спикировал на уцелевший авианосец. Его сбили до того, как он смог сбросить бомбу. Фучида выругался. Он обратился к своему бомбардиру: “Я собираюсь сам совершить последний заход на этот корабль. Отдайте ему все, что у нас осталось”.


“Привет, командир”, - ответил бомбардир. “Мне стыдно, что я не служил своей стране и императору лучше”.


“Не стоит”, - сказал Фучида. “Вы сделали все, что могли. Война - тяжелое дело, и нам придется пересмотреть некоторые положения нашей доктрины. Нет стыда, нет вины. Если кого-то и винят, то это меня за то, что я не управляю самолетом прямее ”.


“Спасибо вам, сэр. Большое вам спасибо”, - сказал бомбардир. “Вы добрее, чем я заслуживаю”.


Фучида сосредоточился на том, чтобы пройти прямо над уцелевшим американским авианосцем. За ним больше не следовали бомбардировщики; во время прошедшего дикого боя боевые порядки были нарушены… Он посмотрел на свои наручные часы. Мог ли этот бой продлиться всего сорок пять минут? Так настаивали часы. Он не мог сказать, что это было неправильно, но он чувствовал, что постарел на годы.


“Там готовы?” он обратился к бомбардиру. “Приближаемся к цели”.


“Да, сэр… Бомбы свободны!”


"Накадзима" поднялся, когда упали бомбы. Со всей бомбовой нагрузкой и большим количеством топлива он был таким легким и оживленным, каким мог бы быть когда-либо. “Мы сделали здесь все, что могли”, - сказал Фучида. “Теперь пора идти домой”.


“Да, сэр”, - снова сказал бомбардир, а затем, во внезапном волнении: “Попадание! Это попадание!”


Так ли это? Фучида думал, что они уже совершали хиты раньше, только для того, чтобы посмотреть, как американские военные корабли проходят мимо, явно неповрежденные. Почему здесь должно быть по-другому? Еще один взгляд на указатель уровня топлива сказал ему, что на самом деле он не хотел задерживаться, чтобы узнать.


Он повернул B5N1 на юг. Японские военные самолеты покидали поле боя по одному и по двое и на лету формировались в более крупные группы: Айти и Накадзима, защищенные Зеро. Слишком много японских самолетов и пилотов вообще не покидали поле боя. Но они сделали то, что намеревались сделать. Без прикрытия с воздуха янки не могли надеяться вторгнуться на Гавайи. И их воздушное прикрытие было разбито вдребезги.


Затем ему в голову пришел другой вопрос. Как дела у перевозчиков его стороны?


ПЕРВЫЕ ПИКИРУЮЩИЕ бомбардировщики, называемые Хеллдайверами, были бипланами. Фильм о них был одной из причин, которая заинтересовала японцев в этой технике. Не в последнюю очередь из-за фильма японские военные моряки до сих пор часто называли любой пикирующий бомбардировщик "Адским ныряльщиком". Только в ночных кошмарах Минору Генда представлял, как адские ныряльщики с воплями падают на корабль, на котором он служил.


Бомба разорвалась прямо по левому борту. Огромный поток воды, который она выбросила, залил всех на мостике. Масуку Генды тоже замочило. Он снял бесполезную матерчатую штуковину и выбросил ее. Энсин протирал полотенцем парадную форму адмирала Ямамото. Ямамото оттолкнул юношу, сказав: “Неважно. Мне не обязательно быть красивым, чтобы вести войну”.


Взревев двигателем, пикирующий бомбардировщик унесся прочь чуть выше вершины волны. Два "Зеро" преследовали его. Они быстро сбили его, но он уже сделал то, что намеревался сделать.


Капитан Каку резко развернул Акаги влево. Кто-то на мостике издал вопросительный звук. Каку сказал: “Они будут ожидать, что я отвернусь от взрыва бомбы, поэтому я повернусь к нему. Может быть, я сбью их прицел”.


Больше никто не сказал ни слова, даже Ямамото. Каку был шкипером Акаги; то, как с ней обращались, зависело от него. И когда бомба разорвалась по правому борту, даже ближе, чем первая была по левому, все зааплодировали. Взрыв так близко мог повредить корпус, но экипаж авианосца мог залечить подобные раны на досуге.


“Сэр, Дзуйкаку подбит!” - доложил Ямамото офицер связи. “Две бомбы пробили полетную палубу - серьезные повреждения”.


Прежде чем Ямамото смог ответить, другой американский пикирующий бомбардировщик снизился над Акаги. Капитан Каку уже разворачивал авианосец для последнего залпа.


Возможно, на этот раз американский пилот угадал с ним. Возможно, удача просто отвернулась от него. В любом случае, бомба попала в авианосец на несколько метров впереди крайнего лифта. Настил палубы, зазубренные куски стали под ним и люди из летного состава - все летело по воздуху.


Генда приготовился к очередной бомбе, но больше ничего не произошло. Самолет упал в море недалеко от раненой Акаги. Генда думал, что это пикирующий бомбардировщик, но он не был уверен. Люди из летной команды тащили шланги по палубе к пробоине в корабле. Внизу, службы контроля за повреждениями будут делать все возможное для восстановления.


“Можем ли мы сажать самолеты?” спросил офицер связи. “Наша ударная группа возвращается домой”.


“Мы можем посадить их”, - сказал Генда. “Я бы не хотел пытаться запустить, но мы можем приземлиться - если, конечно, нас снова не собьют”.


Он бросил настороженный взгляд на небеса, но казалось, что пикирующие бомбардировщики больше не будут с ревом обрушиваться на Акаги. Во всяком случае, он смел надеяться, что нет. А затем с летной палубы пришло сообщение: уцелевшие американские самолеты летят на север. Генда задавался вопросом, где они приземлятся, когда два их авианосца будут уничтожены, а третий поврежден. Может быть, они сядут на мель в Тихом океане, как это сделали экипажи В-25. Это спасло бы некоторых летчиков, даже если бы самолеты были потеряны.


Он посмотрел на летный экипаж и группы по устранению повреждений, работающие на Акаги. Он подумал о том, как сильно избили Дзуйкаку. И он подумал о том, что японские ударные силы сделали с американскими авианосцами. Повернувшись к адмиралу Ямамото, он сказал: “Сэр, этот бой слишком сильно напоминает мне дуэль из автоматов на расстоянии трех шагов”.


Капитан Каку с мрачной гордостью в голосе сказал: “Может быть, и так, но сегодня у нас были лучшие артиллеристы”.


“Сегодня, да”, - сказал Ямамото. Но это было не совсем согласие, потому что он продолжил: “Что американцы бросят в нас в следующий раз? Что нам придется ответить?”


САБУРО СИНДО НЕ был уверен, сколько "Уайлдкэтс" он сбил. "Три", - подумал он, но, возможно, их было два или четыре, а может быть, если ему очень повезет, даже пять. Все знали, что его "Зеро" все еще летал, а некоторые американцы - нет.


Немало японцев тоже этого не сделали. Сегодня ничто не обходилось дешево. Американцы сражались яростно. Они сражались яростно - и они проиграли. То, что заплатила Япония, стоило того. Флот вторжения за авианосцами, где бы он ни находился, дальше не продвинется. Синдо был уверен в этом. Без превосходства в воздухе попытка высадки на Оаху была приглашением к самоубийству.


“Внимание! Внимание!” В его наушниках заревела радиосвязь. “Самолетам из Дзуйкаку, перенаправляться в Секаку или Акаги! Внимание! Внимание! Самолеты из Дзуйкаку, перенаправляйте в Шокаку или Акаги!”


“Закеннайо! ” Пробормотал он. Значит, ударная группа янки тоже нанесла урон. Это было ... прискорбно. Американцы могли быть -были - неуклюжими и не слишком умелыми, но они отдали этому все, что у них было. Однако этого было недостаточно. У них не осталось авианосцев, которые могли бы сажать самолеты, в то время как у Японии все еще было два.


Если бы все японские самолеты из ударной группы благополучно вернулись домой, Акаги и Секаку не смогли бы их разместить. При сложившихся обстоятельствах это не стало бы проблемой.


И вот прибыли выжившие после нападения США, направляясь на север, кто бы мог сказать, к чему? Они были рассеяны по всему небу. Синдо видел вражеские истребители и пикирующие бомбардировщики - никаких самолетов-торпедоносцев. Сбили ли защитники их всех? Он бы не удивился; "Опустошитель" не мог свернуть со своего пути.


Синдо спикировал на пикирующем бомбардировщике. Он не думал, что пилот "Дугласа Бесстрашного" видел его, пока тот не открыл огонь, и, возможно, даже тогда. Американский самолет никогда не пытался уклониться. Он накренился вправо и по дуге рухнул в море.


Еще одна маленькая победа. Синдо полетел дальше к Акаги.


ПОКА МИЦУО ФУЧИДА был в бою, он - по большей части - забыл о боли в правой части живота. Он больше не мог ее игнорировать. Казалось, будто разъяренный дракон вонзил в нее свои зубы и не хотел отпускать.


Мне осталось сделать одну вещь, сказал он себе. Я должен посадить этот самолет. Мой радист и мой бомбардир зависят от меня. После этого… После этого он намеревался направиться в медотсек так быстро, как только сможет. Генда и я, подумал он. Мы похожи друг на друга. Ему было интересно, как дела у его друга.


Его первый взгляд на Акаги был шоком. Поскольку она сажала самолеты, он предположил, что она прошла через американскую атаку невредимой. Теперь он узнал, чего стоили такие предположения. Если бы эта бомба упала рядом с кормой, а не на носу, вся ударная группа пыталась бы обрушиться на Шокаку — и разве это не было бы милой заварушкой?


На Акаги приземлился Зеро. Фучида кружил, ожидая своей очереди и следя за указателем уровня топлива. Он был низко, но не слишком. Он мог продержаться достаточно долго - он надеялся. Пикирующий бомбардировщик "Айчи" последовал за сбитым истребителем. Люди из летного экипажа суетились, чтобы отвести каждого вновь прибывшего в сторону и освободить полетную палубу для следующего. Приземлился еще один Зеро. Был ли это самолет лейтенанта Синдо? Фучида думал так, но он не был уверен. Он не мог быть уверен ни в чем, кроме того, как сильно ему было больно - и что его очередь была следующей.


Он выстроился на корме "Акаги" с особой тщательностью. Он всегда ненавидел, когда от него отмахивались и приходилось снова обходить. Чувствуя то, что он испытывал прямо сейчас, он ненавидел эту идею в десять раз сильнее. Офицер посадки дал понять, что он немного перегнул. Он послушно опустил нос B5N1 вниз. Сегодня никаких споров. Чего бы ни хотел офицер десанта, офицер десанта получит.


Бомбардировщик снизился, прямо и верно. Фучида проверил еще раз - да, он спустил колеса. Офицер десанта подал ему сигнал к посадке. Он нырнул на палубу. Посадка авианосца всегда была контролируемой катастрофой. В большинстве случаев ключевым словом было "контролируемая". Здесь, для Фучиды, "авария" значила больше. Удар заставил его застонать. Мир на мгновение стал серым. Задний крюк "Накадзимы" зацепил провод разрядника. Бомбардировщик резко остановился. Когда к вещам вернулся цвет, Фучида не забыл заглушить двигатель. Он гордился собой за это.


Он откинул фонарь кабины и, двигаясь как старик, спустился с самолета. Один из членов летного экипажа, который пришел, чтобы столкнуть бомбардировщик с посадочной дорожки, посмотрел на него и воскликнул: “С вами все в порядке, коммандер?”


“Очень жаль, но нет”, - ответил Фучида, когда его члены экипажа также покинули B5N1.


“Ты ранен?”


“Нет. Болен. Живот”. Каждое слово требовало усилий.


“Не волнуйтесь, сэр. Мы доставим вас в медотсек”, - сказал человек из летной команды. Что матросы и сделали, помогая ему спуститься в отсек. Обычно там было почти пусто; сейчас там было полно раненых. Если бы Акаги загорелась, это место превратилось бы в смертельную ловушку. Должно быть, система контроля повреждений хорошо поработала.


Врач в хирургическом белом халате посмотрел на Фучиду поверх масуку. “В чем проблема?” - спросил он. Фучида в нескольких словах объяснил свои симптомы. Врач сказал: “Ах, значит, десу. Возможно, это ваш аппендикс. Ложитесь”.


“Где?” Фучида спросил - все кровати были заняты.


“На палубе”. В голосе доктора звучало нетерпение. Фучида повиновался. Врач снял с него летный костюм и ткнул большим пальцем в живот между пупком и правой тазовой костью. “Это больно?”


Фучида не отскочил от стального потолка, хотя почему он этого не сделал, он сказать не мог. Он тоже не закричал - еще одно чудо. Вместо этого крика он выдохнул: “Хай”.


“Ну, это должно выйти наружу. Нельзя оставлять это там - это может убить вас, если мы это сделаем”. Доктор звучал совершенно жизнерадостно. Почему бы и нет? Это был не его аппендикс. Фучида лежал на палубе, пока врачи не сняли другой хирургический чемоданчик с одного из операционных столов. Они помогли ему забраться на него. Парень, который ткнул его в живот, приложил к его лицу эфирный баллончик. Вещество заставило его подумать, что он задыхается. Он слабо пытался сопротивляться. Борьба была последним, что он помнил, когда чернота накрыла его.


Двигатель B. F. IRVINE снова заработал изо всех сил. Лестер Диллон служил на военных кораблях. Он был невысокого мнения о грузовых судах. Он сомневался, что этот мог развить скорость больше пятнадцати узлов, если только вы не сбросили его со скалы. Судя по грохоту и вибрации, сейчас он чертовски старался.


Пару раз он сходил с ума. В противном случае он продолжал бы играть в покер. Он был бы дураком, если бы вышел из игры; у него было около двухсот баксов. Вы могли бы чертовски хорошо провести время в Гонолулу за пару сотен баксов.


Однако, когда он сказал это, Датч Венцель поднял глаза от своих карточек и спросил: “Кто сказал, что мы все еще направляемся на Гавайи?”


“Ну и черт”, - сказал Диллон. Это был чертовски хороший вопрос. Он подождал, пока закончится раздача. Он рано выбыл; Датч закончил тем, что взял его с тремя дамами. Затем Лес встал и потянулся. “Я поднимусь на палубу, посмотрим, что я смогу выяснить”.


“Я пойду с тобой”, - сказал Венцель, что фактически положило конец игре в покер. Все положили свои наличные в карманы. Карты принадлежали Диллону. Он сунул их в задний карман и направился к узкой стальной лестнице, ведущей на палубу B. F. Irvine.


Матросы в жестяных шляпах обслуживали наспех смонтированные зенитные орудия. Лес не смеялся вслух, даже если ему этого хотелось. "Шваби" не выглядели так, как будто им когда-либо приходилось выполнять эту обязанность раньше. Морские пехотинцы могли бы сделать это намного лучше. Но Диллон пришел туда не для того, чтобы издеваться над моряками.


Он взглянул на часы: половина четвертого. Он посмотрел на солнце: за кормой и немного по правому борту. Он с отвращением выругался. “Мы направляемся на восток”, - сказал он, выплевывая слова, как будто они были невкусными - и так оно и было. “Гребаный восток, черт возьми. Мы убегаем, как сукины дети”.


Спешащий мимо старшина остановился. Возможно, он думал о том, чтобы выговорить Диллону. Но либо взгляд на нашивки взводного сержанта, либо взгляд на другого морского пехотинца рядом с ним изменили мнение рядового. Все, что он сказал, было: “У вас нет слов?”


“Там, внизу?” Диллон ткнул большим пальцем в сторону прохода, из которого он только что вышел. “Черт, нет, военно-морской флот. Они даже не сообщают нам время суток там, внизу. Что такое тощий?”


“Два авианосца потоплены - я имею в виду два наших, - а третий разлетелся ко всем чертям и исчез. Одному богу известно, сколько пилотов погибло”. Старшина говорил с мрачным удовольствием, которое может принести по-настоящему крупная катастрофа. Он продолжал: “Мы причинили японцам некоторый вред - не знаю, насколько сильный. Не похоже, что они преследуют нас. Какого черта они должны это делать, когда у нас не осталось никакой поддержки с воздуха? Чертовски уверен, что без нее дальше не обойтись. Итак, мы возвращаемся в порт так быстро, как только можем ”.


“Тогда, должно быть, это зигзагообразно”, - сказал Диллон, вспоминая свою поездку Туда в молодости. “В противном случае мы можем устроить какому-нибудь японцу день водителя подводной лодки”.


Моряк указал на мостик. “Хочешь пойти поговорить со шкипером? Бьюсь об заклад, он просто умирает от желания услышать тебя”.


“Мы все, вероятно, умрем”, - сказал Диллон. Но он не сделал ни одного шага в направлении, указанном старшиной. Стал бы офицер флота слушать сержанта с круглой головой? Большой шанс. В любом случае, все военные корабли должны были двигаться зигзагами, а не только Б. Ф. Ирвин.


Он еще раз окинул взглядом палубу. Наряду с людьми у зенитных орудий, на корабле действительно были матросы у поручней, некоторые с биноклями, высматривающие перископы. Это было лучше, чем ничего. Насколько лучше? Время покажет.


Позади него Датч Венцель начал ругаться с внезапной страстной яростью. “Что тебя гложет?” Спросил Лес.


“Если бы я знал, что нам здесь надерут задницы, я бы позволил им сделать из меня стрелка”, - ответил Венцель. “Мы не вернемся этим путем какое-то время - лучше верьте, что мы не вернемся. Когда мы это сделаем, у нас тоже будет с собой немного новой рыбы. Я мог бы заполучить того нового рокера и все еще иметь шанс попасть на Гавайи ”.


“О”, - сказал Диллон. “Да. Даже не подумал об этом ”. Он тоже размышлял о том, что ранг стал мерцающим. “Слишком поздно беспокоиться об этом сейчас, и это не самое большое беспокойство, которое у нас сейчас есть. Может быть, мы попробуем еще раз, как только вернемся на базу. ” Если мы вернемся на базу, добавил он про себя.


Винс Монахан поднялся на палубу. “Давайте снова продолжим игру. Вы, ребята, получили часть моих денег, и я намерен вернуть их обратно ”.


Лес сказал: “Только не стреляйте в японцев с такой целью”. Они спустились вниз, заняли свое место - ни один рядовой не осмеливался его занимать - и приступили к делу. Диллон достал карты. “На этот раз, я думаю, моя сделка”.


ДЖО КРОЗЕТТИ И Орсон Шарп слушали плохие новости по радио в своей комнате. “Определенно известно, что Саратога и Йорктаун утеряны”, - сказал Лоуэлл Томас скорбным, даже замогильным тоном. “Хорнет" получил серьезные повреждения от рук японцев, в то время как два крейсера и эсминец также были сбиты японской авиацией. Наши собственные доблестные летчики нанесли тяжелые удары по вражескому флоту. Они сбили по меньшей мере два, а может быть, и три японских авианосца, а также несколько других боевых кораблей противника ”.


Все это было хорошо, но далеко не достаточно хорошо. Американские авианосцы должны были выбить своих японских конкурентов, а затем продолжить завоевывать господство над любыми самолетами наземного базирования, которые были у японцев на Гавайях. План, должно быть, выглядел неплохо, когда американский флот выступил с Западного побережья. К сожалению, у японцев были свои планы.


Томас продолжил: “Адмирал Честер В. Нимиц, командовавший американским оперативным соединением, опубликовал следующее заявление: ‘Нашему движению к Гавайским островам не удалось занять удовлетворительную позицию, и я отозвал наши корабли. Мое решение атаковать в это время и таким способом было основано на наилучшей имеющейся информации. Военно-морской флот и авиация сделали все, что могли сделать храбрость и преданность долгу. Если какая-либо вина связана с покушением, то это только моя вина”.


Появилась рекламный ролик, восхваляющий достоинства крема для бритья. Орсон Шарп сказал: “Ну, ты не можешь встать и выдержать удар лучше, чем это”.


“Да”, - мрачно сказал Джо. “Я только хотел бы, чтобы ему не приходилось. Что, черт, пошло не так?” Он часто чувствовал себя забавно, ругаясь в присутствии своего соседа по комнате, потому что Шарп так скрупулезно этого не делал. Сегодня он ничего не мог с собой поделать. “Черт возьми, мы должны были выпороть их”.


“Я думаю, мы снова недооценили их”, - сказал Шарп. “Мы вообще не думали, что у них хватит наглости напасть на Гавайи, а потом они это сделали. И они разгромили нас там, и на Филиппинах, и в Южных морях, но на их стороне были численность и внезапность. Мы бы разгромили их, если бы когда-нибудь сравняли счет, Стивен ”.


“Ну, конечно”, - сказал Джо. Но это не оказалось ну, конечно. Американские авианосцы и японцы встретились на равных, и японцы одержали верх. Это было не просто шокирующе. Это было унизительно.


Терпеливо сказал Шарп: “Мне кажется, мы послали мальчика выполнять мужскую работу. Мы хотели сделать что-то быстро, отплатить японцам за то, что они с нами сделали. И мы попробовали это, и это не сработало. Мы попробуем еще раз - мы должны попробовать еще раз. Я просто надеюсь, что в следующий раз мы сделаем это правильно, а не быстро ”.


Джо посмотрел на своего соседа. “Когда начнется следующая война, вы хотите, чтобы Томас, или Х. В. Кальтенборн, или кто-то еще за микрофоном сказал: ‘Адмирал Шарп сделал следующее заявление’, не так ли?”


“Нет, если это заявление, объясняющее, почему то, что мы пробовали, не сработало”, - ответил Шарп.


Он не поднимал большого шума по этому поводу. Он почти никогда этого не делал. Но он положил глаз на один из главных призов, уверен как дьявол. У Джо не было амбиций выше, чем с ревом взлетать с палубы авианосца и выкашивать нули один за другим. То, как Шарп думал о более широкой картине и о том, как все сочетается друг с другом, заставило его захотеть сделать то же самое.


Лоуэлл Томас вернулся. Он рассказал о крупных успехах Германии на юге России и о продвиженииАфриканского корпуса к Аламейну. Следующей остановкой после этого была Александрия и Нил. “Предстоящие праздники Четвертого июля, ” продолжал он, “ обещают стать самыми тревожными для этой великой нации с 1863 года, когда армия Мида встретилась с армией Роберта Э. Ли в маленьком городке Пенсильвании под названием Геттисберг”.


“Геттисберг”, - эхом повторил Джо. Для всех, кроме умирающей горстки седобородых, это было всего лишь название из учебника истории. Никто из его семьи не был по эту сторону Атлантики, когда люди в синем и люди в сером пытались убить друг друга из заряжающихся с дула мушкетов и пушек. Оружие, по современным стандартам, было смехотворным. Ярость, с которой солдаты с обеих сторон орудовали ими, была совсем не такой.


“Мы сделаем то, что нам нужно сделать”, - сказал Шарп. “Если это займет немного больше времени, чем мы предполагали вначале - значит, так оно и есть, вот и все. Когда федералы маршировали к Булл-Рану, они тоже думали, что победят в спешке. Так не получилось, но и они не проиграли, по крайней мере, в конце концов ”.


“У тебя хороший взгляд на вещи, ты знаешь?” Сказал Джо.


Его сосед по комнате пожал плечами. “Эй, я бы хотел, чтобы мы сделали это легким путем, поверь мне. Если нам придется сделать это трудным путем, то мы сделаем, вот и все”.


Джо пристально посмотрел на него. “Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты слишком благоразумен для твоего же блага?”


“Кроме тебя, ты имеешь в виду?” Спросил Шарп. Смеясь, Джо кивнул. Другой кадет сказал: “О, я слышал это несколько раз. Но я предполагаю, что люди, которые это говорят, недостаточно разумны ”.


Его голос звучал предельно серьезно. Это только заставило Джо смеяться еще громче. Он сказал: “Боже, помоги японцам, когда мы натравим тебя на них”.


Теперь Орсон Шарп был тем, кто смеялся. И Джо пошутил. Но, хотя он шутил, он, вероятно, не шутил. Сколько пилотов потерял флот в результате неудачной атаки на Гавайи? Чертовски много - Джо был уверен в этом. Многих из тех, кто был первой командой, там больше не было. Если Соединенные Штаты попытаются снова - нет, когда Соединенные Штаты попытаются снова, потому что он тоже был уверен, что страна сделает это, - многие парни, которые вылетели с парашютом, были бы новичками, как он.


Да, подумал он. Совсем как я.


ВПЕРВЫЕ в жизни Кензо Такахаси Четвертое июля не было праздником. Это было немного медленнее, чем обычно, потому что была суббота. Но не было хлопушек, которые плевались и рычали. На вечер не было запланировано никаких фейерверков. Адмиралы и генералы не произносили напыщенных, скучных речей о земле свободных и доме храбрых.


Вместо этого и Рекламодатель, и Star-Bulletin опубликовали заголовки баннеров: ВЕЛИКАЯ ЯПОНСКАЯ ПОБЕДА! и Япония СПАСАЕТ ГАВАЙИ! соответственно. Оба получили больше бумаги, чем обычно выдавали им оккупационные власти. Японцы хотели, чтобы они подняли из-за этого большой шум. Газеты на японском языке кричали еще громче.


Кензо хотел верить, что все крики были нагромождением лжи. Он хотел, но не мог. Дело было не только в том, что американские самолеты не появлялись над Оаху и американские бойцы не высаживались на берег. Слухи всегда распространялись, когда японцы рассказывали небылицы. Кензо не был уверен, как. Он предположил, что у некоторых людей все еще были коротковолновые устройства и они слушали новости с материка, даже если при этом они рисковали своей жизнью.


Он продолжал надеяться, что услышит, что Япония выдумывает битву, которой не было, или преувеличивает ту, которая прошла не так хорошо. Он продолжал надеяться, но никто не сказал ничего подобного. Казалось, что эти злорадные заголовки не были ничем иным, как правдой.


У его отца не было сомнений. Дзиро Такахаси втирал это в суть. “Видишь?” - сказал он, когда они с Кензо и Хироши выстроились в очередь за рисом в тот вечер. “Видишь? Вот что происходит, когда Соединенные Штаты воюют с Японией. Уже дважды были большие сражения - и кто победил? Кто победил, а? Япония победила, вот кто!”


“Банзай”, - кисло сказал Кензо.


Это только разозлило его старика. Он знал, что так будет, и именно поэтому он это сделал. “Ты всегда должен говорить это с уважением! С духом!” Джиро зарычал. “Ты не шутишь с этим!”


Кензо не шутил. Прежде чем он успел это сказать, Хироши ткнул его локтем в ребра. Он посмотрел на своего брата Et tu, Скотина? взгляд. Но Хироши только слегка покачал головой. И Кензо понял, что его брат был прав. Если бы он говорил слишком по-американски, кто-нибудь в пределах слышимости мог донести на него оккупационным властям. Его отец не стал бы - они могли не согласиться, они могли поссориться, но он знал, что его старик никогда бы его не предал. Какой-нибудь незнакомец, который мог бы раздобыть немного денег или немного дополнительной еды, хотя…


“Да”, - сказал Кензо по-английски. “Спасибо”.


“Не беспокойся об этом”, - сказал ему Хироши.


“О чем вы двое говорите?” - спросил их отец. Ни один из них не ответил. Он фыркнул. “Ты так гордишься своим английским. Насколько хорошо английский помогает тебе сейчас?”


На эту вылазку они тоже не ответили. Очередь змеилась вперед. Кензо протянул свою миску за рисом и овощами. Некоторым людям приходилось жить на этом и ни на чем другом. Кензо был бы счастлив сейчас на Тихом океане, не только из-за еды, но и потому, что они с отцом не так часто ссорились, когда у них были приманки и крючки, ахи и аку, лески и паруса, о которых можно было поговорить. На суше все вернулось к политике ... и все, что имело отношение к политике, шло по-стариковски.


Как только его покормили, он сам убрал миску, чтобы спокойно поесть. Он даже отмахнулся от Хироши, когда его брат начал следовать за ним. Хироши просто пожал плечами и нашел, куда еще пойти. К облегчению Кензо, его отец не стал преследовать его.


Многие деревья, которые были гордостью ботанического сада, давным-давно пошли на дрова. Кустарники и заросли папоротника сохранились. Почему бы и нет? Их не стоило вырывать и сжигать. Он сел на траву рядом с заросшим джунглями холмиком и начал есть. С автоматической легкостью он зачерпнул хаши риса и поднес его ко рту.


Он начал смеяться, не то чтобы это было смешно. Он говорил всем, кто готов был слушать, что он американец. Неважно, что он говорил людям, что он делал? Сидеть на земле и есть рис палочками для еды. Обстоятельства, казалось, сговорились превратить его в японца, чего бы он ни хотел.


Он сказал себе, что Элси Сандберг так не подумала бы. Что бы он ни говорил себе, ему было трудно в это поверить. После того, что случилось на Тихом океане, она, вероятно, теперь приняла бы его за японца, что бы он ей ни сказал. А если бы она этого не сделала, это сделали бы ее родители.


Когда не прошло и двадцати, уныние пришло легко. Избавиться от него было сложнее. Кензо помыл свою миску после того, как закончил есть. Палочки для еды были из дешевого бамбука. Даже здесь, даже сейчас, они не были в дефиците. Он выбросил их в мусорное ведро из гофрированного металла.


Затем он посмотрел на запад, в сторону Перл-Харбора. Нет, сегодня вечером никаких фейерверков. Военно-морской флот США покинул эти места. Все остальное, что имело отношение к Соединенным Штатам, казалось, тоже исчезло. Так где же было место человеку японской крови, который думал, что у него есть право быть американцем?


Вообще где-нибудь?


МИНОРУ ГЕНДА кашлянул за спиной своего масуку. Адмирал Ямамото с нежным весельем оглядел кают-компанию Акаги. “Это конференция после операции или собрание в лазарете?” он спросил.


“Извините, сэр”, - сказал Генда. Если бы не конференция, он бы вернулся в медотсек. Коммандер Фучида растянулся на трех стульях по указанию врача. Он был далек от того, чтобы оправиться от аппендэктомии. У капитана Ичибея Йококавы из Дзуйкаку было перевязано левое плечо. Его ранила срикошетившая пуля "Дикой кошки". Ему повезло, что она потеряла большую часть своей инерции перед ударом; пуля 50-го калибра могла убить от шока, не задев ничего жизненно важного. Конечно, если бы ему действительно повезло, он бы вообще не был ранен.


“Мы сделали то, что намеревались сделать, когда искали этой битвы”, - сказал Ямамото. “Американцы не выйдут вперед. Они не вторгнутся на Гавайи. Острова останутся нашим бастионом, а не их ”.


“Отличная работа!” Сказал капитан Томео Каку. “И я говорю: "Отличная работа!" экипажам Shokaku и Zuikaku в частности. Какими бы прекрасными ни были корабли, они новые, и их экипажи не имеют такого большого опыта командной работы, как у Akagi. Но теперь никто не скажет, что они не ветераны ”.


“Аригато”, сказал капитан Джоджима Такацугу из Секаку. Капитан Йококава начал кивать в знак благодарности, затем поморщился и передумал. Глядя на толстую повязку на его плече, Генда не мог винить его.


“Однако мы не закончили”, - строго сказал Ямамото. “Это победа, но не та, которая положит конец войне. Американцы заплатили высокую цену, но они вернутся, когда почувствуют себя достаточно сильными. Мы должны посмотреть, сколько мы заплатили, что мы можем сделать, чтобы возместить наши потери, и как лучше встретиться с янки, когда они вернутся - ибо они вернутся ”.


“Вы уверены, сэр?” Спросил капитан Каку. “Сколько раз мы должны сокрушить их, прежде чем они поймут, что мы их хозяева?”


“Сколько раз?” Ямамото пожал плечами. “Я не знаю. Я знаю, что того, что мы сделали до сих пор, недостаточно. Мы разбудили спящего гиганта, и нам еще предстоит увидеть все, на что он способен ”.


“Тогда каков наш наилучший курс, сэр?” Спросил Генда.


“Чтобы сделать эти острова сильными. Чтобы сделать сильным флот, который их защищает”, - ответил Ямамото. “Американские оружейные заводы и верфи только сейчас переходят на полноценное военное производство. То, что мы видели, не идет ни в какое сравнение с тем, что мы увидим. Фучида-сан! ”


“Да, сэр!” Голос Фучиды все еще звучал нечетко - как подозревал Генда, из-за обезболивающих, - но голос Ямамото мог и будет воодушевлять кого угодно.


“Каковы были потери нашей авиации?” - спросил командующий Объединенным флотом.


“Чуть больше сотни самолетов, адмирал”. Нечетко или нет, но у Фучиды под рукой были нужные цифры. Любой, кто пришел на встречу с Ямамото неподготовленным, заслуживал того, что с ним случилось.


Адмирал хмыкнул. “Могло быть и хуже, я полагаю. Но это были хорошо обученные люди, одни из лучших, которые у нас были. Как скоро мы сможем их заменить и насколько хорошими будут замены?”


“Что касается численности, сэр, мы можем заменить их, как только из Японии прибудут новые пилоты, радисты и бомбардиры”, - ответил Фучида. “Качество… Качество оценить сложнее. Ничто, кроме опыта, не может сделать человека ветераном. Летчики из Шокаку и Дзуйкаку теперь знают это ”.


“Хай”, уклончиво сказал Ямамото. Он повернулся к капитану Йококаве. “Как скоро Дзуйкаку вернется в строй?”


“Сэр, ей придется вернуться в Японию для ремонта”, - ответил Йококава. “Ничего не поделаешь. Нам повезло, что мы удержали ее на плаву после того, как она получила удар. Американцы продолжали свои атаки изо всех сил”.


Еще одно ворчание от Ямамото. Он не был на борту Дзуйкаку и сам не видел, как с ней сражались. Все, что он мог знать, это то, что он получил гораздо больше повреждений, чем любой из других японских авианосцев. Он сказал: “Жаль, что американцы проделали такую хорошую работу по разрушению здешней военно-морской верфи, прежде чем сдаться”.


“Они были тщательными”, - согласился Генда.


“Рассмотрели ли инженеры, что нам нужно сделать, чтобы завод заработал?”


Специализацией Генды были воздушные операции. Но он также был человеком с ответами; голова Ямамото была не единственной, кто повернулся в его сторону. Он сказал: “Сэр, мне сказали, что это непрактично, поскольку нам пришлось бы привозить все наше топливо из Японии. Однако, возможно, вам захочется поговорить с инженерами, чтобы узнать, изменилось ли что-то с тех пор, как я в последний раз справлялся у них ”.


“Я сделаю это”, - сказал Ямамото. “Необходимость отводить корабль назад более чем на пять тысяч километров, чтобы отремонтировать его, мягко говоря, неэффективна”.


“Американцам не составило труда содержать здесь верфь”, - сказал капитан Такацугу. “То, что они могут сделать, мы тоже должны быть в состоянии сделать”.


Всего на мгновение адмирал Ямамото выглядел рассерженным. Генда знал, на что смотреть и когда смотреть. Брови, которые сошлись вместе, губы, которые сжались… Выражение исчезло почти так же быстро, как появилось, но Ямамото не заботили офицеры, которые не смогли все обдумать, прежде чем заговорить. “Американцы находятся лишь чуть более чем в два раза дальше от Гавайев, чем мы. И у них больше топлива, чем они знают, что с ним делать. У них не было проблем с доставкой части его сюда. Мы, с другой стороны ...”


Он не продолжил, или в этом не было необходимости. Если бы США не прекратили поставки нефти в Японию, война никогда бы не началась. Если бы с этого момента все шло хорошо, Японии не пришлось бы зависеть от конкурента в добыче нефти, в которой она отчаянно нуждалась. Бывшая голландская Ост-Индия позаботилась бы об этом.


Ямамото легко подвел капитана Такацугу. “Мы хорошо сражались”, - сказал он. “Пока мы делаем это, у нас все будет хорошо”.


“Хай”. Несколько офицеров согласились с этим. В голосах некоторых из них тоже звучало облегчение.


Повернувшись к капитану Каку, Ямамото сказал: “Я доволен тем, насколько хорошо здесь, на Акаги, сработали группы по ликвидации последствий аварии. То, что она снова может запускать самолеты, делает честь ее офицерам и солдатам ”.


“Большое вам спасибо, сэр”. Каку скромно опустил взгляд на свои руки. “Нам повезло, что в нас попала только одна бомба. И ремонт, конечно, является аварийным. Ей нужно гораздо больше работать ”.


Это было мягко сказано. Генда видел зияющую дыру в ангарной палубе. Бомба причинила бы еще больший ущерб, если бы упала, когда самолеты хранились там, а не в бою.


“Я понимаю”, - сказал Ямамото. “Но вы сделали то, что необходимо. Если кораблю придется сражаться, он сможет. Я не ожидаю, что американцы вернутся в эти воды в течение некоторого времени, но я могу ошибаться. В случае, если это так, нам понадобятся все авианосцы и все самолеты, которые попадут в наши руки ”.


Генда посмотрел на север и восток. Он тоже не ожидал, что американцы вернутся в ближайшее время. Они только что получили урок. Теперь они знали, как много они не знали о проведении авианосных операций. Если повезет, этого будет достаточно, чтобы заставить их задуматься на некоторое время. Тем временем Япония станет сильнее, а вместе с ней и ее власть на Гавайях.


Адмирал Ямамото распустил собрание. Шкипер Шокаку и шкипер Дзуйкаку перелезли через борт и спустились к лодкам, ожидавшим их, чтобы доставить обратно на их носители. Генда стоял с Фучидой на разбитой летной палубе Акаги. Из-за швов на животе Фучида накренился на правый борт. Эта колода напомнила Генде человека, который получил травму головы и после этого вечно ходил со стальной пластиной в черепе. Ремонт здесь был уродливым, но функциональным.


Даже через масуку Генда почувствовал сладость тропического воздуха. Он спросил Фучиду: “Как у тебя дела?”


“Не очень хорошо”, - ответил его друг. “Но мне становится лучше. Как насчет тебя?”


“То же самое, более или менее”, - сказал Генда. “Мы прошли через бой. Это самое главное. Теперь мы не торопимся восстанавливаться”.


Фучида кивнул. “Это верно”. Он оглянулся на несколько самолетов, припаркованных на летной палубе рядом с кормой "Акаги". “С этого момента, я думаю, нам лучше оснастить все "Накадзима" торпедами. В морском бою у них гораздо больше шансов нанести удар, чем у бомбардировщиков уровня”.


“Внесите это в свой отчет о действиях, Фучида-сан”, - сказал Генда. “Для меня это имеет смысл. Пока мы не будем колебаться между одним и другим, у нас все будет в порядке ”.


“Это было бы плохо, не так ли?” Сказал Фучида. “Предположим, враг поймал нас, когда мы переходили в бою с бомб на торпеды. Ты можешь себе представить, что тогда натворил бы удар Helldiver? ” Он содрогнулся от этой мысли.


Генда сделала то же самое. Авианосец, оказавшийся вот так между ними, взлетел бы на воздух, как склад боеприпасов, которым, по сути, он и был бы. Ни одна организация по контролю за ущербом в мире не могла надеяться спасти ее. Сознательным усилием воли он заставил себя отбросить пугающую возможность. “Этого не было”, - твердо сказал он. “Этого тоже не случится”.


ВОЗМОЖНОСТЬ ходить прямо казалась Мицуо Фучиде чудесной. Три недели после удаления аппендицита показались вечностью, но врачи наконец сняли швы с его живота. Тот, кто выполнял эту работу, сказал: “Если люди будут смотреть на тебя, когда ты идешь в общественные бани, ты можешь сказать им, что начал совершать сеппуку, но передумал”.


Он громко рассмеялся. Фучида не думал, что это так уж смешно. Во-первых, шрам был не совсем в том месте, где нужно для этого. С другой стороны, ощущение скользящих по его плоти швов, когда доктор разрезал их и вытаскивал один за другим, было - не болезненным, но отчетливо неприятным.


Теперь он зашагал через лужайку в сторону дворца Иолани к установленным там складным стульям. Генда и два подполковника, Минами и Мураками, поднялись, чтобы поприветствовать его. Они поклонились. Он сделал то же самое. От этого у него заныло в животе, но совсем немного.


Павильон коронации не использовался по своему первоначальному назначению большую часть жизни. Однако с тех пор он не совсем заброшен. Король Дэвид Калакауа построил его прямо перед дворцом, соединив его мостом с верандой. После того, как он провел церемонию коронации в 1883 году, павильон был перенесен в сторону и стал домом Королевского гавайского оркестра. Теперь здесь снова состоится коронация монарха ... в некотором роде.


Фучида без сожаления опустился на стул рядом с Гендой, на котором все еще были его масуку, и двумя армейскими офицерами. Другие японские военные, включая адмирала Ямамото (который остался в Гонолулу на церемонию) и генерала Ямаситу, заняли большинство мест с левой стороны прохода. Другие были захвачены представителями Министерства иностранных дел и дипломатами союзников: людьми из Германии и Италии, Румынии, Венгрии и Болгарии, Хорватии и вишистской Франции, Маньчжоу-Го и Сиама, японским марионеточным правительством Китая в Нанкине и еще менее могущественными властями, которые Япония создала с помощью националистов в Бирме, Малайе и на Филиппинах.


По правую сторону от прохода сидели местные сановники: несколько гавайских аристократов -мужчин и женщин, несколько членов бывшего территориального законодательного органа (большинство, но не все из них японской крови), пара судей из бывшего Территориального Верховного суда, судьи судов поменьше (некоторые из них тоже были японцами, а один - огромный гаваец) и множество других выдающихся людей. Фучида была немного удивлена тем, сколько хаоле решили присутствовать: мужчины в официальной одежде, часто даже в цилиндрах, женщины в причудливых платьях, большинство из которых из светящегося шелка.


Некоторые люди бросались в глаза своим отсутствием. Фучида наклонился к Генде и пробормотал: “Я вижу, Эбигейл Кавананакоа решила не приходить”.


Генда кивнул. “Никого из других кандидатов, с которыми мы брали интервью, здесь тоже нет. Вы ожидали чего-то другого?”


“Нет, не совсем”, - признался Фучида. “Я рад, что так много гавайских али все-таки появилось”. Он усмехнулся. “Теперь те, кто это сделал, и те, кто этого не сделал, могут начать резать друг друга насмерть на вечеринках”.


Его друг смеялся над этим, пока не начал кашлять. Он послал Фучиде укоризненный взгляд, как только спазм прошел. “Видишь, что ты заставил меня сделать”.


“Мне так жаль”, - сказал Фучида. Они улыбнулись друг другу.


Под ребристым медным куполом павильона для коронации, украшенным гавайскими гербами и поддерживаемым восемью бетонными колоннами, стоял англиканский епископ Гонолулу в полном церковном облачении. Фучида задавался вопросом, как хаоле удалось убедить провести церемонию. Возможно, Стэнли Ована Лаануи позаботился об этом. Фучида подозревал, что епископ с большей вероятностью прислушался бы к нему, чем к японским оккупационным властям. Или, может быть, оккупанты просто приставили пистолет к его голове и сказали ему, что выполнение того, что он должен был сделать, повысит его шансы на жизнь, чтобы он немного поседел. Он был здесь. Это было то, что имело значение.


Королевский гавайский оркестр тоже был здесь, хотя и сместился со своего обычного места. Дирижер поднял свою дирижерскую палочку. Оркестр заиграл мелодию. Фучида не узнал бы этого, но он знал, что это было: “Гавайи Поной”. Гавайский национальный гимн был особенно уместен для этого случая, на слова короля Дэвида Калакауа и музыку Генри Бергера, пруссака с развесистой бородой, который создал Royal Hawaiian Band.


С правой стороны от прохода люди пели как на гавайском, так и на английском языках. Фучида уловил некоторые из последних:


“Истинные сыновья Гавайев


Будь верен своему вождю


Сеньор и повелитель страны


Вождь.”


Он кивнул сам себе. Да, это очень хорошо соответствовало духу дня.


И вот прибыла коронационная процессия. Первыми шли носители королевских знаков отличия, как импортных, так и местных. Один человек нес королевский скипетр, увенчанный голубем; другой - на бархатной подушечке — золотое кольцо государства; еще двое несли посохи с пулулус-табу, украшенные коронами из черно-белой ткани, которые демонстрировали миру неприкосновенность короля.


Позади них шла гавайская аристократка, неся королевский плащ, полностью сшитый из желтых перьев мамо. На мамо охотились до полного исчезновения из-за этих перьев, от которых у каждой птицы были только крошечные участки под крыльями. Плащ из перьев тоже почти исчез; его забрали из музея Бишопа - несмотря на громкие возражения куратора - по этому случаю.


Последовали другие представители гавайской знати. У них были слуги с кахили, которые больше всего напоминали Фучиде губки на палочках, используемые для вытирания пушек. Здесь, однако, губчатая часть была заменена красными и желтыми перьями, что произвело гораздо более приятный эффект. Двое из знати несли королевские короны, которые были сделаны по европейскому образцу (хотя и украшены золотыми листьями таро) и усыпаны бриллиантами, опалами, изумрудами, рубинами, жемчугом - и орехами кукуй.


А за ними маршировал сам Стэнли Ована Лаануи в белом галстуке и фраке. С ним шла будущая королева восстановленного королевства Гавайи. Синтия Лаануи была улыбчивой, пышногрудой рыжеволосой девушкой, лишь немногим более половины возраста своего мужа. Фучиде не составило труда понять, что он в ней нашел. Что она в нем нашла, возможно, это совсем другой вопрос.


Новая королевская чета поднялась по полудюжине ступенек, ведущих в павильон коронации. Дворянка, которая несла королевский плащ, заботливо накинула его на плечи Стэнли Ованы Лаануи. Плащ ниспадал до его лодыжек. Это было, без сомнения, впечатляющее одеяние, с которым не мог сравниться ни один правитель в мире. Стэнли Лаануи взял кольцо государства и надел его на указательный палец правой руки. Он сжал скипетр в правой руке.


“Давайте помолимся”, - сказал епископ Гонолулу. Подняв руки в благословении, он продолжил: “Пусть Господь благословит нас и сохранит. Пусть Его лицо воссияет над нами и даст нам мир. И пусть Он найдет добрым то, что мы делаем здесь сегодня. Об этом мы просим во святое имя нашего Спасителя, Его Сына, Иисуса Христа. Аминь”.


“Аминь”. Ответ прозвучал с правой стороны аудитории, от некоторых дипломатов с левой стороны и от новой королевской четы. Фучида еще раз кивнул. В молитве было сказано достаточно, чтобы удовлетворить оккупационные власти, но не настолько, чтобы выставить на посмешище совесть епископа, если, как это было вероятно, он не поддерживал японское дело.


Без всякого выражения епископ возложил одну корону на голову Стэнли Ованы Лаануи, другую - на огненные локоны Синтии Лаануи. “Боже, благослови короля и королеву Гавайев”, - сказал он голосом, в котором также ничего не было.


Замелькали вспышки. Все это время работали камеры кинохроники. Зрители аплодировали, возможно, скорее вежливо, чем с энтузиазмом. Фучида и Генда, Минами и Мураками посмотрели друг на друга и улыбнулись, хлопая в ладоши. Они выполнили свою работу.


“Я благодарю вас”, - сказал король Стэнли, глядя на своих подданных - и своих хозяев. “Американская аннексия и оккупация Гавайев были не только незаконными и аморальными, но и катастрофическими для гавайского народа. Сегодня в живых осталось менее половины гавайцев, чем пятьдесят лет назад ”.


Поэтому у вас рыжеволосая королева? Фучида задумался. Стэнли Ована Лаануи продолжил: “Теперь, когда эти острова снова свободны, я намерен превратить их в королевство, которое сможет прокормить себя и содержать вместо того, чтобы быть пойманным, как муха, в паутину связей с материком. Сотрудничество со сферой совместного процветания в Большой Восточной Азии поможет Гавайям достичь этой цели ”. Это было прекрасно сделано: он признал, что был марионеткой, даже не назвав Японию.


“Теперь нам больше не нужно притворяться американцами”, - сказал он по-английски. Заметил ли он иронию, или она проскользнула мимо него? Фучида не был уверен. Новый король был проницателен, но был ли он действительно умен, было гораздо менее очевидно. Он закончил: “Мы можем снова выбирать себе друзей. С помощью этих друзей мы продолжим жить безмятежной жизнью здесь, в сердце Тихого океана. Спасибо вам ”.


... Друзья Королевства Гавайи потопили два американских авианосца и разбили третий. Пока они смогут продолжать в том же духе, Гавайи останутся безмятежными - во всяком случае, для американцев. Когда Фучида снова зааплодировал, он поймал взгляд Генды. Теперь они должны были убедиться, что недавно возрожденное королевство осталось таким независимым, каким хотела видеть его Япония, - и ни капельки больше.