# Американский фронт

Гарри Тертлдав

Гарри Тертледав


Американский фронт


Прелюдия


1862


1 октября


За пределами Кэмп-Хилл, Пенсильвания


Листья на деревьях начали менять цвет с зеленого на красный, как будто по ним провели кистью художника. Большая часть травы у берегов Саскуэханны, недалеко от Нью-Камберленда, тоже была выкрашена в красный цвет, красный от крови.


В штаб-квартиру Роберта Э. Ли галопом прискакал курьер, его лицо было покрыто пятнами порохового дыма, но светилось возбуждением под эмблемой шоу менестрелей. "Они у нас, сэр!" - крикнул он Ли, натягивая поводья своей взмыленной лошади. "Они у нас! Генерал Джексон просил передать вам, что дивизия Д. Х. Хилла окружила левый фланг Макклеллана и оттесняет их. "Бог предал их в наши руки", - говорит он".


"Это очень хорошо", - пробормотал Ли. Он вглядывался сквозь густой дым, но проникнуть сквозь него было невозможно, даже с помощью полированной латунной подзорной трубы, которая лежала на складном столике перед ним. Ему приходилось полагаться на донесения от курьеров, подобных этому нетерпеливому молодому человеку, но все донесения, начиная сразу после восхода солнца, когда завязалась битва, и до сегодняшнего дня, когда она тонула в крови - еще большей крови, подумал он, - позади него, были тем, что он молился услышать.


Полковник Роберт Чилтон, его заместитель генерал-адъютанта, был не более способен, чем курьер, сдержать свое волнение. "Очень хорошо, сэр?" он взорвался. "Это лучше, чем это. Лонгстрит удерживает "янкиз" в центре, Маклоу обходит их с левого фланга, а теперь Стоунуолл справа, они в мешке, из которого Наполеон не смог бы выбраться. И если в мире есть хоть один солдат, который не Наполеон, то это "Молодой Наполеон", который есть у федералов ".


"Генерал Макклеллан, каковы бы ни были его достоинства, не торопливый человек", - заметил Ли, улыбнувшись насмешливому использованию Чилтоном высокопарного прозвища, которым газеты Севера наградили командующего Потомакской армией. "Эти люди" - его собственное привычное название врага - "также, возможно, поступили опрометчиво, приняв бой перед рекой, где только один мост предлагает линию отступления, если их планы потерпят неудачу".


"Я должен сказать, что они допустили ошибку", - сказал курьер. "Часть артиллерии генерала Джексона продвинулась достаточно далеко вперед, она прямо сейчас обстреливает этот мост".


"Они у нас есть, сэр", - сказал полковник Чилтон. Он вытянулся по стойке смирно и отдал честь генералу Ли.


Ли оглянулся через плечо. "Возможно, света осталось на час", - сказал он, затем снова повернулся к курьеру. "Передайте генералу Джексону, что он должен использовать свое преимущество всеми имеющимися в его распоряжении средствами, предотвращая, насколько это возможно, отступление противника на восточный берег Саскуэханны". Лучше, чем любой другой человек на свете, Джексон знал, как превратить подобный расплывчатый приказ в конкретные шаги, необходимые для уничтожения врага перед ним.


"Да, сэр", - сказал лейтенант и повторил приказ, чтобы убедиться, что он понял его правильно. Развернув своего гнедого мерина, он галопом помчался к позиции генерала Джексона.


"Потомакская армия не может надеяться противостоять нам, не после этого", - сказал полковник Чилтон. " Филадельфия открыта для наших людей, и Балтимор, и сам Вашингтон".


"Мне бы не хотелось нападать на сооружения, которые эти люди разместили вокруг Вашингтона, - ответил Ли, - но вы, конечно, правы, полковник: такая возможность у нас есть. Еще одно соображение, от которого мы не можем отказаться, - это вероятное влияние нашей победы здесь на Англию и Францию, обе из которых, как сказал мне президент Дэвис, обсуждали, следует ли им распространить признание на нашу новую нацию ".


"У них будет чертовски много времени, чтобы не делать этого сейчас", - заявил Чилтон. "Либо мы наша собственная нация, либо мы принадлежим Соединенным Штатам : это единственные два варианта". Он засмеялся и указал на затянутое дымом поле боя. "Эйб Линкольн не может сказать, что мы под каблуком у его тирана, не после этого".


"Дипломатия - слишком сложная тема, чтобы бедный простой солдат ломал голову над ее тонкостями и особенностями, - сказал Ли, - но в данном случае, полковник Чилтон, я считаю невозможным с вами не согласиться".


****


4 ноября


Белый дом, Вашингтон, округ Колумбия


Обе лошади, которые доставили карету лорда Лайонса к Белому дому, были черными. Как и сама карета, и матерчатый навес, натянутый над ней, чтобы защитить британского министра от дождя. Все это очень подходит, подумал лорд Лайонс, для того, что по сути является похоронами.


"Вау!" - тихо сказал кучер и натянул поводья. Лошади, оба хорошо обученные животные, остановились в паре коротких, аккуратных шагов прямо перед входом в американский президентский особняк. Водитель вручил лорду Лайонсу зонтик, чтобы защититься от дождя на несколько шагов, которые ему понадобятся, чтобы укрыться.


"Спасибо тебе, Миллер", - сказал лорд Лайонс, разворачивая зонтик. "Я ожидаю, что они обеспечат вам и животным комфорт, а затем привезут вас обратно сюда, чтобы вы отвезли меня в министерство по завершении моей встречи с президентом Линкольном".


"Да, сэр", - сказал водитель.


Лорд Лайонс вышел из экипажа. Его ноги шлепали по воде на дорожке, когда он спешил ко входу в Белый дом. Несколько дождевых капель попали ему в лицо, несмотря на зонтик. Миллер чирикнул лошадям и поехал в сторону конюшни.


В холле цветной слуга взял шляпу, пальто и зонтик лорда Лайонса и повесил их. Джон Николаи терпеливо ждал, пока слуга ухаживал за британским министром. Затем личный секретарь Линкольна - фактический глава администрации Линкольна - сказал: "Президент ждет вас, сэр".


"Спасибо вам, мистер Николай". Лорд Лайонс поколебался, но затем, когда Николай повернулся, чтобы проводить его в кабинет Линкольна, решил продолжить: "Я хотел бы, чтобы президент понял, что то, что я делаю сегодня, я делаю как слуга и представитель правительства Ее Величества, и что лично я глубоко сожалею о необходимости этой встречи".


"Я передам ему это, ваше превосходительство". В голосе Николая звучала горечь. Он был молодым человеком - ему едва ли могло быть больше тридцати лет - и еще не научился полностью подчинять свои собственные чувства потребностям дипломатии. "Однако, когда вы переходите прямо к делу, какая это имеет значение?"


Когда вы сразу переходите к делу (американская идиома, подумал лорд Лайонс), это не имеет большого значения. Он молчал, следуя за Николаем наверх. Кроме личного секретаря и единственного слуги, он никого не видел в Белом доме. Как будто весь остальной персонал президентского особняка опасался, что он болен какой-то смертельной, заразной болезнью. И так, в некотором смысле, он и сделал.


Джон Николаи усадил его в приемной перед кабинетом Линкольна. "Позвольте мне доложить о вас, ваше превосходительство. Я сейчас вернусь". Он нырнул в кабинет, закрыв за собой дверь; лорд Лайонс надеялся, что доставил личное послание, с которым ему было поручено. Он появился почти так же быстро, как и обещал. "Президент Линкольн примет вас сейчас, сэр".


"Благодарю вас, мистер Николай", - повторил лорд Лайонс, проходя мимо секретаря в кабинет президента Соединенных Штатов.


Авраам Линкольн встал из-за своего стола и протянул руку. "Доброго вам дня, сэр", - сказал он со своим деревенским акцентом. Внешне он был так спокоен, как будто считал это событие не более чем обычным светским визитом.


"Добрый день, господин президент", - ответил лорд Лайонс, пожимая большую руку Линкольна в своей. Американский исполнительный директор был таким высоким, худощавым и угловатым, что одним своим существованием напоминал лорду Лайонсу о том, каким он был невысоким, пухлым и круглолицым.


"Присаживайтесь, ваше превосходительство". Линкольн указал на стул, обитый синим плюшем. "Я знаю, зачем вы здесь. Давайте покончим с этим, хорошо? Это как поход к дантисту - ожидание не сделает ситуацию лучше ".


"Э-э... нет", - сказал лорд Лайонс. У Линкольна был дар к неожиданным, метким и ярким сравнениям; один из коренных зубов британского министра вызывал у него приступ боли при одной мысли о визите к дантисту. "Как, возможно, сказал вам мистер Николай ..."


"Да, да", - перебил Линкольн. "Он действительно сказал мне. Не то чтобы я тоже не был благодарен, но то, что вы чувствуете по этому поводу, не имеет никакого отношения к цене виски ". Он постарел на десять лет чуть более чем за полтора года с тех пор, как вступил в должность; резкие морщины избороздили его лицо, превратив его в маску скорби, которая умоляла высечь ее на вечном мраморе. "Просто скажите то, что вы пришли сказать".


"Очень хорошо, господин президент". Лорд Лайонс глубоко вздохнул. Он действительно не хотел продолжать; он ненавидел рабство и все, что с ним связано. Но его инструкции из Лондона были недвусмысленными и не допускали компромиссов. "Я направлен лордом Пальмерстоном, премьер-министром Ее Величества королевы Виктории, которая, я должен сообщить вам, действует с полного одобрения и согласия правительства Его Величества Наполеона III, императора Франции, чтобы предложить посредничество между правительствами Соединенных Штатов и Конфедеративных Штатов с целью урегулирования разногласий между этими двумя правительствами. Эрл Рассел, наш министр иностранных дел, великодушно предлагает себя в качестве посредника между двумя сторонами ".


Там. Это было сказано. На первый взгляд, это звучало достаточно примирительно. Под этой поверхностью Линкольн был достаточно проницателен, чтобы видеть, что скрывается за этим. "Я благодарю лорда Пальмерстона за его добрые услуги, - сказал он, - но, поскольку мы отрицаем существование такой вещи, как правительство Конфедеративных Штатов, эрл Рассел не может быть посредником между ними и нами".


Лорд Лайонс вздохнул. "Вы говорите это, господин президент, когда армия Северной Вирджинии стоит лагерем в Филадельфии?"


"Я бы сказал это, сэр, если бы эта Армия стояла лагерем на лужайке перед Белым домом", - ответил Линкольн.


"Господин президент, позвольте мне обрисовать в общих чертах шаги, которые правительство Ее Величества и правительство Франции готовы предпринять, если вы откажетесь от посредничества", - снова неохотно сказал лорд Лайонс, но Линкольн должен был знать, во что он ввязывается. "Во-первых, правительства Великобритании и Франции немедленно распространят дипломатическое признание на Конфедеративные Штаты Америки".


"Вы все равно это сделаете". Как и Джон Николаи, Линкольн был ожесточен - и не без оснований.


"При необходимости мы сделаем больше", - сказал британский министр. "Мы готовы использовать наши военно-морские силы, чтобы прорвать блокаду, которую вы ввели против Конфедеративных штатов, и позволить возобновить беспрепятственную торговлю между этими штатами и народами мира".


"Это означало бы войну между Англией и Францией, с одной стороны, и Соединенными Штатами - с другой", - предупредил Линкольн.


"Действительно, это было бы так, г-н Президент, и, поскольку Соединенные Штаты показали, что они не справляются с задачей восстановления лояльности Конфедеративных Штатов, я должен сказать, что я удивлен, обнаружив, что вы готовы одновременно вступить в конфликт с этими конфедеративными штатами и с двумя величайшими державами в современном мире. Я восхищаюсь вашим духом, я восхищаюсь вашим мужеством, очень сильно - но разве вы не видите, что бывают моменты, когда для блага нации дух и отвага должны уступать здравому смыслу?"


"Давайте поторгуемся, лорд Лайонс", - сказал Линкольн; британскому министру потребовалось мгновение, чтобы понять, что он имел в виду сделку. Линкольн предоставил ему этот момент, потянувшись к ящику стола и вытащив сложенный лист бумаги, который он положил на стол. "У меня здесь, сэр, прокламация, в которой объявляется, что все негры, находящиеся в рабстве в тех районах, которые сейчас восстают против законного правительства Соединенных Штатов, должны быть освобождены с первого января следующего года. Я приберегал это воззвание на случай победы Союза, но при сложившихся обстоятельствах...


Лорд Лайонс с искренним сожалением развел руками. "Если бы вы одержали такую победу, господин президент, я не посетил бы вас сегодня с печальным посланием, которое я несу от своего правительства. Вы знаете, сэр, что я лично презираю институт рабства движимого имущества и все, что с ним связано."Он подождал, пока Линкольн кивнет, прежде чем продолжить, "Тем не менее, я должен сказать вам, что прокламация об освобождении, выпущенная после серии поражений, понесенных федеральными силами, была бы воспринята как cri de coeur, призыв к восстанию рабов, чтобы помочь вашему слабеющему делу, и как таковая не была бы благосклонно принята ни в Лондоне, ни в Париже, не говоря уже о ее вероятных последствиях в Ричмонде. Я искренне сожалею, господин президент, но это не выход из вашей дилеммы ".


Линкольн развернул бумагу, на которой он написал указ об отмене рабства в отделяющихся штатах, надел очки, чтобы прочитать его, вздохнул, снова сложил ее и вернул в ящик стола, не предложив показать ее лорду Лайонсу. "Если это нам не поможет, сэр, я не знаю, что поможет", - сказал он. Его длинное узкое лицо исказилось, как будто он испытывал физическую боль. "Конечно, вы хотите сказать мне, что нам ничего не помогает, совсем ничего".


"Примите добрые услуги правительства Ее Величества в качестве посредника между вашим правительством и правительством Конфедеративных Штатов", - призвал его британский министр. "Действительно, я верю, что это ваш лучший курс, возможно, ваш единственный курс. Как сказал Гладстон в прошлом месяце, Конфедеративные Штаты создали армию, флот, а теперь и нацию для себя".


Медленными, обдуманными движениями Линкольн снял очки и положил их обратно в кожаный футляр. Его глубоко посаженные глаза наполнились горечью, рядом с которой глаза Джона Николаи казались просто капризностью маленького мальчика, лишенного любимой конфеты. "Возьмите то, что Англия соизволит дать нам за столом переговоров, или в конечном итоге получите меньше. Это то, что вы имеете в виду, говоря откровенно".


"Это то, что диктует ситуация", - неловко сказал лорд Лайонс.


"Да, ситуация диктует, - сказал Линкольн, - и Англия и Франция тоже диктуют". Он снова вздохнул. "Очень хорошо, сэр. Идите вперед и сообщите вашему премьер-министру, что мы принимаем посредничество, поскольку у нас нет лучшего выбора ".


"Воистину, благодаря этому вы войдете в историю как великий государственный деятель, господин президент", - ответил лорд Лайонс, почти обмякнув от облегчения, что Линкольн решил внять голосу разума - с американцами никогда нельзя было сказать заранее. "И со временем Соединенные Штаты и Конфедеративные Штаты, все еще имеющие между собой общий язык и во многом общую историю, займут свое полное и законное место в мире, как пара крепких братьев".


Линкольн покачал головой. "Ваше превосходительство, при всем должном уважении к вам, я вынужден в этом усомниться. Граждане Соединенных Штатов хотят сохранения Федерального союза. Независимо от того, что повстанцы сделали с нами, мы бы продолжали сражаться против них - если бы Англия и Франция не вмешивались ".


"Мое правительство стремится лишь к установлению справедливого мира, признавая права обеих сторон в этом споре", - ответил британский министр.


"Да, вы бы так сказали, не так ли, лорд Лайонс?" Сказал Линкольн, наполнив титул жгучим грузом презрения. "Все лорды и сэры, герцоги и графы в Лондоне и Париже, должно быть, подбадривают повстанцев, смеясь до упаду, видя, как нашу великую демократию втоптали в грязь".


"Это кажется мне несправедливым, господин президент", - сказал лорд Лайонс, хотя это было не совсем несправедливо: большое количество британских аристократов поступали именно так, как описал Линкольн, видя в поражении Соединенных Штатов спасительное предупреждение низшим классам на Британских островах. Но он изложил дело как мог лучше: "Герцог Аргайл, например, сэр, является одним из самых теплых друзей Соединенных Штатов в Англии на сегодняшний день, и многие другие лидеры по праву рождения разделяют его мнение".


"Разве это не мило с их стороны?" Сказал Линкольн, его акцент провинциала становился сильнее от волнения. "Дело в том, однако, что большинство ваших высокопоставленных лиц хотят, чтобы нас сократили до минимума, и они рады видеть, что повстанцы делают это. Они считают, что рабовладельческая демократия лучше, чем ее полное отсутствие, не так ли?"


"Как я только что заявил, сэр, нет, я не верю, что это так", - сухо ответил лорд Лайонс.


"О, да, ты это сказал. Ты просто не заставил меня поверить в это, вот и все", - сказал ему Линкольн. "Что ж, вы, англичане, и французы на фалдах ваших мундиров, ангелы-хранители повстанцев, не так ли? Что с ними и с вами вместе, вы слишком сильны для нас. Вы правы насчет этого, я признаю ".


"Способность видеть то, что есть, сэр, крайне важна для лидера великой нации", - сказал британский министр. Он хотел бы по возможности легко подвести Линкольна.


"Я вижу, что есть, все в порядке. Я, конечно, вижу", - сказал президент. "Я вижу, что вы, европейские державы, пользуетесь этим восстанием, чтобы вмешиваться в дела Америки, как вы это делали до того, как Доктрина Монро предупредила вас, чтобы вы держали руки подальше. Наполеон поддерживает жестяного императора в Мексике, и теперь Франция и Англия в сговоре" - еще одна фраза, которая ненадолго сбила с толку лорда Лайонса, - "чтобы помочь мятежникам и свергнуть нас. Хорошо, сэр ". Он тяжело вздохнул. "Если игра будет вестись таким образом, мы недостаточно сильны, чтобы предотвратить это сейчас. Но я предупреждаю вас, господин министр, мы тоже можем поиграть ".


"Вы действительно свободная и независимая нация. Никто этого не оспаривает и не будет оспаривать", - согласился лорд Лайонс. "Вы можете заниматься дипломатией в полной мере, исходя из ваших интересов и способностей".


"Очень великодушно с вашей стороны", - сказал Линкольн с резкой иронией. "И в один прекрасный день, я думаю, у нас тоже появятся друзья в Европе, друзья, которые помогут нам вернуть то, что принадлежит нам по праву, и то, что вы отняли".


"Европейская держава - чтобы помочь вам против Англии и Франции?" Впервые лорд Лайонс был достаточно недипломатичен, чтобы рассмеяться. Американское бахвальство в большинстве случаев было достаточно скверным, но это безумие - "Удачи вам, господин Президент. Удачи".


Я


1914


Джордж Энос потрошил пикшу на вонючей палубе парового траулера "Риппл", когда Фред Батчер, первый помощник капитана, крикнул: "Дым с носа по правому борту!" Это дало Джорджу повод стащить с палубы свежую рыбу, выпотрошить ее, бросить в ледяной, пахнущий рассолом трюм, а затем выпрямиться и посмотреть, что за судно приближается.


Его спина издавала негромкие хлопающие звуки, когда он выходил с этого крыльца. Я становлюсь слишком старым для такой работы, подумал он, хотя ему было всего двадцать восемь. Он потер свои каштановые усы рукой в кожаной перчатке. Рыбья чешуя оцарапала ему щеку. От пота, стекавшего по его лицу в конце июньской жары, маленький порез саднил.


Он проследил взглядом за указующим пальцем Мясника. "Много дыма", - сказал он, низко присвистнув. "Это не просто еще одно рыбацкое судно Джордж Бэнк или грузовое судно для бродяг". Его бостонский акцент проглотил "р" в последних слогах последних двух слов. "Лайнер, я бы предположил, или, может быть, военный корабль".


"Я думаю, вы правы", - сказал Бутчер. Он был маленьким и тощим, быстрым и умным, его лицо было покрыто морщинами от ветра, солнца и брызг, так что он выглядел на десять лет старше своих сорока пяти или около того, которые он носил на самом деле. Его усы были цвета соли с перцем, примерно поровну перемешанные. Как и Энос, он отрастил их густыми и вощил кончики так, чтобы они были направлены к глазам. Половина мужчин в Соединенных Штатах, носивших усы, смоделировали их по образцу того, что украшал верхнюю губу кайзера Вильгельма.


Капитан Патрик О'Доннелл вышел из каюты и прижал к правому глазу подзорную трубу. "Военный корабль, конечно же", - сказал он с бостонским акцентом. "Четырехтактный немецкий бронепалубный крейсер, если я не ошибаюсь".


"Если вы скажете это, капитан, мы отнесем это в банк", - ответил Фред Бутчер. Это не было полировкой яблок. О'Доннелл провел годы в военно-морском флоте США, дослужившись до старшего старшины, прежде чем вышел в отставку и занялся собственным бизнесом. Он видел немецкие военные корабли гораздо ближе, чем в подзорную трубу; он тренировался рядом с ними, посреди Атлантики, а может быть, и в Тихом океане.


"Он собирается пройти близко от нас", - сказал Энос. Теперь он мог видеть большой серый корпус корабля, почти носом к Ряби. Столб черного угольного дыма тянулся позади.


Капитан О'Доннелл все еще держал подзорную трубу нацеленной на приближающийся корабль. "Имперский флот Германии, конечно же", - сказал он. "Я могу различить флаг энсина. Итак, это Рун или Йоркл", - Он продолжал смотреть и, наконец, удовлетворенно хмыкнул. "Йорк, и с ней нельзя ошибиться. Видишь, как проколоты ее краны? Если бы она была Руном, они были бы сплоченными ".


"Как скажете, капитан. В конце концов, это у вас есть подзорная труба". Смешок Эноса соответствовал его ироничному чувству юмора. Он еще раз взглянул невооруженным глазом на приближающийся "Йорк". Крейсер был почти носом к носу. Когда он заговорил снова, в его голосе звучала тревога: "Мы видим ее, капитан, но видит ли она нас?"


Вопрос был каким угодно, только не праздным. По мере приближения "Йорка" он все больше и больше походил на бронированный утес, надвигающийся на паровой траулер. Волна была 114 футов в длину и водоизмещала 244 тонны брутто. Это сделало ее одной из самых больших рыбацких лодок, курсирующих в Бостонской гавани. Однако внезапно Энос почувствовал себя так, словно он в гребной лодке, причем в лодке размером с пинту.


"Насколько он велик, капитан?" Спросил Фред Батчер. Огромный корпус и огромные орудийные башни тоже заставили его задуматься.


"По ватерлинии 403 фута 3 дюйма", - ответил О'Доннелл с автоматической точностью, присущей моряку, которым он долгое время был. "Его водоизмещение составляет 9050 тонн. Четыре 8,2-дюймовых орудия, десять 6-дюймовых пушек, экипаж из 557 человек. Четырехдюймовая броня посередине, двухдюймовые пояса по концам. За спринт она сделает двадцать один узел."


"Другими словами, если она задавит нас, то даже не заметит", - сказал Энос.


"Примерно так, Джордж", - легко ответил О'Доннелл. Он гордился силой и скоростью военно-морских судов, как будто служба на них каким-то волшебным образом придала ему силы и скорости. Однако, несмотря на это, его взгляд метнулся к американскому флагу, развевающемуся на фок-мачте. Вид флага с тридцатью четырьмя звездами, развевающегося на свежем ветру, должно быть, успокоил его. "Они нас прекрасно увидят. Вот, если вы все еще беспокоитесь, я пошлю сигнальную ракету, что я и сделаю. Он вытащил сигару из кармана пиджака, чиркнул спичкой о подошву ботинка и выпустил облако, почти такое же зловонное, как угольный дым, исходящий из труб "Йорка".


Как будто его сигара была посланием немецкому крейсеру, сигнальные флаги выросли на его реях. О'Доннелл снова поднес подзорную трубу к глазу. Сигара у него во рту резко дернулась вверх, верный признак хорошего настроения. "Клянусь Иисусом, они хотят знать, есть ли у нас рыба на продажу!" - выпалил он. Он повернулся к Мяснику. "Скажи им "да", и не теряй на это ни секунды".


Утвердительный вымпел поднялся почти так же быстро, как был отдан приказ. "Йорк" замедлил ход на воде, дрейфуя, и остановился примерно в четверти мили от Ряби. Затем все на борту парового траулера завопили от восторга, когда немецкий крейсер спустил шлюпку. "Черт возьми!" - завопил Лукас Фелпс, один из тех, кто присматривал за тралом, который Рябь тащила по мелкому дну Джорджес-Бэнк. "Немцы, они заплатят нам больше, чем когда-либо заплатила бы рыболовецкая компания штата Бэй".


"И все это тоже идет в наши карманы", - радостно сказал Фред Бутчер. По рыбе, которая вернулась в Бостон, экипаж и компания, которой принадлежала лодка, разделили добычу пополам. Мясник продолжал: "Мы готовим налегке пятьсот, тысячу фунтов пикши, на это никогда не обратят внимания".


Над "Рябью" воцарилась счастливая тишина заговора. Вскоре восемь человек в спасательной шлюпке "Йорка" подошли к траулеру. "Разрешите подняться на борт?" - спросил старшина, который, очевидно, возглавлял маленькую команду.


"Разрешение получено", - ответил Патрик О'Доннелл так официально, как будто все еще служил на флоте. Он повернулся к Эносу. "Спусти веревочную лестницу, Джордж".


"Хорошо". Энос поспешил подчиниться. Он любил дополнительные деньги, как никто другой.


Щеголеватые в своих летних белых мундирах, пугающе опрятные, пугающе хорошо выбритые, немецкие моряки выглядели неуместно на неопрятной палубе "Риппл", где часть пикши, хека, морской капусты и лимонной подошвы, которую Джордж еще не выпотрошил, все еще барахталась, корчилась и пыталась прыгнуть обратно в океан. Кровь и рыбьи потроха угрожали чистоте брюк моряков.


"Я дам вам за шестьсот килограммов рыбы по сорок пфеннигов за килограмм", - сказал старшина О'Доннеллу на довольно хорошем английском.


О'Доннелл нахмурился, размышляя, затем повернулся к Батчеру. "Ты мог бы разобраться с этим, Фред? Ты сделаешь это быстрее и прямее, чем я бы".


В глазах первого помощника появился отсутствующий взгляд. Его губы зашевелились в беззвучном подсчете, прежде чем он заговорил. "Всего двести сорок баллов? Получается шестьдесят баксов за ... тысячу сто фунтов рыбы, более или менее. По пятицентовику за фунт, капитан, на волосок меньше.


"Герр фельдфебель, мы заключим эту сделку", - сразу же сказал О'Доннелл. Каждый человек на борту сделал все возможное, чтобы не вспыхнуть, как свечи на рождественской елке. Вернувшись в Бостон, они получали два цента за фунт, три, если повезет. Затем О'Доннелл посмотрел хитро. "Или, поскольку вы играете не на свои деньги, почему бы вам не дать мне пятьдесят пфеннигов за килограмм - вы можете сказать своим офицерам, какой я чертов еврей, - и мы добавим бутылку рома для вас и ваших парней". Он повернулся и крикнул на камбуз: "Эй, Куки! Принеси кварту лечебного рома, будь добра?"


"У меня это прямо здесь, капитан", - сказал Чарли Уайт, выходя из камбуза с кувшином в руке. Он держал его так, чтобы немецкие моряки на "Ряби" могли его видеть, но ни один офицер, наблюдающий с "Йорка" в полевой бинокль, не мог. Улыбка на его черном лице была широкой и приглашающей, хотя Джордж ожидал, что ром сам по себе будет достаточно убедительным. Он и сам время от времени любил пропустить по стаканчику.


Старшина обратился по-немецки к находившимся с ним морякам. Разговор вполголоса продолжался минуту или две, прежде чем он снова перешел на английский: "В большинстве случаев я бы сделал это. Теперь будет лучше, если я этого не сделаю. Сделка такова, как я сказал вначале ".


"Будь по-вашему, фельдфебель", - ответил О'Доннелл. "Я сказал, что заключу эту сделку, и я заключу". Его глаза сузились. "Не могли бы вы сказать мне, почему лучше, если вы сейчас не будете пить ром? Просто спрашиваю из любопытства, вы понимаете".


"О, да - любопытство", - сказал старшина, как будто это была болезнь, о которой он слышал, но которой никогда не заражался. "У вас на этом судне, капитан, есть приемник и передатчик беспроводного телеграфа?"


"Нет", - сказал ему О'Доннелл. "Я бы хотел, но владельцы не пойдут на это. Возможно, в один прекрасный день. Как так вышло?"


"Я не должен ничего говорить", - ответил старшина, и он тоже ничего не сказал. Вместо этого он отдал О'Доннеллу 240 марок, которые тот согласился заплатить. О'Доннелл передал деньги Бутчеру, который сунул их в карман.


Капитан "Риппл" продолжал пытаться вытянуть из немецкого моряка побольше, но ему ничего не удавалось. В конце концов, в отчаянии, он сдался и сказал Джорджу Эносу: "К черту все это. Отдайте им их рыбу, и мы все продолжим заниматься своими делами ".


"Верно", - снова сказал Энос. Если бы у него были лишние десять пфеннигов за килограмм, он бы потрудился еще больше, чтобы убедиться, что Йорку досталась самая лучшая рыба, какая только была у него в трюме. Некоторые из тамошних филе пикши, маленькие, чуть больше фунта, таяли во рту. Когда Чарли обжарил их в масле и панировочных сухарях, он проголодался, просто подумав об этом.


Но молодая рыба также стоила бы в доках дороже. Он отдал немцам пикшу и камбалу покрупнее, которых трал поднял со дна моря. Они были бы достаточно хороши, и еще немного.


Немцы не поднимали шума. Они были моряками, но они не были рыбаками. Их лодка заметно опустилась в воду, когда они отчалили от поручня "Риппл" и поплыли обратно к крейсеру, с которого они прибыли. Кран "Йорка" поднял их из воды и вернул на палубу.


На сигнальных линиях вспыхнуло еще больше флагов, когда "Йорк" снова направился к Бостону. "Благодарю вас", - прочитал капитан О'Доннелл в подзорную трубу. "Подай сигнал "Добро пожаловать", Фред".


"Конечно, сделаю, капитан", - сказал помощник и сделал.


Джордж пожалел, что у него нет хорошего высокого стакана рома "Куки". Вытащить из трюма более полтонны рыбы было тяжелой работой. С этими мыслями он спросил Лукаса Фелпса: "Когда-нибудь слышал, чтобы моряк отказался от кувшина?"


"Не тогда, когда ты пытаешься выйти сухим из воды, как это сделали эти квадратные головы", - ответил Фелпс. "Интересно, что, черт возьми, грызло им хвосты. У печенья тоже есть хороший ром".


"Откуда ты знаешь?" Спросил его Энос. Фелпс приложил палец к носу и подмигнул. Судя по венам на этом носу, он знал ром достаточно хорошо, чтобы быть знатоком. Джордж Энос усмехнулся. Конечно же, он сам выпросил у Чарли рюмку-другую. Это помогло скрасить бесконечное однообразие жизни на борту рыбацкого судна.


Они вытащили трал, полный переворачивающейся донной рыбы. Как только груз был отправлен в трюм, капитан О'Доннелл заглянул туда, чтобы посмотреть, как высоко сложена рыба. Они могли бы загрузить еще пару тралов, но О'Доннелл сказал: "Я думаю, мы собираемся направиться в порт. У нас больше двадцати тонн; владельцам не на что будет ворчать. И у нас в карманах появятся дополнительные деньги, как только Фред переведет эти марки в доллары в банке ".


Никто с ним не спорил. Никто бы с ним не спорил, если бы он решил задержаться еще на день или два и доверху заполнить трюм пикшей. Он зарабатывал тем, что получал ответы.


Энос пошел на камбуз за кружкой кофе. Он обнаружил там Фреда Батчера, убивающего время печеньем. Судя по насыщенному запаху, исходящему от кружки Мясника, там было нечто большее, чем кофе. Энос подул на свою кружку, отхлебнул, а затем сказал: "Держу пари, мы были бы в отключке дольше, если бы этот старшина не заставил капитана нервничать".


"Держу пари, вы правы", - сказал помощник. "Капитану О'Доннеллу, ему не нравится не знать, что происходит. Ему это ни капельки не нравится". Куки торжественно кивнул. То же самое сделал Джордж. Комментарий Мясника хорошо вписывался в его более раннюю мысль о капитане: если у него не было ответов, он бы пошел за ними.


"Рябь", пыхтя, возвращалась к Бостону. Со скоростью девять узлов она была почти в дне пути от Т-верфи и дома. На ужин, ближе к закату, была солонина с квашеной капустой, что заставило матросов шутить о том, что Чарли Уайт - переодетый немец. "Отличная маскировка, не так ли?" - сказал повар, принимая подколки во внимание. Он расстегнул рубашку, чтобы показать, что он весь темно-коричневый.


"Ты, должно быть, из Шварцвальда, Чарли, и это передалось тебе", - сказал капитан О'Доннелл, что вызвало новый взрыв смеха. До этого Энос не слышал о Шварцвальде - ребенком он ходил на работу и почти не учился, - но из того, как капитан рассказывал об этом, он понял, что это реальное место где-то в Германии.


Они установили свои ходовые огни и пыхтели всю ночь. На следующий день они прошли между маяками Дир-Айленд-Лайт и Лонг-Айленд-Хед-Лайт, а затем между Губернаторским островом и Касл-Айлендом, направляясь к Т-Уорф.


На северном берегу реки Чарльз, в Чарльзтауне, располагалась Бостонская военно-морская верфь. Энос посмотрел в ту сторону, как только у него появилась возможность. То же самое сделал капитан О'Доннелл с подзорной трубой. "Вот и "Йорк", все в порядке, вместе с остальной западной эскадрой флота открытого моря", - сказал он. "Не похоже, что у них на борту что-то не в порядке, не больше, чем на наших кораблях. Кажется, все тихо". Его голос звучал раздраженно, как будто он винил немцев и американцев - легко различимых, потому что их корпуса были намного светлее серых - за тишину.


Фред Бутчер следил за прибылями и убытками: он рассчитывал на пристань Ти. "У причала не так уж много лодок", - сказал он. "Мы должны получить хорошую цену на рыбной бирже".


Они пришвартовались к причалу и вышли на него, чтобы восстановить свои сухопутные опоры после более чем недели в море. Пожилой седобородый мужчина, неуклюже толкающий тележку с рыбой одной рукой с крючком, закрепленным на обрубке запястья другой, сжал свою мясную руку в кулак и погрозил им Чарли Уайту. "Иди ты к черту, чертов ниггер!" он кричал хриплым, скрипучим голосом. "Если бы не вы, мы бы не сражались в той войне, и это все еще было бы одной страной".


"Иди ты к черту, Шоу!" Энос крикнул ему в ответ. Он повернулся к Печенью. "Не обращай на него внимания, Чарли. Не забывай, его семья была полным дерьмом до того, как чертовы повстанцы вырвались на свободу. Они потеряли все после войны, и он винит в этом цветных ".


"Многие белые люди так делают", - сказал Чарли, а затем заткнулся. Немногочисленным неграм в Соединенных Штатах было трудно избавиться от роли козла отпущения, которая преследовала их более пятидесяти лет. По сравнению с их цветными собратьями к югу от линии Мейсон-Диксон, им приходилось легко, но это мало о чем говорило. У повстанцев также не было охоты на негров на улицах - это было американское изобретение, как телеграф и телефон.


"Ты для нас Джейк, Чарли", - сказал Лукас Фелпс, и все рыбаки с "Риппл" кивнули. Они доказали это в драках на пристани и в салунах рядом с ней. Джордж Энос потер покрытую шрамами костяшку пальца, которую он получил в одной из таких драк.


На пристани царил хаос - фургоны, запряженные лошадьми, и бензовозы, тележки, и кошки, и дилеры, и визжащие чайки, и споры, и, самое главное, рыба - в фургонах, в грузовиках, в тележках, в воздухе.


Орущие мальчишки-газетчики только усилили шум и неразбериху. Джордж не обращал на них никакого внимания, пока не заметил, что они кричат: "Эрцгерцог умирает в Сараево! Взрыв бомбы убивает Франца Фердинанда и его жену! Австрия угрожает Сербии войной! Читайте все об этом!"


Он порылся в кармане комбинезона, который носил под непромокаемыми куртками, и за пару пенни купил Глобус. Члены экипажа столпились вокруг него, чтобы почитать вместе с ним. В глаза бросился отрывок в середине колонны. Он прочитал это вслух: "Президент Рузвельт заявил вчера в Филадельфии, что Соединенные Штаты, как член Австро-Германского союза, будут выполнять все обязательства, предусмотренные договором, каковы бы ни были последствия, сказав: "Нация, находящаяся в состоянии войны с одним членом Альянса, находится в состоянии войны со всеми членами". Он тихо присвистнул себе под нос.


Палец Лукаса Фелпса ткнулся в абзац ниже. "В Ричмонде президент Конфедерации Вильсон выступил против угнетения малых наций более крупными и подтвердил, что Конфедеративные Штаты являются и останутся частью Четверной Антанты". Фелпс заговорил на свой собственный манер: "Англия и Франция будут водить их за нос, как они всегда делают, ублюдки".


"Они пожалеют, если попытаются что-нибудь предпринять, клянусь джинго", - сказал Энос. "Я отслужил два года в армии и был бы не прочь снова надеть старую серо-зеленую форму, если дело дойдет до этого".


"У меня то же самое", - сказал Фелпс.


Все остальные вторили ему, иногда с непристойными украшениями, кроме Чарли Уайта. Повар-негр сказал: "Цветных не призывают в армию, но будь я проклят, если знаю почему. Если бы мне дали винтовку, я бы застрелил одного или трех конфедератов ".


"Старый добрый Чарли!" Провозгласил Джордж. "Конечно, ты бы сделал это". Он повернулся к остальной команде. "Давайте купим Чарли пива или два". Предложение сопровождалось одобрительными возгласами.


****


С высот Арлингтона сержант Джейк Физерстон смотрел через Потомак в сторону Вашингтона, округ Колумбия. Когда он опустил полевой бинокль от глаз, капитан Джеб Стюарт III спросил его: "Видишь что-нибудь интересное там, в Янкиленде?"


"Нет, сэр", - ответил Физерстон. Его взгляд скользнул к одной из трехдюймовых гаубиц, установленных в земляной яме неподалеку. "Может наступить время, когда, если мы действительно увидим что-нибудь интересное, мы взорвем это к черту и уйдем". Он сделал паузу, чтобы размять комок табака за щекой и сплюнуть струйку коричневого сока на красную грязь. "Мне бы этого хотелось".


"Я бы тоже, сержант; я бы тоже", - сказал капитан Стюарт. "Мой отец получил шанс хорошенько поколотить "проклятых янки" тридцать лет назад, во время Второй мексиканской войны." Он указал за реку. "Они отремонтировали Белый дом и Капитолий, но мы всегда можем ударить по ним снова".


Он принял позу, призванную показать Физерстону, что он не только офицер Конфедерации в третьем поколении, но и такой же красивый, как его знаменитый отец - герой Второй мексиканской войны - или его еще более знаменитый дед - герой войны за отделение и мученик во время Второй мексиканской войны. Возможно, это даже было правдой, хотя усы и небольшой пучок бородки на подбородке, которые он носил, делали его больше похожим на француза, чем на лихого кавалерийского офицера времен войны за отделение.


Что ж, Физерстон ничего не имел против красавчика, хотя сам к этому не склонялся. Хотя он был сержантом в первом поколении, он ничего не имел против офицеров в третьем поколении… пока они знали, что делают. И он, конечно, ничего не имел против французов. Орудия в его батарее были копиями французских 75-х годов выпуска.


Указывая на то, на которое он смотрел раньше, он сказал: "Сэр, все, что вам нужно сделать, это сказать мне, какие окна вы хотите выбить в Белом доме, и я позабочусь об этом за вас. Вы можете на это положиться ".


"О, я верю, сержант, я верю", - ответил капитан Стюарт. Слепень сел на рукав его кителя цвета орехового масла. Британцы называли тот же цвет хаки, но, будучи сами связанными традициями, они не пытались заставить Конфедерацию изменить название, которое она использовала. Стюарт дернул рукой. Муха с жужжанием улетела прочь.


"Если бы во времена вашего дедушки у них было такое оружие, сэр, мы бы устроили Вашингтону ад с той минуты, как Вирджиния выбрала свободу", - сказал Физерстон. "Не намного тяжелее старого "Наполеона", но дальнобойность четыре с половиной мили, и точность до конца ..."


"Это, конечно, сделало бы свое дело", - согласился Стюарт. "Но Бог был на нашей стороне при сложившихся обстоятельствах, и тираны-янки не могли больше противостоять людям, которые хотели быть свободными, чем король Канут мог сдержать волну". Он снял свою фуражку с козырьком и артиллерийским красным кантом и обмахивался ею. "Жарко и липко", - пожаловался он, как будто это было удивительно в Виргинии в июле. Он повысил голос: "Помпей!" Когда слуга не появился сразу, он пробормотал себе под нос: "Бездарный, никчемный, ленивый ниггер! Помпейр


"Вот и я, сэр!" - сказал негр, подбегая рысью. Пот выступил бисером на его щеках и лысой макушке.


"Что-то ты долго, - проворчал Стюарт. "Принеси мне стакан чего-нибудь холодного. Раз уж ты этим занята, принеси еще и для сержанта".


"Что-то вроде "кол". Да, сэр". Помпей поспешил прочь.


Глядя ему вслед, Стюарт покачал головой. "Я действительно задаюсь вопросом, не совершили ли мы ошибку, позволив нашим британским друзьям убедить нас освободить ниггеров после Второй мексиканской войны". Он вздохнул. "Я не думаю, что у нас был большой выбор, но даже в этом случае мы вполне могли ошибаться. Они низшая раса, сержант. Теперь, когда они свободны, мы по-прежнему не можем доверять им в том, что они займут место мужчины. Так что же дала им свобода? Немного денег в карманах, чтобы безрассудно потратить, ненамного больше ".


Физерстон был мальчиком, когда Конфедерация внесла поправки в Конституцию, требующие освобождения. Он помнил, как его отец, надзиратель, ругался по этому поводу так, что воздух становился голубым.


Капитан Стюарт снова вздохнул. Возможно, он думал вместе с Физерстоном, поскольку сказал: "Поправка никогда бы не была принята, если бы мы не допустили чиуауа и Сонору после того, как купили их у Максимилиана II. Они не так хорошо понимали вещи там, внизу, - если уж на то пошло, они и сейчас не понимают. Но без них у нас не было бы нашей собственной трансконтинентальной железной дороги, так что, возможно, в конце концов, это было к лучшему. Это лучше, чем отправлять через Соединенные Штаты, это точно ".


"Да, сэр", - согласился Физерстон. "Янки тоже так думали, иначе они не развязали бы войну, чтобы помешать нам заполучить их".


"И посмотри, к чему это привело их", - сказал Стюарт. "Их столица подверглась бомбардировке, блокада на обоих побережьях, все потери флота, которые они могли выдержать, их города на Великих озерах подверглись обстрелу. Глупые - вот кем они были - другого слова для этого нет ".


"Да, сэр", - повторил сержант. Как любой порядочный южанин, он принимал глупость своих невежественных дальних родственников к северу от Потомака как символ веры. "Если Австрия действительно начнет войну против Сербии ..."


Это не меняло тему, и капитан Стюарт понимал это. Он продолжил с того места, на котором остановился Физерстон: "Если это произойдет, Франция и Россия встанут на сторону Сербии. Вы не можете их винить; сербское правительство не сделало ничего плохого, даже если австрийского наследного принца убили сумасшедшие сербы. Но тогда что делает Германия? Если Германия вступит в войну, и особенно если вступит Англия, нам конец, в этом нет сомнений ".


"И они тоже". Физерстон снова посмотрел за реку. "И Вашингтон превращается в дым". Его волна охватила высоты. "Нашей батарее трехдюймовок здесь тоже далеко до самых больших орудий, которые у нас есть, нацеленных на них".


"Вряд ли", - сказал Стюарт с энергичным кивком. "Вы думаете, ковбой Тедди Рузвельт не знает этого?" Он произнес имя президента США с огромным презрением. "Не видел его к югу от Филадельфии с тех пор, как произошел этот беспорядок, и никого из их Конгресса тоже".


Физерстон усмехнулся. "Там почти никого не видно, когда становится жарко". Он говорил не о погоде. "Последние тридцать лет они находят, куда бы еще податься, когда кажется, что между нами и ними может начаться перестрелка".


"Они были бездельниками, когда мы вырвались от них, и они все еще бездельники сегодня". Стюарт говорил убежденно. Затем его высокомерное выражение лица немного смягчилось. "Единственное, что у них всегда было, это чертовски много оружия".


Теперь он смотрел через Потомак, но не на Белый дом и Капитолий, так соблазнительно раскинувшиеся перед ним, а на высоты позади низменности у реки, на которой располагался Вашингтон. На тех высотах были форты с орудиями, укомплектованные солдатами в форме не орехового, а зеленого цвета, такой бледной, что она казалась почти серой. Форты стояли там для защиты Вашингтона со времен войны за отделение. Тогда это были земляные укрепления. Некоторые, с полевыми орудиями, подобными тем, которыми командовал капитан Стюарт, все еще были. Однако те, кто держал в руках крупнокалиберные орудия, были из бетона, усиленного сталью, опять же, как и их противники из Конфедерации.


"Меня не волнует, что у них есть", - заявил Физерстон. "Это не помешает нам стереть это гнездо проклятых янки с лица земли".


"Это так". Взгляд капитана Стюарта переместился с Соединенных Штатов обратно на его собственную сторону реки и особняк Арлингтон, родовое поместье семьи Ли с дорическими колоннами. "Это тоже не уцелеет. Они бы разрушили его тридцать лет назад, если бы их артиллерия не была такой плохой. Они не так хороши, как мы сейчас", - опять же, он говорил об этом так, как будто это был символ веры, - "но они лучше, чем были раньше, и они достаточно хороши для этого ".


"Боюсь, вы правы, сэр", - печально согласился Физерстон. "Они ненавидят масса Роберта и все, за что он выступал".


"Что только доказывает, что это за люди", - сказал Стюарт. Он повернул голову. "Вот и Помпей, наконец-то вернулся. Тебе потребовалось достаточно времени".


"Мне очень жаль, масса Джеб", - сказал негр; он нес на подносе два запотевших стакана, в которых призывно позвякивали кубики льда. "Мне очень жаль, да, мне очень жаль. Вот - я готовил этот замечательный свежий лимонад для тебя и массы Джейка, вот что заняло у меня так много времени. Июль в Вирджинии никому не приносит удовольствия. Держи, сэр ".


Физерстон взял свой стакан с лимонадом, который действительно был и холодным, и вкусным. Однако, пока он пил, он внимательно изучал Помпея. Он не думал, что слуге Стюарта было хоть капельку жаль. Когда негр слишком много извинялся, когда он бросался словами "Марс", как будто он все еще был рабом, скорее всего, он притворялся и под своей маской раболепия либо смеялся, либо ненавидел белых мужчин, которых, как он думал, обманывал. Благодаря тому, чему научил его отец Джейка, он знал трюки ниггеров.


Однако, что вы могли бы поделать с такого рода притворством? Удручающий ответ был: "не очень". Если вы настаивали - справедливо, Физерстон был убежден - что черные проявляют к белым должное почтение, как вы могли наказать их за то, что они проявляют больше почтения, чем следовало? Вы не могли, если только они не были открыто наглыми, чего Помпей не делал.


На самом деле, его демонстрация преувеличенного раболепия подействовала на его хозяина. "А теперь возвращайся в палатку, Помпей", - сказал Стюарт, ставя пустой стакан на поднос негра. Он причмокнул губами. "Это было очень вкусно, я вам скажу".


"Рад, что тебе нравится, сэр", - сказал Помпи. "Как твои дела, масса Джейк?"


"Прекрасно", - коротко сказал Физерстон. Он прижал холодный стакан к щеке, вздохнул от удовольствия, а затем поставил стакан рядом с тем, который поставил на поднос Стюарт. С низким поклоном Помпей увел их.


"С ним все в порядке, даже если мне придется наброситься на него", - сказал Стюарт, наблюдая за отступлением негра. "Ты просто должен знать, как обращаться с неграми, вот и все".


"Да, сэр", - еще раз сказал Физерстон, на этот раз тем бесцветным голосом, которым унтер-офицеры привыкли соглашаться со своим начальством, когда на самом деле они вовсе не соглашались. Стюарт этого не заметил, не больше, чем он заметил, как Помпей разыгрывал "тупо-черный номер" с помощью мастерка. Он был довольно честным офицером, без сомнения, но он был не так умен, как сам о себе думал.


Конечно, когда вы приступили к делу, кто был?


****


Цинциннат нажал на тормоз, останавливая грузовик Duryea за складом возле доков Ковингтона. Он пробормотал проклятие, когда полицейский - хуже того, судя по павлиньему перу на его фуражке, полицейский штата Кентукки - случайно проходил мимо по переулку и заметил его.


Солдат тоже выругался, и громко: ему не нужно было скрывать, что он думает. Он выдернул свою ногу из кобуры и подошел к негру размашистой рысцой. Направив револьвер в лицо Цинциннату, он прорычал: "Тебе лучше показать мне пропуск, или ты труп ниггера".


"Получил это прямо здесь, босс". Цинциннат проявил больше уважения, чем чувствовал. Он вытащил драгоценную бумажку из своей сберкнижки и протянул ее полицейскому штата.


Губы мужчины шевелились, когда он читал: "Цинциннат работает в "Кеннеди Шиппинг" и имеет мое разрешение водить грузовик "Кеннеди Шиппинг" для удовлетворения своих обычных деловых потребностей. Томас Кеннеди, владелец". Он сердито посмотрел на Цинцинната. "Мне не очень нравятся ниггеры за рулем, так же как и женщины". Затем неохотно: "Но это не противозаконно - если ты действительно ниггер Тома Кеннеди. Что ты скажешь, если я позвоню ему по телефону, эй?"


"Продолжайте, босс", - сказал Цинциннат. Там он был в безопасности.


Солдат сунул пистолет обратно в кобуру. "А-а, черт с ним", - сказал он. "Но я тебе кое-что скажу, и тебе лучше хорошенько меня выслушать". Он указал на север, в сторону реки Огайо. "Вон там, на той стороне, находятся Соединенные Штаты, верно?" Он подождал, пока Цинциннат кивнет, прежде чем продолжить: "В любой день между нами и ними разверзнется настоящий ад. Некоторые люди, увидев таких ниггеров, как ты, здесь, в доках или где-нибудь поблизости, не станут спрашивать твой пропуск. Они решат, что ты шпион, и сначала выстрелят, потом остановятся и будут задавать вопросы ".


"Я держу тебя, босс", - заверил его Цинциннат. Солдат кивнул и пошел своей дорогой. Когда Цинциннат повернулся к нему спиной, он позволил себе роскошь долгого, тихого вздоха облегчения. Все оказалось не так плохо, как могло бы быть, даже близко. Он смирился с тем, что будет разыгрывать из себя слугу каждого белого человека, которого увидит; если ты не хочешь в конечном итоге болтаться на фонарном столбе, ты делаешь то, что должен делать, чтобы выжить. И полицейский штата даже дал ему то, что этот человек считал хорошим советом. Такое случается не каждый день.


Что касается Цинцинната, то этот парень был сумасшедшим, но это другое дело. Держать всех черных подальше от доков Ковингтона?


"Удачи, мистер рядовой, сэр", - сказал Цинциннат с презрительным смехом. Каждый портовый грузчик и разнорабочий в доках был цветным. Белые мужчины пачкают руки такой работой? Цинциннат снова рассмеялся.


Затем, внезапно, он протрезвел. Возможно, полицейский штата в конце концов был не таким уж сумасшедшим. Если бы началась война, никакие речные суда не ходили бы вниз по Огайо из Соединенных Штатов или вверх по ней из Миссисипи и сердца Конфедерации. У обеих сторон были пушки вверх и вниз по реке, направленные друг на друга. Что делали бы докеры без этого ремесла? Если уж на то пошло, что делал бы Цинциннат?


Он сам посмотрел в сторону Огайо. Единственное, чего он не стал бы делать, подумал он, это пытаться сбежать в Соединенные Штаты, как бы ни беспокоился об этом солдат. В Конфедерации негров было больше, чем хотелось белым (за исключением случаев, когда требовалось выполнять грязную работу), поэтому белые доставляли им неприятности. В Соединенных Штатах, где жила лишь относительная горстка негров, белые не хотели большего - поэтому они устроили им жестокую расправу.


"Черт, даже у этих большеносых евреев там все получается лучше, чем у нас", - пробормотал Цинциннат. Кто-то может усомниться, еврей ли ты. Не было никаких сомнений в том, был ли он черным.


Не было никаких сомнений, что он тоже слишком долго мечтал в грузовике. Пузатый белый мужчина в комбинезоне и широкополой шляпе вышел из офиса склада и крикнул: "Это ты там, Цинциннат, или Том Кеннеди на этот раз устроил себе настоящего манекена в качестве водителя?"


"Извините, мистер Гебель", - сказал Цинциннат, спускаясь. На этот раз он более или менее искренне так думал. Он знал, что сидел, когда должен был работать.


"Извини, говорит он". Гебель скорбно покачал головой. Он указал на ручную тележку. "Давай, грузи пишущие машинки. Последние вещи, которые у меня есть на этом складе". Он вздохнул. "Вероятно, это последний товар янки, который мы видим в течение долгого времени. Я недостаточно взрослый, чтобы помнить войну за отделение, но Вторая мексиканская война, это был просто маленький парень. Вот этот, он может быть плохим ".


Цинциннат не помнил Вторую мексиканскую войну, ему в любом случае был год до двадцати пяти. Но газеты всю прошлую неделю кричали о войне, войска в баттернате ходили по улицам, политики разглагольствовали на ящиках на каждом углу… "Звучит не очень хорошо", - допустил Цинциннат.


"На вашем месте я бы убрался из города", - сказал Гебель. "Мой кузен Мортон, он позвонил мне вчера из Лексингтона и сказал, Клем, он сказал, Клем, ты тряси своим задом здесь, где эти пушки не достанут, и я думаю, что поддержу его в этом, да, поддерживаю".


Белые люди многое принимают как должное, думал Цинциннат, укладывая ящики с пишущими машинками на тележку и выкатывая ее в сторону Дурьеи. Если Клем Гебель хотел убраться из Ковингтона, он просто собрался и уехал. Если Цинциннат хотел уехать из города и забрать с собой жену, он должен был получить письменное разрешение от местного комиссара по делам цветных, поставить штамп на своей сберкнижке, дождаться подтверждения из столицы штата - что могло занять и обычно занимало недели, - затем действительно переехать, перерегистрироваться у своего нового комиссара и снова поставить штамп на сберкнижке. Любой белый человек мог потребовать показать эту книгу в любое время. Если она была не в порядке - что ж, вы не хотели думать, что могло случиться тогда. Тюрьма, штраф, который он не мог позволить себе заплатить, все, чего хотел судья - обреченный быть злым судьей.


Пишущие машинки были тяжелыми. Прочные ящики, в которых они поставлялись, только увеличивали вес. Цинциннат не был уверен, что сможет вместить их всех в кузов грузовика, но ему это удалось. К тому времени, как он закончил, задняя часть прогнулась ниже на своих пружинах. Пот пропитал небеленую хлопчатобумажную рубашку без воротника, которую он носил.


Клем Гебель стоял рядом, даже пальцем не пошевелив, чтобы помочь: он считал само собой разумеющимся, что такого рода работа - работа негра. Но он также не был худшим белым человеком в округе. Когда Цинциннат закончил, он сказал: "Вот, подожди секунду", - и исчез в своем маленьком кабинете. Он вернулся с бутылкой "Доктора Пеппера", с которой капала вода из ведра, чтобы она оставалась если не холодной, то холоднее воздуха.


"Спасибо, сэр. Это очень любезно", - сказал Цинциннат, когда Гебель открутил крышку церковным ключом и протянул ему бутылку. Он запрокинул голову и большими глотками пил сладкую, пряную газировку, пока в носу у него не пошли пузырьки. Когда бутылка опустела, он вернул ее Гебелю.


"Давай, оставь это себе", - сказал кладовщик. Цинциннат убрал это в грузовик, еще раз поблагодарив его. На этот раз он чувствовал себя лицемером лишь наполовину: он с радостью прикарманил бы пенни-депозит. Он завел двигатель, включил передачу и направился на юг по Гринап-стрит в сторону складских помещений Кеннеди.


Полицейский в серой форме и одной из высоких шляп британского образца, которые всегда напоминали Цинциннату о пожарных затычках, поднял руку, чтобы остановить его на углу Четвертой и Гринап: эскадрон кавалерии, рослых, хорошо сидящих на лошадях белых мужчин с карабинами за плечами, револьверами на бедре и саблями, прикрепленными к седлам, ехал на запад по Четвертой. Наверное, собирается разбить лагерь в Девон-парке, подумал Цинциннат.


Люди - белые люди - приветствовали и махали руками, когда кавалерия проезжала мимо. Некоторые из них размахивали боевыми флагами с мальтийским крестом, подобными тому, что развевался во главе эскадрильи, другие - звездами и полосами, подобными знамени с шестнадцатью звездами над почтовым отделением через дорогу от Цинцинната. Кавалеристы улыбались хорошеньким девушкам, которых они видели; пара из них сняла шляпы с плюмажами, которые были очень похожи на те, что носили солдаты штата Кентукки, но были украшены желтым шнуром, обозначающим конную службу.


После того, как последняя лошадь проскакала мимо, полицейский из Ковингтона, упиваясь своей небольшой властью, милостиво разрешил движение с севера на юг еще раз. Цинциннат нажал на газ, надеясь, что его босс не будет ругать его за безделье.


Он только что подъехал к заведению Тома Кеннеди, когда жужжание в воздухе заставило его поднять глаза. "Боже всемогущий, это один из тех самолетов!" - сказал он, вытягивая шею, чтобы следить за ним, когда он летел в сторону Огайо.


"Что ты делаешь, вот так бездельничая, черт возьми?" Кеннеди накричал на него. Но когда он указал в небо, его босс смотрел вместе с ним, пока самолет не скрылся из виду. Глава судоходной компании присвистнул. "За все дни моего рождения я видел только одного из них - того парня-барнсторминга, который проезжал через город пару лет назад. Вряд ли это кажется естественным, не так ли?"


"Нет, сэр", - сказал Цинциннат, чье знакомство с летательными аппаратами было таким же ограниченным. "Тем не менее, это был не штурмовой самолет - вы все видели флаг, нарисованный на его борту?"


"Даже не подсмотрел это", - признался Кеннеди. "Я был слишком занят, просто глазея, и это факт". Это был крупный, коренастый парень лет пятидесяти, с моржовыми усами и румяной, нежной ирландской кожей, которая каждое лето страдала от колючей жары, особенно там, где он брился. Теперь он устремил задумчивый взгляд на Цинцинната. Он был далек от глупости и замечал других, которые таковыми не были. "Ты многого не упускаешь, не так ли, мальчик?"


"Постарайтесь не делать этого, сэр", - ответил Цинциннат. "Никогда не знаешь, когда что-то увидишь, это может пригодиться".


"Это факт", - сказал Кеннеди. "Ты чертовски смышлен для ниггера, это еще один факт. Ты не бездельник, понимаешь, что я имею в виду? Ты ведешь себя так, как будто хочешь подняться, улучшить положение своей жены, как сделал бы белый мужчина. Не каждый день такое видишь ".


Цинциннат только пожал плечами. Все, что Кеннеди сказал о нем, было правдой; он жалел, что сделал свои амбиции столь очевидными для своего босса. Это дало Кеннеди еще одну возможность дернуть его, как будто одного того, что он родился белым, было недостаточно. Иногда он задавался вопросом, зачем он беспокоится об амбициях, которые, вероятно, в конечном итоге разобьют ему сердце. Конечно, он хотел поднажать. Но как далеко ты мог поднажать, когда белые люди держали крышку над твоей головой? Удивительно было не то, что так много негров сдались. Удивительно было то, что некоторые продолжали пытаться.


Видя, что он не получит ничего, кроме этого пожатия плечами, Кеннеди сказал: "Ты заберешь всю партию пишущих машинок, хорошо?"


"Конечно, сэр. Хотя это было последнее, что осталось на складе Гебеля. Он не собирается долго оставаться сам по себе - говорит, что направляется в Лексингтон со своим двоюродным братом. Эта военная паника всех взбудоражила ".


"Я тоже не могу сказать, что виню Клема", - сказал Кеннеди. "На самом деле, я могу уехать из города сам. Еще не решил на этот счет. Думаю, подожди, пока это начнется, а потом посмотрим, что сделают чертовы янки. Но тебе, тебе некуда бежать, да?"


"Нет, вряд ли". Цинциннату не нравилось думать об этом. У Кеннеди было больше мозгов, чем у Клема Гебеля. Если он не думал, что Ковингтон - безопасное место для проживания, то, вероятно, это было не так. Он понимал, что Цинциннат тоже застрял здесь. Вздохнув, рабочий сказал: "Позвольте мне разгрузить эти печатные машинки для вас, босс".


Это занимало его до обеда. Он жил у реки Лик, к югу от дома Кеннеди, достаточно близко, чтобы ходить туда-сюда в полдень, если проглатывал кукурузный хлеб, или соленую свинину с зеленью, или что там еще оставила для него Элизабет, прежде чем отправиться убирать дома белых людей.


Фигура в реке - так выглядела коробка из-под сыра на плоту - привлекла его внимание. Он присвистнул на той же ноте, что и Том Кеннеди, когда увидел самолет. По договору Соединенные Штаты и Конфедеративные Штаты держали канонерские лодки подальше от вод общих рек, которые они разделяли, и от вод притоков в пределах трех миль от этих совместно контролируемых рек. Если эта канонерская лодка - янки назвали "мониторы типа" в честь их первой, но южане этого не сделали и не захотели бы - не нарушала договор, то она определенно нарушала его.


Цинциннат снова присвистнул, на низкой, обеспокоенной ноте. Больше людей, более высокопоставленных людей, чем Гебель и Кеннеди, думали, что приближается война.


****


"Мобилизуйся!" Флора Гамбургер плакала громким, ясным голосом. "Мы должны мобилизоваться для неизбежной борьбы, которая предстоит нам!"


Теперь это слово было у всех на устах, поскольку президент Рузвельт приказал армии Соединенных Штатов провести мобилизацию за день до этого. Мальчишки-газетчики на углу Эстер и Кристи, в полуквартале от "мыльницы" - на самом деле это был ящик из-под пива, стащенный из Кротонской пивоварни по соседству, - выкрикивали это в заголовках "Нью-Йорк таймс" и раннего выпуска "Ивнинг Сан". Все эти заголовки говорили о сотнях тысяч мужчин в серо-зеленой униформе, заполняющих сотни поездов, которые доставят их к находящимся под угрозой границам Соединенных Штатов, в Мэриленд, Огайо и Индиану, в Канзас и Нью-Мексико, в Мэн, Дакоту и штат Вашингтон.


Просто взглянув на переполненные улицы Десятого округа Нью-Йорка, Флора могла сказать, сколько мужчин призывного возраста захватила сеть. Мужчины, которые спешили по Кристи, были в большинстве своем гладколицыми юношами или их седобородыми дедушками. Мальчишки-газетчики не кричали, что резервисты, мужчины нескольких предыдущих призывных классов, отслужившие свой срок, призываются вместе с регулярными солдатами - они не стали бы раскрывать план правительства повстанцам или британско-подхалимским канадцам: их условия. Но Флора слышала, что это так, и она в это верила.


Газеты писали о хорошеньких девушках, подбегающих и целующих солдат, когда те садились в поезда, о мужчинах, которых не призвали к знаменам, вкладывающих двадцатидолларовые золотые монеты в руки тех, кто был призван, о потенциальных воинах, стекающихся на вербовочные пункты в таком количестве, что некоторым фабрикам пришлось закрыться. Пивоварня "Кротон" была задрапирована красно-бело-синими флагами. Как и государственная школа номер Семь, расположенная через дорогу.


Вся страна - весь мир - сходит с ума, подумала Флора Гамбургер. Сидя на мыльнице, она размахивала руками и пыталась вернуть себе рассудок.


"Мы не должны позволить капиталистическим эксплуататорам делать рабочих всего мира своими жертвами", - заявила она, пытаясь собственным энтузиазмом разжечь небольшую толпу, собравшуюся послушать ее. "Мы должны продолжать нашу непрерывную агитацию во имя мира, во имя солидарности трудящихся по всему миру. Если мы позволим высшим классам разделить нас и натравить друг на друга, мы лишь обречем себя на еще несколько десятилетий раболепия ".


Полицейский в шляпе пожарного, стоявший позади толпы, внимательно слушал. Первая поправка оставалась в силе, но он подал бы на нее в суд, если бы она сказала что-нибудь, что было бы близко к бранным словам - или, может быть, даже если бы она этого не сделала. В Соединенных Штатах царила дикая истерия; если вы говорили, что на императоре не было одежды, вы подвергали риску любого, кто говорил слишком ясно.


Но полицейскому не нужно было вводить ее в курс дела; толпа была менее дружелюбной, чем те, перед которыми она привыкла выступать. Кто-то крикнул: "Вы, социалисты, собираетесь голосовать за военный бюджет Тедди?"


"Мы собираемся сделать все возможное, чтобы военный бюджет не стал необходимым", - воскликнула Флора. Даже тремя днями ранее этот ответ на этот вопрос вызвал бурю аплодисментов. Теперь некоторые люди стояли молча, их лица застыли в неодобрительных гримасах. Нескольких освистали. Один или двое зашипели. Никто не хлопал.


"Если начнется война, - крикнул тот же парень, - будете ли вы, социалисты, выделять деньги на борьбу с ней? Вы вторая по величине партия в Конгрессе; разве вы не знаете, что делаете?"


Почему тебя не мобилизовали? Обиженно подумала Флора. Тощему мужчине было около двадцати пяти, примерно ее возраста - подходящий возраст для мужчины -пушечного мяса. Мало кто мог сравниться с ним в округе. Флора подумала, не был ли он агентом-провакатором. Демократы Рузвельта достаточно часто проделывали подобные вещи в Ист-Сайде, срывая собрания не только социалистов, но и республиканцев, которые не сдвинулись влево, когда их партия раскололась в результате ожесточенных последствий Второй мексиканской войны.


Но она должна была ответить ему. Она сделала паузу на мгновение, чтобы поправить свою шляпу с рисунком и подобрать фразы, затем сказала: "Послезавтра мы проведем собрание в Филадельфии, чтобы обсудить это. Партия будет действовать после того, как большинство проголосует".


Она никогда бы так много не уступила несколькими днями раньше. Здесь, в Нью-Йорке, настроения против войны все еще были сильны - во всяком случае, сильнее, чем в большинстве других мест. Но многие из избирателей социалистов - шахтеры Пенсильвании и Западной Вирджинии, фермеры Миннесоты, Дакоты и Монтаны - находились вблизи той или иной границы и бомбардировали своих представителей телеграммами, призывающими не к международному братству труда, а скорее к защите американской границы.


Почти умоляюще Флора сказала: "Можем ли мы позволить безумию национализма уничтожить всех рабочих не только здесь, в Соединенных Штатах, но также в Германии и Австрии, во Франции и Англии и даже в Канаде и Конфедерации?- да, я осмелюсь сказать это, потому что это правда, - продолжила она под хор освистывания, - боролись плечом к плечу, чтобы достичь? Я говорю, что мы не можем. Я говорю, что мы не должны. Если вы верите, что священное дело труда связано с идеей мировой политики без войн, жертвуйте щедро на наше дело." Она указала на выцветшую банку из-под персиков, этикетка на которой все еще была наклеена, которая стояла перед ее ящиком. "Пожертвуйте за рабочих, которые собирали эти фрукты, за шахтеров, которые в поте лица добывали железо и жесть, из которых изготавливаются банки, за сталеваров, которые превращали их в металл, за работников консервного завода, которые фасовали персики, за извозчиков и водителей, которые везли их на рынок. Отдавайте сейчас ради лучшего завтра".


Несколько человек подошли и бросили монеты в жестянку для персиков. Один или двое из них бросили банкноты. У Флоры было много практики в оценке прибыли от рэкета, который приносили деньги. Сегодня она добилась бы большего, работая в потогонном цехе и жертвуя свою зарплату на общее дело.


Она поблагодарила небольшую толпу менее искренне, чем ей хотелось бы, взяла банку и направилась с ней по улице к штаб-квартире Социалистической партии. Она проехала совсем немного, когда фургон с пивом, полный бочек, запряженный восемью напряженными лошадьми, с грохотом выехал из Кротонской пивоварни и покатил по Кристи-стрит. Это вызвало больше аплодисментов, чем у нее - увидеть груз бочек считалось удачей - и принесло бы своей фирме гораздо больше денег, чем Флора принесла социалистам.


Эта мысль угнетала ее. Партия просвещала пролетариат всего мира, показывая рабочим, как они могут отобрать контроль над средствами производства у капиталистов, которые эксплуатировали их труд ради получения прибыли. Они тоже добились прогресса. Ни одно цивилизованное правительство в наши дни не стало бы вызывать войска для расстрела забастовщиков, как это было обычным делом за поколение до этого. Несомненно, революция, мирная или иная, не могла быть далеко. Какое оружие могли изобрести плутократы, чтобы противостоять объединенной силе и численности рабочего класса?


Ее губы сжались в горькую линию. Каким простым оказался ответ! Пригрозить начать войну! Вы сразу отдалили немецких рабочих от французских, английских от австрийских, американских от конфедератов (хотя повстанцы также называли себя американцами). Немногие социалисты представляли, что пролетариатом так легко манипулировать.


Штаб-квартира партии Десятого округа находилась на втором этаже каменного особняка на Сентер Маркет Плейс, через дорогу от самого шумного рынка. Кошерный мясной магазин занимал первый этаж. Флора на мгновение остановилась перед витриной мясной лавки, прежде чем подняться наверх. Часть ее темных волнистых волос выбилась из-под заколок, которые должны были удерживать их на месте. Быстрыми, отработанными движениями она исправила повреждение. Внутри магазина мясник, которого точно звали Макс Флейшман, помахал ей рукой. Она кивнула в ответ.


Флейшман вышел и заглянул в жестянку из-под персиков. Он покачал головой. "Ты сделал больше", - сказал он на идише, затем полез в карман и бросил десятицентовик в банку.


"Ты не должна была этого делать". Флора почувствовала, как ее лицо вспыхнуло. Ее взгляд метнулся к ее отражению в окне. Она не могла сказать, был ли виден румянец. Вероятно, нет, не с ее оливковой кожей. "Ты даже не социалист".


"Значит, я голосовал за Рузвельта? Это значит, что моих денег тебе недостаточно? Фе!" Кривая усмешка Флейшмана обнажила три золотых зуба. "Если вы, люди, обанкротитесь и вам придется съехать с верхнего этажа, кто знает, какие сумасшедшие маньяки попадутся мне прямо на голову?"


"Когда мы переехали, ты назвал нас сумасшедшими маньяками - и хуже того", - напомнила ему Флора. Она уставилась в банку с персиками. Эти десять центов на благотворительность сделали дневной заработок не менее жалким. Покачав головой, она сказала: "Однако сейчас весь мир сходит с ума. Мы те, кто пытается оставаться в здравом уме, делать то, что нужно делать ".


"Сумасшедший прав". Флейшман сжал загрубевшую от работы руку в кулак. "Конфедераты, они перебрасывают все виды войск к границе, пытаясь напасть на нас. И канадцы, их линкоры на Великих озерах покинули порт, говорится в газетах. Что мы должны делать, когда они вот так провоцируют нас со всех сторон?"


Флора в полном смятении уставилась на мясника, разинув рот. Бацилла национализма заразила и его, а он даже не заметил этого. Она сказала: "Если бы все рабочие держались вместе, войны бы не было, мистер Флейшман".


"О, да. Если бы мы могли доверять повстанцам, это было бы замечательно", - сказал Флейшман. "Но как мы можем? Мы знаем, что они хотят сражаться с нами, потому что они уже дважды сражались с нами. Прав я или нет, Флора? Мы должны защищаться, не так ли? Прав я или нет?"


"Но разве вы не понимаете? Рабочие Конфедерации говорят то же самое о Соединенных Штатах".


"Дураки!" Макс Флейшманн фыркнул. Поняв, что спор безнадежен, Флора направилась наверх. Голос мясника преследовал ее: "Я прав или я ошибаюсь?" Когда она не ответила, он снова фыркнул и вернулся в свой магазин.


Офисы Социалистической партии были почти так же переполнены, как и жилые дома вокруг: письменные столы и картотечные шкафы были втиснуты во все возможные квадратные дюймы пространства, оставляя абсолютный минимум места для людей. Две секретарши в запачканных белых блузках безуспешно пытались справиться с бесконечным потоком звонков. Они смешивали английский и идиш в каждом разговоре - иногда, казалось, в каждом предложении.


Герман Брук кивнул ей. Как обычно, он казался слишком элегантным, чтобы быть настоящим социалистом, в своем пиджаке на двух пуговицах последнего покроя и шелковом аскоте, который он носил вместо галстука. Его соломенная канотье висела на вешалке для шляп рядом с его столом. Он выглядел таким опрятным, потому что происходил из длинной череды портных. "Как все прошло?" он спросил ее. Хотя он родился в Польше, его английский был почти без акцента.


"Не очень хорошо", - ответила Флора, со звоном ставя банку на стол. "Мы знаем, что к чему с кокусом?"


Кислое выражение Брука не очень подходило к его красивым чертам. "Телеграмма пришла менее получаса назад", - ответил он. "Они проголосовали восемьюдесятью семью голосами против четырнадцати за то, чтобы дать Рузвельту столько денег, сколько он попросит".


"Ой!" - воскликнула Флора. "Теперь безумие поглощает и нас".


"Теоретически, голосование действительно имеет некоторый смысл", - неохотно сказал Брук. "В конце концов, Конфедерация все еще в значительной степени является феодальной экономикой. Разгром его продвинул бы прогрессивные силы туда и мог бы избавить негров от рабства ".


"Хотел бы. Мог бы". Флора произнесла эти слова с презрением. "И они тоже объявили Канаду феодальной и реакционной?"


"Нет", - признался Брук. "Они ничего не сказали о Канаде - я полагаю, они старались выглядеть как можно лучше".


"Напускать на себя лучший вид не делает вещи правильными", - сказала Флора с суровой прямотой крестоносца трезвости, разбивающего бутылку виски о стену салуна.


Брук нахмурился. За мгновение до этого он был недоволен делегатами своей партии. Теперь, поскольку это была его партия, и он был ее дисциплинированным членом, он защищал принятое ею решение: "Будь разумной, Флора. Если бы они проголосовали против военного бюджета, это стало бы концом Социалистической партии в Соединенных Штатах. Все без ума от этой войны, как высший класс, так и низший. Мы потеряли бы половину наших членов из-за республиканцев, может быть, больше ".


"Всякий раз, когда вы отказываетесь от того, что правильно, ради того, что удобно, вы в конечном итоге теряете и то, и другое", - упрямо сказала Флора Гамбургер. "Конечно, сейчас все без ума от войны. Вся страна сошла с ума. Готтенью, весь мир сошел с ума. Означает ли это, что мы должны сказать "да" безумию? Насколько жаждущими войны будут люди, когда поезда начнут привозить домой тела рабочих и фермеров, убитых капиталистами ради жадности и рынков?"


Брук умиротворяюще поднял руку. "Ты сейчас не на мыльнице, Флора. Наши конгрессмены, наши сенаторы собираются проголосовать единогласно - даже четырнадцать заявили, что поддержат партию. Будете ли вы стоять в одиночку?"


"Нет, я полагаю, что нет", - сказала Флора с усталым вздохом. Дисциплина сказалась и на ней. "Если мы не поддержим собрание, что мы за партия? В таком случае мы с таким же успехом могли бы быть демократами ".


"Это верно", - сказал Брук с выразительным кивком. "Ты просто измотан, потому что ты был в тупике, и никто тебя не слушал. Что ты скажешь, если мы перейдем улицу и возьмем что-нибудь поесть?"


"Хорошо", - сказала она. "Почему бы и нет? Это должно быть лучше, чем это".


Брук снял свою канотье с вешалки для шляп и водрузил ее на голову под небрежным углом. "Мы скоро вернемся", - сказал он секретаршам, которые кивнули. Он размашисто распахнул дверь для Флоры, сказав: "Прошу прощения за буржуазную вежливость".


"На этот раз", - сказала она что-то более чем полусерьезно. Большая часть буржуазной вежливости была способом приукрасить угнетение. Затем, в холле, Брук обнял ее за талию. Однажды он уже делал это раньше, и ей это не понравилось. Сейчас ей это тоже не понравилось, и она отвернулась, свирепо глядя на него. "Будь так добр, держи свои руки при себе".


"Ты завидуешь буржуазной вежливости, но ты в ловушке буржуазной морали", - сказал Брук с разочарованием на лице.


"Социалисты должны быть свободны проявлять привязанность там, где и как им заблагорассудится", - ответила Флора. "С другой стороны, они также должны быть свободны воздерживаться от проявления привязанности там, где ее нет".


"Означает ли это то, о чем я думаю?"


"Это означает именно это", - сказала Флора, когда они начали спускаться по лестнице.


Они прошли через Центральную рыночную площадь к бесчисленным киоскам с едой и напитками в тишине, которой хватило бы, чтобы наполнить холодильник. Макс Флейшман наблюдал за ними из-за прилавка мясной лавки и покачал головой.


****


Весь Ричмонд устремился к площади Капитолия. Реджинальд Бартлетт был еще одной каплей воды в этом потоке, еще одной соломенной шляпой и темным мешковатым костюмом среди тысяч потеющих на раннем августовском солнце. Он повернулся к мужчине, стоявшему на мгновение рядом с ним, и сказал: "Я должен вернуться за прилавок аптеки".


"Это факт?" другой ответил, ничуть не смущенный такой фамильярностью, не сегодня. "Я должен был бы сам составлять большие длинные столбцы цифр. Но как часто у нас есть шанс увидеть, как творится история?"


"Не очень часто", - сказал Бартлетт. Это был круглолицый, улыбающийся, веснушчатый мужчина двадцати шести лет, из тех, кто выигрывает в покер, потому что вы инстинктивно доверяете ему. "Вот почему я уже в пути. Фармацевт сказал мне поддерживать порядок, пока он пойдет послушать президента Вильсона, но если его там не будет, поймет ли он, что меня там нет?"


"Ни малейшего шанса на это", - заверил его бухгалтер. "Ни малейшего - уф!" Кто-то совершенно случайно ткнул его локтем в живот. Он споткнулся, зашатался и чуть не упал; если бы он упал, его, вероятно, затоптали бы. При таких обстоятельствах он отступил на несколько ярдов, и его место рядом с Бартлеттом занял чернокожий рабочий в комбинезоне и матерчатой кепке. Никто не стал бы просить у негра пропуск, не сегодня. Если бы его завтра уволили за то, что он не явился на работу… он воспользовался тем же шансом, что и Бартлетт.


В толпе было немного негров, гораздо меньше по отношению к общей массе, чем их количество в Ричмонде в целом. Вероятно, одной из причин этого было то, что им было труднее уйти со своей работы, чем белым мужчинам. И отчасти это тоже было связано с тем, что у них было больше проблем с заботой о славной судьбе Конфедеративных Штатов, чем у белых.


Колокол на башне в юго-западном углу площади Капитолий снова и снова бил тревогу. Лязг, лязг, лязг… лязг, лязг, лязг… лязг, лязг, лязг. Чаще всего эти три бесконечно повторяющихся звонка означали пожар в городе. Сегодня тревога была за нацию в целом.


Бартлетт ловко уворачивался от экипажей и автомобилей - нескольких "Фордов", импортированных из страны янки; "Роллс-ройса", полного джентльменов в цилиндрах, белых галстуках и вырезах; и нескольких машин Manassas, построенных в Бирмингеме, - которые не могли продвинуться вперед с людьми, запрудившими улицы пешком. В этой давке даже велосипеды были медленнее, чем кобыла шенка.


Он завернул за последний угол и увидел огромную конную статую Джорджа Вашингтона на площади Капитолия. Вашингтон вдохновляющим жестом указал на юг - в сторону тюрьмы штата, говорил уэгс всякий раз, когда скандал сотрясал Конгресс Конфедерации.


Бронзовый Вашингтон также указывал на еще большую, более внушительную статую Альберта Сиднея Джонстона. Он и бронзовые воины в фуражках, стоявшие на страже у основания пьедестала, который он возглавил, увековечили память храбрых людей, как выдающихся, так и скромных, павших за свободу в войне за отделение.


Чуть сбоку от мемориала Джонстона бригада плотников поспешно соорудила платформу, чтобы разместить высокопоставленных лиц над уровнем общей толпы. Сосновые доски платформы все еще были яркими, желтыми и не пострадали от непогоды. Чего нельзя было сказать о мужчинах, которые сидели на ней на складных стульях. Многие седобородые служили не только во Второй мексиканской войне, но и в войне за отделение. Седыми были не только бороды: там бок о бок сидели Патрик Клебурн и Стивен Рамсер, одетые в одинаковую форму устаревшего цвета, больше похожую на то, что носят янки в наши дни, чем на современную военную форму Конфедерации. Однако стареющие львы могли носить то, что им заблагорассудится.


Как и все остальные, Бартлетт протиснулся как можно ближе к платформе. Если давка на улице была ужасной, то на площади Капитолий она была ужасающей. Менее чем в двадцати футах от него кто-то возмущенно закричал: у него обчистили карман. У крадущихся воров, вероятно, был нелегкий день, потому что люди были набиты так плотно, что они не могли не натыкаться друг на друга, и случайный контакт было трудно отличить от того, который был совершен с воровскими намерениями.


Несколько дам в толпе подверглись толчкам почти так же сильно, как и их коллеги-мужчины - возможно, не намеренно, но неизбежно. "Прошу прощения, мэм", - сказал Бартлетт после того, как его прижали к симпатичной молодой женщине более интимно, чем это было бы пристойно на танцполе. Он не мог приподнять шляпу; у него не было места, чтобы поднести руку к голове.


Она кивнула, принимая его извинения, как, вероятно, принимала дюжину других. Воспоминание о том, как ее тело прижималось к его телу, заставило его улыбнуться, когда движение толпы разделило их. Он был вежлив - для хорошо воспитанного молодого человека это происходило автоматически, как дыхание, - но его мысли были его собственными, и он мог поступать с ними так, как ему заблагорассудится.


Проявив упорство, достойное того, что люди говорили о "Янкиз Новой Англии", Бартлетт, извиваясь, подобрался на расстояние нескольких ярдов к кольцу солдат в ореховых мундирах, которые оттесняли толпу от платформы с помощью винтовок со штыками. "Не смей отступать, Уоткинс, будь ты проклят", - крикнул офицер, командовавший ими. "Заставь их двигаться".


Бартлетту стало интересно, придется ли охранникам кого-нибудь ткнуть, чтобы толпа расступилась. Давление позади него было таким сильным, что казалось, люди могут раздавить все между собой и платформой.


Высокий грязнуля - не седобородый, а дородный, щеголеватый парень с песочного цвета заостренной бородкой, как у короля Англии, - перегнулся через перила и заговорил с этим офицером. Через мгновение Бартлетт узнал его по гравюрам на дереве, которые он видел: это был Эммануэль Селларс, военный министр. Отдавал ли он команду к демонстрации против толпы? Бартлетт не мог слышать его приказов. Если бы он слышал, это было бы столпотворение. Бартлетт приготовился бежать и надеялся, что давка не задавит его.


Офицер - капитан, судя по трем полоскам по обе стороны воротника, - крикнул своим людям. Бартлетт тоже не мог разобрать, что он сказал, но страх пробежал по его телу, когда некоторые охранники вскинули винтовки к плечу. Но они целились в воздух, а не в людей, и дали залп. Бартлетт надеялся, что они стреляли холостыми. Если бы это было не так, пули могли бы ранить кого-нибудь при падении.


Во внезапной, ошеломляющей тишине, которую вызвали выстрелы, парень с громким голосом крикнул: "Теперь прислушайтесь к словам президента Конфедеративных Штатов Америки, достопочтенного Вудро Вильсона".


Президент поворачивался то в одну, то в другую сторону, обозревая огромное скопление людей вокруг себя в момент тишины, который вызвал залп. Затем, повернувшись лицом к статуе Джорджа Вашингтона - и, между прочим, Реджинальда Бартлетта - он сказал: "Отец нашей страны предостерегал нас от запутывающих союзов, предостережение, которое сослужило нам хорошую службу, когда мы были привязаны к Северу, прежде чем его высокомерие создало в нашей Конфедерации то, чего никогда раньше не существовало, - национальное самосознание. Это было нашим спасением и нашим рождением как свободной и независимой страны".


Затем тишина прервалась оглушительным шквалом аплодисментов. Уилсон поднял костлявую правую руку. Медленно воцарилась тишина, или ее подобие. Президент продолжал: "Но рождение нашего национального самосознания вызвало зависть в Соединенных Штатах, и они попытались нас подавить. Мы нашли верных друзей в Англии и Франции. Можем ли мы теперь оставаться в стороне, когда немецкий тиран угрожает раздавить их своей железной пятой?"


"Нет!" - хрипло выкрикнул Бартлетт вместе с тысячами своих соотечественников. Ошеломленный, оглушенный, он с трудом расслышал, что сказал Уилсон дальше:


"Тем не менее, Соединенные Штаты, в свою очередь, также развили национальное самосознание, темное и ожесточенное, каким должно быть любое столь враждебное нам государство". Он говорил не как политик, разжигающий толпу, а как профессор, излагающий аргументы - он выбрал один путь, прежде чем выбрать другой. "Немецкий дух высокомерия и милитаризма овладел Соединенными Штатами; они видят только оружие в качестве надлежащего арбитра между нациями, а их президент берет Вильгельма за образец. Он расхаживает с важным видом и ведет себя как дурак во всех отношениях ".


Теперь он говорил как политик; он презирал Теодора Рузвельта и получал удовольствие от неприязни Рузвельта к нему. "Когда началась война между Англией и Францией, с одной стороны, и Германской империей - с другой, мы пришли на помощь нашим союзникам, как и они нам в час нужды. Я, как вы знаете, попросил Конгресс объявить войну Германии и Австро-Венгрии.


"И теперь, в результате того, что мы соблюдаем наши обязательства перед нашими доблестными союзниками, этот человек Рузвельт добился от Конгресса США объявления войны не только Англии и Франции, но и Конфедеративным Штатам Америки. Его раболепные лакеи, ошибочно называемые демократами, дали ему то, что он хотел, и the telegraph сообщает мне, что вдоль нашей границы и в открытом море начались боевые действия.


"Вести наш великий и мирный народ на войну - страшная вещь, не в последнюю очередь потому, что, учитывая огромные достижения науки и промышленности за последние полвека, это может оказаться самой разрушительной и ужасной из всех войн, поистине войной наций: действительно, войной мира. Но право дороже мира, и мы будем бороться за то, что всегда было дорого нашим сердцам: за права Конфедеративных Штатов и белых людей, которые в них живут; за свободу малых наций повсюду от внешнего угнетения; за наша собственная свобода и независимость от порочного, кровавого режима на нашем севере. Такой задаче мы можем посвятить наши жизни и наше состояние, все, чем мы являемся, и все, что у нас есть, с гордостью тех, кто знает, что настал день, когда Конфедерации выпала честь отдать свою кровь и свои силы за принципы, которые дали ей рождение и привели к ее нынешнему счастью. Да поможет нам Бог, мы не можем поступить иначе. Люди Конфедерации, есть ли ваша воля, чтобы отныне между нами и Соединенными Штатами Америки существовало состояние войны?"


"Да!" Ответ вырвался из горла Реджинальда Бартлетта, как и из горла других десятков тысяч людей, заполнивших площадь Капитолий. Кто-то подбросил в воздух соломенную шляпу. В одно мгновение сотни из них, включая Бартлетта, взлетели в воздух. Зазвучал великолепный припев "Dixie", достаточно громкий, подумал Бартлетт, чтобы "damnyankees" услышали его в Вашингтоне.


Кто-то похлопал его по плечу. Он резко обернулся - и уставился в сердитое лицо Майло Аксельрода, своего босса. "Я сказал тебе оставаться и присматривать за магазином, черт возьми!" - взревел аптекарь. "Ты уволен!"


Бартлетт щелкнул пальцами под носом у пожилого мужчины. "И вот как сильно меня это волнует", - сказал он. "Вы не можете меня уволить, потому что я, черт возьми, увольняюсь. Они еще не призвали мой полк, но я сейчас вступаю в армию, вот что я делаю. Идите торговать своими таблетками - мы, настоящие мужчины, спасем страну для вас. Через пару месяцев, после того как мы разгромим янки, ты сможешь сказать мне, что сожалеешь ".


II


Элли Семфрок съежилась за стойкой в руинах своей кофейни, гадая, умрет ли она в следующее мгновение. Она задавалась этим вопросом часами, с тех пор как первые снаряды Конфедерации начали падать на Вашингтон, округ Колумбия.


Рядом с ней ее дочь Эдна причитала: "Когда это прекратится, мама? Это когда-нибудь прекратится?"


"Господи, помоги мне, я не знаю", - ответила вдова Семфрох. Ей было вдвое больше двадцати лет, чем ее дочери; по ее словам, горький опыт наложил шрамы на удлиненное овальное лицо, которое в остальном у них было общим. "Я просто не знаю. Все было не так, когда..."


Неподалеку разорвался снаряд. Земля задрожала и дернулась, словно от боли. Осколки брызнули через пустой квадрат, который был передним окном, прежде чем оно разлетелось вдребезги в начале обстрела. Эдна откинула с глаз темно-русые локоны - более яркого оттенка, чем у Нелли, в которых пробивалась седина, - и в отчаянии повторила: "Это когда-нибудь прекратится?"


"Раньше, когда южане обстреливали нас, все было не так", - сказала Нелли, наконец-то сумев вставить еще одно законченное предложение. "Когда я была девочкой, они обстреливали Вашингтон, да, но примерно через час с ними было покончено. Тогда я испугалась, но ненадолго. Вот почему мы не ушли, когда..."


Теперь, вместо контузии, Эдна перебила ее: "Мы должны были, мама. Мы должны были убраться отсюда, пока могли, вместе со всеми остальными".


"Не все уехали", - сказала Нелли, горечь дочери заставила ее защищаться. Однако огромное количество людей столкнулись с тем, что кризис в какой-то отдаленной части Европы по волшебству разветвленных альянсов стал кризисом и в Америке. Хотя Вашингтон оставался столицей страны, Конгресс не собирался там со времен Второй мексиканской войны: заниматься своими делами под дулами конфедератов казалось невыносимым. До объявления войны бесконечная вереница фургонов, багги и легковых автомобилей запрудила дороги, ведущие на север от столицы, и каждый поезд, доставлявший солдат, был полон гражданских лиц, отправлявшихся в обратный путь.


Но Нелли и Эдна держались молодцом, продавая кофе как паникующим бюрократам, так и чванливым солдатам. Они заработали много денег, и Нелли была уверена, что, даже если разразится война, повстанцы не станут пытаться разрушить то, что когда-то было и их столицей. Они не вернулись в 1881 год.


Она была неправа. Боже Милостивый, как она была неправа! Теперь она знала это, к своему бесконечному сожалению. Бомбардировка Вашингтона Конфедерацией за поколение до этого была скорее демонстрацией того, что Юг может быть ужасающим, если захочет, чем реальной устрашенностью самой по себе. Поразив несколько целей, конфедераты продолжили войну в другом месте.


На этот раз они, казалось, намеревались не оставить камня на камне в столице Соединенных Штатов, стоя на другом. Однажды, незадолго до восхода солнца, Нелли пошла к колодцу, чтобы набрать ведро воды - из-за обстрела лопнули трубы, по которым вода шла через город. Купол Капитолия был разрушен, само здание горело. Неподалеку Белый дом также превратился в груду обломков, а острие монумента Вашингтону больше не доставало до неба - и это несмотря на заявления повстанцев о том, что они также почитают Вашингтон как отца своей страны.


Грохотало все больше орудий, на этот раз не пушки Конфедерации с другой стороны Потомака, а американские орудия, отвечающие с возвышенностей к северу от Вашингтона. Снаряды издавали шум товарных поездов над головой, затем падали на землю с ревом, подобным отдаленному грому.


"Убейте всех этих ублюдков-повстанцев!" Крикнула Эдна. "Разнесите Арлингтон к чертям собачьим, чтобы у нас не было проклятых богом Ли, смотрящих на нас сверху вниз, как на лордов. Оторви им яйца, каждому, блядь, из них!"


Нелли уставилась на свою дочь. "Где ты вообще выучила такой язык?" она ахнула. Нелепо, что в тот момент ее первым побуждением было вымыть рот Эдны с мылом. Однако, после минутного размышления, она пожалела, что сама не произнесла эти слова с большей готовностью. Она знала их - о, она знала их. И когда здесь, на земле, начался ад, что значили несколько плохих слов?


"Мне жаль, мама", - сказала Эдна, но затем ее подбородок вздернулся. "Нет, я не сожалею, ни капельки об этом. Хотела бы я знать что-нибудь похуже, чтобы позвонить конфедератам. Если бы я это сделал, я бы сделал, и это правда ".


"То, что вы только что сказали, довольно плохо". Нелли не вела замкнутой жизни - далеко от этого, - но она редко слышала, чтобы леди ругалась так, как только что ее дочь. С другой стороны, она никогда не была в ситуации, когда тонны смерти случайным образом падали с неба. Как сказал судья о человеке, который пырнул ножом партнера по покеру, потому что заметил выпавшего у него из рукава туза, были смягчающие обстоятельства.


Воздух наполнился еще большим шумом грузовых поездов, на этот раз с востока и юга: артиллерия повстанцев наносит ответный удар по американским орудиям. Поскольку конфедераты пытались поразить пушки, снаряды перестали падать на сам Вашингтон и начали разрушать холмы, окружавшие город.


Эдна встала. "Может быть, мы сможем уехать из города сейчас, мама", - с надеждой сказала она.


"Возможно". Нелли тоже поднялась. Воздух был густым от дыма, пыли и резкого запаха, который, как она предположила, исходил от взрывчатки. Половина стульев и столов в кофейне лежала на боку или вверх дном. Тонкие льняные скатерти, которые придавали заведению нотку класса - и за которые Нелли все еще платила, - теперь были лохмотьями, рваными тряпками.


Осколок снаряда пробил навороченную латунную кофемолку, которая поблескивала перед стойкой. Нелли не собиралась снова молоть на ней кофе, по крайней мере в ближайшее время. Она вздрогнула и на мгновение была вынуждена ухватиться за стойку. Если осколок сотворил такое с прочной, обработанной латунью, что бы он сделал с плотью? Несколько футов в сторону, и она бы узнала. Нет, 1881 год был не таким.


Она подошла к тому, что раньше было ее фасадным окном, а теперь превратилось в квадратное отверстие с несколькими зазубренными осколками по краям. На улице, которая внезапно покрылась глубокими морщинами, как лицо человека, которому никогда не делали прививок, лежал на боку разбитый фургон доставки, лошади, которые тянули его, были ужасно мертвы на рельсах. Нелли сглотнула. Она убила, ощипала и выпотрошила множество цыплят и даже несколько свиней, но артиллерия была ужасающе неаккуратным мясником. Она и представить себе не могла, что в лошадях так много крови. Тощая бродячая собака подошла и понюхала лужу. Она прикрикнула на него. Оно убежало. Позади фургона она могла видеть только вытянутую руку. Нет, вознице повезло не больше, чем его животным.


"Как ты думаешь, ма, мы сможем выбраться из города?" Повторила Эдна.


Нелли перевела взгляд с улицы на возвышенность. На мгновение она не поняла, что видит, и подумала, что пыльная буря со Среднего Запада внезапно перенеслась на эти низкие, пологие холмы. Пыли там было предостаточно, но не было ветра, чтобы поднять ее. Вместо этого она исходила от ковра из снарядов, которые укладывали конфедераты. Когда она присмотрелась повнимательнее, то заметила уродливое красное ядро огня при каждом взрыве. Она задавалась вопросом, как что-то могло выжить при такой бомбардировке, и выжило ли вообще что-нибудь.


На ее вопрос там ответили мгновением позже, потому что не все языки пламени были вызваны попадающими снарядами. Некоторые вырвались из жерл американских орудий, обрушивая смерть обратно на врага. К своему изумлению, она обнаружила, что может кратко следить за некоторыми большими американскими снарядами, когда они поднимались в небо.


Она повернула голову в сторону Потомака. Дым и здания скрывали большую часть ее обзора оттуда, но, насколько она могла судить, Виргинские высоты пострадали не меньше, чем окрестности Вашингтона. Хорошо, свирепо подумала она.


Из-за ее спины Эдна сказала: "Пойдем, ма".


Нелли помахала своей дочери, стоявшей рядом с ней, и указала на бомбардировку, обрушивающуюся дождем за городом. "Я не думаю, что нам лучше", - сказала она. "Глядя на это, мы в большей безопасности там, где мы есть". Эдна прикусила губу, но кивнула.


На другой стороне улицы что-то зашевелилось внутри обшарпанной сапожной лавки. Сердце Нелли подпрыгнуло, пока она не узнала старого мистера Джейкобса, который управлял этим заведением. Он помахал ей рукой и крикнул: "Ты все еще жива, вдова Семфрох?"


"Да, я так думаю", - ответила Нелли, что вызвало кривую улыбку на морщинистом лице сапожника.


Прежде чем она смогла сказать что-нибудь еще, звук множества бегущих мужчин в сапогах заставил ее повернуть голову. Поток одетых в серо-зеленое американских солдат в одинаковых фуражках пронесся мимо разбитого фургона доставки и мертвых лошадей. Солнечный свет отражался от штыков, которые они прикрепили к концам своих винтовок.


"Вам, гражданским, лучше вернуться в укрытие", - крикнул один из них. "Чертовы повстанцы - прошу прощения, мэм - они могут попытаться перейти реку. Они делают, мы собираемся дать им то, за что. Не так ли, парни?"


Солдаты издавали резкое, нетерпеливое ворчание, какого Нелли раньше не слышала. Не все из них были парнями с пушистыми бородами; некоторым было около тридцати. Мобилизация собрала много мужчин, которые давным-давно отсидели свои два года, и вернула их в армию.


Пара солдат тащила пулемет на маленьком колесном лафете. Когда они натыкались на пробоины от снарядов на улице, они либо маневрировали им, либо переворачивали его вручную. Его толстая латунная водоотталкивающая оболочка, должно быть, была недавно отполирована, поскольку блестела ярче штыков.


Один из пулеметчиков уставился на Эдну и провел языком по губам, как будто он был котом, который только что доел блюдце со сливками. Нелли взглянула на свою дочь, которая была грязной, измученной ... но молодой, безошибочно молодой.


Мужчины, подумала Нелли, односложное обвинение половине человечества. Не так давно, по крайней мере, так казалось, они смотрели на нее таким образом, и она смотрела в ответ. На самом деле она сделала больше, чем просто оглянулась назад. Это было началом того, какой стала Эдна, и почему ее имя сменилось с Хулихан на Семфрох в такой отчаянной спешке.


Она услышала новый шум в воздухе, резкий, быстрый свист! Пара солдат подняла голову, чтобы посмотреть, что это было. Пара других, более мудрых или опытных, бросились плашмя на землю.


Всего через пару секунд после того, как раздался свист! сначала до ее ушей донесся оглушительный хлопок! во главе колонны. Мужчины с криками отшатнулись от взрыва. Теперь в воздухе тоже слышалось больше свистов. Конфедераты заметили движущихся пехотинцев и решили открыть по ним огонь.


Бах! Бах! Бах! Снаряды били вверх и вниз по всей длине батальона. Нелли не видела всей бойни, которую они устроили. "Ложись!" - крикнула она Эдне еще до того, как второй снаряд со свистом упал и разорвался. Чтобы убедиться, что Эдна слушала и не пялилась в ответ на дерзкого пулеметчика в форме, она повалила свою дочь на пол.


Над головой просвистело еще больше осколков. Снаряды, которые разорвались со свистом, были не очень крупными; передняя стена кофейни остановила большинство их осколков, хотя многие с визгом пробили то, что раньше было окном, и поцарапали штукатурку над стойкой.


Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Это не означало, что на улице было тихо; далеко не так. Воздух наполнили крики, завывания, стоны и вопли боли, для которых у Нелли не было описательных слов. Она поднялась на ноги и выглянула наружу. Улица и раньше представляла собой жалкое зрелище. Нынешняя резня была хуже всего, что она когда-либо могла себе представить.


Повсюду лежали люди и их останки. Те, кто был мертв, были менее ужасны, чем те, кто был ранен. Солдат пытался запихнуть вывалившиеся кишки обратно в живот через аккуратный разрез, разорванный на его тунике. Другой сидел, глупо уставившись на свою правую руку, которую он подобрал с тротуара и держал в левой руке. Тихо, без особой суеты, он рухнул и лежал неподвижно.


"Мы должны помочь им, ма", - сказала Эдна. "У нас много тряпок и прочего..."


Нелли не заметила, как ее дочь встала рядом с ней. Она кивнула, хотя знала, что произойдет, если новые снаряды настигнут их на открытом месте.


Носильщики на носилках заботились о некоторых раненых. Тем не менее, они благодарно кивнули, когда увидели Нелли и Эдну, выходящих со старой одеждой в руках.


Второй мужчина, которого Нелли перевязала, был пулеметчиком, который косился на Эдну. Теперь его лицо было восково-бледным, а не румяным и светилось похотью. Нелли пришлось отвести его руки - слишком поздно сложенные рупором для защиты - от раны у основания живота, прежде чем она смогла попытаться остановить кровотечение. Если бы он был жив, он бы мало общался с девушками, больше нет.


Далеко на западе раздавалась винтовочная стрельба. Вы жили в городе, вы так часто слышали выстрелы; вы должны были знать, на что они похожи. Но мгновение спустя Нелли услышала звук, которого никогда раньше не слышала. Это было что-то вроде выстрелов, что-то вроде того, как великан разрывает кусок брезента размером с футбольное поле. От этого у нее волосы встали дыбом на затылке.


Несмотря на искалеченность и агонию, пулеметчик слегка улыбнулся. Он знал, что это за звук, в отличие от Нелли. Видя его осведомленность, она тоже поняла.


"Так вот какой шум издает пулемет", - пробормотала Нелли. Солдат с бледным лицом кивнул одним коротким движением головы. "Хорошо", - сказала ему Нелли. "Это значит, что ребятам стало жарко". Он снова кивнул.


****


Пшеница становилась золотистой под теплым августовским солнцем. С крыльца своего фермерского дома Артур Макгрегор с мрачным удовлетворением обозревал урожай. Быстрозревающий гибридный сорт Marquis, который он высаживал в грунт последние несколько лет, превзошел старый Red Fife all hollow. Здесь, на четверти пути от границы с США до Виннипега, каждый день, когда вы могли сократить вегетационный период, был удачным, тем более что половина вашей земли ежегодно оставалась под паром.


Макгрегор - высокий, худощавый мужчина, его лицо обветрилось почти как у моряка от бесконечного пребывания на солнце и ветру - наблюдал, как пшеница наклонилась, а затем выпрямилась, вежливо приветствуя дуновение ветра. Поля, казалось, тянулись бесконечно. Он кисло фыркнул. Отчасти это было потому, что ему пришлось вспахать и засеять их. Но прерии Манитобы были плоскими, как газетный лист, плоскими, как будто их спрессовали. И так, в некотором смысле, и было; судя по словам геологов, в древние времена здесь лежали огромные ледяные пласты, смывавшие любые неровности, которые, возможно, когда-то существовали.


На протяжении сотен миль единственными пятнами на поверхности земли были полосы проволоки и укрепления по обе стороны границы между Соединенными Штатами и Доминионом Канада. Макгрегор вздохнул, думая об этой длинной, тонкой, пористой границе. Поздние дожди или ранние заморозки могли погубить его посевы. Как и война.


Его жена Мод вышла из дома, чтобы встать рядом с ним. Они были женаты пятнадцать лет, с тех пор как он уволился из армии и пошел в ополчение: другими словами, почти всю его взрослую жизнь и всю ее. Если они и не думали одинаково в те дни, когда ухаживали - он не был в этом до конца уверен, по прошествии стольких лет, - то теперь они определенно думали одинаково.


И вот Мод сказала: "Они перешли границу, да?"


"У них есть". Артур Макгрегор вздохнул. "После Виннипега у меня нет сомнений". Лишь небольшая разница в акценте, дополнительная нотка шотландского, из-за которой последнее слово звучало как "doat", сказал ему один из американцев, которых он презирал и боялся. "Они берут город, они разрезают страну пополам, они делают".


Мод повернулась и посмотрела на юг, как будто опасаясь нашествия саранчи, хотя солдаты из Соединенных Штатов могли оказаться еще более разрушительными. Под шляпкой она носила свои рыжие волосы, туго заколотые на затылке, но они были такими тонкими, что пряди то и дело выбивались из-под заколок и падали ей на лицо. Она смахнула их со своих серых глаз загрубевшими от работы руками: как и у ее мужа, в ее жизни не было ни одного легкого дня. "Там, внизу, их дьявольски много", - сказала она обеспокоенным голосом.


"Разве я этого не знаю? Разве мы все этого не знаем?" Макгрегор снова вздохнул. "Их шестьдесят, шестьдесят пять миллионов, может быть, восемь миллионов здесь". Судя по тому, как он говорил, он ожидал, что все в Соединенных Штатах, молодые или старые, мужчины или женщины, пройдут парадом мимо фермерского дома в ближайшие несколько минут.


"Мы не одни, а?" - Спросила Мод; может быть, она тоже видела перед своим мысленным взором шестьдесят или шестьдесят пять миллионов разгневанных американцев. "С нами Англия, и Конфедерация, и Мексиканская империя".


"Англия будет занята недалеко от дома", - ответил ее муж с укоренившимся пессимизмом человека, который зарабатывал на жизнь борьбой с упрямой матерью-природой еще до того, как ему понадобилось побриться. "Мексика - ничто, может быть, меньше, и янки тоже превосходят конфедератов в два к одному или даже больше. Они могут сражаться с ними, и у них есть много лишнего для нас".


Мод снова посмотрела на юг, на этот раз так, как будто смотрела мимо США на CSA. "Я не знаю, меня очень волнует, что эти люди на нашей стороне, когда вы дойдете до этого. То, как они обращаются со своим цветным народом, с таким же успехом они могли бы быть..."


"Русские?" Криво усмехнувшись, предположил Артур Макгрегор. "Царь тоже на нашей стороне. С янки тоже нельзя торговаться; у нас здесь никогда не было бы призыва, если бы они не начали это первыми, и в наши дни там, внизу, судя по тому, что пишут газеты, вы заполняете форму для этого, вы заполняете форму для того, вы заполняете форму для другого, точно так же, как вы бы делали, если бы всем заправлял кайзер. Мне кажется, единственная свободная земля на континенте - это то место, где мы стоим ".


"Папа! Папа!" Его сын Александр подбежал к дому, его голос дрожал от волнения, как и у любого четырнадцатилетнего подростка. "Идут солдаты, папа!" Он указал на север.


Артур, чьи мысли были сосредоточены на угрозе со стороны Соединенных Штатов, некоторое время не оглядывался на Виннипег. Теперь он оглянулся. Действительно, как и сказал его сын, сюда приближался кавалерийский отряд, небольшой на расстоянии, по направлению к границе с Дакотой. Александр прыгал вверх и вниз, отчаянно махая солдатам. Артур Макгрегор тоже помахал рукой, но более сдержанно. У него было гораздо лучшее представление, чем у его сына, о том, что на самом деле влечет за собой война.


Солдаты помахали в ответ. Затем, к удивлению Макгрегора, один из них отделился от остальных и быстрой рысью направил своего гнедого к фермерскому дому. Он натянул поводья прямо перед крыльцом: маленький желтоватый человечек с нафабренными усами, который приподнял кепку перед Мод, прежде чем серьезно кивнуть Артуру и не так серьезно Александру, который едва не выпрыгивал из своего комбинезона.


"Добрый день, друзья мои", - сказал кавалерист с французским акцентом, который объяснял его смуглость. "Я Пьер Лапен, лейтенант", - его пальцы коснулись единственного выступа на его погонах, -"лошади. Это значит, что мои люди и я могли бы воспользоваться вашим колодцем для того, чтобы напиться?"


"Да, сэр, продолжайте, все вы". Макгрегору пришлось приложить сознательное усилие, чтобы не вытянуться по стойке смирно. Пара недель, которые он проводил на тренировках каждый год, заставили его оказывать офицеру автоматическое почтение.


"Вы великодушны. Мерси", - сказал Лапин и помахал своим людям. Все они последовали по тому же пути, что и он.


"Ковш в ведре", - сказала Мод Макгрегор, указывая на колодец. Лейтенант Лапин снова приподнял перед ней шляпу, что заставило ее покраснеть и хихикнуть, как школьницу.


В отличие от Лапина, который носил пистолет на офицерском ремне Сэма Брауна, его солдаты носили карабины, закрепленные за спинами, и сабли, прикрепленные к левой стороне седел. Они выстроились в очередь у колодца, болтая на странной смеси английского и французского, которую Макгрегор помнил по своим собственным дням в армии. Не так давно, когда все шло таким образом, канадцы, говорившие по-французски, и те, кто говорил по-английски, невзлюбили друг друга и не доверяли им. Но поскольку обе группы еще больше не любили своего гигантского соседа на юге и не доверяли ему, о давнем соперничестве вспоминали меньше.


Макгрегор подошел к Лапину, который ждал, пока его люди закончат, прежде чем напиться сам. Тихо, чтобы Мод не услышала, фермер спросил: "Они зайдут так далеко?" "Когда лейтенант кавалерии не ответил, он продолжил: "У меня в доме есть винтовка - используй ее для охоты. Я буду охотиться на всяких серо-зеленых, если понадобится".


Плечи Лапина поднялись и опустились в галльском пожатии плечами. "Зайдут ли они так далеко, я не могу сказать с уверенностью. Однако я скажу, если они зайдут так далеко, а вас не призвали встать под знамена, чтобы противостоять им, будьте осторожны с этой винтовкой. Американцы, они извлекают уроки из Бачей", - его скривленные губы сказали, что он думал об этом, - "а Боши во время войны с Францией в прошлом веке были суровы по отношению к французским солдатам".


"Спасибо, сэр. Я буду иметь это в виду", - сказал Макгрегор. "Но если они вторгнутся в вашу страну, а вы защищаете свой дом, не должно иметь значения, носите вы форму или нет".


"То, что должно иметь значение, и то, что имеет значение, месье, к сожалению, это не одно и то же", - ответил Лапин, снова пожав плечами.


Бормотание вдалеке, почти слишком глубокое, почти слишком мягкое, почти слишком далекое, чтобы его можно было расслышать. Гром, очень далеко, подумал Макгрегор. Но это был не гром, не в этот прекрасный, ясный день - он осознал это с трудом оформившейся мыслью. "Это артиллерия", - сказал он ровным и резким голосом.


"В этом есть смысл", - согласился лейтенант Лапин. "Я мог бы пожелать, чтобы вы ошибались, но..." Еще одно пожатие плечами. "И поэтому, возможно, становится более вероятным, что американцы доберутся до этого места. Но если они это сделают, то заплатят высокую цену ".


"Хорошо", - сказал Макгрегор. "Однако какую цену вам придется заплатить?"


"Это не имеет значения, по крайней мере, для моей страны", - ответил Лапин. Наконец подошла его очередь у колодца. Он осушил ковш досуха, снова наполнил его и осушил еще раз. "Это цена, которую я согласился заплатить, когда вступил в армию". Он коснулся полей своей фуражки в полуприветствии. "Я благодарю вас за воду и желаю вам удачи в трудные дни, которые, несомненно, впереди". Он вскочил на коня, призывая своих людей поторопиться и снова сесть на лошадей. Вскоре они уехали.


Больше того, что не было громом, донеслось с юга. Это звучало не ближе, но было громче: больше орудий в действии или более мощные орудия. И то, и другое, скорее всего, рассудил Макгрегор. Теперь, когда битва началась, американцы, канадцы и мужчины метрополии бросили бы в нее все, что у них было.


С этим нарастающим грохотом на заднем плане удовлетворение Макгрегора от его полей янтарного зерна испарилось. Когда его страна и Соединенные Штаты пожинали плоды давней вражды, любой шанс, который у него был, собрать свой собственный урожай, казался маленьким и тусклым.


Вместо того, чтобы наблюдать за колышущейся пшеницей, он продолжал смотреть на юг, вслед кавалеристам. Вскоре он заметил движение на дороге, приближающейся с юга. Не поворачивая головы, он сказал: "Принеси мне винтовку, Александр".


"Да, па", - ответил его сын. Мальчик взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и вернулся мгновение спустя, держа помповый винчестер с осторожной уверенностью человека, давно привыкшего к оружию. Артур Макгрегор проверил, есть ли у него патрон в патроннике, затем встал и стал ждать, чтобы увидеть, какого рода атака грядет.


Прежде чем он успел вскинуть винтовку к плечу, он понял, что видит не неминуемое прибытие американцев, а только людей, убегающих от них. Страх почти заставил его открыть огонь по собственным соотечественникам. Сквозь пшеничные поля до него донеслись их крики, призывающие присоединиться к ним.


У него была коляска в сарае. Если бы он запряг в него лошадей и погрузил в него Мод, Александра и двух своих маленьких дочерей, он мог бы быть на дороге в Виннипег через час, а там и послезавтра.


"Мы пойдем, папа?" Спросил Александр. Вид убегающих других людей, казалось, натолкнул его на мысль, что война - это нечто большее, чем игра. Макгрегор поблагодарил Бога за то, что что-то с той стороны, в которую стреляли - или, может быть, с этой стороны, в которую стреляли, - сделало это.


Он покачал головой. "Нет, мы не пойдем. Мы потерпим еще немного, посмотрим, что получится ". Александр выглядел гордым.


По дороге шли еще солдаты, длинная колонна марширующей пехоты, несколько канадцев, несколько британцев, затем грузовики, выкрашенные в цвет хаки, затем еще марширующие люди. Столб угольного дыма поднимался из трубы поезда, идущего вдалеке на юг. Макгрегор поставил бы все акры, которые у него были, на то, что каждое купе в каждом вагоне было до отказа забито мужчинами в туниках и обмотках. Некоторые из них были геями, некоторые напуганы. Это не имело бы значения и ничего не говорило бы о том, какие солдаты из них получатся, когда они вступят в бой.


Грохот артиллерии продолжался и продолжался. Он тоже продолжал: о своих домашних делах. Когда вы копали сено, или выдергивали сорняки, или убирали навоз лопатой, вы могли надолго забыть о том, что говорили вам ваши уши. Затем, когда вы останавливались, чтобы вытереть лицо рукавом, вы снова замечали шум: с абсурдным удивлением, почти так, как если бы он подкрался к вам сзади и похлопал по плечу, чтобы заставить вас подпрыгнуть.


Это становилось громче - и, несомненно, приближалось. Сначала он не хотел в это верить. Когда вы время от времени замечали раскаты грома, вам не приходило в голову сравнивать их с тем временем и до сих пор, или вы думали, что ваш слух говорит вам, что враг приближается, что означает, что ваши собственные люди отступают.


Но это было правдой. К тому времени, когда наступил вечер - солнце село не так поздно, как в разгар лета, - сомнений не осталось. Семья села за тушеную курицу с клецками и морковью в мрачном настроении. Никто, даже Джулия и Мэри, которые обычно продолжали болтать, несмотря на то, что детей следует видеть, но не слышать, почти ничего не сказали. Девочки помогали матери мыть посуду, пока Артур Макгрегор курил трубку. Он проверил жестянку, из которой наполнял ее: табак "Вирджиния", импортируемый из Конфедеративных Штатов, а не США. Это заставило его почувствовать себя лучше.


Он несколько раз просыпался ночью, что было необычно для него - если Бог и изобрел что-то более изнуряющее, чем работа на ферме, Макгрегор об этом не слышал. Но когда он сел в темноте, он услышал грохот орудий, не такой ровный, как днем, но и не прекращающийся.


И всякий раз, когда он садился, пушки были ближе.


Он окончательно проснулся в бледно-сером свете ложного рассвета. Одна рука легла на другую сторону кровати, которая была пуста. Он принюхался и почувствовал запах заваривающегося чая. Значит, Мод встала перед ним.


Он надел комбинезон и ботинки и спустился вниз. Пара чашек крепкого чая с молоком и сахаром вернули ему часть того, что он потерял во сне. "Сегодня предстоит много работы", - сказал он, как будто это было единственное, что было у него на уме. Мод кивнула, как будто поверила ему.


Когда взошло солнце, он работал, прибивая свежую доску к стене курятника. Что-то движущееся в полях привлекло его внимание. Это был мужчина: солдат, как он увидел через мгновение, направлявшийся на север, не думая ни о дороге, ни о чем другом, топча почти созревшую пшеницу и совершенно не заботясь об этом.


Макгрегор открыл рот для гневного крика. Он умер невысказанным. Тот первый солдат, которого он увидел, был лишь одним из многих. Пробираясь рысью через пшеницу, их тела были скрыты, видны были только головы и плечи, они выглядели не более чем выжившими после кораблекрушения, покачивающимися в море. Здесь, однако, то, что могло потерпеть крушение, было Канадой.


Вскоре к отступлению присоединились всадники. Они были в лучшем порядке, чем пехота, время от времени останавливаясь, чтобы выстрелить в направлении врага, которого Артур Макгрегор еще не мог видеть. Офицер кавалерии, ведущий за собой пару вьючных лошадей и отделение солдат, которые, казалось, находились под его командованием, подъехал к Макгрегору.


"Лейтенант Лапин!" - сказал он с удивлением.


"Да, месье, мы снова встретились", - устало ответил франко-канадский офицер. Если он вообще спал после поездки на юг накануне, он этого не показал. Но в нем все еще была сила сражаться. Указав на вьючных лошадей, он продолжил: "У меня здесь пара пулеметов, боеприпасы и солдаты, которые знают, как ими пользоваться. Я желаю укрепить ваш дом и ваш амбар. Как вы видите, мы отброшены назад. Однако мы все еще можем нанести урон захватчику ".


"Продолжайте", - сразу сказал Макгрегор. Он знал, что его разрешение не имеет значения. Лапин замаскировал твердое заявление о намерениях вежливостью, но намерение осталось. Фермер продолжал: "Могут ли ваши люди сначала выгнать скот из сарая и дать мне и моим людям шанс убраться подальше от дома?" Опорные пункты вызвали огонь; он знал это слишком хорошо. Я бы лучше спрятал винтовку, подумал он. Секретность давалась ему легко, а страх делал это еще легче.


"Это всего лишь вопрос обычной порядочности, хотя, боюсь, на войне порядочность далеко не обычное дело". Лапин отдавал приказы. Больше людей, видя, что он не собирается безрассудно отступать, сплотились вокруг него. Линия огня тянулась через пшеничное поле.


Макгрегор поймал Мод и Александра, Джулию и Мэри и увел их подальше от дома. Они привели семейных коров и лошадей. Не было времени запрягать лошадей в коляску, не сейчас. Макгрегор не знал, куда идти со своей семьей и животными. Единственной идеей, которая у него была, было направиться к дороге: присоединиться к потоку беженцев, тащащихся в сторону Виннипега.


Он был примерно на полпути к грунтовой трассе, когда Александер воскликнул: "Сюда идут американцы!"


Вы могли отличить их от канадских защитников по их серо-зеленой форме, по крикам "Ура!", которые вырывались у них из горла каждые несколько шагов, по тому факту, что они не оглядывались через плечо, и по тому, сколько их было. Они пришли большой волной, близко друг к другу, насколько хватало глаз. И снова Макгрегор представил себе ужасную мысленную картину того, как все в Соединенных Штатах хватают оружие и направляются в Виннипег. Теперь, однако, солдаты направлялись к нему.


Затем начали стучать пулеметы в зданиях, которые соседи помогли его отцу взобраться наверх. Их отвратительный грохот заставил его повернуть голову обратно к дому и сараю. Когда он еще раз оглянулся в сторону американских солдат, ему показалось, что по его полям прошлась молотилка: там, где солдаты выращивали пшеницу, их скосили в стерню. Все больше их выходило вперед, и еще больше падало, когда пулеметы пронзали огнем их ряды. Они были слишком далеко, чтобы Макгрегор мог видеть, как они умирали, только то, что они умерли. Конечно, не все они погибли сразу; с полей донесся громкий вопль агонии, заглушавший даже грохот пулеметов и винтовок.


Джулия зажала уши руками. "Заставь их прекратить это, папа!" - закричала она. "Заставь их прекратить!"


Макгрегор не мог заставить их остановиться. Если бы он мог, он бы не стал. Он ликовал, видя, как американцы падают, корчатся и умирают. Какое им было дело до вторжения в его страну? Как и их немецкие союзники, они, казалось, специализировались на нападении на маленькие, беззащитные нации, которые не причинили им никакого вреда. Так или иначе, он поклялся себе, что заставит их заплатить.


Теперь они платили, но также продолжали двигаться вперед. Пуля подняла пыль недалеко от ног Макгрегора. Он услышал, как новые пули врезаются в бревна дома и сарая, где скрывался Пьер Лапен. Пулеметы продолжали вести страшную бойню, но линия перестрелки, которую установил Лапин, была тонкой и не удерживалась, не могла удержаться. На востоке и западе янки в серо-зеленой форме обошли опорный пункт, как будто это была возвышенность, все еще находящаяся над водой в разгар наводнения.


Это длилось недолго. Американцы развернулись за зданиями. Стрельба вокруг них - стрельба внутри них - усилилась до крещендо, прежде чем внезапно смолкнуть.


Пара солдат подошла к Макгрегорам. Они держали свои винтовки наготове. Судя по тому, как они тяжело дышали, как блестели их глаза, они открыли бы огонь под любым предлогом или вообще без него. Артур Макгрегор старался держать руки на виду и не делать резких движений. Он был рад, что у него тоже не было винтовки на плече.


"Это там ваш дом?" - спросил один из янки, парень с нашивками капрала на рукавах. Он и его спутница пахли так же, как Макгрегор перед тем, как Мод нагрела воду для субботней ночной ванны, только сильнее.


"Это мое", - коротко сказал Макгрегор.


Американский капрал махнул винтовкой. "Возвращайся к этому. Снова запри своих тварей в сарай. Мы вычистили твоих солдат, и мы ничего не имеем против гражданских. Иди назад ". Он почесал щеку. Может быть, щекотали поднятые крылья усов кайзера Билла.


"Вы когда-нибудь думали, что, возможно, гражданские имеют что-то против вас?" Сказал Александр, его голос был горячим.


"У тебя болтливый ребенок", - сказал капрал Артуру. "Он становится слишком болтливым, может быть, дом и сарай загорелись - просто случайно, понимаешь?"


"Я понимаю", - сказал Макгрегор. Он не знал, сможет ли в конце концов Канада выиграть войну. Он знал, что он и его семья только что проиграли ее.


****


"Доулинг!" Голос генерала, хриплый и полный слизи, эхом разнесся по штабу Первой армии США в Сент-Луисе. "Черт бы тебя побрал, Доулинг, ты что, ушел и умер, пока я не смотрел? Сию же минуту приходи сюда, или ты пожалеешь, что вообще родился!"


"Да, сэр. Иду, сэр". Майор Эбнер Доулинг поспешно закончил застегивать ширинку. В этот момент он пожалел, что вообще появился на свет. Из всех людей, у которых он мог бы быть адъютантом "Доулинг!" Раскаты грома - генерал его не слышал. Генерал был плохо слышен: неудивительно, поскольку ему приближалось семьдесят пять. Даже когда он слышал, он был чертовски плохо слышен.


"Здесь, сэр". В кабинет ворвался Доулинг. Ему хотелось вытереть лицо; он был сложен как письменный стол на колесиках, и при быстром движении в жаркую, душную погоду по его румяным щекам струился пот. Но это было бы нарушением военного этикета, а его командующий - командующий Первой армией - заставлял людей расплачиваться за такие пустяковые промахи.


"Как раз вовремя, майор", - проворчал генерал, но на этом остановился. Доулинг испытал некоторое облегчение; старый дурак, скорее всего, продолжал издеваться над ним весь день. "Налей мне чашечку кофе, чувак, и добавь в нее чего-нибудь, чтобы у меня открылись глаза. Ты понимаешь, что я имею в виду".


"Да, сэр", - сказал Доулинг. Кофейник стоял на спиртовке, чтобы сохранить то, что было внутри, горячим. В ящике буфета лежало еще спиртное - бренди более высокого качества, чем то, которое армия использовала в медицинских целях. Однако генералу нравилось его лекарство. Его адъютант налил изрядную порцию в кофейную чашку, затем протянул ее ему.


"Большое вам спасибо". Теперь, когда он получил именно то, что хотел, генерал был милостив. Абсурдно, но он прихорашивался, так же как мог бы прихорашиваться толстый старик, облаченный в униформу на три размера меньше, чем положено. Перекисшие пряди выбивались из-под шляпы, которую он носил в помещении и на улице, чтобы скрыть лысину на макушке. Он тоже покрасил свои обвисшие усы - в цвет мочи, безжалостно подумал Доулинг. Когда генерал отхлебнул кофе, его слезящиеся голубые глаза действительно открылись шире. "Это прямой товар, майор".


"Рад, что вам понравилось, генерал Кастер", - сказал Доулинг. "С вашего разрешения..." Он дождался кивка Кастера, прежде чем наполнить свою чашку. Не без сожаления он заменил коньяк командующего генерала сливками и сахаром.


Кастер выпил свой кофе почти так быстро, как если бы в чашке не было ничего, кроме огненной воды. Он протянул ее властной, покрытой печеночными пятнами рукой за добавкой. На этот раз Даулинг не подлил в него столько бренди: если бы командующий заснул над своими картами, Первая армия сделала бы еще меньше, чем до сих пор, а сделала она не так уж много.


"Я не удовлетворен сообщениями, которые кавалерия доставляет нам из западного Кентукки, - заявил Кастер, - совсем не удовлетворен. Клянусь Богом, майор, они называют это разведкой? Они называют это сбором разведданных? Почему, когда я был в синей форме вместо этого чудовища цвета мха...


Доулинг вставил пару ментальных затычек в уши, пока его командир разглагольствовал дальше. Большинство мужчин, сражавшихся в войне за отделение, были мертвы, и почти все те, кто не был мертв, уже давно были отправлены на пастбище. Кастер должен был быть таким, насколько это касалось Доулинга, но он этого не сделал. Он процветал, хотя больше благодаря упорству и удаче, чем каким-либо военным добродетелям, кроме слепой агрессивности.


Он был на равнинах, когда началась Вторая мексиканская война, и провел этот конфликт, ставший кладбищем стольких военных репутаций США, стреляя из пушек Гатлинга по кайова, а затем по дивизии канадцев, которую вел через границу британский генерал, еще более слепо агрессивный, чем он сам. Став героем в двух войнах, в которых ему явно не хватало таковых, и убедившись, что газеты сообщили миру, каким героем он был, он обеспечил себе повышение до звания генерал-лейтенанта и пребывание в армии столько, сколько выдержит его раздутое тело. Это еще не выдало себя.


Настоящая проблема заключалась в том, что с 1860-х у него появилась всего пара новых мыслей, и ни одной с 1880-х годов. Доулинг мягко попытался подвести его к современности: "Кавалерии сейчас гораздо труднее передвигаться, сэр, чем раньше. Знаете, пулеметы плохо действуют на лошадей. Однако наши самолеты привезли превосходные эскизы оборонительных сооружений Конфедерации, а вместе с ними...


"Пулеметы очень хороши для уничтожения дикарей, но должным образом обученные и дисциплинированные войска не должны относиться к ним с таким недоверием", - сказал Кастер. "Наши войска шарахаются от них, как девственницы от прикосновения мужчины. А что касается самолетов..." Он щелкнул пальцами. "Все они очень хороши для того, чтобы производить впечатление на еху на ярмарках графства, но вы не можете воспринимать их всерьез как боевое оружие. Запомните мои слова, майор: через пять лет новомодные хитроумные устройства будут так же забыты, как Озимандиас."


"Да, сэр", - ответил Доулинг, и это показалось ему более безопасным курсом, чем спрашивать, кто такой Озимандиас, и выслушивать лекцию, которая не имела никакого отношения к войне. Все еще отважно пытаясь напомнить Кастеру, что они вступили в двадцатый век, он продолжил: "Пара бронированных автомобилей, которые мы смогли развернуть, также хорошо послужили".


"Новомодные хитроумные устройства", - повторил Кастер, словно набирая очко. "Я знаю, что нам нужно сделать, майор. Мне просто нужно заручиться сотрудничеством военно-морского флота, прежде чем мы предпримем это. Если мы сможем перебросить сильные силы пехоты в Кентукки, они прорвут там оборону конфедератов, что позволит нашей кавалерии проникнуть в тыл врага и завершить его уничтожение, пока он бежит. Если моряки смогут сдержать речные мониторы повстанцев..."


"Да, сэр, если", - сказал Даулинг. Если бы, с другой стороны, одно из этих хорошо вооруженных, сильно бронированных судов вырвалось на свободу среди барж и переправляло американцев через реку, резня была бы ужасающей. И, поскольку мониторы были так сильно бронированы, удерживать их на расстоянии от десанта было бы совсем не просто - неудивительно, что военно-морской флот уклонялся от ответа на этот вопрос.


"Я отправлюсь на фронт", - внезапно сказал Кастер, застав Доулинга врасплох. "Да, именно это я и сделаю. Мое присутствие там, несомненно, вдохновит людей приложить максимум усилий. И, - добавил он с сердитым фырканьем, - мне до смерти надоело, что меня засыпают телеграммами, требующими, чтобы я действовал быстрее.


****


Рузвельту доставляет удовольствие, когда Военное министерство пилит меня. Ему доставляло удовольствие усложнять мою жизнь более тридцати лет". Генерал, командующий Первой армией, и президент вместе сражались с британцами во время Второй мексиканской войны. По всем признакам, ни одному из них этот опыт не понравился. Кастер продолжал: "Я слышал, мы вторгаемся в Канаду - но это все, что Рузвельт позволит мне сделать: услышать об этом, я имею в виду".


"Да, сэр", - сказал Даулинг своим самым умиротворяющим тоном.


Это ни к чему хорошему не привело. Кастер отправился на гонки: "Черт побери, я должен был пробиваться в Канаду. Рузвельт знает, чем я обязан чертовым "Кэнакс". Они убили моего брата - пристрелили его, как собаку, на моих глазах. Я заслуживаю этого приказа и шанса наконец отомстить. Но получу ли я его? Есть ли у меня хоть какой-нибудь шанс получить его? Нет, черт возьми! Рузвельт имел на меня зуб с 1881 года, и он не отдаст его мне - держу пари, до самой моей смерти. Единственное, чего я хочу больше всего на свете, и я не могу этого получить . Ты знаешь - у тебя есть хоть малейшее представление - насколько это сводит с ума?"


"Я уверен, что так и должно быть, сэр", - сказал Даулинг с некоторым сочувствием - некоторым, но не большим, поскольку он слушал Кастера на ту же тему дольше, чем хотел. Кастер не позволил бы этому случиться. Он вцепился, как бульдог, или, учитывая голое естественное состояние его десен, возможно, больше походил на пиявку.


Он сделал пару глубоких вдохов, затем продолжил: "Мы ведем ожесточенные бои по всей равнине. Мы вторглись в западную Вирджинию - так почему же медные шляпы в Филадельфии требуют, чтобы я не двигался? Идиоты! Кретины! Имбецилы! Поскольку Тедди Рузвельт имеет на меня зуб, они тоже имеют. Для них, Доулинг, Огайо и Миссисипи - это маленькие волнистые синие линии на карте, не более того. Я тот, кто должен найти дорогу через них. Немедленно примите меры к переводу штаб-квартиры в Вену, штат Иллинойс, как только это станет практически возможным. Почему вы все еще стоите там, разинув рот?"


"Я займусь этим немедленно, сэр", - пообещал Доулинг. Кастер был прав - перебросить армию на территорию Конфедерации здесь будет нелегко. Но если он думал, что его присутствие на фронте поможет делу, он, вероятно, обманывал себя. Понимал он это или нет, война изменилась за последние пятьдесят лет. Большинство солдат не узнало бы, что он прибыл, а большинству тех, кто знал, было бы все равно.


"И еще кое-что", - приказал Кастер. "Держите это в секрете. Половина этих миссурийцев и более половины жителей северной части штата Линоис хотели бы быть ребс. У наших скаутов могут быть проблемы в Кентукки, но их, я не сомневаюсь, здесь хорошо проводят время ".


"Я позабочусь и об этом, сэр", - сказал Доулинг. "Если немцы смогут сохранить свои планы в секрете от проклятых французов, которыми они правят в Эльзас-Лотарингии, я полагаю, мы сможем не допустить, чтобы потенциальные южане узнали о наших".


"Нам лучше". Кастер оскалил зубы в том, что должно было означать устрашающую гримасу. Поскольку эти зубы были слишком белыми, ровными и идеальными, чтобы оставаться у него во рту три четверти века, эффект был скорее смехотворным, чем пугающим. Доулинг быстро повернулся спиной, чтобы командующий генерал не увидел, как он хихикает, затем поспешил выполнить приказ Кастера.


****


Припекаемые поздним летним солнцем равнины Канзаса не сильно отличались от равнин Секвойи чуть южнее. "Адский огонь", - сказал капрал Стивен Рамзи, - "как только мы миновали колючую проволоку, у нас не было никаких проблем".


"Хорошо", - ответил сержант Бобби Брок. "Мы хотим сделать это быстро и убраться отсюда ко всем чертям". Он оглядел две роты кавалерии. "У нас нет людей, чтобы противостоять какой-нибудь большой группе солдат-янки".


Оба мужчины - Рамзи маленький и гибкий, Брок выше, шире в плечах и медлительнее в движениях - ехали сразу за знаменосцем. Звезды и полосы лениво развевались. Указав на него, Рамзи сказал: "Может быть, "чертовы янки" в Кингмане подумают, что это флаг Соединенных Штатов, пока мы не окажемся прямо над ними. Они достаточно похожи, не так ли?"


"Конечно, достаточно," согласился Брок.


Рамзи любил поговорить. "Я согласен на все, что облегчает нашу работу", - сказал он. "Я не ожидаю здесь никаких проблем. Даже у янки недостаточно людей, чтобы перекрыть всю колючую проволоку по всей границе. Наши парни стреляют из какой-то пушки далеко к востоку от нас, они все бегут туда, чтобы узнать, что мы делаем, и мы проскальзываем так легко, как вам заблагорассудится ".


"Да". Брок пустил свою лошадь, крупного гнедого мерина, рысью еще на несколько шагов, затем продолжил: "Интересно, сколько солдат янки ввели в нашу страну таким же образом".


"Сколько бы их ни было, единственный способ, которым они выйдут, - это ногами вперед", - уверенно сказал Рамзи. "В конце концов, они всего лишь янки. Мы победили их дважды подряд и сделаем это снова. Адский огонь, война закончится к зиме, потому что они сдадутся ".


"Это было бы хорошо", - сказал Брок и промолчал, из чего Рамси заключил, что у его сержанта были некоторые сомнения. Он пожал плечами. Бобби Брок иногда мог быть немного старушкой, но ты не хотел, чтобы кто-то еще был рядом, когда борьба становилась серьезной.


Они проехали мимо фермерского дома. Фермер был на своих полях. Он сразу понял, что они из Конфедеративных Штатов, и со всех ног помчался обратно к своему фермерскому дому. "Должны ли мы избавиться от него, сэр?" Рамси спросил капитана, командовавшего рейдерами.


Капитан Хайрам Линкольн часто выставлял себя самым крутым парнем в округе, возможно, потому, что у него была такая неудачная фамилия. Но сейчас он покачал головой. "Не могу тратить время", - сказал он. "У парня нет никаких телефонных проводов, ведущих в его дом, так что он никому ничего не сообщит. Мы продолжаем ехать. Довольно скоро мы доберемся до железнодорожного полотна".


"Напомните мне еще раз, сэр", - сказал Рамзи, склоняясь перед призывом к военной необходимости. "Мы идем к западу от Кингмана или к востоку?"


"Западный", - ответил капитан Линкольн. "Блокпост, который они построили для защиты железной дороги, находится в восточной части города. Мы не хотим с этим связываться. Эти чертовы пулеметы, они способны лишить войну всего удовольствия ".


Знаменосец, парень по имени Гиббонс, указал вперед, на пятно на горизонте. "Полагаю, это Кингман, сэр".


"Поверни налево", - сказал ему Линкольн. "Мы хотим выйти на трассу в паре миль от города".


Впереди зазвонил церковный колокол, как будто возвещая о конце света. Застрекотал пулемет в блокгаузе, но пули далеко не долетели до конфедератов. Рамзи кивнул сам себе. Капитан Линкольн знал, о чем говорил, все верно.


Он взглянул на Брока. Сержант кивнул ему в ответ. Было приятно иметь офицера, который знал, чем дело кончится.


"Вот и трасса", - сказал Линкольн. "Поехали!"


Они знали, что делать. У некоторых из них были деды, которые делали то же самое во время войны за отделение. Однако у них были лучшие инструменты для совершения злодеяний, чем те, которыми пользовались их деды. Под руководством капитана Линкольна солдаты рассыпались веером, прикрывая команду подрывников. Специалисты приступили к работе со своим динамитом. Один из них нажал на поршень детонатора.


Лошадь Рамзи шарахнулась под ним от ровного, резкого лая взрыва. Комья грязи дождем посыпались и на него, и на животное; он отошел недостаточно далеко. С помощью динамита можно было проделать адскую дыру, дыру, на заполнение которой киркой и лопатой ушло бы много времени. Взрывчатка также хорошо справлялась с искривлением рельсов. Пока янки не привезли немного свежего железа, они не собирались использовать эту линию для доставки товаров с одного побережья на другое.


Спешившись, Рамзи передал поводья кавалеристу, который уже держал двух других лошадей. Затем он подошел к вьючным животным и начал вытаскивать ломы из корзин, которые они несли с обеих сторон. "Вперед, ребята!" - крикнул он. "Давайте разорвем еще немного рельсов".


Конфедераты с готовностью принялись за работу, смеясь, шутя и улюлюкая, когда они отделяли железные рельсы от деревянных шпал, которые их связывали. Подрывники использовали бензин, чтобы разжечь пожар в прерии. Они не беспокоились о его распространении, как это было бы у них в их собственной стране. Если ситуация выйдет из-под контроля, это будет проблемой янки.


"Вперед!" Снова сказал Рамзи. Он подтащил поперечную шпалу к костру и бросил ее в него. Остальные солдаты последовали его примеру. Затем несколько человек подошли к рельсам, они перетащили отрезки рельсов и тоже бросили их. Они оседали на жаре, и их приходилось отвозить на металлургический завод для выпрямления.


Им оставалось бросить в огонь один рельс, когда на востоке, в направлении Кингмана, раздались выстрелы: не просто винтовочные, а резкий, быстрый стрекот пулемета. "Садитесь на коней и выстраивайтесь в линию для перестрелки!" - Крикнул капитан Линкольн. "Больше никаких дурацких игр, ни капельки - теперь у нас есть настоящая работа".


Рамзи вернул себе лошадь и вскочил в седло. Он проверил, есть ли патрон в патроннике его карабина "Тредегар", затем убедился, что его передние карманы набиты свежими обоймами на пять патронов. У него была кавалерийская сабля, копия британского образца 1908 года, притороченная к левой стороне седла, но кто мог предположить, выпадет ли ему шанс использовать ее против пулемета?


Капитан Линкольн поднес к глазам полевой бинокль. "Похоже, у них, может быть, половина роты всадников", - сказал он. "Половина роты всадников и... о-о-о. У них тоже есть с собой один из этих новомодных бронированных автомобилей. Вот где пулемет. - Хищная ухмылка растянулась на его лице. "Что ж, пойдем посмотрим, чего стоит это хитроумное устройство. Уберите их!" Его голос снова поднялся до крика.


Вскоре Рамзи смог различить бронированный автомобиль без какой-либо помощи полевых биноклей. Когда он подпрыгивал над прерией, он поднимал больше пыли, чем подняло бы полдюжины лошадей. Пикеты конфедерации отступили перед ним; всадники янки, воодушевленные присутствием механического монстра, преследовали его намного агрессивнее, чем они могли бы в противном случае, учитывая, насколько они были в меньшинстве.


Броневик двигался ненамного быстрее бегущей рысью лошади. Установленное на нем пулеметное устройство находилось в стальном ящике на вершине надстройки; наводчик поворачивал его взад-вперед через щель в металле, обеспечивая себе примерно девяносто градусов обзора. Рамзи махнул в сторону машины. "Мы объедем ее сбоку, и она не сможет причинить нам вреда", - крикнул он товарищам по команде, которые ехали с ним.


Он быстро обнаружил, что это не совсем так. Орудие не только перемещалось при установке, но и водитель, поворачивая переднюю часть бронированного автомобиля так или иначе, мог наводить его на цели, которых иначе оно не смогло бы достичь. И солдаты-янки делали все возможное, чтобы убедиться, что конфедераты все равно не смогут обойти с фланга эту уродливую, шумную штуку.


Пуля просвистела мимо головы Рамзи. Шум - и тот испуг, который он ему внушил, - заставил его понять, что это больше не тренировка. Американские солдаты делали все возможное, чтобы убить его, и их самое ужасное, судя по тому, как его товарищи и их лошади рушились на землю, было лучше, чем он ожидал. Он никогда раньше не видел боевых действий, даже не сражался с мексиканскими бандитами вдоль границы с Империей. Его вишенка пропала, клянусь Иисусом.


Он вскинул карабин к плечу и выстрелил в одетого в серо-зеленое янки. Парень не выпрыгнул из седла, так что, должно быть, промахнулся. Он передернул затвор, чтобы извлечь из гильзы и патронника новый патрон, затем выстрелил снова. Еще одна пуля просвистела мимо него, и еще одна. Теперь он не утруждал себя тем, чтобы смотреть после выстрела, какой эффект производит каждый патрон. Чем больше он выпускал в воздух, тем больше у него было шансов во что-нибудь попасть.


Множество пуль попало в бронированный автомобиль. Звук, с которым они отскакивали от его борта, навел Рамзи на мысль о граде, бьющем по жестяной крыше. Но машина продолжала приближаться, как броненосец, пробивающий себе путь сквозь флот деревянных кораблей. Сравнение было уместным, поскольку он наносил конфедератам больший урон в одиночку, чем все солдаты, которые пришли с ним.


Бобби Брок издал звук, нечто среднее между стоном и криком. Спереди на его форменной тунике зияла аккуратная дырочка. Когда Рамзи перевалился через шею своей лошади, он увидел дыру, проделанную пулей в его спине. Это было совсем не аккуратно. Это больше выглядело так, как будто кто-то взорвал половину динамитной шашки у него в груди.


Солдат рядом с Броком упал, когда его лошадь получила три пули - в шею, ствол и скакательный сустав - из этого проклятого пулемета в течение полутора секунд. Кавалерист высвободился, но не вскочил на ноги. Падение лошади на твою ногу было не самым лучшим, что могло с ней когда-либо случиться.


В течение нескольких ужасных минут Рамзи боялся, что бронированная машина выиграет это маленькое сражение в одиночку, даже несмотря на то, что солдаты Конфедерации вытирали пол "проклятыми янки" всякий раз, когда им удавалось поразить их из машины из пулемета. Но затем у автомобиля прострелились все шины, он замедлился до скорости пешехода и, когда попал в яму, не смог выбраться, как бы ни рычал двигатель и ни выпускал облака вонючего выхлопа.


Рамзи запрокинул голову и издал дикий вопль мятежника. "Чертова штука застряла, ребята!" - крикнул он. "Теперь мы можем обойти это сзади и разделаться с остальными этими ублюдками".


Конфедераты широко разошлись вправо и влево вокруг застрявшего броневика, уходя от смертоносной огненной дуги, которой мог командовать его пулемет. Как только этот бой был пройден, преследование кавалерии янки обратно к Кингману заняло всего несколько минут.


"А теперь мы разберемся с этой чертовой штукой", - сказал капитан Линкольн, подъезжая к броневику с тыла. Оказалось, что у пулеметчика был огневой порт в задней части стальной коробки, которая его окружала. Он отбивался пистолетом. Расстояние для пистолета было все еще велико, и он промахнулся. Капитан Линкольн крикнул: "Переговоры, черт возьми!" Американский солдат прекратил огонь. Линкольн сказал: "Вылезайте из своей чертовой железной черепахи, или мы подбросим под нее пару динамитных шашек и разнесем вас всех на куски". Грядущий мир".


Со скрежетом металла о металл откидная крыша броневика и боковая дверь открылись. Пулеметчик встал, подняв руки вверх, и водитель вышел. "Ладно, вы нас поймали", - сказал стрелок с усмешкой, звуча и выглядя намного более развязно, чем следовало, учитывая, сколько вреда он причинил хорошим людям и лошадям южан. "Возьми нас и..."


Дальше этого он так и не продвинулся. Чей-то карабин рявкнул почти в упор. Его затылок разлетелся брызгами крови, мозга и костей. Он рухнул замертво, прежде чем понял, что в него попало. С криком ужаса водитель броневика попытался нырнуть обратно в свою машину. Еще несколько выстрелов уложили его безжизненным рядом с ней.


"Разожмите наших людей и сделайте вид, что это игра, из которой вы можете просто уйти, не так ли?" Сказал Рамзи. Он не стрелял в людей, которые сдались, но и ни капельки не промахнулся по ним.


"Вы хотите сражаться с нами, садитесь на лошадь и сражайтесь честно", - добавил кто-то еще, отчего головы солдат закачались вверх-вниз в знак согласия.


Капитан Линкольн упер руки в бока и раздраженно зарычал. "Черт побери, теперь мы должны взорвать эту машину", - сказал он. "Иначе янки найдут тела в таком виде и тоже начнут расстреливать наших заключенных".


Бронированный автомобиль превратился в огненный шар, когда динамитная шашка взорвала бензин в топливном баке. Пулеметные пули, воспламененные огнем, издавали резкие хлопки, вылетая одна за другой.


"Хорошо, мы сделали то, зачем приехали", - сказал Линкольн, переводя взгляд с погребального костра бронемашины на разрушенный участок трассы. "Давайте вернемся домой".


Рамзи был рад подчиниться. Да, они сделали то, зачем приехали, но за это пришлось заплатить - Из каждых трех человек, покинувших Секвойю, только двое возвращались обратно, и один из них был ранен. И все это, или почти все это, из-за одной бронированной машины, которая довольно быстро увязла.


Он пришпорил свою лошадь вплотную к лошади капитана Линкольна. "Сэр, что должна делать кавалерия, когда мы столкнемся с четырьмя или пятью машинами с пулеметами, а не только с той, с которой мы сражались сегодня?"


Линкольн не отвечал так долго, что Рамси начал сомневаться, услышал ли он. Капитан оглянулся на свою истощенную команду. "Я не знаю, капрал. Я просто не знаю".


****


"Вперед! Вперед! Вперед!" Капитан Ирвинг Моррелл подгонял своих людей вперед. Пыль вздымалась под его ботинками, когда с каждым шагом он все глубже проникал в конфедеративную Сонору. "Чем быстрее мы будем двигаться, тем меньше у них шансов выстроиться против нас".


Один из его солдат, форма которого пропиталась потом, когда он тащился через пустыню под тяжестью тяжелого рюкзака, указал в небо. "Они уже заняли свои позиции, сэр", - сказал он.


Моррелл не слышал жужжания самолета-разведчика Конфедерации, но все равно посмотрел вверх. Он расхохотался. Там, наверху, нет самолета, только полдюжины стервятников, все они с надеждой кружат. "Они не достанут нас, Альтрок", - сказал он. "Они ждут, когда мы накормим их какими-нибудь ребятами".


"Должно быть, так оно и есть, сэр", - согласился пехотинец. Он ускорил шаг, чтобы соответствовать шагу своего командира.


"Держу пари, что так оно и есть", - сказал Моррелл, пиная светло-коричневую песчаную грязь. "Разве мы не подарили им специальные синие номерные знаки, когда переправлялись из Ногалеса в Нью-Монтгомери?"


Несколько мужчин с энтузиазмом закивали в ответ на это. Бомбардировка города конфедератов сделала все, что должна была сделать, заставив замолчать вражеское оружие и отправив мирных жителей в паническое бегство - белых конфедератов, их чернокожих слуг и рабочих и темнокожих людей, которые жили там с тех пор, как повстанцы выкупили Сонору у Мексики, испытывающей нехватку наличных, чтобы выплатить Англии и Франции свой долг. Гарнизон сражался, но его превосходили как численно, так и вооружением. Путь в Сонору, к Гуаймасу и тихоокеанской оконечности железнодорожной сети Конфедерации, был открыт.


Моррелл намеревался сделать все, что в его силах, чтобы убедиться, что эта линия была перерезана. Это был худощавый мужчина лет двадцати пяти, с продолговатым лицом, светлыми глазами и песочного цвета волосами, которые он коротко подстригал. Он проглотил таблетку соли и запил ее глотком теплой воды из своей фляги. В остальном он игнорировал пот, льющийся из каждой поры. Он игнорировал все, что не имело прямого отношения к миссии, и преследовал все, что было связано с движущей энергией, которая увлекала за собой и его людей.


"Вперед!" - снова позвал он, ускоряя темп. "Мы раскололи панцирь. Теперь мы высасываем мясо".


Один из его первых лейтенантов, крупный, долговязый парень по имени Джейк Хойланд, подошел к нему с картой в руке. "Следующий город впереди - Имурис", - сказал он, указывая. "Там тоже есть несколько шахт: медные рудники. Кокоспера". Он прочитал название на карте с возвышенным пренебрежением к испанскому произношению, которое привило ему детство в Мичигане.


"Дивизия обеспечит их безопасность, а Соединенные Штаты будут использовать их", - сказал Моррелл. "Здесь у нас есть преимущество перед нашими немецкими союзниками, Джейк".


"Сэр?" Хойланд не был склонен к стратегическому мышлению. Однажды он дослужится до капитана, но, вероятно, дальше этого не продвинется.


Моррелл терпеливо объяснял: "Германия нападает на Францию на узком фронте, и французы и проклятые англичане могут быть сильны против них на всем его протяжении. Численность населения Германии, Конфедерации и Канады вместе взятых близка к численности населения Франции, но у нас тысячи и тысячи миль границы с нашими врагами, а не несколько сотен. За исключением нескольких мест, глубокая оборона становится невозможной".


"О. Я понимаю, что вы имеете в виду". Может быть, Хойланд даже знал. Он снова указал на карту. "Как мы будем эксплуатировать эти шахты Cocospera?"


"Вероятно, с ниггерами, которых повстанцы пригласили поработать с ними", - ответил Моррелл, пожимая плечами. "Это не наша забота. Наша забота - захватить их".


"Да, сэр". Теперь Хойланд вытер лицо рукавом, оставив на щеке пятно пыли. "Здесь даже жарче, чем было в США, спросите вы меня".


"Ради бога, мы проехали всего двадцать миль", - сказал Моррелл с некоторым раздражением. "Нам предстоит долгий путь, прежде чем мы доберемся до Гуаймаса".


Он оглянулся через плечо. Горизонт на севере заволокла пыль, скрыв людей, лошадей, пушки, повозки, запряженные лошадьми, и грузовики, которые все это подняли. Однако он знал, что они были там, намереваясь изолировать западную часть Конфедерации от остальной части страны: Гуаймас был не только железнодорожным узлом, это был единственный настоящий тихоокеанский порт, который был у повстанцев. Закрыли его, и эта часть Юга засохла на корню.


Повстанцы тоже знали об этом. Их пограничные силы были разгромлены в первой американской атаке, но они все еще делали все возможное, чтобы сопротивляться. К северо-востоку от Имуриса пустыня переходила в низкие, пологие холмы. Они установили несколько трехдюймовых полевых орудий на возвышенности и вели огонь по наступающей американской колонне.


Все больше пыли поднималось слева от США, показывая, что кавалерия - или, что более вероятно, конная пехота - отступает, чтобы разобраться с конфедератами. Эти неудобные полевые орудия достигли своей цели: отвлекли часть американских войск от их основной задачи.


Моррелл отказался отвлекаться. Он пробрался между нитями колючей проволоки, которые отмечали внешние границы собственности какого-то ранчо. Он мог видеть дом ранчо и его хозяйственные постройки в паре миль впереди, мерцающие в мареве жары. Как и на американской стороне границы, ранчо здесь были большими; поскольку вода была дефицитной и драгоценной, а почва в результате была низкорослой, вам требовалось много площадей для вашего скота.


Он не видел ничего из этих акций. Владелец, кем бы он ни был {мексиканец старых времен или Джонни с Юга, недавно приехавший? Моррелл задумался), организовал это, чтобы не дать силам США заполучить это в свои руки. Они, вероятно, тоже сбежали бы сами - если повезет, так быстро, что у них не было возможности вывезти все из дома на ранчо. Что бы они не вывезли, это сделает армия США.


Впереди рявкнула винтовка. Пуля взметнула пыль, может быть, в пятидесяти ярдах от ног Моррелла. Как будто та первая пуля была испытанием, раздалась очередь винтовочных выстрелов. Моррелл бросился плашмя на живот. Где-то позади него раненый мужчина издал задыхающееся, сердитое проклятие.


Судя по интенсивности огня, конфедераты были там численностью примерно во взводе. Моррелл не слышал смертоносной трескотни пулемета, за что благодарил Бога. Даже после бомбардировки Нью-Монтгомери пулеметы в руинах прогрызли дыры в рядах американских войск.


"Мы обойдем их с фланга!" - крикнул он. "Хойланд, твой взвод слева; Кениг, твой справа. Фоулкс, я останусь с твоими ребятами здесь, в центре. Мы будем продвигаться отделениями. Поехали ".


У конфедератов было время вырыть себе ямы, и их серовато-коричневую форму нелегко было заметить на фоне серо-коричневой грязи: здесь, по крайней мере, они лучше подходили к местности, чем американские войска. Тем не менее, они не могли позволить окружить себя с боков и начали отступать к дому на ранчо и другим зданиям, по мере того как их враги продвигались вперед. То тут, то там один-два храбреца оставались в яме и умирали на месте, выигрывая своим товарищам время для отступления.


Один из этих несгибаемых выскочил менее чем в десяти футах от Моррелла. Капитан США выстрелил первым. С криком боли конфедерат упал назад. Однако он не закончил; он попытался еще раз пустить в ход свою винтовку. Моррелл спрыгнул в яму и прикончил его штыком.


Он вышел и возобновил наступление. "Мы не можем позволить им закрепиться", - сказал он. "Давите на них изо всех сил, каждый из вас".


Американский солдат уже растянулся за поленницей дров возле дома, стреляя по находящимся внутри повстанцам. Тело вывалилось через окно и залило кровью цветы внизу.


Однако, имея лучшее прикрытие, конфедераты несли тяжелые потери среди американских солдат. Стрельба велась не только из дома на ранчо, но и из сарая, курятника и того, что выглядело как небольшая отдельная кузница. Затем трое людей Моррелла ворвались в кузницу. После резкого, короткого залпа он превратился скорее в опорный пункт США, чем Конфедерации.


Но интенсивная стрельба все еще велась как из дома на ранчо, так и из сарая. Несколько мужчин в ореховой форме выскочили из сарая и побежали к дому, который был ближе к наступающим американским солдатам.


"Вперед!" Моррелл крикнул своим людям. Он выскочил из-за чахлого кустарника и бросился к конфедератам, стреляя на бегу. Они тоже стреляли; пара пуль просвистела мимо него.


У него не было времени испугаться. Он выстрелил снова, увидел, как упал один человек, передернул затвор своего Спрингфилда и нажал на спусковой крючок. Его единственной наградой был сухой щелчок; он только что израсходовал последний патрон в магазине. Не было возможности нащупать новый. Повстанцы не могли быть дальше, чем в двадцати или тридцати футах от него. Он всегда был довольно хорош со штыком. Если бы он проткнул одного конфедерата, возможно, остальные побежали бы. Еще раз крикнув своим людям следовать за ним, он бросился на врага.


Пуля попала ему в правое бедро. Винтовка вылетела у него из рук и упала на землю. Он тоже. Оглядев себя, он с легким удивлением увидел, что сбоку от его ноги не хватает куска мяса размером со сжатый кулак. Кровь пролилась на горячую, сухую, измученную жаждой землю.


Он не пострадал - а потом пострадал. Его стоны потонули в грохоте стрельбы. Никто не мог прийти, чтобы забрать его, не тогда, когда он лежал прямо между двумя сражающимися силами. В него тоже никто не стрелял, чтобы прикончить. Он не был полностью уверен, что это милосердие. На него нещадно палило солнце.


Следующее, что он помнил, солнце было в другой части неба. Кто-то переворачивал его на спину. Они думали, что он мертв? Сама мысль привела его в негодование. Но нет - рядовой Альтрок чем-то обматывал свою ногу.


"Затяните этот ремень хорошенько и туго", - сказал лейтенант Хойланд. "Он уже потерял чертовски много крови".


"Да, сэр", - сказал Альтрок и, крякнув, потуже затянул импровизированный жгут.


"Мы ... заняли позицию?" Спросил Моррелл, с усилием произнося каждое слово.


"Да, сэр", - сказал ему Хойланд. "А теперь успокойтесь. Мы вытащим вас отсюда". В стороне двое мужчин импровизировали носилки из двух жердей и половины укрытия. Когда они закончили, Альтрок и Хойланд уложили Моррелла на него, подняв его, как мешок с зерном. Он помнил, как носилки оторвались от земли, но после этого снова потерял сознание.


Он проснулся от прямых солнечных лучей, глядя на серо-зеленую ткань. Больничная палатка, смутно подумал он. Человек в марлевой маске склонился над ним с пропитанной эфиром тряпкой. "Подождите", - прохрипел Моррелл. "Если вы вступаете в ближний бой, убедитесь, что у вас есть последний патрон". Тряпка упала, а вместе с ней и чернота.


III


"Дакота" снизила скорость до ползания, чтобы пропустить топливозаправщик "Вулкан" к борту. Матросы ругались и ворчали, сражаясь со шлангом от "Вулкана" и начиная закачивать тяжелое топливо в линкор.


Матрос первого класса Сэм Карстен наблюдал за процессом дозаправки без особого одобрения: он драил палубу неподалеку и видел, что с каждой минутой ему предстоит все больше работы. "Неужели вы, ушатики, не можете быть поосторожнее?" потребовал он. "Кучка грязных разгильдяев, вот кто вы такие".


"Прости, дорогая мама", - сказал один из заправщиков высоким, скрипучим фальцетом. Его товарищи рассмеялись. То же самое сделал и Карстен, который оперся на швабру, наблюдая за ходом работы. Он легко смеялся, даже над собой. Он был крупным, медлительным голубоглазым блондином, его кожа в эти дни стала еще более загорелой.


"Жаль, что мы не вернулись в Сан-Франциско", - сказал он с тоской. "Там было очень мило - хорошая погода для такого бледнолицего, как я. Еще пара таких дней, и ты сможешь намазывать меня маслом и джемом, потому что я превращусь в кусочек тоста ".


"Чертовски жарко", - согласился другой моряк. На его комбинезоне были черные масляные пятна. "Хотя здесь и близко не так жарко, как мы собираемся сделать для "чертовых лайми"".


"Это верно", - согласился другой работник со шлангом. Он посмотрел на Карстена. "Ты собираешься поджариться, не так ли? Может быть, тогда мы используем тебя на Сандвичевых островах". Он хихикнул над собственным остроумием.


"Довольно забавно", - дружелюбно сказал Карстен. Он нанес несколько мазков, чтобы удовлетворить любого наблюдающего за происходящим старшину, затем снова успокоился. Он прослужил на флоте пять лет и привык к его ритмам и рутине. Конечно, из-за войны все ускорилось, но не настолько: на корабле даже в мирное время приходилось действовать по расчету, чего нельзя было сказать об армии. Он сделал паузу, чтобы скрутить себе сигарету, прикурил от спички, которую чиркнул о подошву своего ботинка, и затянулся дымом, прежде чем продолжить: "Если повезет, мы приготовим лаймы, но вкусные".


"Загоняй их в угол, эй?" - сказал один из жокеев в чулках. "Мне это нравится, будь я проклят, если нет. Мы точно подходим к ним не с той стороны".


"Да". Карстен снова взялся за швабру. Если бы ты выглядел занятым, люди бы подумали, что ты занят. Если бы вы этого не сделали, они бы нашли для вас занятие, возможно, такое, которое вам понравилось бы меньше, чем то, что вы делаете сейчас.


Пока он работал, он снова подумал о том, чтобы загнать Королевский флот в угол. Чем больше он думал об этом, тем больше ему это нравилось. Тихоокеанский флот США вышел в море за несколько дней до объявления войны, выйдя из залива Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и Сан-Диего. Сиэтлская эскадрилья все еще была там, чтобы противостоять британским и канадским кораблям, базирующимся в Ванкувере и Виктории. Но основной флот повернул на запад и юг, сделав длинную петлю вокруг западной оконечности цепи Сандвичевых островов, и теперь "Жаль, что мы не опередили британцев в аннексии этих проклятых островов", - сказал матрос в комбинезоне с масляными пятнами. "Тогда мы могли бы отплыть оттуда вместо Западного побережья и направиться в Сингапур".


"Или, может быть, за Филиппины", - сказал Карстен. "Японцы , они хорошие приятели Англии. На днях мы и им дадим пинка под зад".


Он пытался мыслить как адмирал Дьюи. Если бы они могли вышвырнуть британцев с Сандвичевых островов, они вышвырнули бы их через весь Тихий океан, в Сингапур и Австралию. Однако у них был бы только один шанс; если бы здесь что-то пошло не так, британские линкоры ходили бы взад и вперед по западному побережью Соединенных Штатов до конца войны, и, черт возьми, никто бы ничего не смог с этим поделать.


"Итак, мы бросаем кости", - пробормотал он. Если бы Тихоокеанский флот отобрал Сандвичевы острова у Англии, США было бы легче пополнять их запасы, чем британцам сейчас. Они обогнули цепь, чтобы лайми не заметили их по пути, и теперь они забирали топливо для последнего рейса в Перл-Харбор. Один хороший сюрприз, и острова были бы их.


Один приятный сюрприз - зазвонила тревога. "Боевые посты! Боевые посты!" раздался крик. "Обнаружен самолет. Неизвестно, враждебный ли".


Флот запустил пару самолетов за пару часов до этого, чтобы разведать, что ждет нас впереди. Но возвращались ли эти американские самолеты или британские машины проводили какую-то собственную разведку? Если бы они были британскими, флот должен был сбить их с неба, прежде чем они смогли бы доложить об этом Королевскому флоту и наземным орудиям, защищающим Перл-Харбор.


Боевое отделение Карстена находилось на носу правого борта, заряжая пятидюймовые снаряды в одно из орудий вспомогательного вооружения "Дакоты". Подбегая к спонсону, он выбросил сигарету за борт. Доставить это было бы его собственными похоронами, за исключением того, что помощник стрелка, громила по имени Хайрам Кидд, позаботился бы об этом за него.


Позади него шланг вернулся на борт "Вулкана", как будто у слона был выдвижной хобот. На борту у них было достаточно топлива для атаки, а обо всем остальном они могли побеспокоиться позже.


"Ты готов, Сэм?" Спросил Кидд.


Карстен готов был поспорить на любые деньги, которые вы пожелаете назвать, что помощник стрелка побил бы его там, где бы он ни находился на корабле, когда прозвучал вызов на боевые посты. Иногда он думал, что Кидд мог бы просто пожелать самому стать спонсоном из любого места на борту.


"Есть, есть, "капитан"", - ответил Карстен, отдав честь более экстравагантную, чем он отдал бы Дьюи. "Кэп" Кидд усмехнулся; у него было неизбежное прозвище с тех пор, как он служил на флоте.


Спонсон был крошечным и тесным, с множеством острых металлических углов, которыми можно было поцарапать ноги или руки, если не быть осторожным. Голые электрические лампочки в проволочных клетках на потолке давали резкий желтый свет. Здесь воняло краской, латунью, нитроцеллюлозой и застарелым потом - запахи, которые не могли смыть никакие тампоны.


Кидд похлопал по казенной части пистолета - нежно, как будто это был зад шлюхи в какой-нибудь забегаловке на побережье Барбари в Сан-Франциско. "Жаль, что у нас нет для этой малышки осколочно-фугасных снарядов вместе с бронебойными. Из нее получилась бы отличная зенитная пушка, не так ли?"


"Будь я проклят, если она этого не сделает", - сказал Карстен. "Нужно было запалить их как следует, чтобы они разорвались вокруг самолета, но будь я проклят, если она этого не сделает. Тебе следует поговорить с кем-нибудь об этом, приятель, тебе действительно следует ".


"Ааа, это просто газовый баллон", - сказал Кидд, пожимая плечами. К тому времени второй заряжающий и орудийный отсек были на своих местах. Люк Хоскинс, джеркер номер два в панцире, действовал медленнее, чем следовало. Кидд прошелся по нему с одной стороны и с другой, достаточно острым языком, чтобы отколоть краску.


"Имейте сердце, капитан Кидд", - сказал Хоскинс. "Первое приличное дерьмо, которое у меня было за три дня, и эти чертовы звуки боевых станций, когда я спустил штаны до лодыжек в кормовой части".


"Жестко", - категорично сказал Кидд. "В следующий раз не трать время на подтирание задницы. Не будет иметь значения, как ты пахнешь - мы попадем в настоящую переделку, и мы все будем обделываться в любом случае ".


Карстен смеялся до тех пор, пока неосторожно не дернулся и не ушиб голень о край стеллажа с боеприпасами. Он выругался, но продолжал смеяться. Отчасти это было из-за добродушия, отчасти из-за нервов. Он не пытался выяснить, какая часть была какой.


Пришел посыльный с сообщением, что замеченный самолет был одним из тех, которые они запустили. "Он сейчас плавает по воде, и "Нью-Йорк" выуживает его из воды с помощью крана", - сообщил он. "Старик говорит, чтобы он оставался на боевых постах". Он поспешил прочь.


Орудийный расчет переглянулся. Если они оставались на боевых постах, это означало, что они направлялись к Перл-Харбору для атаки. И, конечно же, рокот больших паровых двигателей становился все громче по мере того, как они набирали обороты. "Вулкан" и остальные корабли поддержки сейчас должны были отстать - это была работа для военных кораблей и транспортов, которые перевозили полк морской пехоты и целую дивизию армейцев на Оаху.


Еще один человек просунул голову в раскаленную металлическую коробку, где Карстен и его товарищи ждали приказов. Срывающимся от волнения голосом моряк сказал: "Ходят слухи, что "лайми" мало что сделали со своим флотом, и большая его часть все еще в гавани. Мы застали их со спущенными штанами".


"Вы думаете, это действительно правда?" Хоскинс выдохнул.


"Почему бы и нет?" Сказал Сэм Карстен. "Боевые посты сделали тебя таким, не так ли?" Другой моряк сердито посмотрел на него, но на него было нелегко разозлиться.


"Если это так, - сказал Кидд, - вы можете подать этим англичанам чай с пышками, потому что это ужин. Они нанесли нам удар ниже пояса еще во времена дедушки, перейдя на сторону повстанцев. Теперь мы возвращаем это. Сладко страдающий Иисус, мы когда-нибудь! Все эти корабли сидят в Перл-Харборе, ожидая, когда мы разобьем их ... " Его улыбка была блаженной.


Карстен всмотрелся в одну из узких смотровых щелей, предоставленных спонсоном. Эсминцы-торпедоносцы мчались впереди линкоров, их кремовый кильватерный след ярко выделялся на фоне глубокой синевы тропической части Тихого океана. "Дакота" и ее собратья по капиталу тоже все еще набирали скорость; стальная палуба гудела и содрогалась у его ног, когда двигатели вышли на полную мощность. Они, должно быть, развивали скорость больше двадцати узлов. С такой скоростью прошло бы совсем немного времени, прежде чем "Вот оно!" - взволнованно воскликнул он. "Земля на горизонте! Мы дадим им то, что нужно - в любую минуту. Ну что ж, Святой Иисус!"


"Что?" Остальная часть орудийного расчета, те, кто сам не выглядывал наружу, все вместе выкрикнули этот вопрос.


"Орудия обороны гавани только что открыли по нам огонь. Возможно, они и не знали, что мы здесь, но теперь они чертовски уверены, что знают".


Он не видел, как снаряд упал в море. Однако почти минуту спустя до него донесся звук большой пушки: раскат грома, пробившийся не только сквозь рев двигателей "Дакоты", но и сквозь закаленную стальную броню "Спонсона".


И затем, буквально через несколько секунд после этого, основное вооружение линкора отключилось: два четырнадцатидюймовых орудия в носовой башне с наддувом, а затем три из башни "А" чуть ниже и впереди нее. Он слышал грохот далеких британских пушек; грохот орудий с его собственного корабля окутал его так, что он ощущал его всем телом больше, чем ушами. Когда раздался выстрел, "Дакота", казалось, на мгновение взбрыкнула, прежде чем возобновить свое продвижение.


Моряки столпились, чтобы посмотреть на то, что они могли увидеть. Берег и гавань еще некоторое время будут вне досягаемости их вторичного вооружения. Это было похоже на то, что прямо перед твоими глазами разворачивается движущаяся картинка, подумал Карстен, за исключением того, что здесь был звук - весь звук в мире, а не какой-то аккомпаниатор, играющий на пианино, - и яркие цвета.


Из орудий других линкоров флота донеслись новые раскаты грома. Береговые укрепления ответили клубами дыма и пламени. На этот раз Карстен заметил брызги от пары снарядов. Если бы вы взяли Ford, загрузили его взрывчаткой и сбросили в море с большой высоты, вы бы получили такой столб воды. Некоторые всплески были достаточно близко к эсминцам, чтобы поднявшаяся забортная вода окатила находившихся на борту людей.


"Господи!" Совершенно непроизвольно Карстен отвернулся от своей смотровой щели. Один снаряд из залпа угодил не в эсминец, а в него. Корабль мог внезапно врезаться головой в кирпичную стену. В одно мгновение он превратился из маленького тявкающего терьера, ведущего флот в бой, в груду плавающих - или, скорее, быстро тонущих -обломков.


"Там было много хороших людей", - сказал Хайрам Кидд, словно вырезая эпитафию на надгробии. Так, в некотором смысле, и было.


"Дакота" начала совершать яростные зигзаги с, казалось, случайными интервалами. Защищенный от таких снарядов, он мог выдержать гораздо большее наказание, чем тонкокожий эсминец. Это не означало, что ты хотел быть наказанным - что угодно, но. "Кэп" Кидд резюмировал это одной короткой фразой: "Ненавижу ходить зигзагами, когда нам следовало идти зигзагом".


"Лучше бы ты этого не говорил", - сказал ему Хоскинс. Ухмылка, которой одарил его в ответ помощник стрелка, была похожа на оскал мертвой головы.


Сэм Карстен заставил себя посмотреть еще немного. Несколько человек в спасательных жилетах покачивались в воде рядом с потерпевшим крушение эсминцем. Он надеялся, что их подберут до того, как их найдут акулы.


Он поднял взгляд на Оаху впереди. Снаряды с грохотом падали вокруг фортов, в которых стояли орудия береговой обороны. Дым и пыль поднимались огромными облаками. Но орудия продолжали стрелять в ответ. И все больше дыма поднималось из защищенных вод Перл-Харбора, дыма, который поднимался не от снарядов. Карстен сказал: "Я думаю, они собираются выйти и сражаться".


"Они в плохом состоянии", - сказал Кидд, наслаждаясь перспективой. "Они не могут просто сидеть там и мириться с этим, но если они выйдут, мы собираемся перейти им дорогу".


И действительно, один из зигзагов "Дакоты" влево превратился в полный разворот, так что она открыла весь свой десятиорудийный бортовой залп по появляющимся британским военным кораблям, которые могли ответить только своим передним орудием.


"Попадание!" - все закричали одновременно, когда клубы дыма вырвались из-под подбитого британского судна, а затем снова, мгновение спустя: "Попадание!"


Корабли Королевского флота вели ответный огонь; над голубой водой оранжевое пламя и черный дым вырывались из жерл их орудий. И их артиллерийский огонь был хорош. С шумом, похожим на грохот грузового поезда, проносящегося мимо, когда вы стоите слишком близко к рельсам, залп из трех снарядов упал в океан в паре сотен ярдов от "Дакоты". Линкор накренился на левый борт, когда капитан предпринял маневр уклонения.


"Хотел бы я видеть, что происходило на траверзе левого борта", - сказал Карстен. "Они взяли нас в квадратные скобки?"


"Сэм, это что-то, что ты действительно хочешь знать?" Кидд спросил его. Через мгновение Карстен покачал головой. Если они дадут один залп перед вами и один сзади, следующий обрушится прямо на вас.


"Мы уже готовы к нашему выступлению, "кэп"?" Спросил Хоскинс.


"Не совсем, но мы приближаемся к цели", - ответил помощник стрелка. Но затем "Дакота" развернулась так, что пушка не была направлена на врага. Карстен представил, как башни, в которых размещалось основное вооружение, возвращаются на позиции для продолжения боя. Вы сражались со своим кораблем, чтобы направить их на самые важные цели, которые были у врага. Если торпедный катер или эсминец бросался на вас, пятидюймовики, подобные тому, которым управлял Карстен, должны были покончить с этим делом. Они были хороши и для того, чтобы устроить ад береговым батареям: батареям, которые, во всяком случае, не были основными средствами обороны гавани.


Теперь, однако, все, что Карстен мог делать, это смотреть на море и ждать своей очереди. Это беспокоило его меньше, чем он думал. Там были транспорты с солдатами и морскими пехотинцами. Если бы все они благополучно приземлились, на Сандвичевых островах были бы Звездно-полосатые флаги. Шансы выглядели хорошими.


"Адское начало", - пробормотал он.


****


Денди из Чарльстона изучал картину любопытным и критическим взглядом. Его поза была такой томной и изысканной, подумала Энн Коллетон, что ему следовало бы носить бриджи до колен и сюртук и чихать после понюшки табаку, а не в смокинге и курить ароматную Гавану. Его низкий деревенский говор, растягивающий слова, только усиливал впечатление аристократической изнеженности: "Честное слово, мисс Коллетон, мы, несомненно, имеем здесь необычайный ряд контрастов, не так ли?"


Она откинула назад прядь бледно-золотистых волос, которая щекотала ей щеку. "Я могу вспомнить несколько", - сказала она. Начнем с того, почему вы здесь, в Маршлендс, в то время как оба моих брата отправились служить своей стране? Но сказать это вслух было бы невежливо, и, как бы часто она ни пренебрегала кодексом благородной женщины Конфедерации, она все еще придерживалась некоторых из них. Итак, ни намека на беспокойство не прозвучало в ее голосе, когда она продолжила: "Какие из них приходят вам в голову, мистер Форбс?"


Альфред Форбс указал на холст, который он рассматривал. "Прежде всего, то, что здесь, в этом зале, висит этот потрясающий кубистический портрет и все эти другие работы Пикассо, Дюшана, Гогена, Брака и других современных художников, кажется мне достаточно контрастным само по себе". Он еще раз осмотрел картину, затем озорно ухмыльнулся. "Вы уверены, что она правильной стороной вверх?"


"Совершенно уверена", - ответила Энн с меньшим холодом в голосе, чем ей хотелось бы. Обнаженная Дюшан, спускающаяся по лестнице, целый день была перевернута вверх ногами, прежде чем кто-нибудь заметил. В этом также не было вины ее слуг-негров; ошибку допустил куратор, сопровождавший выставку из Парижа. Они даже не могли отправить его домой с позором, не тогда, когда военные корабли янки и Германии рыщут по Атлантике. Она продолжила: "Я хочу, чтобы вы знали, что Маршлендс в свое время тоже был авангардным".


"Без сомнения, без сомнения", - сказал Форбс. Теперь его улыбка была чем-то средним между задумчивой и хищной. "Но даже если бы я был настолько невежлив, чтобы сомневаться, я мог бы указать, что вчерашний авангард - это завтрашний..." Он осекся.


"Да?" Сладко сказала Энн Коллетон. "Ты собирался сказать?"


"Заветная традиция завтрашнего дня, я как раз собирался сказать", - ответил он. Вероятно, он собирался сказать что-то вроде "завтрашний ужасный зануда", но ему удалось найти кое-что получше. Его голубые глаза были такими широкими и невинными, что Энн невольно улыбнулась.


Она сказала: "Предположим, это контраст" - это было то, что забавляло ее с тех пор, как она договорилась привезти в Конфедерацию образцы лучшей современной живописи из Парижа - "какие еще странные сопоставления вы находите?"


"То, что вы решили провести шоу здесь, среди прочих", - ответил Альфред Форбс. "Каким бы достойным ни был Сент-Мэтьюз, он вряд ли стоит в одном ряду с Ричмондом, Чарльстоном, Новым Орлеаном или даже Колумбией" - это раскопки жителя низовьев в явно престижной столице Южной Каролины - "как центр культурного развития".


"Теперь это имеет значение", - сказала Энн. "Эти работы никогда бы не увидели в Конфедеративных Штатах, если бы я не приложила усилий" - и не потратила деньги, подумала она, хотя сказать это было бы вульгарно, - "чтобы привезти их сюда. Это мой дом, сэр. Где бы вы хотели, чтобы я их выставил? Возможно, в Нью-Йоркской оружейной палате?"


Форбс громко рассмеялся, продемонстрировав ровные белые зубы. "Вряд ли! Следующий прогрессивный янки, которого я знаю, будет первым. Когда США привозят искусство из-за рубежа, это толстые немецкие певцы в духовых инструментах без всяких выражений, орущие о Рейне, в то время как оркестр делает все возможное, чтобы заглушить их - предположительно, не в упомянутой реке ".


Энн снова улыбнулась. "Они заслуживают друг друга, янки и немцы". Улыбка сползла. "Но мы не заслуживаем ни того, ни другого, и у нас на границе янки, а немцы помогают разорять побережье".


"Что подводит меня к еще одному контрасту", - сказал Форбс: "Как долго выставка должна была оставаться на этих берегах и как долго она на самом деле может находиться здесь. Не хотел бы, чтобы эти картины затонули".


"Нет, хотя капитан корабля янки, вероятно, мог бы похвастаться тем, что избавил от них мир". Энн Коллетон отвергла США с этим предложением и скривила губы. Но от США было не так-то просто отмахнуться. "Жаль, что Королевский флот потерпел такое поражение на Сандвичевых островах на прошлой неделе".


"Дата, которая останется бесславной для британского флота", - печально согласился Форбс.


Подошел дворецкий с серебряным подносом. На нем был белый галстук, но, как будто его темно-коричневой кожи было недостаточно, чтобы подчеркнуть его статус, на его жилете были нашивки, а пуговицы на вырезе были из блестящей латуни, как и в Лондоне. "Что-нибудь будете пить, мадам, сэр?" спросил он, его голос напоминал басовую трубу органа.


"Спасибо тебе, Сципио", - сказала Энн и взяла хрустальный бокал для шампанского.


Форбс тоже взял одну. Сципио направился в гостиную, чтобы обслужить других ценителей искусства. "Он хорошо говорит", - отметил Форбс. "Не могу сказать этого о большинстве здешних ниггеров - я с трудом понимаю их жаргон".


"Мы специально обучали его ораторскому искусству", - сказала Энн. "В конце концов, дворецкий отражает стандарты дома".


"Совершенно верно". Альфред Форбс поднял свой бокал. "И за культуру на Конгаре! Пусть Нью-Йорк сохранит прогорклый Рейн; волна будущего здесь!"


Энн выпила за это, вполне счастливая. Форбс околачивался поблизости и пытался привлечь ее внимание, пытался заинтересовать своей, по общему признанию, красивой, ухоженной персоной. Она могла почти прочитать его мысли - женщина, которая является покровительницей кубистического искусства, несомненно, женщина с другими современными идеями, а женщина с современными идеями, безусловно, распущенная женщина. Она притворилась, что не заметила его намеков. Когда он шагнул вперед, чтобы попытаться положить руку ей на плечо, она отодвинулась в сторону: ни в коем случае не оскорбительным образом, потому что он не был оскорбительным, но и не позволяя соприкоснуться . Через некоторое время он сдался и ушел смотреть другие картины.


Пара лет пятидесяти подошла, чтобы внимательно рассмотреть картину Пикассо. "Разве это не захватывающе?" сказала женщина. "Вы можете видеть ее спину и, э-э, грудь здесь вместе. Это совершенно новый взгляд на мир ".


"Возможно, для этого требуется особое зрение", - ответил мужчина с сомнительным смешком. Левый рукав его куртки безвольно свисал. Энн гадала, потерял ли он руку во время Второй мексиканской войны или, что менее романтично, в железнодорожной аварии.


"О, Джозеф, ты такой обыватель", - с притворным отчаянием сказала его жена, на безымянном пальце которой сверкало обручальное кольцо. Они оба рассмеялись, чувствуя себя комфортно, как в старых ботинках, и, кивнув Энн, перешли к следующей картине.


Соль земли, подумала она со смесью восхищения и презрения. Джозеф и его жена, очевидно, никогда бы не сделали ничего скандального, но они также никогда бы не сделали ничего интересного.


Жизнь должна быть интересной, подумала она. Если это не так, какой смысл жить так? Она чувствовала себя Элеонорой Аквитанской, свободной за общепринятыми рамками мира, в котором она жила. Королевское происхождение дало Элеоноре эту свободу. Современные времена были проще: деньги сделали свое дело за Энн Коллетон. Если не считать бесполезных болот вдоль Конгари, большая часть земель между Сент-Мэтьюсом и Колумбией была хлопковой страной Коллетона.


Она постучала пальцем по блестящим перилам из красного дерева. Мозги не повредили Элеоноре Аквитанской, и ей они тоже не повредили. Она удвоила прибыль от земли за пять лет, прошедших после смерти ее отца, и раньше она не была низкой. После пары протестов, скорее для проформы, чем потому, что они действительно хотели получить эту работу, ее братья позволили ей управлять плантацией так, как ее устраивало. Почему бы и нет? Она позволяла им получать достаточно денег, чтобы заниматься любыми шалостями, которые им нравились, и им нравилось довольно много.


Она привыкла мысленно покровительствовать Тому и Джейкобу. То, во что они ввязывались в эти дни, было хуже, чем озорство. Списки потерь в газетах были ужасно длинными, а сражения шли не так хорошо, как все были уверены. Слишком много проклятых янки, с горечью подумала она.


И кто бы сейчас помнил выставку современного искусства в Маршлендсе, кроме как как шоу, которое шло, когда война бушевала по всему миру? Она знала до копейки, во что обошлась организация и реклама этого шоу. Она вернула это - она не могла вспомнить последнюю инвестицию, при которой ей не удалось получить прибыль, - и художники продали немало работ, но большая часть славы, которая должна была прийти как к особняку Маршлендс, так и к ней самой, теперь ушла навсегда, затерявшись в грохоте пушек. Еще одна причина ненавидеть Соединенные Штаты.


Но, даже если она не пользовалась такой дурной славой, как надеялась (в наш современный век, какая разница между дурной славой и почестью?), она все еще была свободна и по-прежнему наслаждалась этой свободой. Как это иногда бывало с ней раньше, она задавалась вопросом, как лучше всего наслаждаться этим.


Работать на "Голосуй за женщин"? Эта мысль приходила ей в голову и раньше. Как и в прошлый раз, она покачала головой. С одной стороны, сторонники избирательного права были серьезны до скуки, а она не хотела скучать: жизнь была слишком коротка для этого. Дело, хотя и достойное, попахивало буржуазной респектабельностью. И, во-вторых, Южная Каролина только недавно пришла к тому, чтобы предоставить право голоса всем белым мужчинам, и ее округа были устроены так, что половина этих белых мужчин или больше могли бы с таким же успехом его и не иметь. Продвижение вперед против такого решительного консерватизма показалось ей долгой и медленной работой.


Что потом? Она не знала. У нее было время кое-что найти. Ей было всего двадцать восемь, и перед ней простирался весь мир.


Едва эта мысль промелькнула у нее в голове, как у входа в особняк началась какая-то суматоха. Она поспешила вперед, чтобы посмотреть, что происходит. Выглянув в окно, она заметила возле особняка новый автомобиль: пыльный "Манассас", вероятно, взятый напрокат в Сент-Мэтьюсе. Но выбраться из него было…


Она распахнула дверь и поспешила вперед, остановившись, чтобы сделать реверанс, как могла бы сделать ее бабушка до войны за отделение. "Господин Президент!" - воскликнула она. "Я понятия не имел, что вы окажете мне честь своим визитом сюда". Отчасти это было: "Почему вы не телеграфировали заранее, черт возьми?" Но другая часть, злорадствующая часть, сказала: "Теперь люди будут помнить эту выставку, клянусь Богом!"


Вудро Вильсон приподнял шляпу перед ней. "Это совершенно экспромт, мисс Коллетон. Завтра я должен быть в Чарльстоне, чтобы окрестить новый подводный аппарат, когда он сойдет там с причала. Когда я вспомнил, что ваша выставка по пути из Ричмонда, или, по крайней мере, не слишком далеко отсюда, я решил остановиться и посмотреть картины, которые так заинтриговали мир ". Его улыбка погасла. "Честно говоря, это более благоприятно для меня, чем благословение другого инструмента войны".


"Всегда пожалуйста", - сказала ему Энн.


"Я рад слышать это от вас", - ответил Уилсон. "Ваша поддержка партии вигов была щедрой, и я, конечно, надеюсь, что она будет продолжаться".


"Я не думаю, что вам нужно беспокоиться на этот счет", - сказала Энн с медленным, задумчивым кивком. Она задавалась вопросом, насколько импровизированным на самом деле был визит президента. Возможно, сам Уилсон не знал. Политики, по ее опыту, неизбежно и неразрывно смешивали политику со всеми другими аспектами своей жизни - и ее поддержка вигов всегда была какой угодно, только не неблагодарной. Она продолжала: "Пожалуйста, входите, ваше превосходительство. Не стойте там на солнце. Если бы у вас был тепловой удар, они, вероятно, расстреляли бы меня за измену".


Уилсон улыбнулся в ответ. Из всего, что она слышала, он никогда не был прочь улыбнуться хорошенькой женщине. Энн знала, что ее собственная привлекательная внешность была ей так же полезна, как и ее деньги. Обмахиваясь своей соломенной шляпой, Уилсон сказал: "Я рад принять это приглашение. По сравнению с вашим здешним климатом Ричмонд кажется умеренным, что многие люди сочли бы невозможным".


Слуги - все, кроме Сципио, который оставался совершенно бесстрастным, - разинули рты, когда президент Конфедеративных Штатов вошел в особняк Маршлендов под руку с Энн Коллетон. Он позволил ей провести его по выставке. Он также позволил ей оградить его от людей, которые могли бы к нему приставать. На этот раз она улыбнулась про себя, хотя этого и не было заметно. Уилсон знала, кто важен, а кто нет - и она была.


Внимательно изучив несколько картин, президент повернулся к ней и сказал: "Знаете, вот почему мы сражаемся. Для меня это даже важнее, чем кровные узы и чувства. Ничто столь ... столь прогрессивное, как эти работы, не могло появиться на свет в Соединенных Штатах или Германской империи. Мы действительно сохраняем цивилизацию ".


"Не просто сохраняем его", - сказала Энн. "Помогаем ему расти".


"Конечно". Он принял поправку с достоинством, принял ее и воспринял как свою собственную. Но затем морщины на его длинном худом лице стали глубже. "Однако цена, цена ужасно высока. У тебя есть брат на службе, не так ли?"


"Два брата", - гордо ответила она. Беспокойство, которое она не могла избавиться от чувства, она держала при себе.


"Я надеюсь, я молюсь, чтобы они прошли через это в целости и сохранности", - сказал Уилсон. "Я делаю то же самое для каждого человека в армии и на флоте. Слишком часто - уже слишком часто - мои молитвы оставались без ответа ".


Прежде чем Энн смогла решить, как на это ответить, вернулся Сципио со своим серебряным подносом. "Не хотите ли бокал шампанского, ваше превосходительство?" она обратилась к президенту.


"Спасибо", - сказал Уилсон и взял один. Энн сделала то же самое. Он поднял свой хрустальный бокал в ее честь. "За цивилизацию, за победу и за безопасное возвращение твоих братьев".


"Я с удовольствием выпью за это", - сказала Энн и выпила. Она повернулась к Сципио. "Ты можешь идти".


"Да, мадам". Он поклонился и пошел своей дорогой, выпрямив спину, расправив широкие плечи, почти как на параде.


"Симпатичный парень", - заметил Уилсон. "К тому же хорошо воспитанный".


"Да, мне повезло, что он здесь". Анна смотрела, как Сципио уходит. Из него действительно получился впечатляющий слуга, тут двух слов быть не может.


****


Будучи дворецким, Сципио, конечно же, был домашним слугой, у которого были собственные покои в Болотных землях. Но, не в последнюю очередь потому, что он был главным поваром, прежде чем стать дворецким, он поддерживал более тесные отношения с внешними неграми, чем большинство слуг подобного положения. Он знал, насколько кладовая зависела от их изобретательности и доброй воли: если они говорили, что охота и рыбалка идут неважно, как он мог доказать, что они лгут? Но счет за еду на улице вырос бы, и он подхватил бы дьявола за это от любовницы.


Молнии вспыхивали снова и снова, когда он направлялся к рядам негритянских коттеджей за Болотами. У него были все права совершить поездку, но он все равно оглянулся через плечо. Он думал, что на него пялилась не любовница, а сам Маршлендз. Трехэтажный особняк в георгианском стиле стоял здесь более ста лет и, казалось, жил своей собственной жизнью, осознавая, что происходит внутри и вокруг него. Хозяйка назвала бы это суеверной чепухой. Сципио было все равно, как она это называла. Он знал то, что знал.


Возможно, сегодня он также все еще ощущал присутствие Вудро Вильсона, хотя президент вернулся в Сент-Мэтьюз, чтобы пересесть на свой поезд и продолжить путь в Чарльстон. Его любовница общалась со многими известными людьми - что означало, что и он тоже, не то чтобы они уделяли ему много внимания. В конце концов, он был всего лишь негром.


Конюх, выходящий из сарая, уставился на него сквозь сгущающиеся сумерки. "Добрый вечер", - сказал он, кивая. "Почти никто тебя не узнал - в наши дни темнеет раньше".


"Я - это все еще я", - ответил Сципио. Везде, где белые люди могли его слышать, он говорил как образованный белый человек. Это было то, чего хотела хозяйка, и то, чего она хотела, она получила. Среди своего народа он говорил так, как говорил с того дня, как впервые начал произносить слова. За более чем десять лет он не допустил ошибки, переключаясь между двумя своими диалектами.


Негритянские коттеджи освещались свечами и керосиновыми лампами. В болотах уже давно было электрическое освещение. У хозяйки было много денег на картины, но на провода для прислуги? Сципио покачал головой. Если бы он затаил дыхание в ожидании, то был бы синим под своим черным.


В некоторых маленьких кирпичных коттеджах уже было темно. Если вы работали в поле от рассвета до заката, вам нужен был весь отдых, который вы могли получить от заката до рассвета. Но тебе тоже нужно было немного времени, чтобы выжить. Из открытых окон и дверей, широко распахнутых из-за душной жары, доносились обрывки песен, крики радости или смятения, когда кости выпадали в ту или иную сторону, и детский гомон. Все больше детей поднимали шум на улице, бегая друг за другом и притворяясь солдатами. Никто из них так и не признался, что его убили. Сципио снова покачал головой. Жаль, что настоящая война закончилась не так.


То тут, то там мать или отец учили детей читать, в основном по книгам, журналам и газетам, которые белые люди выбросили. Сципио, который был подростком, когда пришло освобождение, помнил дни, когда учить негра читать было противозаконно. Ему все равно удалось нахвататься знаний, как и многим его друзьям - слишком много всего печаталось, чтобы уберечь их от попадания в руки негров. Грамотность чернокожих теперь легализована, но в Южной Каролине по-прежнему не было школ для негров.


Сципио проходил мимо коттеджа Джона и был удивлен, не обнаружив там света. Джона и его женщина Летиция всегда любили петь, играть, танцевать и продолжать в том же духе. Однако, когда он добрался до каюты Кассиуса, дверь была открыта, и свет струился в ночь.


"Ты здесь?" он крикнул: "хорошие манеры, по стандартам полевых работников". Стандарты хозяйки снова были чем-то другим. Сципио переключался между двумя наборами этикета так же легко, как между диалектами. Если бы он когда-нибудь задумался о том, как он сделал то, что он сделал, он, вероятно, больше не смог бы этого делать.


"Нет, здесь никого нет дома", - ответил Кассиус. Это вызвало хриплый смех у тех, кого еще там с ним не было.


Фыркнув, Сципион вошел внутрь. Если ты воспринимал Кассия всерьез, у тебя были проблемы. Он дергал тебя за ногу, пока она не оторвалась у него в руках, а затем уходил, оставляя тебя скакать домой без нее. Но он также был лучшим охотником на плантации, и так было долгое время. Если вы хотели чего-то особенного для своей кладовой, как это сделал Сципио сегодня вечером, он был тем человеком, с которым можно было поговорить, даже если вам приходилось рисковать во всем остальном.


Теперь Кассиус вскинул руку перед глазами. "Господи, Кип, ты нас ослепил, свет вот так отражается от этих медных пуговиц". И снова его команда негодяев и легкомысленных женщин смеялась вместе с ним. Единственное, что удивило Сципио внутри коттеджа, это то, что он не увидел никаких квартовых бутылок виски на каминной полке или на одном из шатких столов - или зажатых в чьем-то кулаке.


Кассий и остальные мужчины-полевые рабочие были одеты в небеленые хлопчатобумажные рубашки и брюки без формы, совсем не похожие на модные костюмы Сципиона, хотя они лучше подходили для этой удушающей жары. У пары из них были яркие банданы на головах или обернутые вокруг шеи, чтобы придать себе цвет. Женщины, напротив, были в вызывающих зрение ситцах, пледах и пейсли, без слишком ярких оттенков красного или зеленого.


"Ты закончил говорить с президентом", - сказал Кассиус. "Ты не считаешь, что ты слишком хорош, чтобы сейчас говорить с кем-то вроде нас?"


"Я разговариваю с президентом", - согласился Сципио с усталым вздохом. "Де президент, он не разговаривает со мной. Ты слышишь, что я говорю?"


Кассиус кивнул. Так обстояли дела у чернокожих в мире белого человека. "Итак, что я могу сделать для тебя сегодня, Кип?" - спросил он. "Ты приходишь сюда, ты всегда чего-то хочешь". Это могло быть обвинением, но прозвучало как добродушная шутка, которая успокоила Сципио, потому что это оказалось правдой.


Несмотря на это приглашение, говорить прямо то, что ты хотел, было грубо. "Где Джона?" Спросил Сципио. "Я вижу, что в его каюте темно, и обычно он ведет себя почти так же, как ты".


"Джона?" Кассиус покачал головой. "Его здесь больше нет, только не его. Он ушел сегодня днем. Я думаю, все прошло хорошо".


"Он леф. Что ты имеешь в виду, Касс, он леф? Этот ниггер собирает здесь хлопок, потому что он достаточно большой, чтобы это делать, и Летти тоже".


"Больше нет", - сказал Кассиус. "Он сказал, что уехал в Колумбию, он работает на одной из тех фабрик, производящих снаряды и все такое".


Сципио вытаращил глаза. "Они не позволяют ниггерам работать на своих фабриках. Это работа для белых людей, и больше ни для кого".


"Вся могущественная куча белых людей ушла в соджеры", - указал Кассиус. "Но им все еще нужны снаряды, чтобы стрелять, а чертовы янки надирают им задницы. Родственники ниггера делают работу, ниггер получит работу. Они платят ему не так, как белым, поэтому заводские боссы счастливы, и Джона, он тоже счастлив, потому что здесь платят больше, чем он зарабатывает. И Летти, она могла бы попробовать "закончить" работу на одной из текстильных фабрик, заботясь о хлопке после того, как он собрался "вместо прежнего".


"Я мог бы сделать это сам", - сказал один из друзей Кассия, крупный мужчина по прозвищу Айленд, о причинах которого Сципион так и не смог узнать. "Больше денег за меньшее количество работы звучит очень хорошо".


"Больше денег, да", - сказал Кассиус. "Меньше работы?" Он фыркнул. "Когда вы когда-нибудь знали, что белые люди платят больше "денег" за "большую" работу, и часто не тогда, ни тогда".


Айленд подумал об этом, затем кивнул. Но он сказал: "Трудно думать о чем-либо, кроме работы по выращиванию хлопка".


Сципио, который знал, как ему повезло, что он избежал поля боя, тоже кивнул. Множество полевых рабочих подумали бы так же; он был уверен в этом. Джона и Летиция будут не единственными, кто отправится с плантации на фабрику. В этом он тоже был уверен. И как бы это понравилось хозяйке? Не очень, подумал он. Могла ли она что-нибудь с этим поделать? Он не был уверен в этом. Она была силой, но не единственной в штате, ни в коем случае.


Болотистые земли, однако, не были штатом. Здесь, для тех, кто остался здесь, ее слово по-прежнему было законом. Сципио сказал: "Хозяйка хочет пару обжор для завтрашнего званого ужина. Как ты их получаешь, Кэсс?"


"Считай, что я родственник", - ответил охотник. Его взгляд, холодный и уверенный, метнулся к дробовику над каминной полкой. "Да, считай, что я родственник".


Взгляд Сципио также упал на ружье и каминную полку. На длинной сосновой полке лежала брошюра или маленькая книжка, перевернутая и открытая. "Что это?" - Спросил Сципио и потянулся за ней, ожидая найти религиозный трактат. И действительно, на ярко-синей бумажной обложке было написано,


СБОРНИК ХРИСТИАНСКИХ ГИМНОВ доктора ГИЛРЕЯ, НАПЕЧАТАННЫЙ В РИЧМОНДЕ, CSA


В ГОД ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА 1912.


Он лениво поднял его, гадая, какой гимн разучивал Кассиус, который никогда не казался ему набожным. В тот же момент Айленд захлопнул дверь коттеджа. Сципио едва ли заметил. Он уставился на страницу, на которой была открыта брошюра. Шрифт был таким же плохим и размытым, как он и ожидал. Слова были совсем не такими, как он ожидал: из всех классов, которые сегодня стоят лицом к лицу с буржуазией, только пролетариат является по-настоящему революционным классом. Другие классы распадаются и, наконец, исчезают в…


Он заметил, как тихо стало в коттедже. Он поднял глаза от страницы и увидел Кассиуса, Айленда и остальных людей, которые были там с ним, и как все они смотрели на него. Ему не понравилось то, что он увидел в их глазах. Эти пристальные взгляды напугали его даже больше, чем книга, которую он держал в руках, и это было нелегко.


"Господи Иисусе!" - тихо сказал он. "Если хозяйка узнает, что у тебя это есть, она не будет тебя пороть. Она будет тебя вешать. Не собираюсь заморачиваться ни с каким законом, не собираюсь заморачиваться ни с каким законом. Ниггеры, которые распространяют революционную пропаганду", - он выделил эти два слова своим образованным голосом, поскольку никогда не предполагал, что произнесет их на диалекте, на котором говорил с рождения, - "они должны умереть".


"Мы знаем", - так же тихо сказал Кассиус. "Итак, они убивают нас быстро, а не медленно. Ну и что? Белые люди, они в этой большой войне. У них нет времени не обращать внимания на нас, на нас, кто делает их работу для них. В один прекрасный день, они все равно этого не замечают, приходит революция. Тогда это совершенно новый мир ".


"Грядет революция", - произнесла одна из женщин - Черри, ее имя было произнесено с тоскливой ноткой в голосе, как у многих женщин, которые воскресным утром в обшитой вагонкой баптистской церкви молились о втором пришествии Иисуса. "Придет революция, здесь будет другая страна, так и будет".


Что-то блеснуло в руке Айленда - нож. Сципион наблюдал за этим с ужасом и восхищением. Он приготовился к бою, зная, насколько плохи были его шансы. Айленд взглянул на Кассия. "Мы должны заткнуть ему рот. Он домашний ниггер, расскажи все, что он знает, хозяйке".


Каким-то образом - возможно, по волшебству - Кассиус тоже достал нож. В высшей степени задумчиво он сказал: "Кип здесь, у него много раз был шанс причинить мне зло. Он никогда не делает этого ни разу, даже. Он даже берет вину на себя, когда охота идет плохо. Может быть, у него и здесь есть секрет. Кип, что ты думаешь о книге, которую держишь в руках?"


"Я думаю, что ниггеры восстают против белых, и нас побеждают", - честно ответил Сципио. "Думаю, я хотел бы не быть таким любопытным". Как долго Карл Маркс был здесь, в Маршлендсе? Хозяйка понятия не имела, что Красная революция кипит у нее под носом. Сципио тоже не имел ни малейшего представления. Что за строчка была у того белого поэта? Невежество - это блаженство, вот и все. Что белые люди знали, о чем он говорил.


Кассиус сказал: "Часто, шо", нас обыгрывают. Сейчас не так много оружия на расстоянии от границы. И не так много белых людей, чтобы таскать его с собой. Мы восстаем, они собираются использовать свою армию против нас? Проклятые янки втоптали их в грязь, они пытаются это сделать ". Он не спорил; он уже принял решение и мог бы быть проповедником, говорящим о Евангелии. Его взгляд стал острее. "Теперь скажи мне правду, Кип - ты мог бы сказать об этом любовнице?"


"Ни слова", - заявил Сципио. Он подумал о том, чтобы добавить к этому какое-нибудь крепкое ругательство, но в конце концов придержал язык. Было более вероятно заставить Кассиуса и других думать, что он лжет, чем заставить их поверить ему.


"Я все еще говорю, что мы должны прикончить его", - сказал Айленд.


Но Кассиус покачал головой. "Я не думаю, что он заговорит. Он заплатит, если заговорит, потому что мы здесь не единственные, и "он" не знает, кто все мы такие. Любовница, она ничего не "знает" о революции, ее не волнует никакая революция. Все, что ее волнует, это эти сумасшедшие картины, похожие на выброс на фабрике по производству гальки. Она не "нюхает рун", как это делают некоторые мастера. Она начала менять свое мнение по этому поводу, Кип, он сказал нам. Не так ли, Кип?"


"Это так", - согласился Сципио пересохшими губами. Слишком многое произошло сегодня слишком быстро. То, что президент Вильсон приехал в Болотистые земли, было неожиданностью. То, что Карл Маркс приехал в Болотистые земли, было шоком. Узнать, что Маркс приехал в Маршлендс, было почти смертельно опасно.


Но он будет жить. Его ноги подогнулись под ним в знак реакции и облегчения. Затем он понял, как он будет жить с этого момента. Игра на обоих концах против середины даже близко не подходит для описания этого. Фраза, которую проповедник употребил несколько недель назад, подходит больше. Оказавшийся между дьяволом и глубоким синим морем: именно так он себя и чувствовал, все верно.


****


Капрал Честер Мартин остановился за дубом, чтобы осмотреть местность впереди. Где-то недалеко впереди находился опорный пункт конфедератов, на поиски которого было отправлено его отделение. В этой несчастной стране они могли найти его, наткнувшись на него случайно, и в этом случае никто из них не смог бы донести новость до артиллерии, чтобы парни с красными кантами на шляпах могли хорошенько его поколотить.


"Я думаю, что Бог думал о чем-то другом, когда создавал эту часть Вирджинии", - пробормотал он себе под нос.


Один из его рядовых растянулся под кустом достаточно близко, чтобы он мог услышать это бормотание. Роджер Ходжес почти неслышно усмехнулся. "Тебе следовало бы знать это получше", - ответил он с акцентом провинциала, говорившим о том, что он родился неподалеку. "Бог не имеет к этому никакого отношения. Эта часть мира - дело рук дьявола, и ошибки быть не может ".


"От меня не дождешься никаких аргументов", - ответил Мартин. "Ничего, кроме вздымающихся гор, деревьев, кустарника и маленьких ручейков, которые никуда не ведут. Пара-тройка ферм, которые мы нашли, выглядят так, словно прямо сошли с Дэниела Буна. И люди говорят еще смешнее, чем ты, Роджер. Адское место, чтобы попытаться развязать войну, это все, что я могу сказать ".


"Капитан сказал сделать это, поэтому мы делаем это". Ходжес вздохнул.


Честер со смешком хлопнул его по спине. "У тебя правильное отношение, это уж точно". Он не должен был показывать солдату, что он ему нравится - это вредило дисциплине. Но ему было трудно скрывать это, когда он был рядом с Роджером Ходжесом. Жители Западной Вирджинии относились к военному делу, как утка к воде. Он был всегда готов, всегда находчив и ворчал так, словно прослужил в армии тридцать лет: когда он жаловался, это касалось вещей, которые имели значение, а не мелочей, с которыми нельзя было ничего поделать или которые вообще не считались.


Все еще улыбаясь, Мартин хмыкнул и скользнул вперед еще на несколько футов к вершине горы Катоба. Сам он не был горцем - он работал на сталелитейном заводе в Толедо, когда его полк был мобилизован, - но даже эти первые дни войны внушили ему необходимость быть осторожным в каждом своем шаге. Численность конфедератов и близко не соответствовала численности США. силы, которые вошли на территорию противника из Западной Вирджинии, но люди, которые у них были в Аллегени, возможно, все родились там, судя по тому, как они использовали пересеченную местность, чтобы громить одно подразделение за другим, затем отступали на следующую высоту и делали это снова.


"Тем не менее, это последний участок возвышенности, с которым им удалось немного поиграть", - пробормотал он себе под нос, вытирая лицо рукавом. Он не совсем сожалел, что большая часть боев проходила под деревьями. У него была бледная веснушчатая кожа, которая гармонировала с зелеными глазами и песочного цвета волосами, и он легко загорал, как вам заблагорассудится.


Его отряд был не единственным, кто искал позиции повстанцев на горе Катоба. Когда американские войска обнаружили эти позиции, они обнаружили их все сразу. Раздался один-два винтовочных выстрела, а затем смертоносный грохот пулеметов. Мартин распластался на земле, когда пули прошили деревья, срезая листья, сучья и людей. В ноздри ему ударил густой запах грязи и плесени. Лучше это, подумал он, чем вонь отхожего места от кого-то с раной в животе. Он наблюдал, как гибнут друзья с тех пор, как армия пересекла границу. Он не хотел делать это снова. Он также не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как он умирает. Он совсем этого не хотел.


"Видишь кого-нибудь из ублюдков?" он обратился к Ходжесу.


"Нет", - ответил житель Западной Вирджинии. Мартин в отчаянии стукнул кулаком по земле. Ходжес жил в такой стране. Если он не мог понять, что происходит, как должен был справиться городской парень? Ходжес продолжал: "Думаю, они вырыли себе норы, чтобы прятаться в них, чтобы нам было труднее их найти".


"Возможно, ты прав", - сказал Мартин, нахмурившись. "Вероятно, у них здесь тоже были ниггеры, которые копали для них эти ямы. Вероятно, забрал их с железных рудников вокруг Биг-Лика, привел их на работу, пока мы пробивались сюда с боями, а затем снова отвел их вниз ".


"Я полагаю, что все прошло именно так", - согласился Ходжес. "Они не дают ниггерам оружия, но оно стоит почти столько же, сколько солдаты, поскольку освобождает белых мужчин для борьбы".


Посыльные из подразделения, которое первым заняло позицию конфедератов, должно быть, вернулись к артиллерии, потому что снаряды начали со свистом падать на линию фронта противника. Некоторые из них не долетели; одна разорвалась всего в дюжине ярдов или около того от Мартина, осыпав его комьями грязи и посылая шрапнельные пули, злобно свистящие над его головой.


"Сукины дети!" Ходжес прокричал сквозь шум. "Они более опасны для нас, чем для проклятых повстанцев!"


Заградительный огонь продолжался в течение получаса. Больше снарядов не долетало. Неподалеку кто-то кричал, как заблудшая душа. Ты пострадал так же сильно, если твоя собственная сторона попала в тебя, как и ты сам от вражеского снаряда.


Когда обстрел внезапно прекратился, по всей американской линии раздались свистки, пронзительные, как настойчивые воробьи. Мартин вскочил на ноги, не обращая внимания на рюкзак, который придавливал его, как мула. "Вперед, вы, болваны!" он крикнул своим людям. "Давайте возьмем их!"


Страх сделал его ноги легкими, когда он бросился к линии конфедерации. Это был не очень долгий обстрел, и маленькие горные гаубицы, которые были единственными орудиями, способными передвигаться по этой ужасной стране, почти не выпускали снарядов вообще. Осталось бы много повстанцев, которые метили бы в приближающихся людей в серо-зеленой форме. Возможно, один из них прямо сейчас метил бы в его грудинку.


Роджер Ходжес, легкий на ногах, как танцор ганди, промчался мимо Мартина. Затем он споткнулся, пошатнулся и начал падать, но был остановлен чем-то высотой чуть выше пояса. "Проволока!" он вопил в отчаянии.


Это было последнее, что он когда-либо сказал. Пока он висел, корчась, пытаясь высвободиться из железных прутьев, которые зацепили его, две пули быстро последовали одна за другой. Они прозвучали как удары кулаков. После этого он все еще висел, но больше не корчился.


Мартин осторожно приблизился к месту, где его товарищ по отряду с трудом нашел проволоку. Конфедераты не сделали из нее настоящего пояса, всего две или три нити, чтобы замедлить атакующих. Это было все, что им было нужно, чтобы прижать бедного Роджера Ходжеса.


Если бы ты знал, что проволока там, несколько надрезов резаком - и все было бы кончено. Мартин побежал дальше. Теперь он мог видеть огневые точки повстанцев и пламя, которое вырывалось из дул их винтовок всякий раз, когда они нажимали на спусковой крючок. Все эти вспышки, казалось, были направлены прямо на него. Конфедераты были гораздо более заметны, чем его собственные товарищи, которые использовали в своих интересах любое укрытие, которое могли найти.


На последних нескольких ярдах укрытия не было. Вопя как дьяволы, американские солдаты пересекали эти ярды и разгромили конфедератов ружейным огнем и штыками. Честер Мартин тоже кричал. Это помогло, не сильно, но немного. Он побежал к ближайшей дыре, которую увидел. Он был почти на месте, когда из него выскочил здоровенный парень в ореховой форме и начал приставлять винтовку к плечу.


Мартин стрелял от бедра. Сержанты-инструкторы говорили, что так никогда ни во что не попадают. Он доказал их правоту, потому что промахнулся. Но он не сильно промахнулся, и он достаточно напугал Повстанца, чтобы заставить его тоже промахнуться. У мужчины не было шанса для второго выстрела; штык Мартина вонзился ему в горло, когда он все еще передергивал затвор своей винтовки.


Кровь брызнула Мартину в лицо. Конфедерат издал ужасный булькающий звук и схватился обеими руками за шею. Он покачнулся, зашатался и упал. В десятках небольших боев, подобных этому, американские солдаты выбили повстанцев с их позиций. Пулеметы конфедерации замолчали. Люди, сражавшиеся под Звездами и решетками, были достаточно храбры, чтобы щадить; большинство из них скорее погибли, чем отступили. Несколько человек нырнули обратно в деревья и направились к следующему рубежу, ближе к гребню горы Катоба.


Мартин огляделся в поисках своего отделения, пытаясь поддерживать хоть какой-то порядок по мере продвижения американцев. О Роджере Ходжесе ему не нужно было беспокоиться; он уже знал это. Однако он был потрясен, обнаружив, что с ним было всего пять человек. Он слышал, что кроме Ходжеса был убит еще один солдат и еще трое ранены.


Когда они построились, один из его рядовых, высокий светловолосый парень по имени Андерсен, сказал: "Если мы будем терять половину наших парней при каждой атаке, как скоро никого не останется?"


Вероятно, он хотел пошутить, тот кладбищенский юмор, который естественно возникает в разгар битвы. Но у Честера Мартина был такой склад ума, что он все понимал. Потеряй половину состава в следующей атаке, и у тебя осталось бы трое. Сделай это снова, и у тебя было бы полтора - скажем, два, если повезет. Сделай это еще раз после этого, и у тебя остался бы последний парень. Ни в одном законе не сказано, что этот парень должен быть капралом Мартином.


Судя по лицам солдат, они действовали по тому же принципу, и то, что они придумали, нравилось им не больше, чем ему. Он сделал паузу, чтобы свернуть себе сигарету, а затем, после того как прикурил, обыскать карманы и пачку убитого им повстанца в поисках того табака, который у него был при себе. На маленьком матерчатом мешочке, в котором парень нес свою дозу, была кровь, но с прекрасной виргинской травкой внутри все было в порядке. Мартин сунул ее в свой карман.


Обращение с трупом врага дало ему ответ, или часть его. Он указал на тело, а затем на все другие распростертые трупы на линии обороны, которую штурмовали американские войска. "Да, нам стоило немалых усилий добраться сюда, - сказал он, - но и им это дорого обошлось, когда они пытались нас сдержать. И мы сделали то, что должны были, а Повстанцы - нет. Кроме того, - он указал назад, туда, откуда пришел, - позади нас движется пополнение, чтобы помочь в следующем наступлении. Не будем же мы все время находиться на гребаном конце палки ".


Казалось, это удовлетворило его людей. И, конечно же, подходило подкрепление, солдаты, чья серо-зеленая форма была менее измятой, чем его собственная, и которые смотрели, широко открыв рты и глаза, на тела и куски тел, лежащие на пропитанной кровью траве и грязи. Вид нескольких мрачных пленных конфедератов, некоторые из которых были ранены, которых уводили в тыл, не казался достойной компенсацией.


"Вперед, птички", - крикнул Мартин; сержанты второй линии выглядели такими же ошеломленными, как и любой из людей, которых они должны были вести. "Вот как это выглядит; за это нам платят. Разве ты не рад, что тебя призвали?"


"Это говорит им о многом, капрал", - сказал капитан Орвилл Уайатт, командир роты.


Мартин не видел его с начала атаки. "Рад, что с вами все в порядке, сэр", - сказал он.


"Теперь, когда вы упомянули об этом, я тоже", - небрежно сказал Уайатт. Ему было около тридцати пяти, с маленькими тонкими усиками вместо более обычного кайзеровского Билла. Это подходило к его длинному, худому, бледному лицу лучше, чем к лицу кайзера Билла; Мартин должен был это признать. Он не знал, как, черт возьми, капитан переживет войну с очками в стальной оправе на носу, но это была проблема Уайатта, а не его. Командир роты знал свое дело, и это было самое главное.


Некоторые из повстанцев, которые убежали в лес, в конце концов, не добежали до своей следующей линии. Вместо этого они начали стрелять снайперами по американским войскам, которые убрали свои огневые точки и траншеи. Пара групп ругающихся американцев развернули захваченные пулеметы и выпустили длинные очереди по деревьям выше по склону. Это уменьшило огонь противника, но не остановило его.


Где-то - вероятно, на обратном склоне горы - у конфедератов была батарея их скорострельных трехдюймовых гаубиц. Мартин уже попадал под их огонь, и они ему ни черта не нравились. Теперь снаряды начали падать на захваченную линию фронта и вокруг нее - снарядов было немного, и они были выпущены не очень точно, но и не такого приветствия он хотел. Как и в случае с огнем из вашего собственного оружия, вы были бы так же мертвы от удачного попадания, как если бы кто-то прицелился в вас и прострелил вам грудь.


Капитан Уайатт, словно раздосадованный несвоевременным дождем, заметил: "Мы не собираемся возвращаться, и мне не очень хочется оставаться здесь. Единственное, что остается делать, - это продвигаться вперед".


Мартин бросил крошечный окурок своей сигареты в грязь и раздавил его каблуком. "Вы слышали этого человека", - сказал он своему отделению - или тому, что от него осталось. "Мы идем в лес, к дому бабушки. Держи глаза открытыми и смотри, куда ступаешь. Мы уже знаем, что там водятся волки".


Его люди усмехнулись. Если бы вы засмеялись, вы могли бы показать, что вам не страшно. Ваши приятели поверили бы в это или сделали вид, что поверили. Если вам повезет, вы могли бы даже поверить в это сами.


Они продвинулись на пару сотен ярдов дальше в гору, обмениваясь выстрелами с конфедератами, которых они не могли видеть и которым, с Божьей помощью, тоже было трудно их разглядеть, когда они вышли на поляну, овальный луг, может быть, ярдов двести в ширину и сто в поперечнике. Это было бы самое привлекательное место в мире, если бы не пулеметная стрельба с дальней стороны.


"Мы не можем просто взять и заявить об этом", - сказал Мартин, почти так, как если бы кто-то попросил его сделать это. "У нас там было бы больше убитых, чем в Кэмп-Хилл". Его дедушка был ранен в том бою. С тех пор он всегда носил колченогую ногу и считал, что ему повезло, что он остался жив.


"Нам придется обойти его с фланга", - согласился капитан Уайатт, и капрал испустил тихий вздох облегчения. Несмотря на то, что Уайатт знал, что делает, он был жителем Вест-Пойнта, и иногда им приходили в голову забавные идеи о том, что они обязаны умереть за свою страну. Честер Мартин больше предпочитал жить для своей страны.


Капитан Уайатт послал его и его отделение обойти поляну слева, а еще одно - справа. Мартин и его люди так и не добрались до пулемета. Пара повстанцев в лесу задержали их и ранили одного из них, прежде чем их, наконец, вырубили и убили. Рядовой Андерсен ничего не сказал, но на его мрачном лице было написано "Я же вам говорил".


Ружейный огонь положил конец смертоносной трескотне пулемета. "Интересно, чего это стоило", - мрачно сказал Андерсен.


"Ах, заткнись, Пол", - сказал ему Мартин. "Если ты не деморализуешь остальных парней, то уж точно деморализуешь меня".


Они устремились к вершине горы Катоба. Теперь лес был полон людей в серо-зеленой форме, и повстанцев в баттернате было ровно столько, чтобы затаиться и стрелять из укрытия, чтобы все нервничали и были готовы нажать на спусковой крючок и убедиться, что время от времени американского солдата подстрелят его собственные приятели, а не конфедераты. Мартин мог бы поклясться, что пара промахов была нанесена сзади, а не впереди, но что вы могли сделать, кроме как надеяться, что вы не вытянули короткую соломинку?


На этот раз он и его люди нашли колючую проволоку конфедерации раньше, чем она нашла их. Щелкнули кусачки; проволока зазвенела! когда натяжение на ней ослабло. Как и прежде, повстанцы продвинулись всего на пару полос, недостаточно, чтобы помешать войскам, которые были готовы к этому, - и много людей, которые раньше не были готовы, теперь были мертвы.


Мартин полз и извивался вперед, пока не смог увидеть землю, которую конфедераты - или, скорее, их чернорабочие - засыпали перед своими ямами для стрельбы. Все больше и больше американских солдат присоединялось к нему в кустах, стреляя по южанам в огневых точках. По всей линии раздавались свистки. Крича, как дьяволы, Мартин и его товарищи вскочили на ноги и бросились на позиции конфедератов.


Как и прежде, бой был острым, но коротким; американские войска выдвинули вперед достаточно людей, чтобы преимущества, которое давал противнику бой из укрытия, было недостаточно, чтобы остановить его. "Вперед!" Крикнул капитан Уайатт еще до того, как были убиты последние мятежники в шеренге. "Мы почти на вершине горы".


Все еще крича, истекая кровью, солдаты последовали за ним и другими офицерами мимо разрушенной линии конфедерации. И, конечно же, еще пара сотен ярдов привела их к гребню. Мартин посмотрел на восток, в сторону реки Роанок, в сторону железного городка Биг-Лик по эту сторону от нее, на дымы, поднимающиеся от нее и от близлежащих шахт, на другую струйку дыма от поезда, выезжающего со станции: Биг-Лик был крупным железнодорожным узлом. Как только армия США с боями спустится с горы к реке, это нанесет серьезный урон здешней Конфедерации.


Раздался выстрел, казалось бы, из ниоткуда. Менее чем в двадцати футах от Мартина рядовой схватился за горло и упал. "У них снайперы на деревьях, подлые ублюдки!" - крикнул кто-то.


"Мы их вытащим", - мрачно сказал Мартин. Всего несколько миль отделяло его от Биг-Лика. Он задавался вопросом, сколько времени потребуется, чтобы добраться туда.


****


Люсьен Галтье пришпорил свою лошадь и щелкнул поводьями. Лошадь укоризненно фыркнула, раздраженно подергивая ушами. "Я серьезно говорю об этом, ты, старый мошенник", - сказал Галтье на своем квебекском французском. "Ты хочешь, чтобы я достал хлыст и показал тебе, что я серьезно говорю?"


Лошадь снова фыркнула и заставила повозку двигаться немного быстрее. Галтье тихонько усмехнулся. Они с лошадью играли в эту игру последние десять лет. Он не пользовался кнутом с позапрошлого лета. Он не ожидал, что он понадобится еще год или два. Они понимали друг друга, лошадь и он.


Со свинцового неба накрапывал мелкий дождь. Он надвинул шляпу пониже на лицо - темные густые брови, смуглая кожа, глубоко посаженные карие глаза, красивый нос над ртом, похожим на бутон розы, подбородок с ямочкой, нуждающийся в бритье, - и пожалел, что не надел непромокаемые куртки, какие носят моряки. Его пожатие плечами, возможно, пришло из Парижа. Даже фермер не мог все время правильно угадывать погоду. Даже святой не может этого сделать, подумал он.


Он не мог видеть далеко сквозь дождь. Впрочем, ему и не нужно было видеть далеко. Он знал, где находится - в паре миль от Ривьер-дю-Лу на реке Святого Лаврентия. Сельская местность здесь была такой же, как и везде по соседству - сельскохозяйственные угодья с деревянными домами, выкрашенными в белый цвет, с выступающими вперед балками на крышах, выкрашенных в красный цвет, образующими веранду. Из-за мороси он не мог разглядеть жестяные шпили церквей в Сент-Модесте и Сент-Антонине, но он знал, что они там были. Если посмотреть на вещи, все было так, как могло быть 250 лет назад.


А затем, когда он приблизился к Ривьер-дю-Лу, все изменилось. Земля была изрыта снарядами, и аккуратные фермерские дома и хозяйственные постройки больше не были опрятными, но многие из них превратились в обугленные руины. Канадцы и британцы оказали сопротивление, пытаясь не дать проклятым американцам добраться до реки Святого Лаврентия. Они потерпели неудачу.


"Это ужасная вещь, война", - сказал Галтье своей лошади. Он и его предки не видели этого вблизи уже полтора столетия, с тех пор как британцы отобрали Квебек у Франции. Но теперь это было здесь. Его ноздри дернулись. Даже сквозь дождь он чувствовал приторно-сладкий запах мертвых лошадей - и, возможно, мертвецов тоже.


Его лошадь тоже знала, что это за запах, и нервно фыркнула. "Вперед", - сказал ей Люсьен. "Вперед, моя старая. С этим ничего не поделаешь, и это нужно терпеть ". Сколько раз его отец говорил это ему и его братьям и сестрам? Сколько раз он говорил это своим двум сыновьям и четырем дочерям?


Бум! Испуганно фыркнув, лошадь остановилась как вкопанная. Галтье подумал, не придется ли ему все-таки пустить в ход хлыст. Бум! Бум! Достигнув реки Святого Лаврентия, американцы поставили батарею полевых орудий на колесах прямо на краю берега. Теперь они стреляли по торговым судам, направлявшимся в Монреаль, кораблям, капитаны которых не получили известия о том, что южный берег в руках врага. Бум! Бум!


Как раз в тот момент, когда Люсьен потянулся за кнутом, лошадь издала человеческий вздох и поехала дальше. Вскоре впереди из тумана показались церковные шпили Ривьер-дю-Лу. Город, расположенный на скалистом выступе, вдающемся в реку Святого Лаврентия, был больше, чем Сент-Модест и Сент-Антонин вместе взятые, достаточно большой, чтобы похвастаться несколькими церквями, а не только одной. Когда отец Паскаль выпил, возможно, слишком много бокала вина, он заговорил о том, что однажды Ривьер-дю-Лу станет епископством. Как и все остальные, Люсьен слушал, улыбался, кивал и не задерживал дыхание.


Бум! Бум! Теперь грохот артиллерии смешивался с оглушительным ревом водопада, низвергавшегося со скалы Ривьер-дю-Лу на девяносто футов в огромную реку внизу. Бум! Как и любой другой мужчина его возраста, Галтье отслужил свой срок в армии. Он был пехотинцем, как и большинство призывников, но кое-что знал об артиллерии. Он задавался вопросом, как, черт возьми, глупый американец мог найти цель, не говоря уже о том, чтобы поразить ее, в такую ужасную погоду.


Дома становились ближе друг к другу по мере того, как он въезжал в город. Артиллерия разрушила некоторые из них. Когда-то целый квартал представлял собой не что иное, как сгоревшие обломки. Зловоние смерти сохранилось и здесь. Некоторые телеграфные столбы, соединявшие Ривьер-дю-Лу с внешним миром, были повалены, некоторые пьяно накренились, некоторые стояли, но с перепутанными проводами у основания.


Плакаты, уже промокшие под моросящим дождем, были прибиты гвоздями или приклеены ко многим телеграфным столбам, на некоторых из них было написано по-французски: "Наконец-то МЫ СВОБОДНЫ От британской тирании", и на них рядом со звездно-полосатым флагом был изображен флаг Квебека с лилией. "Я, например, не чувствовал себя тираном", - сказал Люсьен Галтье - мягко, потому что теперь он был не один на дороге. Он наклонился вперед и спросил свою лошадь: "Ты чувствовала, что тебя тиранят?" Лошадь не ответила, что он принял за согласие.


Поляки, у которых не было плаката "НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДНЫ", в основном носили другой, напечатанный красным цветом на французском и английском языках: КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС: с 8 вечера До 6 утра НАРУШИТЕЛИ БУДУТ РАССТРЕЛЯНЫ НА МЕСТЕ. "Ах, вот что значит свобода", - пробормотал Галтье. "Я так рад, что американцы учат нас этому".


Мальчишка-газетчик стоял на углу с коробкой газет, прикрытой измазанным краской куском брезента. "Прочти Се-Суар, - крикнул он Люсьену". Слушайте о великих победах американцев над конфедератами и Германии над Россией и англичанами".


"Нет, спасибо", - ответил Галтье и поехал дальше в сторону рынка. С тех пор, как американцы приехали в Ривьер-дю-Лу, содержание "Се-Суар" заметно изменилось. До этого он трубил о победах конфедерации, России и Франции над США, Австрией и Германией.


Все зависит от того, как ты смотришь на вещи, подумал Галтье. Если послушать, что говорят газеты сейчас, вы бы никогда не узнали, что Германия вторглась во Францию или что англичане там защищали своего союзника от бошей. Это была неплохая пропаганда, но было бы лучше, если бы горожане не наслаждались воспоминаниями, которые Бог дал нормальным, разумным человеческим существам.


НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДНЫ, кричал другой плакат. Несколько американских солдат, нацелив штыки на свои плацдармы, стояли на углу улицы, наблюдая за людьми. Они были почти невидимы в тумане, пока Люсьен не подошел к ним вплотную. Их серо-зеленая одежда сливалась с фоном даже лучше, чем хаки.


Но Люсьен знал, что они были там задолго до того, как увидел их. Резкие звуки английского наполнили его уши. Он немного выучил этот язык в армии, но с тех пор почти им не пользовался: на нем говорили несколько рыбаков, приехавших в город с Приморья, но он мало общался с ними, разве что коротал время в таверне. Теперь, как и американцы, он вторгся в Ривьер-дю-Лу. И они говорили об освобождении региона от британской тирании! Англоговорящим канадцам по большей части хватило вежливости держаться подальше.


Куры в задней части фургона закудахтали. Это привлекло внимание американских солдат к Люсьену Галтье. "Эй, приятель!" - крикнул один из них. "Не хочешь продать мне одну из этих птичек?"


"К черту это, Пит", - сказал другой солдат. "Просто возьми одну - возьми пару - у проклятого француза, и если ему это не понравится, дай ему немного. 30-й калибр для убеждения". Парень рассмеялся, показав плохие зубы.


Галтье облизал губы. Если бы они хотели ограбить его, они могли бы. Что бы он сделал потом? Пожаловаться их офицеру? Он не думал, что далеко уйдет. Он не слышал, что американцы мародерствуют. Если бы он услышал это, то остался бы на своей ферме вместо того, чтобы соваться в город.


Но солдат, который заговорил первым - Пит - покачал головой. "Здесь, в городе, подобные вещи не сходят с рук - слишком много людей смотрят. Мы заканчивали бы на голландском, и у меня в кармане было немного денег ". Он повернулся к Люсьену. "Сколько стоит цыпленок, эй? Combien?"


То, что он попробовал слово по-французски, заставило Галтье немного меньше его недолюбливать. Он ответил высокой ценой, как если бы торговался на рынке с домохозяйкой. "Пятьдесят центов, месье". Он знал, насколько подзабытым был его английский, и надеялся, что американский солдат поймет.


К его изумлению, американец, вместо того чтобы предложить половину этой суммы или меньше, полез в карман, вытащил серебряную монету и бросил ему. Это было полдоллара: разумеется, полдоллара США, с пухлым профилем президента Рида на одной стороне и американским орлом перед скрещенными мечами на другой. Но пятьдесят центов были пятьюдесятью центами; Канада, США и CSA - все чеканились по одному стандарту. Старательно сохраняя невозмутимое выражение лица, Галтье сунул монету в карман своих брюк и вытащил цыпленка из решетчатого передвижного курятника для Пита.


"Обязан", - сказал солдат, держа курицу за лапки так, чтобы ее голова была опущена к земле. Значит, шансы на то, что он сбежит с фермы, были.


"Вот, дай мне тоже такую купить", - сказал солдат, который предложил ограбить Люсьена.


Он продал пять птиц за пару минут по полдоллара за штуку. Он был в восторге. Солдаты тоже были в восторге. Один из них сказал: "Приятель, если бы ты ел сухари и консервированную скотину с тех пор, как началась эта чертова война, ты бы знал, как сильно мы жаждем настоящей жратвы для разнообразия".


Должен ли он был им сочувствовать? Если бы они не перешли границу в его страну, они могли бы есть все, что им заблагорассудится, там, в Нью-Йорке. Его единственным ответом, однако, было пожатие плечами. Ему нужно было думать о своей жене и своих детях. Он не мог рисковать, не тогда, когда он был простым фермером, у которого не было ничего опаснее складного ножа в кармане, а они - солдаты с винтовками и штыками. Он напомнил себе об этом пару раз.


Когда стало ясно, что никто из остальных не хочет больше цыплят, он отправился на городскую рыночную площадь, где и близко не получил той цены, которую американцы дали ему за птиц. Мимо проходил другой американский солдат, но его не интересовала домашняя птица. Он обнимал за талию одну из девушек, разносивших напитки в "Лу-дю-Нор", лучшей таверне в городе, - ее звали Анжелика. Респектабельные жены Ривьер-дю-Лу тоже это увидели и кудахтали, как цыплята, которых Люсьен пытался продать.


И вот появился отец Паскаль, почти так же близкий к грузному американскому мужчине (Галтье знал, что означают золотые дубовые листья на погонах офицера), как Анжелика была к своему солдату. Майор говорил по-французски - на чистом парижском французском, который отличался от квебекского диалекта почти так же сильно, как английский. Англоговорящие канадские солдаты говорили, что квебекский французский звучит как утки, занимающиеся любовью, - утверждение, всегда подходящее для начала драки, когда тебе скучно.


Галтье не мог разобрать многого из того, что говорил майор. Что бы это ни было, отец Паскаль внимательно слушал. Это немного обеспокоило фермера. Отец Паскаль был хорошим человеком, но амбициозным - засвидетельствуйте его желание, чтобы Ривьер-дю-Лу стал епископством. Если американцы подпитывали его амбиции, он мог зайти с ними дальше, чем следовало.


Что ж, некто Люсьен Галтье мало что мог с этим поделать. Продав своих цыплят - и заработав на них больше, чем он ожидал, благодаря американцам, слишком глупым, чтобы торговаться, - он сел в свой фургон и отправился домой. Бум! Бум! Бум! Американские полевые орудия к югу от города, которые замолчали, открыли огонь по другому кораблю, стоявшему в "Сент-Лоуренс". Галтье оглянулся через плечо. Да, на реке двигался неясный силуэт.


И затем, к его удивленному восторгу, эта неясная фигура ответила собственным грохотом, грохотом, ослабленным путешествием по нескольким милям воды, но явно гораздо большего калибра, чем трехдюймовые хлопушки, которые стреляли по ним. Почти сразу после этого последовали взрывы в том месте, откуда вели огонь полевые орудия. Некоторые домохозяйки вскочили и перекрестились. Галтье ждал, смогут ли полевые орудия ответить тому, что там должно было быть, по крайней мере, крейсером. Они хранили молчание. Он поехал домой довольным человеком.


IV


Пол Мантаракис пожалел, что у него нет капеллана его собственной веры, с которым он мог бы молиться. Он слышал, что есть несколько православных священников в форме, но никогда ни одного не видел. Протестантские священники, да. Католические священники, да. Раввины, даже - да. Но ни один из его собственных.


Он перебирал свои янтарные четки "Беспокойство" и бормотал: " Кайри элейсон. Christe eleison." Господи, помилуй. Христос, помилуй.


"Оставь свою латынь и свои четки", - заявил Гордон Максуини, суровый шотландец из его взвода. "Это дорога в ад".


"Это не латынь", - устало сказал Мантаракис, наверное, в сотый раз. Максуини просто посмотрел на него бледными, сердитыми глазами. Если вы молились на языке, который не был английским, для него это была латынь. Он даже думал, что евреи молятся на латыни. Мантаракис с удовольствием нанес бы ему хороший удар ногой, но Максуини дважды сразил маленького грека, оба раза закованные в цементно-твердую мускулатуру.


"Заткнитесь, вы оба", - сказал сержант Питерквист. "Давайте, двигайтесь на эту чертову баржу".


Они перебрались на чертову баржу, каждый человек был нагружен рюкзаком, боеприпасами и винтовкой. Если бы вы вошли в Огайо до того, как добрались до берега со стороны Кентукки, вы бы наверняка утонули. Theouthelontos - Дай Бог, чтобы этого не случилось.


Пара снарядов пролетела над головой и упала за маленьким городком с ужасно неправильным названием Метрополис, штат Иллинойс. Повстанцы все еще стреляли, но американская артиллерия сбила обороты их орудий до такой степени, что генерал Кастер подумал, что вторжение в Конфедерацию может начаться. Мантаракис не был почти уверен, что согласен с этим, но он был всего лишь рядовым, так что кого волновало, что он думал?


Метрополис уже дал ему почувствовать вкус Юга с его холмистыми лужайками и магнолиями. Район Южной Филадельфии, где он готовил долмадес и сырные стейки, не был похож ни на что подобное, даже близко. Но в маленьком городке были свои трущобы, внизу у моста, который повстанцы взорвали динамитом, когда началась война: они называли его Брикбат-Ридж.


"Давайте, сбивайтесь в кучу, птички!" Петерквист кричал своим скрипучим голосом, похожим на звук туманного рупора. "Давайте, давайте, давайте!" По всей барже сержанты и офицеры говорили одно и то же, но по-разному.


Мантаракис уже чувствовал себя одним анчоусом в целой банке. Анчоусы и сардины, вы упаковали рыбу так плотно, как только могли, потому что масло, которое к ним добавляли, стоило дороже, чем они сами. Выяснение подобных вещей было единственной плохой частью работы повара, насколько он был обеспокоен: иногда, поскольку ты был в бизнесе, ты узнавал вещи, о которых предпочел бы не знать.


Что ж, теперь он занимался убийством людей, и у него было чувство, что он собирается узнать все виды вещей, которые он предпочел бы не знать. В тот момент он пытался научиться дышать, не двигая грудной клеткой.


"Мы сейчас достаточно сплочены, ты не находишь?" Пэдди О'Рурк сказал со своим музыкальным акцентом. "Если бы я был зажат между хорошенькими девушками, то сейчас... Но вера! Это все вы, уродливые ублюдки ".


Мужчины вокруг него засмеялись. Когда все разом выдохнули, это, казалось, дало больше простора. Мантаракис сказал: "Ты сам по себе довольно уродлив, Пэдди".


"Ах, но я себя не вижу", - ответил ирландец.


Казалось, что все артиллерийские снаряды в мире разорвались тогда на иллинойской стороне реки. Грохот орудий, больших и малых, был музыкой для ушей Мантаракиса. Чем больше снарядов обрушится на головы повстанцев, тем меньше останется сукиных сынов, которые попытаются застрелить его. Он встал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что за ад творится на Кентуккийском берегу реки, но он не мог видеть через плечи своих более крупных товарищей.


Паровая машина, приводившая в движение баржу, заработала, заставив доски задрожать у него под ногами. "Отчаливайте!" - крикнул кто-то; Мантаракис услышал приказ сквозь грохот артиллерии. Кто-то, должно быть, подчинился, потому что баржа очень медленно поползла от пристани в Огайо.


Если бы он повернул голову в одну сторону, Мантаракис мог видеть реку и мельком видеть другие баржи, плывущие по течению в сторону Кентукки. Что-то с плеском упало между его баржей и ближайшей к ней. Холодная вода поднялась фонтаном и окатила его.


"Это было чертовски близко к тому, чтобы попасть в нас", - сказал кто-то позади него. Только тогда Пол понял, что это "что-то" было снарядом конфедерации. Если бы снаряд попал в баржу, набитую солдатами... - Он порылся в кармане и снова начал перебирать четки беспокойства. Если бы это произошло, это было бы похоже на взрыв на бойне, где молодые люди играют роль сырого мяса.


В реку упало еще больше снарядов. Мантаракиса обдало водой снова, а потом еще раз. Где-то слева от себя он услышал, как снаряд попал в баржу, а затем с нее донесся крик боли. Когда вы шли на битву таким образом, вы были беспомощны, как корова, которую гонят по желобу к парню с кувалдой. Вы даже не могли отстреливаться, как могли бы, оказавшись на твердой земле.


Сколько времени понадобилось, чтобы пересечь реку? Казалось, прошла вечность, хотя это не могло занять больше пятнадцати минут, максимум двадцати. Солдаты в первых рядах, которые могли видеть, куда они идут, передали в ответ, что они приближаются к вражеской стороне Огайо. Один из них сказал: "Надеюсь, у повстанцев нет пулеметов на берегу, иначе мы никогда не доберемся до суши".


"Если ты не заткнешься, Смитти, - свирепо сказал кто-то другой, - я собираюсь столкнуть тебя в реку, и ты, черт возьми, точно не выберешься на сушу".


Пол сильнее, чем когда-либо, перебирал бусинки беспокойства. Его симпатии были на стороне солдата, который угрожал столкнуть Смитти за борт. Самой идеи о том, что пулеметные пули прошивают мужчин, которые даже не могут пригнуться, было достаточно, чтобы заставить его яички попытаться заползти в живот.


Крупный снаряд упал в реку, слишком близко к барже. Мантаракис, который и так был мокрым, теперь промок до нитки. К счастью, большая часть осколков снарядов и шрапнели попала в воду, хотя пара незадачливых солдат взвыли от полученных ранений. Сама баржа погрузилась, а затем восстановилась, почти как если бы это была багги, подпрыгивающая на выбоине в дороге.


Вперемешку с грохотом артиллерии доносились более резкие выстрелы из винтовок и, вдалеке, конечно же, нескончаемый предсмертный лай пулеметов. Двое мужчин на носу баржи тоже начали стрелять. Мантаракис не знал, нравится ему это или нет. Это могло навлечь огонь конфедерации на людей, которые не могли стрелять в ответ - на него, например.


Баржа снова накренилась. Пол не слышал никаких взрывов, особенно вблизи; его больше не окатывало водой. Прежде чем он успел подумать о том, что это может означать, на носу баржи завизжали свистки, и люди закричали: "Вон, ублюдки! Шевелитесь! Бегите! Мы сели на мель!"


Внезапно Пол смог двигаться. Вместе со своими товарищами по отделению он побежал вперед и спрыгнул с носа баржи. Затем его обдало брызгами; вода, в которую он прыгнул, доходила ему до колен. Грязь на дне Огайо пыталась стянуть ботинки с его ног.


Вода быстро мелела. Впереди него солдаты выбегали на сушу, а затем расходились веером, удаляясь от берега. Теперь он видел, что артиллерия сделала с местным ландшафтом. Вероятно, это было приятно до начала войны. Теперь это уже не было приятно. Какая бы трава и кусты здесь ни росли, они были уничтожены. Он мог сказать, что когда-то вдоль берега реки росли деревья, но теперь они превратились в пни и зубочистки.


За деревьями - за тем, что когда-то было деревьями, - земля выглядела так, как будто кусок ада решил обосноваться в Конфедеративных Штатах. Он и представить себе не мог, что что-то может быть настолько ужасающим, как этот изрытый кратерами пейзаж. Американские орудия хорошо выполнили свою работу. Конечно, ничто не могло пережить бомбардировку, которую они устроили.


Он сам добрался до берега реки. Его ноги промозгло хлюпали в ботинках, пока он шел вглубь острова. Он напомнил себе надеть сухие носки, если у него когда-нибудь будет такая возможность. Ты позволяешь своим ногам оставаться промокшими, и с ними случаются всевозможные неприятные вещи. У него были двоюродные братья, которые работали на пристанях в Филадельфии, которые совершили эту ошибку. Деметриос все еще пытался вылечиться.


Впереди что-то шевельнулось, или Полу показалось, что шевельнулось. Затем, на долю секунды, он подумал, что совершил ошибку. И затем, когда из дула винтовки вырвалось пламя, он понял, что это не так; просто форма конфедератов делала их почти незаметными, когда они были в грязи.


Винтовка снова выплюнула огонь. В десяти или пятнадцати футах слева от Мантаракиса упал человек, схватившись за ногу. Пол тоже упал, приземлившись достаточно тяжело, чтобы отбить у него половину ветра. Он прижал свой Спрингфилд к плечу и прицелился в дыру от снаряда, где заметил повстанца. Было ли это движением? Он выстрелил, затем отполз на животе. Его собственная форма, особенно измазанная грязью, тоже давала довольно хорошую маскировку.


Он обнаружил, насколько хорошей была маскировка мгновением позже, когда американский солдат, которого он даже не видел, встал, заглядывая в дыру, в которую он стрелял, и махнул всем рукой. Пол встал и бросился бежать, прежде чем понял, что только что убил человека. Я должен что-то чувствовать, подумал он. Единственное, что он чувствовал, был страх.


Он споткнулся о яму в земле и упал, считая себя счастливчиком, что не подвернул лодыжку. Когда он поднялся на ноги, он оглянулся. Он намеревался посмотреть, как дела у людей на барже и все ли на ней выгружено, но продолжал смотреть, не обращая внимания на все еще летящие время от времени пули, на величественное зрелище реки Огайо.


Река была полна барж и паромов всех размеров и возрастов, все суда были нагружены до отказа, почти до опрокидывания, людьми в серо-зеленой форме. Дым валил из десятков, сотен труб, густой черный дым, не похожий на тот, который поднимают артиллерийские взрывы. Пол ликовал как сумасшедший, наблюдая демонстрацию мощи, которую демонстрировали Соединенные Штаты. С этой огромной армадой, с потрясающей артиллерией, которую артиллеристы выставляли, чтобы облегчить путь американцам, как могли Конфедеративные Штаты надеяться на сопротивление?


Простым ответом, подумал Пол, было то, что они не могли. Он снова зааплодировал, на мгновение захваченный величием войны, а не ее ужасом.


И затем, без предупреждения, большая часть заградительного огня, все еще обрушивавшегося на конфедератов впереди, прекратилась. "Что за черт?" Сказал Пол, когда обстрел ослаб. Он был в бою самое большее полчаса, но уже усвоил основное правило: если случится что-то странное, падай в грязь лицом.


Но он продолжал оглядываться через плечо - и, к своему ужасу, он заметил канонерскую лодку, летящую по Звездам и Барам на парах на запад, к неуклюжим судам, с трудом преодолевающим Огайо. Предполагалось, что инженеры заложили мины в реку, чтобы держать суда повстанцев подальше от беззащитных барж, но где-то что-то пошло не так, и вот он здесь, тигр, разгуливающий среди кроликов.


"Речной монитор" - Мантаракис знал, что повстанцы их так не называли, но он называл - имел башню, подобную тем, что стоят на бронированных крейсерах в океане. Расстреливать баржи в упор из шестидюймовых орудий было все равно что убивать тараканов, бросая на них наковальню: гораздо больше, чем требовала работа. Но в любом случае работа была выполнена.


Когда шестидюймовый снаряд попадал в баржу, она внезапно прекращала существовать. Вы могли бы, если бы захотели, наблюдать, как люди и их части летают по воздуху. Они летели удивительно высоко. Затем турель монитора немного поворачивалась, выбирала другую цель и выбрасывала ее из воды. Если бы это продолжалось очень долго, у него не осталось бы никаких целей для выбора.


Снаряды дождем падали и вокруг канонерской лодки, и на нее - вот почему американская артиллерия прекратила прикрывающий огонь во время высадки. Если бы пушки не уничтожили его в отчаянной спешке, высадки не было бы, по крайней мере, такой, у которой не было бы никаких шансов на успех. Внезапно Пол понял, что находится на вражеской территории. Позади него Огайо казался невообразимо широким. Он задавался вопросом, увидит ли он когда-нибудь снова другой его берег, если канонерская лодка не будет уничтожена. Затем он задался вопросом, увидит ли он когда-нибудь другую сторону этого, если канонерка будет уничтожена.


Снаряд попал в бронированную башню, в которой находились большие орудия монитора - попал в нее и отскочил. Эти башни были бронированы, чтобы не пропускать снаряды из морских орудий; снаряды из полевых орудий они едва заметили. Но остальная часть речного судна Конфедерации была более уязвима. Трубы были расстреляны, как и боевая рубка. Ружейный и пулеметный огонь с берега и с барж не позволил повстанцам высадить кого-либо на палубу для ремонта. Затем руль вышел из строя. Монитор накренился вбок. Наконец снаряд проник в котел. Монитор взорвался даже более эффектно, чем баржи, которые он разрушил.


Баржи, которые он не разбил, продолжали пересекать Огайо. Еще больше погрузилось и покинуло американскую сторону реки. У Соединенных Штатов было намного больше живой силы, чем у Конфедерации. Пол Мантаракис задавался вопросом, достаточно ли у них людей, чтобы компенсировать ошибки, которые неизбежно совершат их генералы.


Он поднялся, кряхтя под тяжестью своего рюкзака, и двинулся вперед, вглубь Кентукки. Так или иначе, он это выяснит.


****


Джефферсону Пинкарду всегда казалось, что он умер и попал в ад на работе. Пламя и искры были повсюду. Вы не могли перекричать грохот triphammer; нет смысла даже пытаться. Если вы привыкли к нему, вы могли слышать, как люди разговаривают под ним своими обычными голосами. Иногда вы могли даже слышать шепот.


Сталь, вылитая из тигля в чугунную форму. Взрыв тепла заставил Пинкарда пошатнуться. "Боже, черт возьми", - сказал он с резковато-мягким акцентом человека, выросшего на ферме в Алабаме, поднимая руку в перчатке, чтобы прикрыть лицо. "Мне все равно, как долго ты работаешь с железом, к этому никогда не привыкнешь. А если ты делаешь это летом, становится только хуже".


"Ты думаешь, я собираюсь спорить с тобой, Джефф, ты еще более сумасшедший, чем я тебя знаю", - ответил Бедфорд Каннингем. Они работали бок о бок у печей Слосса вот уже десять лет и были похожи как две капли воды: широкоплечие светловолосые мужчины со светлой кожей, которая краснела от любого солнца и становилась еще краснее от атмосферы печи, в которой они работали.


Большой тигель, из которого вытекал расплавленный металл, отклонился в сторону, не так плавно, как хотелось бы Пинкарду. "Новичок, управляющий этой штукой, ни черта не понимает, что делает", - заметил он.


Каннингем кивнул. "Он собирается убить кого-нибудь, прежде чем его снимут - и вряд ли это будет он сам. Бог обычно не устраивает все так аккуратно". Он плюнул в новый стальной чан, как бы закаляя его. Его слюна превратилась в пар в тот момент, когда коснулась металла. Задумчиво он добавил: "Хотел бы я, чтобы старина Херб не вызывал себя под знамена".


"Да". Пинкард тоже сплюнул, испытывая отвращение ко всему миру. "Как, черт возьми, они собираются вести войну, Бедфорд, если они берут всех мужчин, которые знают, как делать вещи, и отправляют их в армию?" Если они не доставят пушки и снаряды, чем, черт возьми, они будут стрелять в проклятых янки?"


"Вам не нужно ходить с проповедью в хор", - сказал Каннингем. "Я уже верю, я определенно верю. Кучка чертовых дураков заправляет делами в Ричмонде, упрямых, если это не так. Затем он снова сделал паузу. Он был больше погружен в размышления, чем его друг. "Конечно, другое дело, что если у них недостаточно солдат, они также не смогут вести войну".


"Им нужно больше солдат, они должны отстранить их от работы клерками и тому подобного, а не от той, которой мы занимаемся здесь", - упрямо сказал Джефферсон Пинкард. "Такие люди, как мы, должны быть выбраны последними, а не первыми".


"Думаю, в этом что-то есть", - признал Каннингем. "Я думаю, может быть..." Джефф так и не узнал, что он подумал, может быть, потому что в этот момент раздался паровой свисток, пронзительный визг перекрыл даже бессмысленный грохот литейного цеха. Каннингем ухмыльнулся. "Я думаю, может быть, я пойду домой".


Когда Пинкард обернулся, он нашел себе замену, и Бедфорд Каннингем ждет, чтобы сменить их. После пары минут обычной болтовни - наполовину сплетен из печи Слосса, наполовину военных новостей - двое мужчин, уходя с работы, схватили свои обеденные ведра и предоставили работу вечерней смене. Другой сталевар, Сид Уильямсон, присоединился к ним из соседней большой пресс-формы. Он мог бы приходиться двоюродным братом любому из них, хотя был на несколько лет моложе и не проработал у печи так долго. "Устал", - сказал он, а затем замолчал. Он никогда не мог связать вместе больше пары слов.


Вместе со множеством других усталых, грязных, потных мужчин в комбинезонах и матерчатых кепках все они поплелись к воротам. Некоторые рабочие - подметальщики, кочегары, люди с подобной работой - были чернокожими. Они держались немного в стороне от белых мужчин, которые выполняли более высококвалифицированную работу и зарабатывали больше денег.


С вечерней сменой пришел белый мужчина с белыми усами, одетый в черный костюм и широкополую шляпу вместо комбинезона. Он одевался как сельский проповедник, но Джефф Пинкард никогда не видел ни одного проповедника, который выглядел бы таким подлым.


Он подошел к Пинкарду и Каннингему так, словно дорожка принадлежала ему, затем остановился прямо перед ними, так что им пришлось либо остановиться, либо врезаться в него. "Сделать что-нибудь для вас?" Спросил Пинкард без особого почтения в голосе: судя по одежде и осанке, у незнакомца было больше денег, чем он когда-либо мог увидеть, но что с того? Один белый человек был ничем не хуже другого - вот в чем суть Конфедеративных Штатов.


Незнакомец спросил: "Где находится ваша контора по найму?"


"Вон там, сзади". Пинкард указал на длинное низкое здание, обшитое вагонкой, которое белили примерно раз в неделю в ходе бесконечной борьбы с литейным цехом "Сажевый шлосс" и остальными сталелитейными заводами Бирмингема, разлитыми в воздухе. Чтобы немного отыграться за высокомерное отношение парня, Пинкард добавил: "Ты ищешь работу, не так ли?"


"Ты не такой милый, каким себя считаешь". Судя по тому, как дернулась сигара во рту незнакомца, он был готов перегрызть ее пополам. "За последние две недели я нанял семерых первоклассных негров, которые сбежали с моей плантации в поисках работы в городе, и я намерен вернуть их, всех до единого".


"Удачи, друг", - сказал Пинкард, когда мужчина протопал мимо него. Он и Бедфорд Каннингем обменялись взглядами. Как только вспыльчивый незнакомец оказался вне пределов слышимости, Пинкард сказал: "Он больше никогда не увидит этих ниггеров".


"Держу пари на свою задницу, что это не так", - согласился Каннингем. "Бюро по найму, их не волнует, что написано в сберкнижке ниггера, не в наши дни. Они просто хотят знать, хватит ли у него мускулов для выполнения этой работы. Если он первоклассный ниггер, собирающий хлопок, такой сильный, они починят его сберкнижку, чтобы она выглядела так, как должна ".


"Да". Пинкард сделал еще пару шагов, затем сказал: "Знаешь, это неправильный способ ведения дел. Даже близко".


"Я знаю", - сказал Каннингем. "Но что ты собираешься делать, Джефф? Это место как с цепи сорвалось с тех пор, как стало казаться, что приближается война. Когда мы работали в три смены, нам приходилось откуда-то доставать тела, понимаете, о чем я? Черт возьми, у нас было туго с двумя сменами, так уж сложились обстоятельства. Я слышал, что в ночную смену у них есть ниггеры, выполняющие работу белого человека, потому что они просто не могут получить достаточно белых ".


"Я тоже это слышал, - сказал Пинкард, - и я видел это, когда мы приходили утром на смену. И это тоже неправильно".


"Что ты собираешься делать?" Повторил Каннингем, пожимая плечами. "Они платят им не так, как белым, но даже в этом случае, если вы рубите хлопок за семьдесят пять центов в день, полтора доллара в литейном цехе кажутся большими деньгами".


"Да, и когда они натренируют достаточно ниггеров, знаешь, что будет дальше?" Сказал Пинкард. "Они обернутся и скажут нам: "Мы тоже будем платить вам доллар с половиной в день, а если вам это не нравится, Юлий Цезарь заберет вашу работу". Попомните мои слова, этот день настанет".


"Это проклятая война", - скорбно сказал Каннингем. "Завод должен производить сталь, несмотря ни на что. Ты хоть немного жалуешься на это, они говорят, что ты не патриот и у кого-то другого твоя работа, даже если это не ниггер. Что, черт возьми, мы можем сделать? Мы застряли, вот и все ".


Разговор вывел их с территории Слоссовских печей в окружавшие их жилые дома компании. Рабочие-негры жили справа от железнодорожных путей, в хижинах, выкрашенных в красный цвет оксида. Краска, как и домики, была дешевой.


Пинкард и Каннингем жили бок о бок в одинаковых желтых коттеджах на стороне путей, предназначенной для белых мужчин. Дом Каннингема был ближе к литейному цеху. Он помахал Пинкарду, когда тот поднимался по дорожке к своей веранде. "Увидимся утром", - крикнул он.


Кивнув, Пинкард направился к своему дому. Окна и входная дверь были открыты, чтобы впустить немного воздуха. Оттуда доносился восхитительный аромат. Пинкард бросил кепку на стул и понес на кухню ведерко с ужином. "Господи, как вкусно пахнет", - сказал он, обнимая за талию свою жену Эмили.


Она повернулась и поцеловала его в кончик носа. От этого движения ее синяя хлопчатобумажная юбка взметнулась над полом, и он мельком увидел ее изящные лодыжки. "Курица, клецки и бамия", - сказала она. "Кукурузное печенье уже испечено".


Слюна хлынула ему в рот. Он ударил себя кулаком в живот. "И я женился на тебе даже не из-за твоей стряпни", - воскликнул он.


"О?" Что-то, что выглядело как невежественная невинность, но таковой не являлось, сверкнуло в ее голубых глазах. "Тогда зачем ты женился на мне?"


Вместо того, чтобы ответить словами, он подарил ей долгий, глубокий поцелуй. Хотя на ней не было корсета, он мог бы почти обхватить ее талию двумя руками. Она носила свои клубнично-светлые волосы, почти огненного цвета, на самом деле - заплетенные в косу, которая спускалась до середины спины. Она даже пахла и казалась ему сладкой на вкус.


Когда они оторвались друг от друга, она сказала: "Ты все еще не ответил на мой вопрос".


Он ткнул ее в ребра, отчего она взвизгнула. "Из-за того, что ты была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел, и сейчас ты кажешься мне лучше, чем пять лет назад. Как тебе это?" У них еще не было детей. Он тоже задавался вопросом, как это было. Не от недостатка попыток, это уж точно.


Эмили улыбнулась ему. "Ты всегда был приятным собеседником. Наверное, поэтому я в тебя влюбилась. Почему бы тебе не достать пару бутылок пива из холодильника?" Ужин должен быть готов примерно через два коктейля."


Пиво было домашнего приготовления; в Алабаме за пару лет до этого пересохло, а это означало, что они больше не поставляли Jax из Нового Орлеана. Выдергивая пробки из бутылок, Пинкард предположил, что выходить сухим - это хорошо для многих людей. Но время от времени ему не хотелось пить пиво - и оно ужасно хорошо сочеталось с курицей и клецками.


Он протянул одну бутылку Эмили, затем осторожно отхлебнул из другой. С homebrew никогда не знаешь, что получишь, пока не получишь это. Он удовлетворенно кивнул и сделал еще глоток. "Старина Гомер, он неплохо приготовил эту порцию".


Эмили тоже пила. "С ним бывало и хуже, я тебе это скажу", - согласилась она. "Почему бы тебе не пойти присесть, а я принесу ужин".


Цыпленок был нежным, как будто отваливался от костей. Он использовал печенье из кукурузной муки, чтобы пропитать соусом свою тарелку. За едой он рассказал Эмили о плантаторе, который пришел на литейный завод в поисках своих полевых рабочих. "У нас сейчас больше работы, чем у нас есть людей, которые ее выполняют, намного больше", - сказал он и упомянул, как негры выполняли работу белых мужчин в ночную смену.


Она сделала паузу, прежде чем ответить. Это не была пауза с полным ртом; она что-то обдумывала. Наконец, она сказала: "Я ходила сегодня в город за продуктами - намного дешевле, чем в магазине компании, когда у нас есть наличные, чтобы заплатить за все прямо там - и они говорили о том же самом, о том, что так много работы и не хватает рабочих рук. Это не только литейный цех. Это повсюду. Бакалейщик Эдвардс, он ворчал, что ему пришлось дважды повысить зарплату своему клерку с начала войны, чтобы тот не ушел и не работал на одном из этих заводов по производству боеприпасов ".


"Хотел бы я, чтобы кто-нибудь пошел и повысил мне зарплату", - сказал Джефф. "Судя по тому, как обстоят дела, они, скорее всего, в конечном итоге ее сократят". Он еще раз резюмировал часть того, что сказали он и Бедфорд Каннингем.


"Они не нанимают ниггеров для работы на здешних заводах по производству боеприпасов" - я это точно знаю, - сказала Эмили. Она снова сделала паузу, такую долгую, что Джефф подумал, действительно ли что-то не так. Затем, вместо того чтобы продолжать, она встала, отнесла тарелки в раковину и зажгла керосиновую лампу, которая висела недалеко от стола. Только после этого она продолжила в спешке: "Я слышала, говорят, что они нанимают женщин. Дотти Ланчестер - я столкнулась с ней в бакалейной лавке - она говорит, что собирается начать на следующей неделе. Она говорит, что им действительно нужны женщины: что касается шитья и всего остального, мы хороши с маленькими деталями и всякой всячиной, и у shells они, я думаю, есть, даже если вы не подумаете об этом, глядя на них ".


" Майло отпускает Дотти работать на фабрику?" Удивленно спросил Пинкард. Если вашей жене приходилось работать, это означало, что вы не могли содержать ее так, как следовало. "Безмозглый" - это не то имя, которое ты хотел бы носить.


"Она сказала, что это был ее патриотический долг", - ответила Эмили. "Она сказала, что нашим парням в баттернате нужно все, что мы можем им дать, чтобы победить "проклятых янки", и если бы она могла им помочь, она бы помогла".


Как вы должны были с этим спорить? Джефферсон Пинкард прокрутил это в уме. Насколько он мог видеть, с этим невозможно было поспорить, не очень хорошо.


И затем, после очередного колебания, Эмили сказала: "Знаешь, милый, я бы не прочь сама пойти туда работать. Как я уже сказал, у них много дам, так что я не был бы единственным, и с дополнительными двумя долларами в день мы действительно могли бы откладывать немного денег на случай, если у нас появятся молодые ". Она искоса посмотрела на него. "Может случиться в любой день. Никогда нельзя сказать наверняка".


Два доллара в день - это чуть больше половины того, что платили на заводе боеприпасов мужчинам, которые там работали: зарплата выше, чем у негров, но не так уж много. Вероятно, это была одна из причин, по которой боссы нанимали женщин. Но женщины тоже были ловкими; Пинкард не стал бы с этим спорить. Пару раз ему с трудом удавалось вдеть нитку в иголку своими неуклюжими, огрубевшими от работы руками. Наблюдая за тем, как Эмили делает это легко, как пирог, он поклялся навсегда оставить попытки шить.


Но не заработная плата была причиной его колебаний. "В любое другое время я бы прямо сказал "нет", - сказал он.


"Я знаю, что ты бы так и сделала, милая", - ответила Эмили. "Но я бы и здесь смогла сохранить порядок; я знаю, что сделала бы. Не то чтобы я думал об этом только из-за того, что перестал работать по дому, или из-за того, что я тебя не люблю, или из-за того, что я не думаю, что ты работаешь достаточно усердно, чтобы заработать нам столько денег, сколько нам нужно. Ничего подобного, клянусь Богом, это не так. Ты знаешь, что я говорю правду, не так ли?"


"Да, хочу", - признал он. Он знал, что она тоже льстит, но не знал, что с этим делать. Что с войной, внезапно все стало не так просто.


Как только эта мысль пришла ему в голову, Эмили сказала: "Если чертовы янки победят нас, вряд ли имеет значение, что мы придерживались того, что было правильным раньше, не так ли?"


Он вскинул руки в воздух в знак поражения. "Хорошо, Эмили. Это то, что ты хочешь сделать, иди и делай это. Как ты и сказал, война все переворачивает с ног на голову. Мы вернем все в порядок, как только снова разгромим Соединенные Штаты. Думаю, это не займет много времени ".


"Спасибо тебе, милый!" Эмили встала, бросилась к нему на колени и обвила руками его шею. Стул в столовой заскрипел; он не был приспособлен к весу двух человек. Впрочем, они оставались там недолго. Довольно скоро они встали и пошли в спальню.


****


С высоты в милю мир выглядел как карта, расстеленная под тобой. Не многим людям посчастливилось увидеть мир таким, но лейтенант Джонатан Мосс был одним из них.


У него было какое-то пятнышко на внутренней стороне одной линзы его очков. Этого было недостаточно, чтобы помешать его зрению, но это раздражало. Соринка или не соринка, тем не менее, он знал, что может внимательно следить за войсками армии США, продвигающимися из Нью-Йорка в Онтарио, и за борьбой канадцев и британцев за то, чтобы остановить их.


Снаряды били по вражеским позициям к югу от Гамильтона. "Вот так и надо поступать, ребята!" Крикнул Мосс, ударив кулаком по бедру. Американский орел и скрещенные мечи были нарисованы большими, смелыми и яркими красками на фюзеляже, крыльях и хвостовом оперении его биплана Curtiss Super Hudson pusher. Ему понравилась конфигурация толкателя; это давало ему лучший обзор земли, чем он мог бы получить с тягача, а также позволяло ему установить пулемет перед собой, чтобы стрелять по любым самолетам, которые поднимались, чтобы бросить вызов его самолету. Если бы вы установили направленный вперед пулемет на самолете-тягаче, вы бы разорвали в клочья собственную опору, когда открыли огонь.


Кто-то должен что-то с этим сделать, подумал Мосс. Однако мгновение спустя эта идея вылетела у него из головы, потому что канадская батарея открыла ответный огонь по наступающим - или, скорее, остановившимся -американцам. Неловко делая пометки в блокноте, который он держал между колен, Мосс отметил расположение орудий. Когда он приземлится, он передаст набросок артиллеристам. Вражеские орудия получили бы тревожный сигнал в кратчайшие сроки.


"У них и так было чертовски много тревожных звонков", - пробормотал он. Ветер в лицо унес слова прочь.


Слова исчезли, но не факт. Несмотря на все громкие разговоры в Соединенных Штатах о том, чтобы подмести пол с Доминионом Канада, реальность, поскольку у реальности есть способ сделать это, оказалась сложнее. Проклятые "Кэнакс" и "лайми" потратили годы на укрепление полуострова Ниагара, той части, которая простиралась к западу от Ниагарского водопада; каждый раз, когда их выбивали с одной позиции, они отступали на следующую, такую же жесткую, как и предыдущая. Только форсирование канала Уэлланд привело к тому, что тысячи женщин облачились в траурное черное.


Но канал был пересечен. Теперь канадцы и британцы отходили к своему последнему рубежу, который проходил от Гамильтона на озере Онтарио через Каледонию до Порт-Дувра на озере Эри. Когда Соединенные Штаты прорвутся туда, территория страны расширится, и численность станет больше, чем у них была до сих пор.


Прорыва пока не произошло. И действительно, хотя враг был отброшен к Гамильтону на севере, он все еще удерживал часть линии Гранд-Ривер к югу от Каледонии. Дальше на запад, наступление из Мичигана не было тем обходом, на который все - во всяком случае, все к югу от границы - рассчитывали. Линия, сосредоточенная в Лондоне, Онтарио, тоже еще не прорвалась, и когда это произойдет, оставалось только гадать.


Мосс вздохнул. "Мы вложили слишком много денег в линкоры на Великих озерах", - сказал он в интервью "невнимательному небу". То же самое он говорил всем с того дня, как началась война. Это тоже принесло много пользы. Линкоры "Великих озер" на самом деле не были линейными кораблями, чтобы их можно было поставить в один ряд с крупными кораблями Атлантического и Тихоокеанского флотов: они были меньше и медленнее и не имели такого количества орудий. В таких флотах, как голландский или шведский, их назвали бы линкорами береговой обороны.


Люди в США называли их "победа". У каждого Великого озера была своя флотилия из них, и канадцы не могли построить корабли, которые соответствовали бы им ни по качеству, ни по количеству. Когда началась война, они бомбардировали вражеские города и позиции таким грузом металла, который невозможно было перевезти по суше.


Единственная проблема в том, что так ничего и не вышло. Первое, что сделали канадцы, когда началась война, это засеяли Великие озера минами так густо, как картофельный суп засеивают картофелем. "Перри" и "Фаррагут", оба на полном ходу направлявшиеся в Торонто, взорвались и затонули с интервалом в пару часов друг от друга, как и "Джон Пол Джонс" на озере Гурон. Потеря кораблей стоимостью в миллионы долларов и пары тысяч обученных моряков в спешке сделала флотилии менее бесстрашными.


Как будто этого было недостаточно, у канадцев тоже были подводные лодки. Никто - во всяком случае, никто из американцев - не знал, сколько их было, но они уничтожили линкор на Великих озерах и пару легких крейсеров, прежде чем затопили свои порты приписки. Сложите все это вместе, и это означало, что армия продвигалась через самую сложную часть обороны противника без достаточной огневой поддержки, на которую она рассчитывала. И поэтому продвижение было трудным.


Джонатан Мосс посмотрел вниз на канадское и британское оружие. С высоты в милю они казались крошечными свинцовыми игрушками, а мужчины с голой грудью, которые их обслуживали, - розовыми муравьями. Он нацарапал еще что-то на импровизированной карте. Вражеские позиции действительно выглядели отсюда как линии: зигзагообразная серия окопов, пересекающих землю. Даже окопы, отходившие от передовых позиций, были построены зигзагообразно, чтобы попадание снаряда в один из них причинило как можно меньше вреда.


"Эти ублюдки думали об этом долгое время", - сказал Мосс, рисуя карандашом закорючки на странице, изображающие зигзагообразные укрепления.


Американские позиции, обращенные к противнику, были менее аккуратными. Во-первых, американским войскам пришлось выстраиваться на территории, которую они отобрали у канадцев, и за каждый дюйм этой территории велись бои, пока от нее не остался лишь измятый ландшафт, который больше всего напоминал Моссу телескопические фотографии лунных кратеров. Во-вторых, американцы не планировали проводить такую изматывающую кампанию и еще не разработали доктрину ведения боевых действий в тех условиях.


Даже доставка припасов войскам на острие клина была где угодно - от трудной до невозможной. Железные дороги были разрушены вместе со всем остальным на территории, по которой продвигались американцы. Продовольствие и боеприпасы доставлялись на фургонах или на спинах людей.


Напротив, железнодорожная сеть, которой пользовались обороняющиеся, была почти нетронутой: Мосс наблюдал, как несколько поездов пыхтели по направлению к фронту, каждый из которых был полон войск, боеприпасов или продовольствия. Он скорчил кислую мину. На поезде можно было передвигаться быстрее, чем на лошадях или людях. Именно этим и была вторая половина девятнадцатого века, если посмотреть на это правильно. Это дало защитникам то, что показалось ему несправедливым преимуществом.


Он был так занят, отмечая прибывающие поезда, что не заметил другой самолет, пока тот не начал стрелять по нему. Звук пуль из пистолета Льюиса, пробивающих ткань его крыльев - и просвистевших мимо головы - привлек его внимание в спешке. Он накренился влево еще до того, как поднял голову.


Шедший впереди Avro 504 попытался развернуться вместе с ним, но его самолет был маневреннее тягача. Он отклонился от зоны, которую наблюдатель в передней кабине мог прикрывать своим пулеметом. Пилот в задней кабине выстрелил в него из пистолета, но только дурацкое везение позволило бы вам попасть во что-нибудь из пистолета, когда и вы, и ваша цель безумно и на высокой скорости двигались в разных направлениях.


На высокой скорости - Avro был быстрее на уровне, чем его Super Hudson, и тоже мог быстрее набирать высоту. Это свело бы на нет его способность разворачиваться внутри него, если бы он не сделал что-нибудь в спешке. Он выровнял нос своего самолета по хвосту канадского биплана и нажал на спусковые крючки своего пулемета Maxim.


Латунные гильзы вылетали из казенника, сверкая на солнце, когда они падали. В Avro пилот вскинул руки и навалился вперед на обтекатель, который помог отклонить скользящий поток. Нос канадского самолета опустился; он начал пикировать, а затем вращаться.


Возможно, наблюдатель неправильно пристегнул свой ремень безопасности; возможно, он поддался от напряжения. Как бы то ни было, незадачливого парня выбросило из Avro. Когда он падал к земле, он был похож на человека, бредущего по воде. Но разреженный-разреженный воздух не выдержал бы его веса. Он упал, бахромчатый край его красного шерстяного шарфа развевался над ним.


"Господи!" Джонатан Мосс затрясся, как человек, страдающий гриппом. Он никогда раньше не стрелял из пистолета "Максим" в гневе. Он никогда не ожидал, что придется стрелять из него, несмотря на сообщения о других воздушных боях. Он даже не хотел устанавливать это на свой самолет. Но это только что спасло ему жизнь.


Avro 504 врезался в землю и загорелся в нескольких сотнях ярдов внутри вражеских позиций. Мосс послушно отметил местоположение на своей эскизной карте. Наблюдатель, несомненно, тоже врезался в землю, но Мосс не мог его видеть.


"Господи!" - снова сказал он и облизал губы. Из-за ветра, дувшего ему в лицо, они все равно были бы сухими; некоторые пилоты смазывали их вазелином перед взлетом. Губы Мосса стали суше. Его живот делал петли, которые не имели ничего общего с акробатическими способностями Super Hudson.


Он думал, что одна из приятных вещей в работе воздушного наблюдателя - это то, что ему не приходилось никого убивать лично. Война на земле была грязным, отвратительным делом, более грязным и омерзительным, чем кто-либо ожидал, когда она разразилась. Наблюдение за медленным продвижением через полуостров Ниагара показало это Моссу. И он видел это с высоты птичьего полета, как если бы он смотрел вниз на шахматную партию, где оба игрока могли делать ход одновременно. Ужасно много бедных проклятых пешек было захвачено и убрано с доски.


"Я был выше всего этого", - пробормотал он, подразумевая это как в буквальном, так и в переносном смысле. Подобно коню, он мог перепрыгнуть через разделяющее пространство и появиться там, где он был нужен на доске. Теперь, внезапно, он понял, что, как рыцарь, он также столкнулся с опасностью. Им тоже можно пожертвовать.


Он убивал, да, но это был честный бой. Так он говорил себе снова и снова. У парней из Avro было столько же шансов превратить его самолет в развалины, сколько у него было шансов сбить их. Он не был каким-то новобранцем-стрелком, превращенным в труп пулеметчиком, который в него не целился, или артиллеристом в тылу, который его вообще никогда не видел, просто потянул за шнурок и надеялся на лучшее. Там лежат тысячи случайно убитых людей; иногда их вонь заставляла его желать, чтобы "Супер Хадсон" взлетел повыше, позволив ему избежать этого.


Честный бой, единоборство… Возможно, это действительно сделало его рыцарем, не из шахматного набора, а благородным воином времен рыцарства, выходящим на единоборство, как на рыцарский турнир. Он решил, что так лучше смотреть на вещи: это защищало его от грубой реальности убийства двух человек, чтобы они не убили его.


"Рыцарь", - сказал он и дотронулся до пулемета "Максим", как будто это было копье, которое рыцарь в сияющих доспехах нес с собой в битву. "Рыцарь воздуха".


Он внимательно осмотрел небо, чтобы убедиться, что канадский самолет был здесь так же одинок, как и его собственная машина. Он не заметил никакого другого самолета с красным кленовым листом внутри белого круга внутри синего. Да, это был настоящий бой один на один. Если ты собирался сражаться, то это был правильный способ сделать это.


У него внезапно возник мысленный образ Тедди Рузвельта, выходящего на гладиаторскую арену против - будет ли он драться с Робертом Борденом или герцогом Коннотским, премьер-министром или генерал-губернатором? В любом случае, Мосс полагал, что ТР быстро избавится от своего врага. Тогда он мог бы сразиться с Вудро Вильсоном. И после того, как он убьет обоих вражеских лидеров, Соединенные Штаты будут объявлены победителем войны и смогут забрать любую добычу, какую захотят, у Канады и Конфедерации.


"Это был бы простой способ, дешевый способ осуществить это", - сказал он. Это также было несбыточной мечтой, как он прекрасно знал. Государственные деятели не выходили сражаться за себя; это вышло из моды после крестовых походов, он не знал точно, когда. Государственные деятели послали молодых людей убивать - и умирать - за них.


"Если ты должен это сделать", - пробормотал Мосс, все еще чувствуя себя неуверенно, когда поворачивал обратно к своему аэродрому, - "Я полагаю, что быть рыцарем воздуха - это правильный путь".


Единственная проблема заключалась в том, что никто не счел нужным выдать ему сияющие доспехи.


****


Джейк Физерстон дернул за шнур своего трехдюймового полевого ружья и понадеялся на лучшее. Орудие изрыгнуло пламя. Остальные пять человек из орудийного расчета, работая как паровая машина, хотя двое из них были новичками, перезаряжали орудие. Через пять секунд после первого выстрела еще один был на подходе.


"Адское оружие!" Фезерстон одобрительно крикнул. "Эти французы, они знали, что делали, когда делали модель". Он еще раз потянул за шнурок. Бум! Еще один снаряд полетел в сторону позиций янки недалеко от Глен-Рока, штат Пенсильвания. Благодаря дульному тормозу гаубицы французской разработки ее отдача была намного меньше, чем у американских орудий аналогичного калибра, что означало, что поправки между выстрелами также были меньше, что означало, что хороший орудийный расчет мог производить дюжину выстрелов в минуту. У Физерстона был чертовски хороший орудийный расчет.


С грохотом подъехала запряженная лошадьми повозка, полная деревянных ящиков с изображением боевого флага Конфедерации. Джейк Физерстон и его команда издали радостные возгласы. "Пора бы нам раздобыть еще патронов", - крикнул заряжающий Джетро Бикслер. "Если бы ты не появился в ближайшее время, они собирались дать нам Тредегары и записать нас в чертову пехоту".


"Этого не может быть", - сказал водитель, его ухмылка обнажила недостающий передний зуб. Он взглянул на цветных слуг, которые стояли у упряжки лошадей, которая должна была двинуть полевое орудие вперед, поскольку Конфедерация продолжала завоевывать юго-восточную Пенсильванию и Мэриленд. "Тащите свои задницы сюда, вы, ленивые придурковатые ниггеры. Выгрузите этого ублюдка, чтобы я мог снова наполнить его".


Прибыли Неро и Персей - быстрее, чем когда началась война. Тогда они, возможно, собирали хлопок для владельца плантации, которого презирали. Однако они пришли к пониманию, что держать свою команду в панцирях, скорее всего, означало сохранять жизнь самим. Как и в случае с солдатами, которым они служили, выживание было мощным стимулом к хорошей работе.


В каждом ящике было двенадцать снарядов. Считая вес дерева в самом ящике, вес, который тащили чернокожие, приближался к паре сотен фунтов за каждый заход. Кряхтя от усилий, они выгружали ящики на глазах у водителя и орудийного расчета. Затем, когда по их лицам струился пот, они вернулись к животным, за которыми наблюдали.


"Ленивый", - повторил кучер. Он щелкнул вожжами. Лошади натянули упряжь. Водитель приподнял шляпу перед артиллеристами и направился на юго-запад по грунтовой дороге, называемой Школьной дорогой, к складу снабжения дивизии.


Джетро Бикслер атаковал крышки ящиков с боеприпасами монтировкой. Гвозди визжали, когда крышки поднимались. Бикслер по очереди отбрасывал их в сторону. Из него получились бы двое либо Нерона, либо Персея: крупный светловолосый широкоплечий парень с внешностью кузнеца. Когда один из ящиков с боеприпасами оказался недостаточно близко к гаубице, чтобы его устроило, он поднял его одной рукой и установил там, где хотел. Затем он принял позу циркового силача, как бы заявляя миру, что это была преднамеренная демонстрация доблести, а не белого человека, нагибающегося, чтобы выполнять работу негра.


Другие фургоны свернули со Школьной дороги за остальными орудиями батареи. Негры, прикрепленные к артиллерийскому подразделению, прекратили то, что они делали, чтобы выгрузить снаряды. Сквозь грохот орудий, которые продолжали стрелять, Физерстон слышал, как артиллеристы кричат чернокожим, чтобы они поторопились.


"Откинь эти крышки, Джетро", - сказал Физерстон, когда Бикслер закончил открывать новые ящики. "Не хочу, чтобы кто-нибудь наступил на гвоздь. Он пропустил бы все веселье ". Он криво усмехнулся.


"Вы правы, сержант", - сказал Бикслер. "Говорю вам, я получил почти все удовольствие, которое только могу вынести, большое вам спасибо."Прежде чем мы начали, никто не говорил, что здесь будет так. Проклятые янки, они круче, чем лапа, и дедушка сделал их такими ".


Несколько других мужчин кивнули, соглашаясь с этим, Джейк Физерстон среди них - вряд ли это было чем-то, что можно было отрицать. Физерстон сказал: "Если бы все шло так, как предполагалось, мы бы сейчас были над Саскуэханной, направляясь к реке Делавэр".


"Да". Джетро Бикслер в порыве энтузиазма ударил мясистым кулаком по такому же мясистому бедру. "Моя семья, у нас были родственники в Балтиморе, еще до войны за отделение. Адский огонь, насколько я знаю, мы все еще делаем это, но никто по нашу сторону границы не слышал о них пятьдесят лет. Нам следовало отобрать Мэриленд у "проклятых янки" после того, как мы заключили с ними мир в первый раз ".


"И Делавэр", - добавил Пит Ховард, один из перевозчиков shell. "Вся эта страна принадлежит нам по праву, клянусь Иисусом".


"Прежде чем это станет нашим, мы должны взять это", - сказал Физерстон, что вызвало еще больше кивков со стороны остальной команды. "Мы еще даже не в Балтиморе".


"Не предполагалось, что я в нем участвую", - ответил Бикслер, который воображал себя стратегом. "Предполагалось развернуться и отрезать его, чтобы он, черт возьми, упал".


"Да, но проблема в том, что мы этого еще не сделали", - парировал Физерстон. "У проклятых янки все еще есть железная дорога, проходящая вдоль Чесапикского залива. Мы не можем обойти и перерезать эту линию, они могут сделать что-нибудь свое и оставить нас здесь на мели ".


Предполагалось, что колесо доставит их на западный берег реки Делавэр у Уилмингтона и отрежет район к югу от фронта от любой возможной поддержки со стороны Соединенных Штатов. Это все еще могло сработать; Джейк молил Бога, чтобы это все еще сработало. Но с каждым днем они все дальше отставали от запланированной линии наступления, и это был еще один день, когда американские войска могли перебросить больше людей и боеприпасов из Филадельфии. Армии Конфедерации все еще предстояло пересечь Саскуэханну. Ли сделал это, разгромив Макклеллана у Кэмп-Хилл. Но Ли не приходилось сталкиваться с пулеметами, которые могли расплавить полк до размеров взвода за считанные минуты, если бы вы попытались атаковать их в лоб - а как еще вы собирались атаковать их, если вы форсировали линию реки?


Физерстон оглянулся через плечо на Школьную дорогу. Поначалу это была не такая уж и дорога. Теперь его было еще меньше, после того как артиллерия янки проглотила его - и артиллерия Конфедерации тоже, прежде чем люди в баттернате продвинулись так далеко. В полумиле от батареи механики ремонтировали пару сломавшихся грузовиков, пытаясь доставить припасы вперед. Фронт требовал притока материальных средств. Из-за убогих дорог его стало немного.


"Неудивительно, что янки доставляют нам столько хлопот", - пробормотал Джейк.


Капитан Джеб Стюарт III подбежал к орудию Физерстона. "Подсоедините команду к своему орудию", - крикнул командир батареи. "Мы продвигаемся вперед, может быть, на милю". Он указал на северо-восток. "Проклятые янки засели в паре каменных фермерских домов в той стороне, и их целый полк застрял на пути следования - они не смогли выбить их оттуда с помощью винтовок и пулеметов, поэтому они хотят, чтобы мы снесли дома".


"Вы слышите это, Неро, Персей?" - Крикнул Физерстон, когда Стюарт ушел отдавать приказ остальной части батареи. Два негра кивнули и подвели лошадей. Привязать животных к орудийному следу было делом нескольких минут, поскольку они уже были в упряжке. Прицепить другую упряжку к фургону с припасами, следовавшему за орудием, также было сделано быстро. Затем, ругаясь и обливаясь потом, Неро и Персей подняли ящики со снарядами, которые они только что выгрузили из одного фургона, на другой.


"Выводите их!" Капитан Стюарт кричал и размахивал фуражкой, которую держал в руке, чтобы подбодрить людей. Помпей принес ему стакан чего-то прохладительного. Он перевернул его, вернул слуге и продолжал кричать орудийному расчету и рабочим, без которых они и близко не были бы такими эффективными.


Дождя не было уже несколько дней, так что дорога - или, скорее, колея - к новой позиции не была раскисшей. Когда гаубица увязает по уши в грязи, все, черные и белые, вместе взятые, подставляют плечи, чтобы она двигалась. Листья на некоторых деревьях начали менять цвет с зеленого на золотисто-красный. В CSA они бы не начали распускаться так рано в сентябре.


Поскольку грунтовая трасса была сухой, вместо грязи они покрылись пылью. К тому времени, как они добрались до новой позиции, все были одного и того же серовато-коричневого оттенка, Фезерстон ничуть не уступал Неро. Сержант-артиллерист разглядывал в полевой бинокль фермерские дома, которые капитан Стюарт хотел уничтожить батареей.


"Дистанция около трех с половиной тысяч ярдов, я бы справился", - сказал он и повернул винт возвышения, чтобы опустить ствол полевой пушки для обеспечения меньшей дальности. Стюарт был прав; конфедераты продвинулись мимо фермерских домов с обеих сторон, но были остановлены перед ними. Даже в полевой бинокль трупы были крошечными на расстоянии двух миль, но Физерстон видел их много.


Он снова изучил прицел, затем слегка повернул ствол влево. "Заряди его, и мы выстрелим для пущего эффекта", - сказал он.


Джетро Бикслер вставил снаряд в казенник, затем закрыл его со скрежетом металла о металл. Он поклонился Физерстону, как будто они были парой модных джентльменов - скажем, Джебом Стюартом III и одним из братьев Слосс - на инаугурационном балу в Ричмонде. "Не могли бы вы оказать мне честь?"


"Черт возьми, да", - сказал Джейк со смехом и потянул за шнурок. Рявкнуло полевое ружье. Он поднес полевой бинокль к глазам как раз в тот момент, когда тремя или четырьмя секундами позже разорвался снаряд. "Промах", - сказал он и раздраженно кудахтнул про себя. "Длинный и все еще справа".


Он еще немного опустил ствол и перевел его еще на несколько минут по дуге влево. Вторая пуля, выпущенная для эффекта, была прямой, но все еще длинной. Третья упала в нескольких ярдах от цели. К тому времени другие орудия батареи тоже вступили в бой, так что ему пришлось поколебаться, прежде чем он смог убедиться, что пуля, которую он видел, действительно была выпущена из его пистолета. Он повернул винт возвышения против часовой стрелки, примерно на четверть оборота, подождал пару секунд, пока зарядится новый, и снова выстрелил по фермерскому дому.


"Попало!" Весь орудийный расчет прокричал это хором. Из здания поднялись дым и пыль; в полевой бинокль Физерстон увидел дыру в крыше.


"Теперь мы дадим им сдачи!" - сказал он, и снаряд за снарядом посыпались дождем на ферму и вокруг нее. Его каменные стены, возможно, были достаточно толстыми, чтобы защитить от огня стрелкового оружия, но они не были устойчивы против артиллерии. Здание разваливалось на куски даже быстрее, чем это произошло бы при ударе парового крана и разрушительного снаряда.


Он перевел свой полевой бинокль на другой фермерский дом. Половина орудий в батарее выбрали этот, и он был не в лучшем состоянии, чем тот, который его гаубичный расчет помог уничтожить. Войска конфедерации выбрались из неглубоких траншей, которые они вырыли, чтобы защититься от огня, исходящего из этих двух зданий, и бросились к ним. К своему ужасу и гневу, он увидел, что заградительный огонь, хотя и разрушил фермерские дома, не убил и не прогнал всех находившихся в них вражеских солдат. Люди в баттернате пали, не совсем в том ужасающем количестве, которое Физерстон видел в некоторых нападениях, но все равно их было слишком много.


"Мы должны продолжать бить по ним!" - крикнул он орудийному расчету. Вылетело еще больше снарядов, так быстро, как только артиллеристы могли обслуживать гаубицу.


Физерстон продолжал наблюдать за штурмом фермерских домов. Пехотинцы конфедерации устремились к ним, все еще неся потери, но теперь наступая. Физерстон открыл огонь, когда они достигли зданий, не желая поражать солдат со своей стороны. Когда он увидел крошечные фигурки в баттернате, машущие своим товарищам вперед, мимо фермерских домов, он понял, что позиция захвачена.


"Отличная работа, ребята", - сказал он. Не каждый день можно было увидеть, чего достигла твоя стрельба. В большинстве случаев ваши снаряды были просто частью массированной бомбардировки, направленной на цели, расположенные слишком далеко, чтобы вы могли сказать, принесли ли вы им какую-либо пользу или нет.


Персей указал в небо. "Смотрите-ка - это одна из этих самолетных штуковин", - крикнул негр. "Интересно, на чьей она стороне".


"Думаю, это машина янки", - сказал Физерстон, тоже поднимая глаза. "Если бы это был один из наших, он бы не болтался там над нашими позициями - вместо этого он шпионил бы за врагом".


Чего он хотел, так это чтобы у него был пистолет, способный сбить этот шпионящий американский самолет прямо с неба. Желание, однако, волшебным образом не обеспечило его таковым. Когда машина пролетела почти над головой, из нее что-то выпало и помчалось к земле. На мгновение Джейк понадеялся, что это означает, что пилот выбросился за борт, или что там было авиационным эквивалентом.


Он понял, что форма была неправильной. Он также понял, что падали два или три каких-то предмета, а не только один. И, вместе с этим, он понял, что это были за "что-то". "Он сбрасывает на нас бомбы!" - возмущенно кричал он.


Бум! Бум! Бум! Их было трое. Они упали в паре сотен ярдов позади батареи полевых орудий. Шум от взрывов поразил Физерстона, как удар грома. Поднялись облака дыма и пыли, но бомбы, похоже, не причинили никакого ущерба.


Джетро Бикслер оглянулся на то место, где они взорвались, затем погрозил кулаком самолету, который теперь улетал в сторону позиций янки. Но затем он ухмыльнулся и пожал плечами. "Это было не так уж и много", - сказал он. "Судя по звуку этих штучек, они были ненамного больше того, что бросают наши трехдюймовики. И мы можем разместить их именно там, где мы хотим, и разместить их там целую кучу, вместо того, чтобы бросить парочку и убежать домой ".


"Они могут отбросить их за наши рубежи дальше, чем может достать артиллерия", - сказал Физерстон, отдавая должное, насколько мог: в конце концов, у Конфедерации были собственные бомбардировочные самолеты, и он не хотел думать, что они бесполезны. Но он также гордился тем, что он сделал: "Думаю, вы все же правы. Я не думаю, что авиабомбы когда-либо будут иметь большое значение рядом с этими вот пушками".


****


Когда Джордж Энос вошел в свой дом, его жена Сильвия сообщила ему плохие новости: "В этом месяце они собираются сократить рацион угля, и, похоже, он так и останется".


"Это нехорошо", - сказал он, и это было преуменьшением, если таковое вообще существовало. Он снял свою кепку и водрузил ее на голову четырехлетнего Джорджа-младшего. Естественно, она упала на глаза его сыну. Мальчик завизжал от ликования. Рыбак продолжал: "Готовить будет достаточно сложно, если они еще больше урежут рацион. Но приближается зима, а это Бостон. Как мы сможем согреться, если не сможем раздобыть столько угля, сколько нам нужно?"


"Мистер Питерсон из офиса Угольного совета, он ничего об этом не говорил, и вы можете поспорить, что его тоже спрашивало много людей". Худое лицо Сильвии Энос было злым, усталым и расстроенным. Она часто выглядела так, когда возвращалась домой после пары часов борьбы с бумажной волокитой Угольного комитета, но сегодня больше, чем обычно. "Все, что он сказал, это то, что на заводах должен быть уголь, если они собираются производить все то, что нам нужно для ведения войны, а всем остальным достанется то, что останется. Дополнительный налог также увеличивается еще на пенни с центнера ".


"Я уже знал это", - сказал Джордж Энос. "Какая-то шишка из компании ворчала по этому поводу, когда мы раскручивали Ripple перед тем, как выйти в прошлый понедельник".


"Что ж, сядь и отдохни немного", - сказала ему Сильвия. "Знаешь, я не видела тебя с тех пор, и маленького Джорджа и Мэри Джейн тоже. Им тяжело, их отца нет несколько дней подряд. Ужин продлится еще минут двадцать."


"Хорошо", - сказал Энос. Из кухни в гостиную доносились приятные запахи похлебки из моллюсков и картофеля, обжаренного на сале.


Сильвия направилась обратно на кухню, затем повернулась, уперев руки в бедра. "Клянусь богом, формы, которые они дают вам заполнить, прежде чем вы сможете получить хотя бы крупинку угля, сейчас хуже, чем когда-либо были".


"Может быть, нам следует сжечь все бланки", - сказал Энос. "Тогда нам не понадобилось бы так много угля".


"Ты думаешь, что шутишь", - сказала Сильвия. "Это не смешно. Когда вчера приходила мать миссис Коневал, она тоже жаловалась на них. Она вспоминает времена, предшествовавшие Второй мексиканской войне, и она говорит, что раньше почти не было таких форм, как сейчас ".


"Это было давным-давно", - ответил Джордж, чем вызвал у Сильвии неодобрительный взгляд. Через мгновение он понял, что почти обозвал мать ее подруги старухой. Защищаясь, он продолжил: "Ну, это было. Судя по тому, что говорят люди, с тех пор все изменилось".


Его жена печально кивнула. "Война всегда пугает. Я не знаю, сколько их было с тех пор и по сей день, но очень много. И все заводы все время заняты, производя пушки, снаряды и корабли, и я не знаю, что еще использовать, если начнется война. И вот она началась. Но у нас было бы гораздо больше для самих себя, если бы мы все время не беспокоились о войне ".


"Но мы, вероятно, тоже потеряли бы его, потому что Ребс строили так же усердно, как и мы", - сказал он. "Может быть, сложнее; если они используют своих ниггеров на своих фабриках, им не нужно платить им ничего особенного. То же самое с канадцами, за исключением того, что у них нет ниггеров".


Разговор о ниггерах заставил его вспомнить о Чарли Уайте. Но Куки был кем-то, с кем он работал, другом, у которого просто случайно оказалась темно-коричневая кожа и волосы, которые росли тугими завитками. Это было не то же самое, хотя он не смог бы объяснить, почему это было не так.


Сильвия сказала: "Канадцы, у них французы вместо ниггеров". Она громко фыркнула, но не из-за канадцев французского происхождения. "Я должен перевернуть картофель, иначе он подгорит. И рыбу с ним я тоже начну жарить через пару минут".


"Хорошо". Джордж Энос сел и закурил сигару. Он задавался вопросом, как долго он сможет продолжать это делать. Большая часть табака поступала из Конфедеративных Штатов, и они не собирались поставлять его на север, пока они и Соединенные Штаты стреляли друг в друга.


Джордж-младший подошел и обнял одну его ногу. Увидев это, Мэри Джейн приковыляла и обняла другую. Она пыталась подражать всему, что делал ее старший брат, что часто делало ее самым абсурдным созданием, которое Джордж когда-либо видел. "Дададада!" - восторженно воскликнула она. Сейчас ей было полтора года, и иногда она говорила "Папочка", но когда она волновалась - как всегда, когда ее отец впервые возвращался домой с моря, - она возвращалась к детскому лепету.


Новые шипящие звуки из кухни говорили о том, что рыба отправилась на сковородку. Эносы, как и любой другой рыбацкий народ, ели много рыбы: никто не завидовал тому, что Джордж приносил домой достаточно рыбы, чтобы прокормить свою семью. Ему также не нужно было заполнять какие-либо формы, чтобы получить ее. Сквозь шум Сильвия крикнула: "Как ты думаешь, когда ты снова выйдешь куда-нибудь?"


"Точно не знаю", - ответил он. "Я полагаю, как только капитан О'Доннелл или кто-нибудь из компании сможет раздобыть больше угля. Бизнес идет хорошо, цены растут, и поэтому они посылают нас так часто, как только могут. Может быть, послезавтра, может быть...


Кто-то сильно постучал во входную дверь.


"Возможно, завтра утром", - сказал Энос, тяжело поднимаясь со стула. На кухне Сильвия застонала, но тихо. Он понимал, что она чувствовала, потому что сам чувствовал все то же самое. Возможность время от времени видеться со своей семьей имела большое значение. Но он принес домой много денег за недели, прошедшие с начала войны. Цены тоже росли, но пока он был занят, он опережал их.


Он открыл дверь. Конечно же, там стоял Фред Батчер. "Не хотелось бы так поступать с тобой, Джордж, - сказал помощник, - но мы заключили сделку на некоторое количество топлива. Мы отплываем завтра в половине шестого утра ".


"Я буду там", - сказал Энос - что еще он мог сказать?


Мясник кивнул. "Я знаю, что ты так и сделаешь. Ты и Куки, мы всегда можем рассчитывать на вас двоих. Кое-кого из остальных мне придется вытащить из салунов и отрезвить - если я смогу их найти. Он прикоснулся пальцем к козырьку своей фуражки. "Увидимся на пристани. Передай своей жене, что я сожалею". Он поспешил прочь, как занятой человек, у которого впереди еще много работы.


Джордж Энос закрыл дверь. "Ужин на столе", - крикнула Сильвия в тот же момент. Когда он вошел в кухню, она продолжила: "Я могу догадаться, что все это значило. Приятно, что я могу угостить тебя одним блюдом, прежде чем Чарли Уайт снова приберет тебя к рукам. Похоже, ты ешь больше его стряпни, чем моей ".


"Может быть, и так, - сказал Энос, - но твой мне нравится больше". Это заставило Сильвию улыбнуться; на мгновение она не выглядела такой усталой. Джордж не был уверен, что сказал ей правду, но он сделал ее счастливой, что тоже имело значение.


Сильвия нарезала детям рыбу и картофель. Джордж-младший неплохо управлялся с вилкой; скоро он начнет пользоваться ножом. В случае с Мэри Джейн Сильвии приходилось следить за тем, чтобы она съедала больше, чем сбрасывала со стульчика для кормления на пол. Речь шла о пари на равные деньги.


"Сегодня вечером нужно уложить их спать пораньше", - заметил Джордж. "Если сможем".


"Я не хочу рано ложиться спать", - возмущенно заявил его сын. Мэри Джейн была еще недостаточно взрослой, чтобы понимать, о чем он говорит.


"Тем не менее, ты будешь делать то, что тебе говорят", - сказал Энос.


Джордж-младший знал, что этот тон не допускает возражений. Он сменил тактику, спросив: "Почему я должен рано ложиться спать? Мама? Папа? Почему?"


"Просто потому, что ты это делаешь", - ответила Сильвия, взглянув на своего мужа с выражением наполовину удивленным, наполовину обеспокоенным. Когда у вас были лишь редкие совместные ночи, тебе нужно было использовать их по максимуму.


И были причины, по которым у моряков, возвращающихся домой с моря, была дурная репутация. "Опять, Джордж?" Прошептала Сильвия в темноте их спальни, чувствуя, как он в четвертый раз упирается ей в бок. "С таким же успехом ты мог бы быть женихом. Не лучше ли тебе вместо этого поспать?"


"Я могу спать на Риппл", - сказал он, снова забираясь на нее. "Я не могу этого сделать". Она засмеялась и обхватила руками его потную спину.


Когда в четыре утра зазвонил будильник, он пожалел, что не спал больше и не делал меньше других вещей. Он заставил часы замолчать, затем нашел спичку, чиркнул ею и использовал пламя, чтобы найти и зажечь газовую лампу. Шатаясь, как полумертвое существо, он нащупал свою одежду.


К тому времени, как он оделся, Сильвия, набросившая стеганый халат поверх своей белой хлопчатобумажной ночной рубашки, сунула ему в руки чашку кофе. Он залпом выпил его, горячего, сладкого и крепкого. "Тебе следует вернуться в постель", - сказал он ей. Она покачала головой, как делала всякий раз, когда он говорил это ранним утром. Она поджала губы. Он поставил чашку и поцеловал ее на прощание.


На некоторых улицах по пути к Ти-Уорф горели газовые фонари, несколько новых, более ярких электрических. Лампы были недостаточно яркими, чтобы помешать ему разглядеть звезды на небе. Воздух был свежим и прохладным. Осень не просто наступала - она была здесь. Они могли получить пару недель бабьего лета, а потом снова могли и не получить.


T Wharf не заботился о дне или ночи; там все время было оживленно. И, конечно же, впереди него шагал Чарли Уайт в вязаной шерстяной шапочке на голове. "Привет, Куки!" Позвал Джордж. Негр обернулся и помахал рукой.


Как ни странно, весь экипаж добрался до "Риппла" вовремя. "Даже не ожидал такого от военно-морского флота", - сказал Патрик О'Доннелл: его высшая похвала. Несколько минут спустя из трубы парового траулера повалил угольный дым. Вместе с Лукасом Фелпсом Джордж отдал швартовы. "Рябь", пыхтя, направилась к банке Джорджес.


Печенье подало еще кофе, а потом еще; многим рыбакам не хватало сна. И если у кого-то из них было похмелье, что ж, кофе и от этого был полезен.


День выдался ярким и ясным. Чайки пронзительно кричали над головой. Они знали, что рыбацкие лодки - хорошее место, чтобы выпросить еду, но им не хватало ума отличить удаляющиеся лодки от прибывающих. Вдалеке плыл столб дыма от военного корабля, уходящего впереди "Ряби". Эносу нравилось это видеть; это уменьшало вероятность неприятностей со стороны крейсеров и подводных лодок Конфедерации. Военный корабль, поглощенный собственными заботами, вскоре оставил Рябь позади; дым исчез над восточным горизонтом.


Хотя "Риппл" был траулером, все ловили рыбу длинными лесками по пути к банке Джорджес: нет смысла тратить время на дорогу. Треска и макрель, которых они поймали, отправились в трюм. То же самое сделала пара тайлфишей. "Вода более мелкая, чем вы обычно их видите", - заметил Лукас Фелпс, вытаскивая трехфутовую рыбу. "Их сейчас больше, чем когда-либо было, с тех пор как они почти исчезли тридцать лет назад".


"Мой папа часто говорил об этом", - сказал Джордж Энос. "Смещение холодных течений чуть не убило их, или что-то в этом роде". Он направился на камбуз за еще одной кружкой кофе.


Когда в ту ночь они добрались до берега Джорджес, трал упал в море. По нему поползла рябь, волоча трал по океанскому дну. Чтобы не привлекать внимание рейдеров, капитан О'Доннелл выключил ходовые огни; он выставил двойную вахту, чтобы прислушиваться к приближающимся судам и избегать столкновений.


Но они, возможно, были одни в океане. Последовал еще один ясный рассвет, и вода вокруг них простиралась, насколько хватало глаз, до самого края света. Отсутствие дыма говорило о других рыбацких лодках или военных кораблях где-либо поблизости.


Энос потрошил рыбу, когда капитан заметил столб дыма, приближающийся с востока. "Грузовое судно направляется в сторону Бостона", - решил он после осмотра в подзорную трубу. Он посмотрел еще немного. "Нес что-то под брезентом на носу, что-то еще на корме".


Грузовое судно, должно быть, тоже заметило рябь, потому что оно повернуло к траулеру. О'Доннелл продолжал наблюдать за ним каждые две минуты. Энос думал, что он слишком сильно беспокоится, но, с другой стороны, ему платили за беспокойство.


И тогда капитан крикнул: "Освобождайте трал! Мы должны бежать за ним. Там, внизу, пушки!"


Слишком поздно. Взревело одно из орудий, звук резкий даже на глубине в пару миль. Снаряд шлепнулся в море в сотне ярдов перед носом "Риппла". Затем другое орудие, то, что находилось на корме вооруженного грузового судна, изрыгнуло дым и огонь. Этот снаряд упал примерно на таком же расстоянии позади парового траулера.


Сигнальные флаги развевались на линях грузового судна. Капитан О'Доннелл прочитал их в подзорную трубу. "Они говорят нам: "Сдавайтесь или будете потоплены", - сказал он. Как и остальные рыбаки, Джордж Энос стоял оцепенев, не веря. Вы никогда не думали, что это может случиться с вами, не так близко от дома. Но это грузовое судно, хотя и не могло сравниться с крейсером, который этого не видел, могло справиться с Рябью так, как могло бы. Один из этих снарядов разнес бы паровой траулер в щепки.


"Что нам делать, капитан?" Спросил Энос. О'Доннелл был старым флотским офицером. Конечно, у него был бы трюк, чтобы вывести из строя приближающийся корабль, на котором, как мог видеть Джордж, теперь развевались звезды и полосы над сигнальными флагами.


Но О'Доннелл, ударив ногой по палубе, сложил подзорную трубу и положил ее в карман. "Что мы можем сделать?" - сказал он, а затем ответил на свой собственный вопрос, повернувшись к Фреду Бутчеру и сказав: "Поднимите белый флаг, приятель. Они нас поймали".


V


Дождь с мокрым снегом бил в лицо Артуру Макгрегору, когда он въезжал на своем фургоне в Розенфельд, деревушку в прериях Манитобы, ближайшую к его ферме. На окраине города часовой в серо-зеленом дождевике армии США вышел на проезжую часть, его ботинки издавали влажные чавкающие звуки, когда входили в грязь и выходили из нее. "Давай посмотрим на твой пас, Кэнак", - сказал он с резким акцентом жителя большого города.


Не говоря ни слова, Макгрегор достал его из внутреннего кармана и протянул ему. Фермер завернул пропуск в вощеную бумагу, прежде чем отправиться в Розенфельд, зная, что он ему понадобится: американцы были приверженцами любой пунктуальности, которую они устанавливали на оккупированной ими территории, и люди, которые не соглашались, попадали в тюрьму, а иногда просто исчезали, точка.


Внимательно изучив документ, часовой вернул его. "Ладно, продолжайте", - неохотно сказал он, как будто разочарованный тем, что у него не нашлось оправдания для того, чтобы доставлять Макгрегору новые неприятности. Он взмахнул своим Спрингфилдом. На штыке выступили капельки воды; он хорошо смазал его, чтобы он не заржавел.


Единственной причиной существования Розенфельда было то, что он находился там, где железнодорожная линия восток-запад и одна железнодорожная линия север-юг сливались в единую линию, ведущую на северо-восток: в направлении Виннипега. Наряду с железнодорожной станцией здесь были универсальный магазин, банк, пара церквей, платная конюшня, которой управлял кузнец (который также делал все возможное, чтобы чинить автомобили, не то чтобы он видел много), врач, который одновременно был дантистом, еженедельная газета и почтовое отделение. Макгрегор остановил лошадей перед этим последним.


"Закройте за собой дверь", - крикнул Уилфред Рокеби, почтмейстер, когда Макгрегор вошел. Фермер подчинился, ничуть его не виня: угольная печь сделала интерьер почтового отделения восхитительно теплым. Макгрегор пару минут стоял мокрый на коврике у двери, прежде чем подойти к стойке.


Рокеби одобрительно кивнул. Он был маленьким, суетливым мужчиной с тонкими усиками и мышино-каштановыми волосами, разделенными ровно посередине пробором и удерживаемыми на месте каким-то маслом для волос с ароматом корицы, которое всегда заставляло Макгрегора думать о печеных яблоках. "И что я могу для тебя сделать сегодня, Артур?" спросил он, как будто был уверен, что фермер задумал что-то новое и экзотическое.


Макгрегор достал еще один лист вощеной бумаги. Этот был сложен вокруг полудюжины обычных конвертов. "Хочу отправить это", - сказал он.


Рокби выглядел огорченным. Он всегда так выглядел, но сегодня больше, чем обычно. "Надеюсь, они направляются в пункты назначения в оккупированной зоне?"


"Теперь я не могу отправить их куда-нибудь еще отсюда, не так ли?" - кисло ответил Макгрегор. "Любой почтовый фургон, который едет с одной стороны линии на другую, сначала янки расстреливают его, а потом это делаем мы".


"К сожалению, это верно". Почтмейстер произнес это так, как будто это была вина Макгрегора. Он указал на конверты, лежащие на прилавке между ними. "Знаете, это должно пройти через американскую военную цензуру, прежде чем я смогу их разослать".


"Да, я слышал об этом". Выражение лица Макгрегора тоже говорило о том, что он об этом думал. "Все в порядке". Он развернул конверты веером, чтобы Рокеби мог прочитать адреса на них. "Два моим братьям, два моим сестрам и шуринам, два моим двоюродным братьям, просто чтобы сообщить им, что я жив и здоров, как и остальные члены семьи. Насколько я понимаю, цензоры могут читать их до тех пор, пока у них не скосятся глаза ".


"Хорошо, Артур. Хотел убедиться, что ты помнишь, вот и все". Уилфред Рокеби понизил голос. "Янки арестовали больше пары человек из-за того, что они небрежно относились к тому, что отправляли по почте. Не хотел бы, чтобы с вами случилось что-то подобное".


"Спасибо", - хрипло сказал Макгрегор. Он порылся в кармане и достал пригоршню мелочи. Положив десятицентовик и два пенни на прилавок рядом с конвертами, он продолжил: "Тогда почему бы вам не отдать мне марки для них?"


"Я сделаю это". Почтмейстер сгреб монеты и бросил их в кассовый ящик. Затем он вытащил лист с пятьюдесятью карминовыми марками, оторвал полоску из шести и протянул их Макгрегору. "Держи".


"Спасибо. Я..." Макгрегор внимательнее рассмотрел марки, которые дал ему Рокби. Цвет был не совсем подходящим - именно это в первую очередь привлекло его внимание. Когда он присмотрелся повнимательнее, то увидел, что на них также не было знакомого портрета короля Георга V. Это были марки США с изображением Бенджамина Франклина. На пухлом лице Франклина надпись Manitoba mil. dist. была напечатана черными чернилами. "Что это, черт возьми, такое?"


"Марки, которые мы должны использовать с этого момента", - ответил Рокеби. "Уродливые, не так ли? Но у меня нет выбора в том, что я вам продаю: военный губернатор говорит, что почта со старыми марками больше не отправляется. Наказание за неподчинение ... больше, чем вы хотите думать ".


Одну за другой, механически, Макгрегор отделил марки от полоски, которую дал ему почтмейстер, лизнул их и наклеил на конверты. Даже клей был не таким на вкус, или ему так показалось - более горьким, чем тот, к которому он привык. Вкус оккупации, подумал он. Марки США, специально выпущенные для близлежащей оккупированной территории, напомнили ему, что американцы рассчитывали пробыть здесь долгое время так, как ничто другое, даже солдат за пределами города, не смогло.


Он сунул письма Рокеби, затем повернулся на каблуках и вышел из почтового отделения, не сказав больше ни слова. Внезапно тепло внутри стало предательским, обманчивым, как будто, чувствуя себя комфортно, Рокби каким-то образом сотрудничал с Соединенными Штатами. Он знал, что идея абсурдна, но она не уходила, как только приходила ему в голову. Холодный, противный дождь, который бил ему в лицо, когда он вышел на улицу, был частью его родной земли и поэтому казался странно очищающим.


Универсальный магазин находился через пару дверей отсюда. Его ноги глухо стучали по доскам тротуара. Когда он вошел, зазвенел колокольчик. Генри Гиббон поднял глаза от номера "Розенфельд Реджистер". Он вынул трубку изо рта, выбил ее о пепельницу и сказал: "Доброе утро тебе, Артур. Давненько тебя не видел. У тебя дома все в порядке?"


"Во всяком случае, достаточно правильно", - ответил Макгрегор: мера жизни в военное время. "Слава Богу, мы не пострадали, и мы не потеряли наши здания или слишком много скота. Я слышал о множестве людей, которые прошли через худшее ".


"Это факт", - сказал владелец магазина. Генри Гиббон выглядел как владелец магазина: лысый, пухлый и добродушный, с большими седыми усами, скрывающими большую часть его верхней губы. На нем был белый фартук, не слишком чистый, поверх рубашки без воротника, со значительным животом и черными шерстяными брюками. "У тебя есть твоя семья, у тебя есть свой дом, ты можешь идти дальше".


Макгрегор кивнул. Он не рассказал Гиббону о том, как его жена бесконечно пыталась избавиться от пятен крови на полу и стенах, или о кусках досок, которыми он прибил десятки пулевых отверстий, чтобы уберечься от холода. Фермерский дом выглядел так, словно покрылся прыщами.


"Итак, что я могу вам продать сегодня?" Спросил Гиббон. В отличие от некоторых владельцев магазинов, которых знал Макгрегор, он не скрывал, что занимается бизнесом, где он предоставлял клиентам товары в обмен на деньги.


"Больше всего мне нужно десять галлонов керосина", - ответил фермер. "Ночи начинают становиться длиннее, и довольно скоро они будут действительно длинными. У меня на зиму припасено много угля, но теперь ламповое масло... - Он развел руками.


****


Генри Гиббон прищелкнул языком между зубами. "Я могу дать вам два галлона, без проблем. Все, что больше этого за один раз, или вы покупаете больше двух галлонов в месяц, и вам нужно получить письменное разрешение от американцев ". Он сунул руку под прилавок и вытащил набор бланков, которыми помахал перед лицом Макгрегора. "Я должен отчитываться за каждую каплю, которую я продаю: когда, кому и почем за раз. Они тоже придирчивы к проверке. Ты же не хочешь нарваться на них ".


В магазине было тепло, как на почте. И снова у Макгрегора возникло ощущение, что тепло предает его. "Два галлона в месяц, это не так уж много".


"Это то, что я могу тебе продать", - сказал Гиббон. "Артур, я бы сделал больше, если бы мог, но у меня семья. У тебя неприятности с американцами, у тебя серьезные неприятности". Он помахал копией журнала регистрации так же, как у него были бланки США. Затем он указал на статью и прочитал вслух: "'Военный губернатор США в городе Морден объявляет, что десять заложников были захвачены из-за расстрела американского солдата. Если исполнитель этого мерзкого и подлого акта трусости не сдастся должным образом созданным властям в течение семидесяти двух часов после этого объявления, заложники будут казнены расстрельной командой".


"Дайте мне взглянуть на это!" - сказал Макгрегор. Он уделял мало внимания еженедельнику "Таун уикли" с тех пор, как американская волна прокатилась по этой части Манитобы. Теперь он получил хороший обзор того, как все изменилось со времен оккупации.


О, не все отличалось от того, что было раньше. Местные магазины по-прежнему размещали рекламу на первой странице журнала Register, как это было до тех пор, пока его издавал Малахай Стьюбинг, а до него - через двух других издателей. Он по-прежнему объявлял о местных рождениях и браках. Фермеры по-прежнему выкладывали деньги, чтобы рекламировать услуги своих жеребцов и ослов, с неизменной десятидолларовой оплатой и фразой "Жеребенок должен стоять и ходить". Если жеребенок рождался мертвым, плата не взималась. Макгрегор поместил немало подобных заметок в газете за эти годы.


Некоторые уведомления о смерти были такими же, как всегда: Мэри Ланкастер, 71 год, любимая мать, бабушка; Георгий Пастернак, 9 месяцев, дома с ангелами. Но многие носили знакомые имена, ушедшие из жизни в неожиданном возрасте: Бертон Уилер, 19 лет; Пол Флетчер, 20 лет; Джо Тиг, 18. Ни один из них не дал ни малейшего намека на то, как погибли молодые люди.


В другой статье перечислялись мужчины, которые, как известно, были военнопленными, и давались инструкции их родственникам о том, как отправлять им посылки. "Все посылки подлежат досмотру", - предупреждало оно. "Любая обнаруженная контрабанда любого описания приведет к тому, что адресат лишится всех прав на получение посылок в будущем".


Это прямое предупреждение привело Макгрегора к колонкам мелкого шрифта, которые охватывали более широкий мир. И, что важнее всего, этот мир мог перевернуться с ног на голову с приходом американцев. Внезапно Германия стала надежным союзником, Англия и Франция - ненавистными врагами. Неудача немцев перед Парижем замалчивалась как небольшая неудача, и многое делалось из победы, которую войска кайзера одержали над русскими, сунувшими свой нос в восточную Пруссию.


Что касается The Register, то Соединенные Штаты не могли ошибиться, хотя каждая статья содержала оговорку, предоставленную Американским бюро военной информации. Если вы верили тому, что читали, янки были в Виннипеге, в Торонто и бомбардировали Монреаль и Квебек-Сити, не говоря уже о триумфах, которые они одержали над Конфедерацией, и победах, которые их атлантический флот и немецкий флот открытого моря одержали над Королевским флотом и его французскими и конфедеративными союзниками.


Макгрегор положил кассу обратно на прилавок. "Что вы обо всем этом думаете?" он спросил Генри Гиббона.


Продавец помолчал, прежде чем заговорить. "Ну, бумага, на которой это написано, сейчас довольно тонкая", - сказал он наконец. "Это позволяет лучше подтирать тебе задницу, чем раньше".


Макгрегор уставился на него, затем усмехнулся, где-то глубоко в горле. "Я не думаю, что Американскому военно-информационному совету понравится такой ответ, Генри".


"Дайте мне пенни, и я не пожалею ни цента", - ответил Гиббон. На этот раз оба мужчины рассмеялись.


****


"Давай, чертов ниггер, шевели ножкой!" - крикнул лейтенант, на каждом плечевом ремне которого поблескивали серебряные полоски. "Ты думаешь, у нас есть весь день, чтобы выгрузить это добро? Включай свою ленивую, вонючую черную задницу, или ты пожалеешь, что вообще родился, и можешь отнести это в банк ".


"Я иду, сэр, так быстро, как только могу", - ответил Цинциннат. Он зашел на баржу, закинул на плечо стофунтовый мешок с кукурузой и отнес его к ожидавшему грузовику. Грузовик покачнулся на рессорах, когда он бросил мешок поверх других, уже находящихся в грузовом отсеке.


"Быстрее, черт возьми!" - закричал лейтенант, положив руку на рукоятку своего пистолета. Он прижал другую руку ко лбу и чуть не сбил с головы серо-зеленую фуражку. "Господи Иисусе, неудивительно, что вонючие ребсы так отзываются о ниггерах".


Цинциннату хотелось бы посмотреть, как лейтенант тащит столько же, сколько он тащил, или хотя бы вполовину меньше. Шумный маленький дятел, конечно, упал бы замертво. Но у него был пистолет, и за ним стояла остальная армия США, и поэтому Цинциннат не видел особого выбора в том, чтобы делать то, что ему говорили.


У него не было большой любви к белым, для которых он трудился здесь, в Ковингтоне. Однако они сказали правду об одной вещи: теперь, когда городом управляли Соединенные Штаты, к нему относились не лучше, чем когда сюда прилетели Звезды и бары. В некотором смысле, все было хуже. Белые, которые жили в Ковингтоне - на ум пришел Том Кеннеди, - каждый день имели дело с неграми и привыкли к ним. Многие солдаты из Соединенных Штатов - этот лейтенант бакра, несомненно, среди них - никогда в глаза не видели чернокожего человека до того, как они вторглись в Конфедерацию. Они обращались с неграми как с мулами или, может быть, как с паровозами.


Еще одно ворчание, еще один мешок зерна на плече, еще одна прогулка к грузовику. Лейтенант кричал на него каждый дюйм пути. Нет, ты не ругал паровую машину так, как тот парень ругал Цинцинната. Негр не мог понять, винил ли американский солдат его за то, что он черный, или за то, что он был причиной отделения Юга от Соединенных Штатов. Он не думал, что лейтенант знал или его это волновало. Этот человек мог безнаказанно издеваться над ним, и он это сделал.


"Как только мы победим здесь, мы отправим всех вас, черномазых ублюдков, обратно в Африку", - сказал он, звуча готовым, желающим и способным самому управлять лодкой.


Цинциннат благоразумно держал рот на замке. Даже если бы он не получил большого образования, он мог бы считать лучше, чем этот чертов лейтенант. В Конфедеративных Штатах насчитывалось что-то около десяти миллионов негров. Это привело к множеству поездок на лодке туда и обратно через океан. Если уж на то пошло, США не отправляли своих негров обратно в Африку. Если бы их там больше не было, кого бы белым людям оставалось презирать?


Наконец, кузов грузовика был полон. Цинциннат взял оцинкованное ведро, выпил немного воды, а остальное вылил себе на голову. Лейтенант сердито посмотрел на него, но позволил ему сделать это. Может быть, он убедил парня, что тот действительно работает.


Белый мужчина, солдат США, уехал на грузовике. "Я мог бы это сделать, сэр", - сказал Цинциннат лейтенанту. "Тогда ты мог бы использовать своих мальчиков только для драк".


"Нет", - рявкнул лейтенант, и Цинциннат снова заткнулся. Если проклятый янки хотел быть глупым, это было его дело.


Но "чертовы янки" не были глупы, не во всем, и у вас были бы неприятности, если бы вы этого не помнили. Железнодорожный мост и шоссейный мост через Огайо рухнули в воду, как только началась война, и были взорваны саперами Конфедерации, чтобы помешать американским войскам использовать их. Бомбардировка янки нанесла большой ущерб докам Ковингтона, и, когда вторжение казалось неизбежным, конфедераты сделали гораздо больше, опять же, чтобы не дать Соединенным Штатам получить военное преимущество. Когда Цинциннат вышел из подвала своего дома после того, как армия Конфедерации отступила на юг и артиллерийский огонь прекратился, он был в ужасе от разрушения вокруг.


Все по-прежнему выглядело как ад. Пожары были потушены, да, но каждое третье здание, по крайней мере, так казалось, было либо разрушено, либо в нем была прогрызена дыра. Вы не хотели ходить по улице без обуви; вы бы порезали ноги на ленточки об острые, как нож, осколки стекла, которые сверкали на солнце, как бриллианты, и иногда вонзались на дюйм глубиной.


Ничто из этого не помешало американским войскам использовать Ковингтон, как только они его захватили. Теперь из Огайо был разрушен не один, а два железнодорожных моста, в том числе один для фургонов и грузовиков; это были понтонные мосты, которые перекрыли реку для водного транспорта, но дамнянкиз, похоже, это не волновало. И доки вернулись в рабочее состояние быстрее, чем Цинциннат мог себе представить. Баржи и паромы - все, что могло плавать, - работали рядом с мостами, перевозя людей и технику к месту боевых действий. Инженеры армии США знали, что они делали, в этом нет двух вариантов.


Цинциннат вздохнул. Если бы "проклятые янки" справились с жителями Ковингтона так же хорошо, как с транспортом туда и обратно, всем было бы лучше. Однако никто не научил их основам конструирования человеческих существ, и они не были хороши в этом. Этот чертов лейтенант был тому примером.


Он кричал на Цинцинната и остальных негров, работавших грузчиками в доках, с той минуты, как они пришли туда, и до той минуты, как ушли. И он не просто ненавидел негров; всякий раз, когда ему приходилось иметь дело с белым южанином, он был ничуть не хуже.


Когда владелец платной конюшни пожаловался на то, что у него реквизировали несколько лошадей, не получив за них платы, лейтенант сказал ему: "Что вам нужно, так это не деньги или лошади; это хлыст, и ничего больше. Ты проклятый предатель, сейчас ты имеешь дело с Соединенными Штатами Америки, а не со своим повстанческим правительством. Тебе лучше вести себя тихо, иначе ты пожалеешь. Мы вернулись и собираемся остаться, и если тебе это не нравится, можешь прыгать в реку, мне все равно ".


Конюх в ливрее ушел. Если бы взгляды могли убивать, лейтенант был бы тем, кто плавал лицом вниз в Огайо. Цинциннат прошептал другому чернокожему мужчине, работающему рядом с ним: "Моя мама всегда говорила, что ты ловишь больше мух медом, чем уксусом".


"Моя мама говорит то же самое", - ответил другой негр, тоже тихим голосом. "Хотя, держу пари, что у этого бакры там нет никакой мамы". Он понизил голос еще больше. "И он точно не знает, кем был его отец".


Цинциннат рассмеялся над этим, достаточно громко, чтобы лейтенант уставился на него. Но он работал, и работал усердно, поэтому маленький человечек в серо-зеленой форме отошел, чтобы накричать на кого-то другого.


Когда наступил закат, люди в доках выстроились в очередь, чтобы получить свою зарплату. Вокруг казначея стояла вооруженная охрана, чтобы убедиться, что никто не попытается перераспределить богатство самостоятельно. "Имя", - сказал казначей, белый мужчина средних лет с сержантскими нашивками на рукавах.


"Агамемнон", - сказал негр перед Цинциннатусом.


****


Казначей вручил ему зелено-серую долларовую купюру США. Ковингтон был пограничным городом, поэтому некоторые из этих купюр, наряду с американскими монетами, постоянно находились в обращении здесь. Однако теперь коричневые банкноты Конфедерации больше не были законным платежным средством на территориях, контролируемых Соединенными Штатами. До этого момента Цинциннат не замечал, как бумажные деньги каждой стороны сочетаются с армейской формой.


"Имя?" - спросил его казначей.


"Цинциннат", - ответил он.


"Нет". Покачав головой, казначей указал на другой берег реки Огайо. "Цинциннати вон там". Он усмехнулся. Цинциннат улыбнулся в ответ. Это была не самая худшая шутка в мире, даже если он слышал ее по крайней мере раз в неделю. И у белого сержанта, похоже, не было жетона на плече, как у большинства проклятых янки. Парень отметил его имя в лежащем перед ним списке, затем вручил ему доллар и пятидесятицентовую монету. "Лейтенант Кеннан говорит, что вы получаете премию за усердную работу".


"Он делает?" Цинциннат сказал, пораженный.


"Верь этому или нет, приятель", - сказал казначей, удивленно приподняв бровь - возможно, он знал о лейтенанте Кеннане. Вместо того, чтобы помахать Цинциннату рукой, он сказал: "Спросить тебя о чем-нибудь?"


"Да, сэр, продолжайте", - сказал Цинциннат. Парень казался достаточно дружелюбным - и то, что белый человек спрашивал у него разрешения на что-либо, прежде чем начать и сделать это, само по себе было в новинку.


"Хорошо". Сержант откинулся на спинку стула и заложил руки за голову, переплетя пальцы. "Что я хочу знать, так это как получилось, что все вы, ниггеры, здесь носите такие громкие имена?"


"Никогда особо не изучал это", - сказал Цинциннат. Он задумался на пару секунд, затем ответил: "Думаю, это из-за того, что закон не разрешает нам носить фамилии - может быть, они считают, что мы были бы такими же белыми, если бы они у нас были, я не знаю. Итак, у нас есть только один, и мы должны максимально использовать его ".


"Имеет столько же смысла, сколько и любое другое предположение, которое я слышал", - согласился казначей. Теперь он махнул Цинциннату, спрашивая следующего в очереди: "Имя?"


"Ровоам", - ответил грузчик. Казначей усмехнулся и отдал ему деньги.


Имея в кармане лишние четыре монеты, Цинциннат потратил из них пять центов на поездку домой на троллейбусе, который ходил всего пару дней. Он подошел к задней части машины и стоял там, держась за кожаный ремень, пока она с грохотом катилась вперед. Некоторые места в передней части, для белых, были свободны, но официальные лица США не изменили правил, и американские солдаты в передней части могли избить чернокожего мужчину, который пытался сесть среди них. Он слышал, что это уже случалось не раз.


Троллейбус проехал мимо здания муниципалитета. Звездно-полосатый флаг развевался перед ним и на вершине его купола. Для Цинцинната флаг США выглядел многолюдным и оживленным, со слишком большим количеством звезд и полос. "Кровавая зебра" - так называли это южане, и он мог понять почему.


Пухлые, преуспевающего вида белые джентльмены в хомбургах и темных костюмах, с модными кожаными портфелями и курящими сигарами входили в мэрию и выходили из нее, как это было до того, как Соединенные Штаты оккупировали Ковингтон. Некоторые были администраторами США, некоторые политики из Ковингтона лизали сапоги янки.


И некоторые, возможно, действительно хотели работать с США. Кентукки был единственным штатом Конфедерации, который не покинул Союз в начале войны за отделение; Брэкстон Брэгг отвоевал его для Ричмонда, когда Линкольн отвел солдат на восток, чтобы попытаться исправить катастрофу в Кэмп-Хилле. Вплоть до Второй мексиканской войны, когда американские войска разгромили Луисвилл, многие жители Кентукки симпатизировали Соединенным Штатам, и, симпатизируя им или нет, Кентукки всегда вел чертовски много дел с США.


Наряду с преуспевающими джентльменами немало американских солдат занимали позиции вокруг здания муниципалитета Ковингтона. Пулеметы, защищенные мешками с песком, стояли по обе стороны от входа. Не все в Ковингтоне симпатизировали "дамнянкиз", ни в коем случае.


Цинциннат вышел из трамвая недалеко от склада Тома Кеннеди. Очереди проходили не через цветную часть города. Неподвижное стояние в пути дало ему понять, как он устал; он шел на юг к своему дому сутулой походкой старика с негнущимися суставами.


Движение у реки Лизинг привлекло его внимание. Кучка матросов-янки в темно-синей форме копошилась у приземленного, сгоревшего остова "Ривер монитора", который он видел на воде в тот день, как раз перед началом войны. "Монитор" действительно пострадал; снаряды янки подожгли его прежде, чем он смог нанести серьезный ущерб. Теперь все, что от него можно было спасти, будет использовано против Конфедерации.


От запаха жареной курицы, доносящегося из окон, у Цинцинната потекли слюнки, и он выпрямил спину. От одной мысли о том, чтобы откусить от горячей, сочной ножки, ему в рот брызнула слюна. "Лучше бы это было готово", - крикнул он, входя внутрь, - "потому что я собираюсь съесть это, есть это или нет. Пахнет так же вкусно, как готовит моя мама".


"Буду через пять-десять минут", - ответила его жена Элизабет. Она помахала ему из кухни. Затем, к его удивлению, его мать сделала то же самое. Плотная женщина лет пятидесяти, она лучезарно улыбнулась ему и Элизабет обоим. "У моего мальчика Цинцинната хороший нюх", - заявила она.


"Это он делает, мать Ливия", - сказала Элизабет. "Ты была права - он мог сказать. Должно быть, из-за специй".


"Что ты здесь делаешь, мама?" Спросил Цинциннат. "Не то чтобы я не рад тебя видеть, но..."


"Я приехала, чтобы помочь своей невестке", - сказала его мать.


****


Цинциннат почесал в затылке. Его жена была настолько способной, насколько это было необходимо, и даже больше, и его мать говорила то же самое с тех пор, как они поженились. Элизабет сняла свою черно-белую одежду экономки и надела блузку, слишком старую и в пятнах, чтобы носить ее на публике, и ярко-красную хлопчатобумажную юбку, подчеркивающую ее светло-коричневую кожу - она была на два, может быть, на три тона бледнее Цинцинната. "Ты дома раньше, чем я рассчитывала", - сказала она.


"Поехал на троллейбусе", - ответил он. Она хмурилась от такой расточительности, пока он не показал ей не только обычную дневную сумму в долларах, но и сорок пять центов, которые у него остались от премии. "Этот чертов лейтенант-босси из янки, он, конечно, ненавидит ниггеров, но он знает, как работать, когда видит это".


"Хорошо", - сказала Элизабет более неохотно, чем он ожидал. "Я бы хотела, чтобы ты сэкономил каждый пенни, но ... хорошо".


"В чем дело?" спросил он. "Мы не разорились". Одной из причин, по которой он любил Элизабет, было то, что она была так же предана продвижению вперед - или настолько далеко, насколько могли продвинуться негры в Конфедеративных Штатах, - как и он. Несмотря на это, беспокоиться о премии в пять центов казалось чрезмерным.


Затем она положила обе руки на живот, примерно там, где блузка заправлялась в юбку. "Думаю, следующей весной у нас будет маленький".


"Маленький?" Цинциннат вытаращил глаза. Внезапно он понял, зачем пришла его мать. Он поспешил вперед, чтобы обнять Элизабет. "Это замечательно!" И это было замечательно, даже если время могло быть и получше. Но теперь он жалел, что потратил этот никель.


****


Воинский эшелон с грохотом проехал через Линчбург и двинулся на запад, к горам Блу-Ридж. "Если бы я знал, что они собираются запихнуть нас в эти машины, как консервированные сардины, - сказал Реджинальд Бартлетт, чувствуя себя не просто консервированными, а поджаренными в своей форме и тяжелом снаряжении, - я бы никогда не пошел добровольцем".


"Ах, хватит ныть", - сказал Роберт Э. Маккоркл. Поскольку Маккоркл был капралом, его мнение имело значительный вес. Он тоже; его униформа могла бы вместить пару мужчин обычного обхвата. Он продолжал: "Вам это не нравится, напишите своему конгрессмену".


"Я не могу", - сказал Бартлетт. "Не могу поднять руки, чтобы писать".


Это вызвало улыбку на лице Маккоркла; даже унтер-офицеры поддались обаянию Бартлетта, что является несомненным доказательством его эффективности. Капрал сказал: "Ну, ты не так плох, как некоторые здесь, и это Евангельская истина. Некоторые из этих птиц даже ворчат во сне".


"Птицы? Куропатки?" Реджи Бартлетт рассмеялся, но Маккоркл не присоединился к нему: он не заметил, что пошутил. Что вы должны были делать с такими людьми? Похоронить их показалось Бартлетту хорошей идеей, но только на мгновение. Многих молодых людей хоронили в том направлении, куда они направлялись.


****


Маккоркл сказал: "Ааа, какого черта, в любом случае? Вы выпускаете кучу солдат, которые даже не могут пожаловаться, когда им хочется, с таким же успехом они могли бы приехать из Соединенных Штатов".


"Или Германия", - сказал кто-то из-за спины капрала.


"Да, или Немецкий", - согласился Маккоркл. "Но с гуннами все по-другому. Если у них есть пуговицы на пальто, они отдают им честь. Солдаты в Соединенных Штатах, когда-то давным-давно они были американцами, такими же, как вы и я. Больше нет. Это все чертов иностранный сброд, которого они впускают, спросите вы меня ".


Впереди на горизонте вырисовывалась громада Голубого хребта. Солнце садилось над горами в огне. Воинский эшелон проезжал по железному мосту, перекинутому через реку Оттер. Менее чем через полчаса он проехал через Бедфорд Корт Хаус; в сумерках Бартлетт увидел уличные фонари, поднимающиеся к холмам, у подножия которых лежал город.


Наступила ночь. Воинский эшелон продолжал двигаться. По мере подъема его темп замедлялся. Некоторые вершины Голубого хребта возвышались более чем на четыре тысячи футов: не так уж много на западе Соединенных Штатов или CSA, но более чем респектабельно в здешних краях. Трассы проходили через перевалы, не через вершины, конечно, но все равно значительно поднялись за короткий промежуток времени.


Реджинальд Бартлетт устроился поудобнее, насколько мог. Учитывая все снаряжение, которым он был увешан, это было не очень удобно, но, по крайней мере, у него было место на жесткой скамье второго класса. Проходы были полны мужчин, которые стояли с тех пор, как покинули Ричмонд, и которые пытались присесть на корточки или лечь, чтобы попытаться немного поспать.


Это далось нелегко, ни им, ни ему. Рюкзак врезался ему в позвоночник. Если он откидывал голову назад, она переваливалась через спинку сиденья, и ему казалось, что у него ломается шея. Если он наклонялся вперед, то бил себя в лоб винтовкой, которую держал между колен. Мужчины по обе стороны от него продолжали толкать его локтями, и ни один из них, судя по всему, никогда не слышал о мыле и воде - или, может быть, Бартлетт просто нюхал себя.


"Читать обо всей этой истории с войной гораздо интереснее, чем быть частью", - пожаловался он. "Все писатели, которые пишут о революции, отделении и Второй мексиканской войне, опускают те части, в которых нет славы".


"И когда они говорят о славе, они говорят о тех парнях, которые выжили", - добавил капрал Маккоркл. "Бедные ублюдки, которые умерли, да, можно сказать, что они машут им на прощание, но это все".


Бартлетту не хотелось думать об этом, и он пожалел, что не держал рот на замке. Конфедерация косила проклятых янки так же, как паровая молотилка косит пшеницу во время сбора урожая. Так писали все газеты, и так было на каждом военном брифинге, который Бартлет слышал с тех пор, как появился в вербовочном пункте. Но газеты также каждый день печатали ужасно длинные списки потерь, а карты показывали, что большая часть боев шла на территории Конфедерации. Все оказалось не так просто, как он думал, когда вступал в армию.


Как раз в тот момент, когда ему наконец удалось задремать, войсковой транспорт начал спускаться по склону на западном склоне гор Блу-Ридж. Сцепные устройства тряслись - вес поезда переместился с заднего конца на передний. Бартлетт резко выпрямился. Его толчок разбудил солдата рядом с ним, который грязно выругался. За несколько недель службы в армии он услышал больше богохульства и непристойностей, чем за всю свою гражданскую жизнь, но он помнил это с тех пор, как несколько лет назад его одноклассники были призваны в армию.


Железные колеса заскрипели по железным рельсам, когда поезд замедлил ход и остановился. "Это, должно быть, Винтон", - сказал Маккоркл. "Здесь мы выходим".


Бартлетт выглянул в окно. Он ничего не мог разглядеть. Если они были на станции, это было для него новостью. Однако двери в обоих концах вагона открылись, и его спутники, спотыкаясь, вышли в ночь. Когда подошла его очередь, он тоже вышел.


"Сюда! Сюда! Сюда!" Капитан Дадли Уилкокс кричал, размахивая электрическим фонариком, чтобы его люди могли видеть, в какую сторону этот путь. Бартлетт был рад, что ему напомнили о существовании командира роты; он не видел и не слышал его с тех пор, как эшелон с войсками покинул Ричмонд.


Капитан Уилкокс повел их по тропинке, полной едкого конского навоза, к полю, где уже горели походные костры. "Сегодня ночью мы разобьем лагерь здесь", - объявил он. "Только спальные мешки - никаких палаток. Отдыхайте, сколько сможете, - завтра мы вступаем в бой".


Когда Бартлетт расстелил на земле свое одеяло и завернулся в него, с запада донесся отдаленный раскат грома. Он посмотрел в небо. Звезды ранней осени мерцали над ним. Деревья меняли цвет, хотя он не мог видеть этого в темноте. Гром раздался снова - только это был не гром, это была артиллерия. Где-то там артиллеристы выпускали снаряды в темноту - и когда эти снаряды падали, они, вероятно, убивали людей. Это не показалось Бартлетту восхитительным. Он слишком устал, чтобы беспокоиться. Он заснул почти сразу.


Капрал Маккоркл разбудил его ударом ботинка в заднее сиденье брюк. Было еще темно. Он сел, затекший от лежания на земле и чувствующий, что ему нужно еще два, три или шесть часов сна, чтобы превратиться в нормально функционирующего человека. Он свернул одеяло и убрал его. Сегодня больше не буду спать.


"Слушайте сюда, вы, птицы!" Капитан Уилкокс звучал неприлично бодро для любого времени суток. "Проклятые янки хотят отобрать у нас Биг-Лик, забрать шахты, забрать железнодорожный узел. Их чертовски много, они преодолели Аллегени и приближаются к городу. Вот почему мы здесь - чтобы не дать им захватить его. Рота-полк- дивизия - мы все переходим через Роанок сегодня в десять утра и загоняем янки обратно в горы. Рано или поздно мы вышвырнем их из Вирджинии. Есть вопросы? Я знаю, что вы будете упорно сражаться. Мы позавтракаем, а потом купим "дэмниэнкиз"."


Повара-негры раздали маффины из кукурузной муки и бекон. Бартлетт проглотил свой. Он налил кофе с цикорием в завинчивающуюся чашку, которая одновременно служила столовой крышкой. Это заставляло его чувствовать себя почти живым.


Он допивал вторую чашку, когда начался артиллерийский обстрел. Шум был жестоким, ужасающим, ошеломляющим. Он наслаждался каждой секундой этого. "Чем больше будет этого шума, - кричал он всем, кто был готов слушать, - чем больше проклятых янки дьявол тащит в ад, тем меньше их останется здесь, наверху, чтобы стрелять в меня".


"Аминь этому", - сказал один из его товарищей по отделению, тощий парень в очках по имени Кларенс Рэндольф. Он был проповедником до начала войны и мог бы присоединиться к армии в качестве капеллана, но он не хотел быть некомбатантом. Если он и не был лучшим стрелком в компании, то Бартлетт не знал, кто им был.


Капитан Уилкокс дунул в свисток. Его пронзительный визг прорезал рев заградительного огня и случайные разрывы снарядов, которые американские артиллеристы бросали в ответ. "Поехали", - сказал Уилкокс, махнув рукой. Вместе с остальной частью полка, вместе с остальной частью дивизии рота двинулась вперед.


Под покровом темноты инженеры Конфедерации и цветные рабочие навели понтонные мосты через Роанок. Доски, которыми они перекрыли понтоны, загрохотали под ногами Бартлетта. Он хотел перебраться через реку до того, как рассветет достаточно, чтобы дать возможность парням, которые управляли пушками янки, хорошенько пристреляться к импровизированным мостам.


Лошади фыркали в поле, когда он маршировал мимо. Тени на этом поле были похожи на кентавров. "Мы пробьем брешь в рядах янки, - радостно сказал капрал Маккоркл, - затем кавалерия прорвется через них, зайдет им в тыл, прогонит их к чертовой матери и исчезнет".


"Хорошее место для них", - сказал Кларенс Рэндольф. "Я человек, переполненный христианским милосердием, но я не верю в то, что стоит тратить его на проклятых янки".


Когда свет уступил место темноте, Бартлетт увидел, как заграждения с обеих сторон превратили землю в руины. Конфедерация все еще удерживала примерно половину долины между Аллегени и рекой; Звезды и Бары плавали над Биг-Ликом, в паре миль к югу, но в эти дни на шахтах никто не работал.


Снаряд не долетел до цели и угодил среди группы солдат слева от Бартлетта. Некоторые из криков, которые раздавались из них, были криками раненых мужчин, другие - криками чистой ярости от ран, нанесенных другом, а не врагом.


****


"Поднимайтесь". Капрал в грязной форме махнул рукой, приглашая роту капитана Уилкокса в огневые ямы и соединительные траншеи, которые составляли линию конфедерации. "Поднимайся, новичок, поднимайся".


Солдаты, уже стоявшие в очереди, приветствовали новоприбывших мерзкими ухмылками и еще более мерзкими вопросами: "Твоя мать знает, что ты здесь?" "Ты когда-нибудь видел кишки повсюду?" "Как громко ты можешь кричать, новичок? Нет, не трудись отвечать - сам узнаешь".


Их внешний вид потряс Бартлетта. Дело было не только в том, что их форма и лица были грязными, хотя именно это он заметил в первую очередь. Выражение их глаз говорило о большем. Они видели то, чего не видел он. Некоторые из них - те, кто явно получал удовольствие от этих вопросов, - испытывали злобное ликование от того, что он и его товарищи тоже вот-вот увидят все это.


Кто-то дал хороший совет: "Идите вперед, пригибайтесь. Делайте много зигзагов - не позволяйте им наводить вас на прицел. Ложитесь на живот и ползите, как змея".


Бартлетт хотел посмотреть, что делает бомбардировка с позициями янки, но когда кто-то высунул голову над передним краем огневой ямы, он рухнул замертво мгновение спустя, пуля попала ему в лоб прямо над правым глазом, затылок разнесло. Один из мужчин, которые некоторое время стояли в очереди, оттолкнул тело с пути, по которому шли новоприбывшие, как будто это было неудобное бревно. Сглотнув, Бартлетт прошел мимо трупа. Он решил, что ему больше не любопытно.


Тут и там среди огневых ям ступени, сделанные из грязи и мешков с песком, вели к земле впереди. Рота остановилась на некоторых из этих ступеней. "Когда заградительный огонь прекратится, мы уйдем", - сказал капитан Уилкокс.


Может быть, обстрел продолжался бы вечно. Может быть, артиллерия перебила бы всех проклятых янки и пехоте нечего было бы делать. Может быть, остаться за аптечным прилавком в Ричмонде было не так уж плохо. Возможно, Бартлетту следовало дождаться призыва в свой старый полк вместо того, чтобы идти добровольцем в новый. Возможно, обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Капитан Уилкокс снова дунул в этот проклятый свисток. Бартлетту хотелось потерять его или, что еще лучше, проглотить.


Солдаты начали взбираться по ступенькам. Кто-то толкнул Бартлетта. Он, спотыкаясь, двинулся вперед. Его ноги коснулись первой ступеньки и поднялись сами по себе, независимо от того, что говорил им его разум. Затем он оказался на ровной, хотя и разбитой земле. Он побежал к еще более разбитым огневым точкам и траншеям впереди.


Он едва мог видеть их из-за всего этого дыма и пыли, поднятых заградительным огнем. Люди в ореховой форме бежали впереди него, рядом с ним, позади него. Он был частью громоподобного стада. Пока он делал то, что делали все остальные, с ним было бы все в порядке. Чуть больше четверти мили - наверняка меньше полумили - и то, что раньше было линиями янки, снова будет принадлежать Конфедерации.


****


Сквозь клубы пыли - туман войны, подумал он той маленькой частью своего разума, которая думала, - начали мигать зловещие желтые огни. Значит, в результате бомбардировки погибли не все американские солдаты. Люди начали падать. Некоторые ползли вперед. Некоторые бились, извивались и кричали. Некоторые не двигались.


Бартлетт наклонился вперед, словно навстречу шторму. Он был не единственным. Многие солдаты, все еще стоявшие на ногах, наклонились вперед, словно готовясь к ожидаемому попаданию пули. Затем, размахивая винтовками и пулеметами (он повернулся, чтобы сказать Кларенсу Рэндольфу, что пулеметы - это сатанинские орудия, но Кларенса не было там, нигде поблизости - фактически, он сделал всего несколько шагов, прежде чем пуля разорвала ему горло, но Бартлетт этого не знал), они прорвались через проволоку янки и с визгом бросились на людей в серо-зеленой форме, которые вторглись в их страну.


Там было слишком много солдат Конфедерации и слишком мало янки, а те были слишком потрясены обстрелом, чтобы сражаться так хорошо, как могли бы. Бартлетт спрыгнул в огневую яму и направил свою винтовку на врага. Мужчина бросил оружие и вскинул руки в воздух. Бартлетт все равно чуть не застрелил его - у него лилась кровь, - но сдержался, резко указав дулом своего "Тредегара" со штыком: "туда". Солдат США ушел с усмешкой собачьей покорности на лице.


"Вперед!" Крикнул капитан Уилкокс. "Рассредоточьтесь и двигайтесь вперед. Они контратакуют, как только смогут. Мы хотим вернуть себе столько территории, сколько сможем, а затем удержать ее от всего, что они могут с нами сделать ".


Возможно, у дамьянки были траншеи, ведущие к их передовым позициям, как это было на линиях конфедерации. Если они и были, то бомбардировка конфедерации уничтожила их. Продвижение вглубь удерживаемой сша территории было вопросом перебирания от одной воронки от снаряда к другой. Вражеский огонь усиливался все время.


Там рядом с Бартлеттом был капрал Маккоркл. Каким бы широкоплечим он ни был, он продолжал штурм и не остановил ни одной пули. Повернувшись к нему, Бартлетт сказал: "Разве ты не рад, что мы вернули эту землю нашей дорогой стране?" Он махнул рукой - осторожно, чтобы не подставить руку под пулю, - в сторону изрытого снарядами запустения вокруг.


Маккоркл уставился на него, затем начал смеяться.


****


Почтальон пришел в кофейню, доставил пару рекламных проспектов и пошел своей дорогой. Нелли Семфрок взглянула на рекламные проспекты. Она не выбросила их, как могла бы сделать до войны. Скомканные бумаги могли бы послужить хорошей растопкой.


Эдна Семфрок подошла к двери и встала рядом со своей матерью. Она смотрела вслед почтальону, который шел дальше по улице, насвистывая какую-то новую мелодию из рэгтайма, которую Нелли не узнала. "Кажется неправильным видеть, как старина Генри приходит каждый день, как он делал до того, как на нас набросились ребс", - сказала Эдна.


"Ну, теперь он приходит только раз в день, а не дважды", - сказала Нелли, - "но да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Он - нормальный, а все остальное полетело прямиком к дьяволу, не так ли?"


Нелли стоило только взглянуть на свой собственный магазин, чтобы убедиться в этом. Окно на фасаде, выбитое во время первой бомбардировки Вашингтона Конфедератами, округ Колумбия, было закрыто досками, и она была рада, что они у нее есть. Стекла нельзя было достать ни за любовь, ни за деньги: буквально. Один стекольщик, с которым она разговаривала, сказал: "У меня была дама, которая сделала мне неприличное предложение, если я отремонтирую ее окна". Парень усмехнулся. "Пришлось ей отказать - никак не мог найти для нее товар".


Нелли не знала, верить ему или думать, что он пытается обманом заставить ее сделать непристойное предложение в обмен на бокал. Мужчины такие. Если и были, то это не сработало. В эти дни так много мест было забито досками, что Нелли не чувствовала себя ни смущенной, ни находящейся в невыгодном положении из-за отсутствия стекла.


Она осмотрела квартал вверх и вниз. Ни у одного магазина, насколько хватало глаз, не сохранилось оригинального остекления. Некоторые здания превратились в руины; в них попали снаряды. Некоторые из них не были заколочены, но выходили на улицу пустыми оконными рамами, похожими на глазницы черепа: их владельцы бежали из Вашингтона до того, как повстанцы пересекли Потомак. Бомжи - и люди, которые не были бы бомжами, если бы их дома и предприятия не были разрушены, - укрывались в них, а иногда выходили попрошайничать или воровать. Нелли благодарила небеса, что она так не жила.


В ямы, пробитые на улице снарядами конфедератов, засыпали щебень. Это делали американские заключенные под взглядами и прицелами смеющихся охранников-повстанцев. После бомбардировки несколько раз шел дождь, но некоторые пятна крови, коричневые и уже поблекшие, все еще были слишком заметны глазу.


"Ребсы прекрасно проводят здесь старые времена", - тихо сказала Нелли Эдне. Тебе приходилось говорить низким голосом, если ты называла их ребсами. Они терпели мятежников, но предпочитали конфедератов или даже - пародия!-Американцев.


Ее дочь кивнула. "Насколько они обеспокоены, это могло бы с таким же успехом быть их столицей". Она оскалила зубы в том, что кто-то, кто ее не знал, мог бы принять за дружелюбную улыбку.


Из-за спин двух женщин раздался голос южанина: "Еще чашечку, если вы не возражаете".


Нелли изобразила улыбку на своем собственном лице, когда возвращалась в свою кофейню. Это было похоже, но не идентично гримасе, которую Эдна состроила мгновение назад: улыбка, которой любой деловой человек одаривает клиента, улыбка, направленная на бумажник, а не на человека, который его держал. "Да, сэр", - сказала она. "Вы пили смесь из голландской Ост-Индии, не так ли?"


"Совершенно верно". Майор Конфедерации кивнул. На нем были узкие высокие сапоги и желтая униформа кавалерийского офицера с отделкой. "Это тоже очень вкусно, мэм, - так вкусно, как я никогда не пил".


"Я рада, что тебе нравится". Нелли снова наполнила чашку из одного из кофейников за стойкой. Не все чашки больше подходили друг другу - она собирала их здесь, и там, и повсюду, чтобы заменить те, что были разбиты в бою. "Наслаждайся этим, пока можешь - когда это закончится, одному богу известно, как я смогу получить больше".


"Думаю, какое-то время жизнь будет тяжелой", - согласился майор. Он взял чашку, затем добавил сливок и сахара и немного плеснул из маленькой оловянной фляжки, которую носил на поясе. "Очень вкусно", - сказал он с улыбкой, выпивая. Он перевел взгляд с Нелли на Эдну и обратно. "Не могли бы вы позволить мне угостить кого-нибудь из вас, очаровательные леди, или вас двоих вместе, чашечкой, пока вы еще можете ею насладиться?"


Эдна выглядела так, словно могла бы сказать "да" на это. Майор кавалерии был достаточно представителен: даже красив в витиеватой манере. Но Нелли ответила раньше, чем успела ее дочь: "Нет, спасибо. Нам лучше приберечь это для покупателей: мы не можем позволить себе расходовать наши собственные запасы в торговле ".


"Как вам угодно", - сказал офицер, пожимая плечами. В Вашингтоне было много кавалеристов Конфедерации. Когда они подходили ближе к фронту, их могли убить в спешке. Их собственные товарищи в пехоте и артиллерии подшучивали над ними по этому поводу; в кофейне произошла пара драк. Военная полиция Конфедерации размахивала дубинками с той же безрассудной самоотверженностью, что и констебли Вашингтона.


Осушив свою увеличенную чашку кофе, майор кавалерии встал, достал бумажник из заднего кармана и вытащил доллар из сумы Конфедерации. "Мне не нужны никакие мелочи", - сказал он и вышел за дверь.


"Конечно, ты не понимаешь", - пробормотала Нелли, когда он ушел. "Для тебя это как игральные деньги". Денежная сумма, которую конфедераты учредили для Вашингтона и для кусков Мэриленда и Пенсильвании, которые они отняли у Соединенных Штатов, - долларовая банкнота, на которой майор положил фотографию Джона К. Кэлхуна, - номинально соответствовала американским и конфедеративным долларам. Но солдаты конфедерации могли купить оккупационные авизо за двадцать центов реальных денег в пересчете на доллар. Они тратили свободно - кто бы не стал, при такой сделке?- что привело к снижению стоимости авизо. В любом случае, цены росли; из-за того, что в обращении было так много бумажек, они росли быстрее.


Нелли вышла на крыльцо. На другой стороне улицы, в сапожной лавке мистера Джейкобса, к доскам, закрывающим то, что раньше было его витриной, была прикреплена табличка: "СКИДКА НА СЕРЕБРО". Если бы Ребс не заставили его снять эту вывеску, Нелли показалось, что это хорошая идея. Если бы вы установили скидку как следует, вы бы заработали деньги, независимо от того, есть у вас сума или наличные.


****


И у Джейкобса был потрясающий бизнес. Вы могли приобрести кожу на месте; это было не то что кофе. Походные ботинки тоже изнашивались, поэтому солдаты Конфедерации всегда ходили в магазин. Его услугами воспользовался даже генерал, саид Уорти, прибывший на автомобиле, которым управлял цветной шофер с таким совершенным наглым лицом, что, казалось, оно жаждало пощечины.


Тихо - потому что в кофейне все еще была пара лейтенантов кавалерии Конфедерации, раскладывавших на столе информацию о прорыве, который еще не произошел и, с Божьей помощью, никогда не произойдет, - Эдна сказала: "Ма, я бы хотела, чтобы мы могли что-нибудь сделать, чтобы доставить неприятности Ребс Джонни".


"Я не собираюсь подсыпать крысиный яд в кофе, хотя пару раз думала об этом", - ответила Нелли.


"Может быть, нам следует отправить их в дом спорта за углом", - сказала Эдна. "Если они получат дозу аплодисментов, они не смогут хорошо драться, не так ли?" Ее улыбка была широкой и неприятной.


У Нелли загорелись уши. "К чему идет молодое поколение?" - воскликнула она: крик старшего поколения на протяжении всей записанной истории. "Радикализм, бунтарство и свободная любовь" - Ее соблазнили в возрасте пятнадцати лет, и она знала о спортивных домах больше, чем хотела, но удобно предпочла не вспоминать об этом.


Все еще улыбаясь, Эдна сказала: "Если они пойдут в спортивный дом, ма, любовь не будет бесплатной. Я слышала, что там тоже не берут сумы".


"Где ты слышишь такие вещи?" Спросила Нелли. Эдна была с ней почти весь день, почти каждый день, но ты не мог присматривать за кем-то все время, если только ты не был тюремщиком, ты не мог.


Прежде чем ее дочь ответила, мистер Джейкобс вышел из своего магазина вместе с солдатом Конфедерации, несущим пару кавалерийских ботинок. Кавалерист продолжил свой путь. Позвонил Джейкобс: "Прекрасный день, не правда ли, вдова Семфрок, мисс Семфрок?"


"Да, это так", - сказала Эдна вместо ответа на вопрос своей матери.


"Нет, это не так", - заявила Нелли.


Сапожник рассмеялся над их замешательством.


****


"Даулинг!" Как обычно, Джордж Кастер наделал слишком много шума. Крик привлек бы его адъютанта из соседнего округа, а не просто из соседней комнаты.


"Иду, сэр!" Сказал Эбнер Даулинг, также громко, чтобы лучше преодолеть глухоту командующего генерала - которую, конечно, командующий генерал отрицал, что у него была.


Кастер ткнул испачканным никотином указательным пальцем в карту на столе, перед которым он стоял. "Майор, я не удовлетворен нашим прогрессом, совсем не удовлетворен".


"Мне жаль это слышать, генерал", - сказал Доулинг, делая осторожный полшага назад: одного дыхания Кастера было достаточно, чтобы вы воспламенились. "Я думаю, мы добились отличного прогресса, сэр".


Он не лежал там, ни капельки. Переправа через Огайо прошла лучше, чем он ожидал - намного лучше, чем он ожидал, учитывая, что за это отвечал Кастер. Столкнувшись с одновременными ударами, направленными на Луисвилл и Ковингтон, конфедераты не смогли перебросить в Кентукки достаточно людей, чтобы защитить его весь. То, что штаб Первой армии в эти дни находился в Марионе, доказывало это.


"Ну, я не знаю, черт возьми", - проревел Кастер, что заставило Доулинга отступить еще на полшага, как из-за громкости, так и из-за дыма. "Посмотри на карту, ты, перекормленный придурок! Вторая и Третья армии собираются ворваться в страну мятлика задолго до того, как это сделаем мы".


"Наше наступление уже сильно навредило ребятам", - решительно сказал Доулинг, отказываясь обижаться на насмешку генерала. "Ну, мы лишили их всех рудников плавикового шпата здесь, вокруг Мариона, и ..."


"Плавиковый шпат!" Кастер усмехнулся. "Плавиковый-вонючий-шпат! Тедди Рузвельт будет в восторге, получив телеграмму, в которой ему сообщат, что мы захватили целую кучу фторопластового шпата, не так ли? Он пошлет меня командовать в Канаду из-за плавикового шпата, не так ли? О да, он будет в восторге - в этом нет сомнений ". Даже по стандартам Кастера, сарказм был ядовитым. "Величайшая конная страна в мире прямо перед нами, и ты еще что-то лепечешь о гребаном флюороспорте? Боже, сохрани меня от идиотов!"


"Но..." Доулинг сдался. Если бы вы собирались производить сталь любым современным способом, вам нужен был плавиковый шпат, и он нужен был многотонными партиями. Но Кастер был генералом кавалерии в те дни, когда кавалерия годилась для чего-то большего, чем быть подстреленным из пулеметов, и поэтому лошади были всем, о чем он думал. То, что он лошадиная задница, тоже не повредит, подумал Доулинг. Обычно он старался не думать о предательстве, но это было нелегко, когда Кастер ездил на нем верхом из-за его габаритов.


Генерал сказал: "Я хочу раз и навсегда покончить с кавалерией Конфедерации".


"Да, сэр, я понимаю это", - сказал Доулинг, делая все возможное, чтобы донести мысль о том, что Кастеру лучше было бы использовать своих людей по-другому, не выходя прямо и не крича в морщинистое, обвисшее лицо знаменитого генерала. Он также понимал, что Кастер хотел совершить нечто настолько впечатляющее, что у Тедди Рузвельта не было бы иного выбора, кроме как дать ему командование, которого он действительно жаждал. Если бы Кастер затаил дыхание в ожидании этого, он был бы еще краснее, чем сейчас.


"Я должен надеяться, что вы это сделаете", - заявил Кастер. "Кавалерия проделала много хорошей работы в этой войне, особенно по ту сторону Миссисипи".


"Да, сэр", - снова сказал Доулинг, теперь уже смиренно. Как бы вы ни старались, иногда вы не могли победить. Кастер собирался заняться кавалерийскими лошадьми, и это было все, что от него требовалось. Неважно, что повстанцы к западу от Миссисипи набирали своих лошадей из местного скота. Неважно, что причина, по которой кавалерия могла быть лихой и отважной на Западе, заключалась в том, что там простирались мили за милями и недостаточно солдат, янки или конфедератов, чтобы время от времени препятствовать прорывам рейдеров. Неважно, что две другие армии уже наступали на страну мятлика. Ничего из этого не имеет значения. Кастер хотел своей славы, и, клянусь джинго, он собирался ее получить.


Он сказал: "Мы продвинемся на восток мимо Мэдисонвилля и прорвемся там. Конфедераты не могут бесконечно наращивать оборону против нас. Рано или поздно потери, которые они терпят, заставят их признать, что они встретили достойного соперника, а затем и кого-то во мне ". Он принял триумфальную позу, которая напомнила его адъютанту гипсовую статую из Парижа, выполненную плохим художником, у которого выдался неудачный день.


"Наши собственные потери тоже были тяжелыми, сэр", - сказал Доулинг, чья работа, в конце концов, заключалась в поддержании какой-то слабой связи между Кастером и военной реальностью. "Оборонять подготовленные рубежи дешевле, чем их штурмовать".


Это было особенно верно, потому что Кастер не дал - не захотел - дать достаточно времени для надлежащего артиллерийского обстрела, прежде чем послать бедную чертову пехоту вперед. Кентукки не был похож на местность к западу от Миссисипи. Здесь у Конфедерации было много негров для строительства сооружений и много белых мужчин в баттернате, чтобы обслуживать их. Это была одна из причин, по которой кавалерия здесь мало что значила.


Также - "Сэр, если мы сосредоточим наш главный удар вдоль линии восток-запад, мы не сможем принять должных мер предосторожности против наращивания сил Конфедерации, которое мы наблюдаем между Хопкинсвиллем и Кадисом, к юго-востоку отсюда. Если они обойдут нас с фланга, мы окажемся в таком же затруднительном положении, в каком были наши немецкие друзья на Марне несколько недель назад ".


"Ерунда", - парировал Кастер. "Я не верю, что Ребс смогут собрать силы, которые им понадобятся, чтобы сместить нас, или что-то близкое к этому. Они слишком сильно преданы делу здесь и на слишком многих других фронтах. У нас инициатива, майор, и мы сохраним ее ".


"Но, сэр..." Доулингу пришлось протестовать. Он просмотрел бумаги в корзине входящих Кастера. Конечно же, там были разведывательные донесения, которые он пометил "СРОЧНО" малиновыми чернилами, и, конечно же, Кастер ни на одно из них не взглянул. "Эти разведывательные донесения от пилотов наших самолетов ясно показывают ..."


"Что эти пилоты - сборище нервных нелюдей", - вмешался генерал Кастер. Казалось, ему понравилась эта фраза, поэтому он повторил ее: "Сборище нервных нелюдей, да, действительно. Вы спрашиваете меня, майор, то, что они называют разведкой, в любом случае сильно переоценивается."


"Но, сэр..." Доулинг тоже повторился, прежде чем продолжить: "Там, в Сент-Луисе, вы жаловались, что не получаете необходимой разведки из Кентукки".


"Глупая последовательность - это прихоть маленьких умишек", - величественно процитировал Кастер. "Теперь позвольте мне рассказать вам, чего может стоить разведка. Более сорока лет назад этот проклятый индейский разведчик в лохмотьях посмотрел на землю и сказал мне, что все индейцы в мире - или, во всяком случае, в Канзасе - разбили лагерь вдоль реки Ниннесках, недалеко от границы с Секвойей: индейской территорией, это было тогда. Вы знаете, что я приказал, майор? Вы знаете?"


"Вся страна знает, сэр", - с несчастным видом ответил Даулинг.


"Да, но знаете ли вы?" Кастер сердито посмотрел на него. "Я приказал атаковать, майор, именно это я и сделал. К ужину мы отправили кучу краснокожих в счастливые охотничьи угодья и едва ли позволили хоть одному вернуться на конфедеративную сторону границы ". Он снова принял свою великолепную позу. "И никто не упустил их с того дня по сей день. Теперь я собираюсь снова отдать приказ атаковать. Если враг там, вы должны нанести по нему удар".


"Боюсь, что конфедераты - лучшие солдаты, чем были эти красные дикари, сэр", - сказал Доулинг.


"Они недостаточно хороши, чтобы выдержать удар храбрых солдат Соединенных Штатов Америки, - заявил Кастер, - и я намерен нанести им удар, который они никогда не забудут. Кроме того, как я уже говорил вам раньше, самолеты - это не что иное, как новомодная болтовня ".


У Абнера Доулинга было ощущение, что он забрел в зыбучие пески. Чем больше он пытался проложить себе путь к здравому смыслу, тем глубже увязал в предрассудках Кастера, которые были столь же укоренившимися, как и любая из работ Конфедерации, о которые генерал настаивал биться головой. Вы не могли просто проигнорировать фланговую атаку здания… могли бы вы?


Затем, без предупреждения, на Мэрион начали падать бомбы: четыре или пять резких взрывов. Один из них разорвался в окне кабинета Кастера; Доулинг вскрикнул, когда летящий осколок порезал ему руку. Он не мог слышать гудения самолета, сбросившего бомбу. Должно быть, он летел так высоко, как только мог.


Снаружи солдаты открыли огонь по самолету из своих "Спрингфилдов" и с парой пулеметов. Их шансы сбить его были примерно такими же, как у того, чтобы подать на steel trust в суд и выиграть.


"Вы видите?" Торжествующе сказал Кастер. "Они всего лишь досадная помеха, они и мухи не обидят".


Схватившись за раненую руку, Доулинг подумал, что для своего командира он, очевидно, стоил меньше мухи. Что ж, не было ничего такого, чего бы он уже не знал. Позже он узнал, что одна из бомб упала посреди группы солдат, убив пятерых из них (а также несчастного местного негра, который готовил для них) и покалечив еще троих.


Но это было позже. В данный момент, сказал он, "У нас действительно есть срочный запрос на подкрепление в юго-восточной части нашей линии. Не было бы разумно..."


"Нет, и прекрати приставать ко мне с этим!" Крикнул Кастер. Его пухлые, обвисшие черты лица сильно покраснели. "Мы начали эту войну не для того, чтобы занимать оборонительную позицию, майор, черт бы побрал это к черту. Мы пришли, чтобы сделать с ребятами то, что они сделали с нами пятьдесят лет назад: сбить их с ног и пнуть по яйцам, когда они упадут. Мы атакуем!"


"Да, сэр", - с несчастным видом ответил Даулинг.


****


Флора Гамбургер вышла на пожарную лестницу, чтобы спастись. Она не пыталась спастись от жары, запертой в квартире, которую она делила со своими родителями, старшей сестрой, младшей сестрой и двумя младшими братьями. Летом ты спасался от жары, а здесь, когда октябрь клонился к ноябрю, ты, скорее всего, накинул свитер или пальто, хотя она и не потрудилась этого сделать.


Она тоже не выходила на улицу, чтобы избежать шума. Ее отец и мать редко разговаривали друг с другом или со своими детьми на что-то меньшее, чем крик, а ее братья и сестры не были самыми тихими людьми, которых когда-либо создавал Бог. Флора тоже не была одной из таких людей, и она знала это.


Но, выйдя на железный пол пожарной лестницы, шум не исчез. То, что ее семья потеряла в объеме, приобрел остальной Нью-Йорк. Снаружи темнело, но мальчишки все еще играли и визжали на улице внизу. "Я достал тебя, паршивый ребе!" - крикнул один из них на идише высоким, пронзительным голосом. "Ты мертв, так что падай!"


"Ты промахнулся от меня на милю!" - крикнул в ответ другой мальчик, на этот раз по-английски, еще более пронзительно. "Ня-ня-ня! Не смог попасть в сарай". Первый мальчик имитировал пулемет, отчего у Флоры заныли зубы. Однако, сколько бы воображаемых пуль он ни выпустил, он не смог убить ни одного реального ребенка. В реальной войне, к сожалению, так не получалось.


Каждый день первая страница "Нью-Йорк таймс" кричала о выигранных и проигранных битвах. Каждый день, окаймленный черным, публиковал длинные списки имен: мужчин и мальчиков, которые никогда не вернутся домой из-за выигранных и проигранных сражений. Больше, чем что-либо другое, списки погибших с черной каймой были тем, что заставило Флору выйти на улицу, вдали от своей семьи.


Если остальной Нью-Йорк и заботился об этом, то виду не подал. Вместе с играющими детьми из каждой второй квартиры доносились вопли младенцев. Кричали не только родители Флоры. Люди их поколения кричали на идише, или русском, или польском, или мадьярском, или румынском. Люди поколения Флоры отвечали в ответ, когда они отвечали, на всех этих языках, а иногда и на английском тоже. Иногда получение ответа на английском языке заставляло родителей кричать еще сильнее, потому что это, казалось, означало, что их дети ускользают от них, становясь американцами. И, конечно же, их дети были американцами.


Когда Флора не вернулась в квартиру через несколько минут, ее старшая сестра Софи вышла с ней на пожарную лестницу. Софи была спокойной, уравновешенной и принимающей все, чего не было у Флоры. Вместо того, чтобы быть агитатором социалистической партии, она сидела за швейной машинкой по двенадцать часов в день шесть дней в неделю, превращая лен и хлопок в рубашки, а в последнее время и в форменные кители.


"Вернись", - настаивала она сейчас. "Ты расстраиваешь маму, ты теперь так часто это делаешь. Это ненормально".


"Я расстроена", - сказала Флора. "Кого-нибудь это волнует? Тысячи людей разлетаются на куски каждый день. Кого-нибудь это волнует}" Она указала вниз на улицу и через нее, на другой переполненный особняк из бурого камня, точно такой же, как тот, в котором жила она и ее семья. "Мне это не кажется таким".


"Люди не хотят, чтобы наши солдаты погибали на войне. Никто этого не хочет", - резонно заметила Софи. "Но мы ничего не можем с этим поделать. Жизнь должна продолжаться, так, как она должна ".


"Так не должно быть, и так не будет, пока мы не найдем способ прекратить боевые действия", - настаивала Флора. "И все капиталисты зарабатывают деньги на боевых действиях, так что это может продолжаться вечно, насколько это их касается. Если кто-то и выступит против этого, то это должны быть представители рабочего класса - как вы, например. Она вызывающе посмотрела на Софи.


Софи вздохнула. Она была - неудивительно, учитывая часы, которые она работала, - измученной, когда вернулась домой, и каждая капля этой усталости сквозила в ее голосе. "Флора, мне не нужно, чтобы ты агитировала за меня здесь", - сказала она. Будь она больше похожа на свою сестру, она бы пришла в ярость. "Я каждый день много слышу от вербовщиков-социалистов в магазине".


"Ты слышишь, но не слушаешь", - воскликнула Флора.


"Как вам угодно", - ответила Софи. "Но я скажу вам вот что: агитация звучит намного глупее, чем это было бы, если бы социалисты не проголосовали за военные кредиты. Требуется много наглости, - она говорила по-английски, но позволила слову на идише найти свое место, - чтобы сказать "да" чему-то одной стороной рта и "нет" другой".


Флора прикусила губу. "Насчет этого ты права, и я бы хотела, чтобы мы этого не делали. Но я думаю, что все конгрессмены думали, что это будет резкая, короткая война. Так больше не выглядит, не так ли?" Она топнула ногой, как для того, чтобы послушать и почувствовать грохот чугуна, так и по любой другой причине. "И после того, как мы проголосовали "да" один раз, как мы можем проголосовать "нет" после этого, не выглядя - не будучи - еще худшими лицемерами?"


Прежде чем Софи смогла ответить, ее мать высунула голову на пожарную лестницу и сказала: "Йоссель здесь, чтобы увидеть тебя".


"О, хорошо", - сказала Софи и, улыбаясь, вернулась в дом.


Сара Гамбургер взглянула на свою среднюю дочь. "Флора, я надеюсь, ты поздороваешься с женихом своей сестры?"


"Хорошо", - покорно сказала Флора. Она не испытывала неприязни к Йосселю Райзену, даже если он был реакционером - или, может быть, просто анахронизмом. Здесь, в Нью-Йорке в двадцатом веке, в самую прогрессивную эпоху и в самом прогрессивном городе, какие когда-либо существовали в мировой истории, он не мог найти ничего лучшего для себя, чем изучать Тору и Талмуд. Однажды он может стать раввином, но даже если бы он это сделал, Софи, скорее всего, в конечном итоге поддержала бы его, чем наоборот. Но Софи была счастлива, поэтому Флора, ради мира в семье, держала свое мнение при себе.


Когда она вернулась в квартиру, Софи и Йоссель сидели бок о бок на раскладном диване у дальней стены гостиной. Йоссель, высокий, бледный, худой парень, чья рыжеватая борода закрывала половину высокого воротника рубашки, говорил: "У меня есть кое-какие новости, которые я должен вам сообщить". Он говорил на идиш с шипящим литваковским акцентом; каждый звук "ш" превращался в "с".


"Что это?" Спросила Софи, на шаг опередив свою младшую сестру Эстер и ее братьев Дэвида и Айзека. Ее мать и отец не выпалили этот вопрос, но они явно тоже хотели знать.


Йоссель глубоко вздохнул. Его пальцы вцепились в зеленую плюшевую обивку дивана с ворсом. Он хорошо знал подобную мебель; он, должно быть, спал на дюжине шезлонгов, кушеток и диванчиков "дэвенпорт", останавливаясь то в одной семье, то в другой, пока продолжал учебу. У него никогда не было много денег, чтобы кому-то заплатить, вот почему он часто переезжал.


Ему понадобился второй глубокий вдох, прежде чем он смог сообщить свои новости: "Я записался добровольцем в армию Соединенных Штатов. Я поступаю на службу через неделю".


"Почему ты это сделал?" Воскликнула Софи, и на ее безмятежном лице внезапно появились резкие морщины боли. "Почему, Йоссель, почему? Когда тебя не призвали, как только началась война, я подумала..." Она не стала продолжать. Вероятно, она хотела сказать что-то вроде: "Я думала, мы могли бы пожениться и продолжать жить так, как будто мир вокруг нас не разваливается на куски". Но мир всегда был рядом, независимо от того, как сильно вы пытались притворяться, что это не так, если вы не смотрели на вещи с экономической точки зрения.


"Удачи", - сказал Дэвид Хэмбургер, которому было семнадцать и который отпустил пушистые усы, из-за которых он выглядел скорее моложе, чем старше.


"Набирай побольше Ребс или Кэнакс - куда бы они тебя ни послали", - сказал Айзек, который был на два года младше. Ни один из них еще не имел права на призыв. Как и многие молодые люди, они все еще думали о войне как о приключении. Списки потерь, обведенные черной каймой, ничего для них не значили.


Йоссель ответил Софи, а не им: "Я вызвался помочь Соединенным Штатам вернуть то, что они потеряли: то, что у них отняли. Я пошел добровольцем, потому что конфедераты, англичане и французы заслуживают того, чтобы их наказали за то, что они сделали с нами, - и потому что все они союзники русских ". Ни один литовский еврей, вероятно, не думал добрых мыслей о царе Николае и его режиме.


"Вы стали жертвой пропаганды капиталистов", - воскликнула Флора. Все повернулись, чтобы посмотреть на нее. "Разве вы не понимаете?" сказала она. "Рабочие ничего не получают от этой войны, ничего, кроме страданий и смерти. Те, кто зарабатывает деньги, - это владельцы заводов и торговцы боеприпасами. Не слушай их ложь, Йоссель".


"Я в Соединенных Штатах", - натянуто сказал Йоссель. "Теперь я тоже могу быть гражданином Соединенных Штатов. Это моя страна. Я буду бороться за нее. И теперь, даже если бы я захотел, я не смог бы отозвать свой призыв. Но я не хочу ".


Софи начала плакать. То же самое сделала ее мать. Через мгновение то же самое сделала Эстер. Айзек и Дэвид оба сердито накричали на Флору. Ее отец, Бенджамин Гамбургер, стоял молча, попыхивая трубкой. Обычно он не голосовал за социалистов, но он был ближе, чем остальные члены семьи, к сочувствию целям партии.


Йоссель вернулся к объяснению, почему он завербовался, но никто, кроме, возможно, отца Флоры, его не слушал. Флора, отчаянно желая сбежать, пожалела, что не осталась на пожарной лестнице. Никто не прислушался к ее предупреждениям. Никто не прислушается - пока не станет слишком поздно, боялась она.


VI


Вскоре вместе с остальными членами команды капитана Линкольна капрал Стивен Рамзи верхом выехал из Дженнингса, Секвойя, чтобы отразить налет американских рейдеров. "Не думал, что проклятые янки так быстро поймут эту идею", - печально сказал он. Прошлой ночью шел дождь, и лошади подняли много грязи. Все были бы грязны к тому времени, когда компания вернулась к Дженнингсу - все, кто был жив.


Линкольн сказал: "Они жадные до денег ублюдки, янки. Шанс захватить нефть к югу от Симаррона показался бы им заманчивым. Затем они могут переправить это гуннам, чтобы те сжигали бельгийских младенцев ".


"Удачи всем, кто доставляет что-либо в Атлантику", - сказал Рамзи. "Насколько я могу судить, это похоже на кавалерийскую кампанию по всему океану".


Линкольн усмехнулся, услышав это, хотя Рамзи говорил серьезно. Военные корабли, лайнеры, грузовые суда и подводные лодки CSA, США, Англии, Франции и Германии сновали по всему океану и стреляли друг в друга всякий раз, когда сталкивались головами.


Рамзи добавил: "Эта местность лучше для сражений, чем обычная прерия или океан. Если мы не сможем сдержать янки на другом берегу реки, мы не собираемся сдерживать их нигде ".


"Я не собираюсь говорить вам, что вы неправы, капрал", - сказал капитан Линкольн. Территория между Симарроном и Арканзасом, которые соединялись примерно в двадцати милях к востоку от Дженнингса, была неровной: лесистые холмы и овраги сменялись прериями. В холмах были пещеры, если бы вы знали, где их найти. Преступники и разбойники годами наводняли этот район, потому что почти все люди, которые могли найти их после того, как они скрылись от своих преступлений, были либо друзьями, либо родственниками.


"И еще кое-что", - сказал Рамзи. "Они не пропустят здесь ни один из этих бронированных автомобилей. Вы пытаетесь управлять автомобилем в такой местности, и он развалится на куски, прежде чем вы проедете десять миль ".


"Тоже чертовски хорошая штука", - сказал командир роты, на что Рэм Сэй смог только кивнуть. Многие мужчины, служившие с ними в роте, были новобранцами. Рейды конфедерации в Канзас продолжались недолго; теперь инициатива принадлежала "дамнянкиз", они продвинулись в Секвойю и угрожали нефтяным месторождениям, которые давали Конфедерации столько нефти.


Американские солдаты были не лучшими солдатами, чем их коллеги из Конфедерации; любой, кто утверждал, что это так, получил бы взбучку от любого кавалериста в баттернате, которому довелось услышать. Но то, чего Рамзи и Линкольн опасались со времени их первой встречи, стало реальностью: кавалерия США обычно продвигалась вперед с бронированными машинами, поддерживающими всадников. Бронированные автомобили конфедерации, напротив, часто обещали, но редко видели. На открытой местности защищенные мобильные пулеметы были смертоносны непропорционально их количеству.


Рамзи усмехнулся воспоминаниям, когда на ум пришло исключение из этого правила. "Помнишь, когда у нас была с собой батарея полевой артиллерии, недалеко от границы с янки? Мы заставили их заплатить в тот день, клянусь Иисусом".


"Это точно", - согласился капитан Линкольн. "Это точно. Чертовски здорово иметь оружие, способное обогнать эти чертовы машины - и разнести одну из них к чертям собачьим, когда ты в нее попадаешь".


"Да, сэр", - с энтузиазмом сказал Рамзи. Скорострельные трехдюймовые полевые орудия подбили две бронированные машины, подожгли их и заставили их товарищей бежать обратно в Канзас. Они также устроили пожар на траве, который замедлил продвижение американских всадников, которые, в любом случае, не очень-то стремились продвигаться вперед без своих механических приятелей.


Но батарей полевой артиллерии было недостаточно, чтобы обойти их, а янки продолжали наступать. Даже если они были не очень хороши в том, что делали, достаточное количество посредственных солдат в конечном итоге могло измотать меньший отряд хороших. И теперь части Секвойи оказались в руках США.


Лошадь Рамзи споткнулась. То, что здесь, в этих бесплодных землях, считалось дорогами, было довольно жалким, даже когда они были сухими. Когда они были мокрыми, лужи маскировали выбоины, достаточно глубокие, чтобы сломать ногу животному, - иногда, казалось, достаточно глубокие, чтобы животное утонуло.


Он резко дернул голову лошади вверх. Зверь издал возмущенный визг, но не упал. Рамси знал все, что нужно было знать о жалобах - в конце концов, он был солдатом. Он слышал лучше, от людей и лошадей.


Влажная, грязная дорога огибала опушку нескольких низкорослых дубов с голыми ветвями и выходила в долину, более широкую, чем большинство других. Пара ферм занимала большую часть горизонтальной земли, а некоторые и нет: овцы, пасущиеся на склоне холма, жили бы лучше, если бы их правые ноги были короче левых. Дым клубился из труб обоих деревянных фермерских домов: "хижины", возможно, было бы лучшим словом для них.


Женщина в косынке, мужской фланелевой рубашке и длинном ситцевом платье бросала кукурузу нескольким тощим цыплятам между одним фермерским домом и сараем. Когда кавалерийская рота приблизилась, Рамси увидел, что она была полукровкой, или, может быть, чистокровной индианкой. В Секвойе проживало больше индейцев, чем во всей остальной Конфедерации, вместе взятой, и даже была избрана пара индийских конгрессменов и сенатор.


Увидев приближающихся солдат, женщина схватила дробовик, прислоненный к пню. Это не принесло бы ей большой пользы, особенно против кавалерийской роты, но Рамзи восхищался ее духом. Через мгновение женщина опустила ствол дробовика, хотя и не выпускала его из рук. "Вы конфедераты, не так ли?" - спросила она, ее слова были не только необразованными, но и приправленными странным акцентом: она была индианкой, это точно.


"Да, мы конфедераты", - серьезно ответил капитан Линкольн, дотрагиваясь указательным пальцем до полей своей шляпы. Он указал на флаг, который нес знаменосец. "Убедитесь сами, мэм".


Женщина посмотрела на него, потом на него, а затем кивнула. Она отвела ствол дробовика от солдат, направив его на север и запад. "Янки в тех лесах. По крайней мере, они были там прошлой ночью. Видел их костры. Не знаю, сколько их - меньше, чем тебя, думаю. Иди туда и убей их ".


От ее горячности по спине Рамзи пробежали мурашки. На одно можно было положиться: индейцы в штате Секвойя были лояльны Ричмонду. Правительство Соединенных Штатов заставило их собрать вещи и покинуть свою исконную родину на востоке ради этой страны. Однако со времен войны за отделение Конфедерация относилась к ним с терпимостью, и теперь это окупалось.


"Где точно они были?" Спросил капитан Линкольн, слезая с лошади и становясь рядом с женщиной. Курица подошла и клюнула медную пряжку его ботинка - возможно, глупая птица подумала, что это кукурузное зернышко.


Женщина снова указала. "На полпути вверх по этой стороне холма - видишь это? С тех пор не видела, чтобы они съезжали. Может быть, они все еще там".


Рамси сомневался в этом, но никогда нельзя было сказать наверняка. Возможно, они решили переждать плохую погоду - хотя дождя сейчас не было - или, возможно, они ждали подхода подкреплений, прежде чем снова начать наступление на юг. В любом случае, компании пришлось бы отправиться туда и выяснить, что происходит.


Капитан Линкольн снова прикоснулся к своей шляпе. "Спасибо, мэм. Не хочу нарываться на неприятности вслепую, ты же знаешь.


"Ты просто удерживаешь этих проклятых янки от топтания нашего сада и кражи наших животных", - сказала женщина, как будто такое мелкое воровство было единственной причиной, по которой американские солдаты сейчас находятся в Секвойе. Вероятно, она так и думала; Рамси задавался вопросом, уезжала ли она с этой фермы с тех пор, как вышла замуж.


Как будто эта мысль перешла прямо из его головы к капитану Линкольну, голос командира роты внезапно стал жестким и подозрительным, когда он потребовал: "Где ваш муж?"


Фермерша плюнула прямо ему между ног. "Где, черт возьми, ты думаешь, он сейчас?" - рявкнула она. "Он получил наркотики в армии, и я просто надеюсь Иисусу, что он снова вернется домой".


"Извините, мэм", - сказал Линкольн, краска бросилась ему в лицо. Пара солдат захихикали. Один из них был в отделении Рамзи. Позже он подольет Паркер масла в огонь; не мог допустить, чтобы дисциплина пошла прахом. Капитан говорил: "Надеюсь, он тоже вернется домой. Надеюсь, мы все вернемся, когда эта война закончится". Он снова вскочил в седло и помахал рукой компании. "Давайте найдем этих проклятых янки".


Они двигались в разрозненном порядке, с большим количеством разведчиков впереди и еще большим количеством на обоих флангах. Вся эта страна была создана для того, чтобы грабить леса. И затем, впереди, они услышали резкий треск выстрелов. "Кто-то другой нашел их для нас", - крикнул Рамзи. "Теперь мы идем туда и вычищаем их".


Когда конфедераты подъехали к месту стрельбы, начал стучать пулемет. "Это янки, все верно", - сказал Линкольн. "Бог свидетель, у преступников полно винтовок, но у них нет ни одной из них".


Небольшая извилистая тропинка вела через низкорослые дубы к месту сражения. Линкольн спешился со своих людей и отправил их через лес пешком, используя их скорее как драгун, чем как настоящую кавалерию. Рамзи искренне одобрил - скакать галопом по этой тропинке значило напрашиваться на резню.


Вскоре спешившиеся солдаты наткнулись на пикеты янки. Кто бы ни командовал американскими войсками, он делал с ними то же самое, что Линкольн делал с конфедератами: они могли ехать верхом, чтобы попасть в бой, но они делали это пешком.


Казалось, что они также были в меньшинстве, и им приходилось снова и снова отступать, чтобы не быть обойденными с флангов и отрезанными. Из-за густого подлеска почти ничего не было видно. Если что-то двигалось, ты стрелял в это. И когда ты двигался, люди, которых ты не мог заметить, стреляли в тебя. Познакомившись с тем, чем пехота зарабатывает на жизнь, Рамзи обнаружил, что ему это не очень нравится.


В конце концов, экипаж ротного пулемета сумел протащить и его, и крепление через лес и начал поливать позиции янки почти таким же количеством пуль, сколько выпустила вся остальная рота вместе взятая. Рамзи ждал, что американские солдаты уберут свой собственный пулемет Maxim оттуда, где он был у них раньше, и попытаются нейтрализовать оружие конфедерации, но они этого не сделали. Вместо этого тут и там среди дубов начали подниматься белые флаги.


****


"Полегче, ребятки!" - крикнул кто-то. "Вы нас достали".


Стрельба медленно затихала. "Все в порядке, янки, выходите", - крикнул капитан Линкольн. Американские солдаты подчинились, подняв руки над головами. В них никто не стрелял. Это не было похоже на перестрелку в Канзасе, ту, что у железнодорожного полотна. На этот раз все было честно - никаких бронированных автомобилей, которые могли бы уравнять шансы.


Там было, по общим сведениям, около двадцати пяти американских солдат. Их лидер, парень с усами типа "Кайзер Билл", которые потеряли значительную часть своего навощенного совершенства, носил единственные серебряные нашивки первого лейтенанта. "У нас там есть несколько раненых", - сказал он, указывая в направлении, откуда он пришел.


"Мы позаботимся о них", - пообещал капитан Линкольн и приказал отряду отвести пленных янки обратно к дороге.


"Хорошая добыча", - сказал Стивен Рамзи, вставая и выходя из укрытия. "Мы заберем этот пулемет и столько боеприпасов, сколько у них к нему осталось, а потом кто-нибудь будет стрелять по ним в ответ, пока не кончатся все патроны".


Капитан Линкольн определил его взглядом. "Давай, капрал", - сказал он. "Пойдем посмотрим, кого мы там спасли".


Рамзи последовал за ним через то, что было позицией США. Ему самому было любопытно узнать об этом; он не знал, что какая-либо другая кавалерия Конфедерации действовала в этой глуши. Однако он не знал всего, что можно было знать; он был бы первым - ну, может быть, вторым - кто признал бы это.


Из какого-то леса, который казался непроходимым, раздался резкий предупреждающий голос: "Дальше не ходите! Мы прикрыли вас шестью различными способами".


Капитан Линкольн остановился. То же самое сделал Рэмси, прямо за ним. "Кто ты?" Спросил Линкольн; это не было похоже на несогласие янки.


В ответ ему раздался хриплый смех. "Не твое собачье дело, кто мы такие и кем не являемся", - сказал невидимый мужчина. "Вы просто идите домой, капитан; теперь мы с вами не ссоримся, даже если, возможно, ссорились раньше".


"Что это должно означать?" Пробормотал Рамси.


Он не хотел, чтобы кто-нибудь, даже Линкольн, услышал его, но в ушах у него звенело от перестрелки, и он говорил громче, чем намеревался. "Означает, что мы бы не связались с этими чертовыми янки, если бы не думали, что они - это вы".


"Вне закона!" Воскликнул капитан Линкольн.


"Да, и теперь у нас есть отличный новый пистолет Maxim, с которым тоже можно поиграть, ты хочешь присоединиться к нам. Ты хочешь воевать с США, прекрасно. Оставь нас в покое, черт возьми".


"Что нам делать, сэр?" Спросил Рамзи.


"Я думаю, мы оставим их в покое, черт возьми, капрал", - громко сказал Линкольн. "Мы не полиция и не шерифы. Мы тоже в долгу перед этими людьми. Они дали нам знать, где были янки, а пулемет слишком тяжел, чтобы таскать его с собой для ограблений ". Он повернулся спиной и пошел прочь. Никто не стрелял ни в него, ни в Рамзи.


"Адская штука", - сказал Рамзи, когда они вернулись к своим товарищам, а затем: "Мы могли бы взять их".


"О, без сомнения", - согласился Линкольн. "Но это не наша миссия. У нас и так достаточно проблем с тем, что есть". Рамси обдумал это и решил, что капитан был прав.


****


Сэм Карстен хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте. У него и раньше было такое чувство, но никогда не было такого сильного. Если бы его заметили "Вот что я получаю за добровольчество", - пробормотал он себе под нос, когда уродливое грузовое судно отошло от бассейна Капалама, обогнуло остров Сэнд и двинулось на запад через лагуну Кихи ко входу в Перл-Харбор. "Капитан" Кидд мог бы сказать ему столько же. Черт возьми, Кидд сказал ему столько же - после того, как было слишком поздно что-либо предпринимать. Но помощника стрелка не было рядом с ним, когда капитан "Дакоты" просил добровольцев для опасной миссии, и поэтому его рука взлетела вверх вместе со всеми остальными. Он не особенно ожидал, что его выберут, но вот он здесь.


На западе никогда не стихает грохот больших и средних орудий. Весь Оаху принадлежал военно-морскому флоту Соединенных Штатов и морской пехоте - весь, за исключением одной глыбы камня и цемента, из-за которой США держались за все остальное гораздо менее надежно, чем следовало бы.


Форт Уильям Руфус окутал дым, форт, который все, как лайми, так и янки, называли Бетонным линкором. "Какого дьявола проклятым англичанам понадобилось идти и строить форт прямо там?" Сказал Карстен.


"Сводишь нас с ума?" - предположил кто-то рядом с ним.


Это был такой же хороший ответ, как и любой другой, и лучше большинства. Любой в здравом уме подумал бы, что батарей на материке достаточно, чтобы обеспечить безопасность Перл-Харбора. Королевский флот, должно быть, слышал голоса, когда строил искусственный остров по аналогии с теми фортами на материке. Но, поскольку материковые форты были захвачены морскими пехотинцами, а Бетонный линкор все еще продолжал действовать, возможно, англичане в конце концов были не так уж глупы.


Двенадцатидюймовые орудия в двух башнях форта потопили крейсер и пару эсминцев, а также повредили два линкора в придачу. Пока он не был сокращен, Тихоокеанский флот не мог использовать Перл-Харбор для якорной стоянки. Если бы британцы предприняли вылазку из Сингапура, либо в одиночку, либо с японцами из Манилы, за это пришлось бы дорого заплатить.


Но как вы должны были взять форт, который не смогли разрушить? Удары морских орудий раскололи железобетон, из которого состояла большая часть надстройки, но ни одному снаряду не посчастливилось попасть прямо в башню. Адмирал Дьюи предложил гарнизону форта все воинские почести, если они сдадутся; по слухам, он даже предложил им безопасный проезд в любое место на британской или конфедеративной территории, куда они захотят. Что бы он ни предложил, они сказали "нет".


И вот, когда грубая сила и благоразумие потерпели неудачу, Военно-морской флот попробовал нечто новое: хитрость. Карстен не знал, какой умный мальчик в очках придумал этот план. Что он действительно знал, так это то, что, если все пойдет не так, никто никогда не найдет достаточно его частей, чтобы похоронить.


Грузовое судно обогнуло мыс и устремилось к корме бетонного линкора. Единственным орудием, которое когда-либо было у нее, которое можно было использовать в этом направлении, была трехдюймовая зенитная пушка, которая не была установлена на башне. Лайми не собирались использовать его сейчас; бомбардировка уже давно разрушила его.


Во всяком случае, это был единственный вариант в планах; о том, что было спрятано в глубинах форта, можно было только догадываться, и именно он вызвал у Карстена желание броситься наутек. Но чтобы держать гарнизон слишком занятым, чтобы даже беспокоиться о том, что к ним подкрадывается, военно-морской флот снова оштукатурил это место. На нем разрывались снаряды, поднимая дым с огненным ядром, а вокруг него поднимались огромные столбы воды. При виде всего этого Карстену тоже захотелось поморщиться. Если один из этих снарядов был плохо нацелен, большинство кораблей ВМС находились на предельно большом расстоянии по веским и убедительным причинам. Бетонный линкор все еще мог открыть ответный огонь - и сделал это, дав залп из одной из своих крупнокалиберных башен. Шум от выстрелов двух двенадцатидюймовок был подобен концу света.


Грузовое судно подходило все ближе и ближе. Карстен поднялся на нос вместе с остальными офицерами ВМФ и морскими пехотинцами с винтовками. На носу была абордажная вышка, похожая на что-то из произведений сэра Вальтера Скотта или других сказок о средневековых приключениях. Но, учитывая, что крыша Форт-Уильям-Руфус находилась на сорок футов выше ватерлинии, абордажной команде понадобилась помощь, чтобы забраться туда.


Внезапно орудия флота замолчали. Карстен одобрил это; пара снарядов прошла ближе к грузовому судну, чем к бетонному линкору. Корабль скользнул к корме, или корме, или называйте как хотите, к форту, соприкасаясь с решительным ударом.


"Что ж, если эти ублюдки не знали, что мы здесь, то теперь они знают", - сказал кто-то из близких Карстену людей. Это, несомненно, было правдой и никак не помогло ему почувствовать себя лучше в мире.


Пара морских пехотинцев на вершине абордажной вышки закрепили ее на разбитом бетоне на вершине форта. Они помахали. Моряки и морские пехотинцы взбежали по трапу так быстро, как только могли. Сэм был где-то в середине броска. Казалось, его ноги касаются только каждой третьей ступеньки. Затем он сам оказался наверху, пробираясь через обломки, чтобы убедиться, что лаймы не выйдут из своего правого борта для вылазки, чтобы помешать тому, что делают американцы.


****


Он присел за разбитым куском бетона и направил свой Спрингфилд в направлении, откуда могли бы появиться британцы, если бы они что-то затевали. Он молился Иисусу, чтобы они этого не сделали - в конце концов, какой вред могли причинить несколько американских моряков с винтовками на вершине крепости, которая бросила вызов всем большим пушкам, имевшимся у ВМС США?


"Сюда идут парни со шлангами!" - крикнул капрал морской пехоты.


И, конечно же, вот они появились, над абордажной вышкой со шлангами, точно такими же, какие "Вулкан" использовал для заправки "Дакоты". У бетонного линкора, конечно, не было заправочных портов. Но там действительно были вентиляционные отверстия, и саперы знали, где они находятся. Они также не были сильно покрыты битым бетоном; англичане позаботились бы об этом.


Кто-то выстрелил через одно из вентиляционных отверстий. Инженер взвыл и отшатнулся назад, схватившись за плечо. Карстен, видя, что люк для вылазки закрывает множество людей, подбежал к вентиляционному отверстию и пару раз выстрелил в него. Он не знал, сколько добра он сделал; он слышал, как пули рикошетили от металла воздуховодов.


"К черту это, моряк", - рявкнул на него невредимый инженер-строевик. "Займи место Клема на шланге и держись крепче".


"Хорошо", - согласился Сэм.


С заднего края Бетонного линкора кто-то крикнул "Давайте рванем!" грузовозу. Шланг дернулся в руках Карстена, как живое существо. Ему действительно приходилось крепко держаться, чтобы не дать ему вырваться. Из сопла хлынула струя густой черной жидкости и полилась в вентиляционное отверстие. В двадцати футах от нас другая бригада поливальщиков направила еще больше жидкости во вторую вентиляционную шахту. Воздух наполнился запахом нефти.


"Что, черт возьми, это за дрянь?" Спросил Карстен, изо всех сил стараясь дышать ртом.


"Две части тяжелого дизельного топлива, одна часть бензина", - ответил военный инженер. Он криво усмехнулся. "Ты же не хочешь прямо сейчас пойти поискать спички для сигары, не так ли, приятель?"


"Теперь, когда ты упомянул об этом, нет", - сказал Сэм.


Инженер снова рассмеялся. "Хорошая мысль. Действительно хорошая мысль. У нас на том грузовом судне десять тысяч галлонов этого вонючего дерьма. Нам потребуется, может быть, минут десять, чтобы вылить все это на головы лайми ".


"Хорошие насосы", - заметил Сэм. "Чертовски хорошие насосы".


"У нас здесь нет времени, чтобы тратить его впустую", - сказал инженер-строевик. Они с Карстеном держались за шланг, пока он внезапно не обмяк. Затем он достал из рюкзака удивительно маленькую квадратную коробочку и поставил ее у вентиляционного отверстия. Несмотря на предупреждение Сэма, он зажег спичку и поднес ее к фитилю. Он поднял глаза и ухмыльнулся. "Теперь мы убираемся отсюда к чертовой матери, вот что мы делаем".


"Да, сэр" Карстен схватил свою винтовку и побежал к абордажной вышке. Большая часть абордажной команды уже покинула бетонный линкор. Пара инженеров все еще была занята поджиганием новых подрывных зарядов тут и там на крыше.


Сэм спустился по посадочной вышке еще быстрее, чем поднялся на нее. Он хотел убраться из Форт-Уильям-Руфус как можно дальше. "Все вышли?" - крикнул кто-то. Когда никто этого не отрицал, тот же голос крикнул: "Полный ход на корме!" Грузовое судно отошло от бетонного линкора.


"На какой срок задержки вы установили эти предохранители?" Спросил Карстен у военного инженера, который спустился прямо за ним.


"Десять минут", - бодро ответил парень.


"Господи!" Сказал Карстен и пожелал, чтобы грузовое судно шло быстрее.


Когда они отошли на несколько сотен ярдов, береговые батареи открыли огонь по бетонному линкору, чтобы помешать англичанам подняться на крышу. "Если один из их снарядов собьет наши заряды, я убью этих сукиных детей собственными руками", - пообещал инженер.


Сэм не беспокоился об этом. Он все еще надеялся, что грузовое судно сможет сделать что-нибудь получше, чем его нынешнее медленное продвижение прочь от Бетонного линкора. Сколько времени ему потребовалось, чтобы пробежать по разбитой, но не пробитой бетонной крыше? Сколько времени ему понадобилось, чтобы спуститься с посадочной вышки? Сколько времени прошло с тех пор? И что произойдет, когда...?


Эта последняя мысль как раз пронеслась у него в голове, когда это произошло. Форт Уильям Руфус сгорел в титаническом взрыве огня и дыма, который скрыл весь искусственный остров. Ударная волна от взрыва ударила по грузовому судну, как рука буфетчицы по лицу, когда ты наелся, и ей это не понравилось. На Сэма обрушился жар, как будто он сунул голову в духовку.


Он едва ли заметил. Он наблюдал, как огромная железобетонная плита взлетела высоко-высоко-высоко в воздух - на высоту сотен футов, подброшенная игривым ребенком, как крышка от горшка. Но эта крышка весила несчетные тонны.


Стоявший рядом с ним инженер-строевик радостно захлопал в ладоши. "Мы знали, где находится главный пороховой склад", - радостно сказал он.


"Полагаю, что так и было", - согласился Карстен. Разрушенная крыша упала в Тихий океан со всплеском, который был больше, чем от ста двенадцатидюймовых снарядов, попавших в одно и то же место в одно и то же время. "Я думаю, ты так и сделал", - повторил Сэм. Новые взрывы разорвали Бетонный Линкор. "У нас больше не будет никаких проблем с входом в Перл-Харбор и выходом из него".


Люсьен Галтье ножом и вилкой гонял по тарелке кусочки тушеного кролика с черносливом. Он тоже съел немного картофеля, затем потянулся за маленьким стаканчиком яблочного джека, который стоял рядом. "Грядут трудные времена", - сказал он скорбным голосом.


"Все будет в порядке", - сказала его жена Мэри. "Хочешь еще?" Когда он кивнул, она взяла его тарелку и передала ее Николь, их старшей дочери. "Принеси своему отцу еще тушеного мяса, пожалуйста".


"Да, мама, конечно", - сказала Николь, вставая из-за стола и направляясь обратно на кухню. Люсьен улыбнулся, провожая ее взглядом. Она напомнила ему Мари, когда они ухаживали: маленькая, темноволосая, бойкая и решительно жизнерадостная. Неудивительно, что половина молодых людей по соседству приходили по поручениям, которые на самом деле не нужно было выполнять.


Но он не позволил бы Николь отвлечь его от забот. "Грядут трудные времена", - снова сказал он, а затем продолжил, прежде чем Мари успела ответить: "Жены, так вот, жены, они смотрят на вещи и говорят: "Все будет хорошо", что бы это ни было, как бы маловероятно, что все когда-нибудь снова наладится. Мы сталкиваемся с голодом, ни больше ни меньше - с голодом, говорю я вам ".


"Да, Люсьен, конечно", - сказала Мари, полная спокойного принятия, когда Николь принесла его тарелку, доверху наполненную дымящимся рагу и картофелем. Сливы, из которых был приготовлен чернослив, были выращены в его собственном маленьком саду. Картофель тоже был с его фермы. Как и кролики, которые заплатили штраф за то, что были незваными гостями. Он знал, как приготовить эпплджек, но старина Марсель, живший через две фермы от нас, все еще работал и не взимал возмутительных цен, так какой смысл был готовить его самому? Он допил бокал, наслаждаясь теплом, которое он разлил по всему телу.


После того, как он методично расправился со второй порцией, он сказал с видом человека, идущего на большую уступку: "Конечно, здесь, на ферме, может быть, времена не такие тяжелые, как в городе. Я не говорю, что это так, заметьте, но это могло бы быть ".


"Я думаю, что это так", - ответила Мари. "В Ривьер-дю-Лу, в Сент-Антонине, в Сент-Модесте люди не могут обходиться тем, что они умеют готовить, так легко, как это можем мы, которые сами выращивают себе еду и которые даже могут сами шить одежду, когда это необходимо". Она перевела взгляд с Николь на других своих младших дочерей, Сюзанну, Дениз и Жанну. "На чердаке, в отдалении, хранятся прялка и детали для ткацкого станка. Я не принес их и не показал вам, что с ними делать, потому что до сих пор в этом не было необходимости; мы шили из ткани, купленной в магазине. Но моя мать научила меня, как ее мать учила ее, и я могу научить тебя, если у нас не будет больше ткани, что может случиться ".


Девушки, возраст которых варьировался от семи лет Жанны до двадцати лет Николь, все требовали, чтобы Мари принесла старые инструменты и научила их ткать ткань. Мари послала Люсьену веселый взгляд. Он вернул его, сказав: "Посмотри, как смело они берутся за новую работу. Я помню, как моя мать тоже шила ткань. Хотя я не помню, чтобы она так стремилась этим заниматься". Он прятал гордость за своих дочерей за грубоватостью.


"Они хотят узнать что-то новое, Люсьен, или что-то настолько старое, что это кажется им новым", - сказала Мари. "Это неплохо. Когда это перестанет быть для них чем-то новым, это также перестанет быть захватывающим; без сомнения, вы правы на этот счет ".


Люсьен посмотрел на двух своих сыновей: Шарля, шестнадцати лет, плотного, как Мари, и Жоржа, на пару лет младше, но уже крупнее своего брата. "Некоторые люди, - многозначительно сказал он, - не проявляют интереса к работе, даже если она нового рода".


Это было несправедливо, и он знал это; оба мальчика работали на ферме как тягловые лошади. Как и следовало ожидать, Чарльз разозлился из-за этого. В большинстве случаев Люсьен был бы рад видеть, как ему исполняется восемнадцать, ради дисциплины, с которой он вернулся бы после двухлетнего призыва. В большинстве случаев, да. С началом войны, что было еще более предсказуемо, Жорж превратил это в шутку, спросив: "Эх, папа, эта лень, как ты думаешь, мы унаследовали ее от тебя или от мамы?"


"Ты получил это от дьявола, маленький негодяй", - воскликнул Люсьен, но затем ему пришлось пару раз кашлянуть вместо того, чтобы громко рассмеяться. Следующее, к чему Джордж отнесся серьезно - за исключением, возможно, кожаного ремня, хорошо пристегнутого к его заднице, но он становился слишком большим для этого, - будет первым.


Снаружи залаяли собаки. Мгновение спустя послышались шаги нескольких мужчин, приближающихся к дому, некоторые из них верхом, другие пешком. Галтье внезапно обменялись встревоженными взглядами. Так много соседей никогда бы не собрались вместе, по крайней мере без предупреждения. Это означало американцев, а американцы означали неприятности.


Конечно же, на английском, грубом, как наждачная бумага, один из мужчин сказал: "Эти собаки пытаются укусить, ты протыкаешь их или стреляешь в них. Майор, он не даст вам Пурпурное сердце за собачий укус, парни ".


Люсьен осознал, что он был единственным в семье, кто понимал, о чем говорили новоприбывшие. Его сыновья выучили бы английский в армии, когда пришло бы их время; у его жены и дочерей было бы мало возможностей даже услышать его.


"Будем ли мы сражаться, папа?" Потребовал Чарльз. Он хотел. В шестнадцать лет ты знал, что можешь сделать невозможное.


В сорок три ты чертовски хорошо знал, что не сможешь. "У нас есть одна винтовка", - сказал Люсьен. "Это лучше для кроликов, чем для людей. У них там много оружия, и они могут привести сюда много солдат. Нет, мы не воюем. Мы делаем то, что они нам говорят ". Когда Чарльз и даже Джордж выглядели взбунтовавшимися, он добавил: "Тогда посмотрим, что мы сможем сделать потом". К его облегчению, это удовлетворило его сыновей. Они были слишком молоды, чтобы погибнуть в безнадежном бою. В этом также был элемент правды, который тешил его собственную гордость.


Один из американцев постучал в дверь. Весь дом содрогнулся. Он, должно быть, использовал приклад винтовки, а не кулак. Галтье открыл дверь. Американец, сержант почти на голову выше него, сверился с листком бумаги и сказал: "Галтье, Люсьен". Это был не вопрос, хотя парень так сильно исказил произношение, что Люсьену потребовалось время, чтобы разобрать свое собственное имя.


"Да, я Люсьен Галтье", - сказал он, когда сделал это. Он ненавидел стоять здесь с открытой дверью; он чувствовал, как холодный воздух проникает мимо него в дом. Было не так холодно, как должно было быть, но намного холоднее, чем было раньше, достаточно холодно, чтобы порадоваться печке и камину.


"Хорошо. Ты говоришь по-английски", - сказал сержант США. Затем его глаза, жесткие и бледные, сузились. "Здесь это означает, что ты служил в армии, не так ли, Френчи?"


"Да, я служил в армии", - сказал Галтье, пожимая плечами. Он сделал паузу, чтобы вспомнить английские слова. "Вы найдете мало мужчин такого возраста, как я, которые не служили бы в армии, если они не больны или - как бы это сказать?" Он изобразил хромание.


"Калека?" сказал американец. "Да, я думаю, это так. Все в порядке". Он посмотрел вниз на ноги Люсьена в носках. "Надевай туфли, Френчи. Мы собираемся осмотреть ваш амбар и ваши склады. Вы же не хотите терять время ". Он повернулся к паре своих людей и крикнул: "Госсе, Хендрик, идите и начинайте. Френчи будет здесь".


"Что ты здесь делаешь?" - Спросил Галтье, натягивая сначала один ботинок, затем другой. Он был рад, что они стояли у двери, так что ему не пришлось уходить и позволять сержанту - и, возможно, его последователям - войти. Своей семье он крикнул по-французски: "Оставайтесь здесь. Я уделяю этому внимание ".


Сержант кивнул. "Это умно, приятель. Не хочу неприятностей". Значит, он понимал французский, даже если и не соизволил на нем говорить. Он продолжал на ужасном английском: "Реквизиция припасов по приказу командующего бригадным генералом".


"Реквизиция?" Люсьен надел второй ботинок и вышел в ночь, закрыв за собой дверь. "Что это значит?" Он задал вопрос серьезно; он пытался вспомнить, что означает это слово. Прежде чем сержант смог ответить, он вспомнил и остановился как вкопанный. "Это означает - вы берете?"


"Ты попал в точку, приятель", - сказал американский солдат.


"Вы не платите", - продолжал Галтье.


"Ну, и да, и нет", - сказал сержант. "Вы увидите, что из этого выйдет".


Пара солдат - предположительно Госсе и Хендрик - рылись в том, что Люсьен всю жизнь поддерживал и приумножал, ферма принадлежала его семье на протяжении нескольких поколений. Один из них сказал: "Сержант, у него здесь достаточно продовольствия, чтобы обеспечить батальон продовольствием на всю зиму".


"Да?" - сказал сержант. Он обернулся и крикнул одному из всадников, подъехавших к ферме. "Блоксейдж! Возвращайся и скажи QM, чтобы прислали сюда грузовик. Нет, лучше пусть это будут два грузовика. Много вкусностей, да, действительно ". Лошадь затрусила прочь.


Галтье не понравилось, как все это прозвучало. "Как получилось, что вы имеете право на...?" - начал он.


Прежде чем он смог закончить, сержант направил на него винтовку. "Это дает мне право, приятель", - сказал он. "Мы те, кто выиграл войну, помнишь? Так вот, мы должны хорошо обращаться с вами, французами, так что вы получите некоторую компенсацию, не беспокойтесь об этом. Но и не вздумайте указывать нам, что мы можем делать, а чего нет. Ты очень быстро пожалеешь, если поймешь, о чем я говорю. Ты понимаешь?"


"О, да, месье", - сказал Галтье. "Я понимаю".


Где бы квартирмейстер ни разместил свой штаб, это было недалеко. Через несколько минут по грунтовой дороге, пыхтя и грохоча, проехала пара грузовиков, прежде чем повернуть и подъехать к фермерскому дому. Сразу после этого начались грабежи.


Они оставили Люсьену его лошадь. Они оставили ему корову, несколько овец и свинью. Они оставили ему горсть кур и петуха. Они оставили ему достаточно корма, чтобы прокормить животных, которых он оставил, на зиму - если она не была слишком долгой или слишком тяжелой, и он не кормил их слишком много. К тому времени, как они закончили вытаскивать стеклянные банки, они оставили его семью в том же состоянии, что и домашний скот: большая часть продуктов, которые Мари старательно консервировала, исчезла вместе с любовно копчеными окороками и ломтиками бекона.


По мере того, как продовольствие и фураж загружались в грузовики, сержант вел тщательные записи обо всем, что было взято. Когда разграбление фермы было завершено, он вручил Люсьену точную копию списка. "Вы хотите отнести это в Ривьер-дю-Лу", - из его уст это прозвучало как "риви-эйр-ду-луп", - "в комендатуру. Они тебе там заплатят".


"Они мне заплатят", - глухо повторил Галтье. Он пожалел, что не схватил самую малость. 22 Шарля хотели получить. Таким образом, он мог бы умереть, защищая то, что принадлежало ему, вместо того, чтобы наблюдать, как за пару часов он превратился из процветающего фермера в бедняка. Он кивнул сержанту. "Вы уверены, что эта щедрость не вызовет у них трудностей?"


Он хотел сказать это с иронией. Сержант воспринял это буквально, что было бы смешно до абсурда, если бы он не ответил: "Не беспокойся об этом, Френчи. Ты не получишь больше двадцати центов на доллар, и тебе придется орать, визжать и материться, чтобы получить столько ".


Галтье не кричал, не визжал и не ругался, как бы сильно ему этого ни хотелось. Он молча стоял, держа в руках копию списка реквизированных у него припасов, пока рослые американские солдаты заканчивали свою работу, заводили моторы грузовиков и уезжали. Пехота и всадники отправились на следующую ферму вниз по дороге. Они шумно спорили о том, даст ли это больше или меньше, чем они получили от него.


Когда все они ушли, он вернулся в дом. Его семья столпилась вокруг него. "Слава Богу, с тобой все в порядке", - сказала Мари, беря его за руку в публичном проявлении любви, чего она не делала ему с тех пор, как они были молодоженами. "Что сделали Боши американы?"


****


Он рассказал ей и детям, что они сделали. "Наступили трудные времена, как я уже говорил вам раньше", - сказал он. Даже в смятении он осознал, что раньше не хотел, чтобы его воспринимали всерьез, но теперь он это сделал.


"Трудные времена", - мрачно повторила Мари. Возможно, раньше он ошибался, возможно, раньше он шутил, но не сейчас.


Из него вырвалась череда проклятий, которые он не адресовал американским солдатам: "C'est chrisse, maudit, calisse de tabernac". Как и любой квебекец, он ругался, понося символы своей церкви; способы англоговорящих выпустить пар, говоря об экскрементах и сексе, поразили его странностью.


Его семья уставилась на него; он вряд ли когда-либо говорил такие вещи там, где даже его сыновья, не говоря уже о жене и дочерях, могли его услышать. "Все в порядке", - сказала Мари. "Бог, несомненно, простит вас, поэтому мы тоже должны".


Люсьен благодарно кивнул ей. Она всегда находила способ все исправить. Он сказал еще кое-что: "Je me souviens - я буду помнить".


Без колебаний все кивнули.


****


Поезд покатил на запад, в сторону Нового Орлеана. Насколько могла судить Энн Коллетон, она была единственной незамужней белой женщиной моложе шестидесяти лет во всем поезде - конечно, в своем вагоне. Женщин вообще путешествовало немного - солдаты в ореховых мундирах и матросы в белом занимали большинство мест.


Не все ее деньги, не все ее влияние смогли обеспечить ей место в пассажирском вагоне для себя и своей цветной служанки Джулии. Когда она села в поезд, то узнала почему: в вагонах Пуллмана тоже было полно военных, у некоторых из них были раскладушки, увеличивающие их грузоподъемность. В условиях войны роскошь перестала быть практичной.


Роскошь тоже больше не казалась модной. Это огорчало Энн: какой смысл жить, если ты не можешь жить достойно? С цинизмом старше своих лет, но не старше своего пола, она подозревала, что власть имущим скоро наскучит их эгалитарная поза. В конце концов, это были не Соединенные Штаты: в Конфедерации класс имел значение, особенно если смотреть сверху вниз. Притворяться, что это не так уж сильно затрагивает смысл существования нации.


Не то чтобы она все равно не была в центре внимания. Она хладнокровно принимала это как должное, так же как и присутствие Джулии рядом с ней. Если бы в поезде были почти все женщины и лишь горстка мужчин, а не наоборот, она была бы так же уверена в том, что привлечет к себе этих мужчин. Внешний вид говорил сам за себя. Даже президент Вильсон ответил на ее улыбку. Так же поступило воспитание. И, подумала она, разглаживая складку на юбке клюквенно-красного шелкового платья, которое было на ней надето, так же поступили деньги. Она играла с кружевом у горла, делая вид, что не замечает, что за ней наблюдают.


Простые солдаты и матросы смотрели на нее, не приближаясь; они знали, что она выше их. Да, воспитание и деньги говорили сами за себя. Пара солдат, от которых разило дешевым виски, пытались приблизиться к Джулии, не ища ничего, кроме женской плоти, с помощью которой можно было бы утолить свою похоть. Энн Коллетон отправила их восвояси, сказав несколько негромких слов, от которых у них покраснели уши и зазвенело в них.


Однако офицеров тянуло к Энн, как мотыльков к огню. И, подобно мотылькам, они отступали с опаленными крыльями. Привлекать мужчин было отличным развлечением. Но большинство офицеров, особенно из военно-морского флота, кавалерии и артиллерии, были аристократами со всеми достоинствами своего класса - они были храбрыми, преданными и похотливыми, - а также с присущими этому классу пороками - они были жуткими занудами, по крайней мере, такими их считала Энн.


Когда носильщик объявил, что ужин подан, они с Джулией вместе вернулись в вагон-ресторан. Пара столиков в задней части вагона были зарезервированы для негров, обычно прислуги. Точно так же, как Энн не смогла получить место в пульмановском вагоне, она также не смогла получить столик для себя: поезд был слишком переполнен для этого. Что-то вроде футбольного поединка развернулось среди офицеров в белом и ореховом, чтобы посмотреть, кому достанутся два других места за угловым столиком, где сидела она.


Когда толчки локтями прекратились, пара офицеров флота примерно ее возраста улыбнулись ей сверху вниз. "Не возражаете, если мы присоединимся к вам, мэм?" - спросил один из них. Возможно, он и был офицером, но он не был аристократом, не с таким грубым акцентом. Энн пожала плечами и разрешающе кивнула.


Они сели. Толпа позади них с сожалением поредела. Тот, кто попросил у нее отпуска, был лейтенантом старшего ранга, с венком звезд на погонах и полукруглой золотой нашивкой на каждом рукаве. У него росла борода песочного цвета; в данный момент он выглядел так, как будто забыл побриться.


Его спутник, лейтенант младшего звена, с простыми звездочками и нашивками на рукаве, был таким светловолосым и совершенным, что мог бы сойти с призывного плаката. Энн сразу же отпустила его. Однако другой, с провинциальным акцентом или нет, был ... интересным.


Чернокожий официант, блистательный во фраке, похожем на ливрею, которую обычно носил Сципио, занес карандаш над блокнотом. "Что я могу принести вам сегодня вечером, мэм, джентльмены?"


"Как ветчина и батат?" Спросила Энн.


"Очень вкусно, мэм", - заверил ее официант.


"Тогда я буду это и бокал розового в придачу".


Снова занеся карандаш, официант вопросительно посмотрел на двух офицеров. "Здесь стейк с картошкой и бутылка бурбона для нас двоих", - сказал старший лейтенант.


"Мне тоже стейк с картошкой", - согласился младший лейтенант.


"Конечно", - сказал официант. "Как бы вы хотели, чтобы это было приготовлено?"


"Средний", - сказал младший лейтенант.


Другой офицер рассмеялся. "Сколько раз я должен повторять тебе, Ральф, ты хочешь иметь возможность попробовать мясо?" Он посмотрел на официанта. "Я хочу, чтобы этот кусок мяса был чуть-чуть - и я имею в виду, совсем чуть-чуть -мертв. Скажи повару, что если он не издаст звук "Ой!", когда я воткну в него вилку, я прикажу призраку его дедушки преследовать его до скончания веков ". Он сделал странный жест одной рукой. Если бы официант был белым, он бы побледнел. Его глаза расширились. Он кивнул и поспешно ретировался.


"Что это было?" - спросил симпатичный младший лейтенант - Ральф.


Энн удивила саму себя, сказав: "Это был колдовской знак. Это означает - во всяком случае, предполагается, что это означает - твой друг действительно может что-то делать с призраком дедушки кухарки".


Лейтенант старшего ранга поднял рыжеватую бровь. "Вы правы, мэм. Не многие белые люди - особенно не многие белые женщины - знают это".


"Я считаю своим долгом знать, что происходит с моими неграми", - сказала Энн. Самодовольно она использовала другой знак. Она снова была удивлена, потому что оба морских офицера узнали это, а она еще никогда не сталкивалась с белым человеком, который знал. "Как ты узнал, что это значит?" - тихо спросила она.


"Мы используем это на удачу, мэм, когда выпускаем торпеду", - ответил старший лейтенант. "Я не знал, что кто-нибудь - во всяком случае, кто-нибудь белый - за пределами подводных лодок знал об этом".


"Подводные лодки!" Теперь Энн смотрела на них обоих с уважением. Может, они и не были джентльменами, но у них было мужество, и в избытке. Нужно было обладать смелостью - или быть немного тронутым с головой - чтобы спуститься под океан в том, что по сути было металлической сигарой.


"Подводные лодки", - повторил старший лейтенант. "Я Роджер Кимболл, с "Моллюска", а этот парень - Ральф Бриггс, с "Гребешка". Направляемся в Новый Орлеан, мы оба, для переназначения ".


"Я тоже направляюсь в Новый Орлеан", - сказала Энн и назвала свое имя.


Ни один из них не знал, кто она такая. Несмотря на это, у Ральфа Бриггса потекли слюнки, как будто он был собакой, а она - стейком, который он заказал, не средней прожарки, а сырым. Кимбалл, с другой стороны, просто пожал плечами и кивнул.


Тогда действительно принесли их блюда. Если стейк Роджера Кимбалла вообще был на огне, вы вряд ли могли сказать, посмотрев. Официант все равно с тревогой вертелся рядом. Когда Кимболл резал мясо, он издал протяжное "Ууу!", не шевеля губами, что заставило негра подпрыгнуть. Только после того, как он кивнул, парень облегченно улыбнулся и продолжил заниматься остальными своими делами.


Поскольку она сама разбила лед, Энн ожидала, что подводники попробуют любой подход, который, по их мнению, сработает. Бриггс пару раз начинал. Но Кимбалл хотел поговорить о деле и, будучи старше Бриггса, добился своего. Это было почти так, как если бы двое мужчин заговорили на каком-то иностранном языке, на котором слова звучали как на английском, но означали неясные, неразборчивые вещи. Энн зачарованно слушала ворчание по поводу рыбы, которая не плавает прямо, двенадцатифунтовых и трехдюймовых кирпичей и яиц, которые отправят тебя на тот свет, если ты не сможешь держаться от них подальше.


"Мы заложили свои, "проклятые янки" заложили свои, и к тому времени, когда обе стороны закончат, во всем океане не останется места для лодок, и я имею в виду как наши лодки, так и их оба корабля", - сказал Кимбалл.


"Не знаю, что с этим делать", - сказал Бриггс, наливая виски из бутылки в свой стакан. Он выпил, затем рассмеялся и сказал: "Если бы мы все еще катались на тех лодках с бензиновыми двигателями, я был бы пьянее этого, просто от перегара".


"Дизельное топливо - это правильный путь", - согласился Кимбалл. "Похмелье от перегара хуже, чем все, что вы получаете от протухшего пива".


"Аминь", - сказал Бриггс голосом, который звучал как голос опыта, хотя Энн не была вполне уверена, какого рода опыт. Младший лейтенант продолжал: "Слава Богу, на новых лодках тоже наращивают головы".


"Слава Богу, что Бог прав, - сказал Кимбалл, - даже если они не такие, какими должны быть. Вы не можете разрядить их на глубину более тридцати футов, и вы не хотите делать это там, где враг может вас заметить ".


"И когда вы делаете это, вы хотите сделать это правильно", - сказал Бриггс.


"Это факт". Кимболл громко рассмеялся, смехом, который приглашал всех, кто мог, разделить шутку. "Энсин на моей лодке открыл не тот клапан в неподходящее время и получил по спине - прямо между глаз". Он снова рассмеялся, и то же самое сделал Ральф Бриггс. Кимболл закончил: "После этого бедный, несчастный дьявол даже не пытался, если только он не присел на корточки перед сковородой".


Когда Энн Коллетон обсуждала современное искусство, она и ее коллеги-знатоки использовали термины, которые исключали непосвященных из разговора. Теперь она обнаружила, что точно так же отгородилась от всего этого. Ей это было безразлично. "О чем ты говоришь?" спросила она с некоторой резкостью.


Бриггс и Кимболл посмотрели друг на друга. Бриггс стал почти таким же красным, как сок из стейка Кимболла с прожаркой. Роджер Кимболл, однако, снова рассмеялся. "О чем мы говорим?" он сказал. "Вы не можете просто спустить воду в туалете, когда находитесь под водой на подводной лодке. Вы должны использовать сжатый воздух и сложный набор клапанов и рычагов. Вы также должны использовать их в правильном порядке, иначе то, от чего вы пытаетесь избавиться, не покинет лодку. Вместо этого оно возвращается и бьет вас по лицу ".


Если раньше Бриггс был красным, то сейчас он пылал. Кимболл откинулся на спинку стула и ждал, как она воспримет его резкий ответ. Она кивнула ему. "Спасибо. Это случилось с кем-то из вашей команды?"


"Это верно. Мы смеялись над этим несколько дней после", - ответил Кимбалл.


"Все, кроме него, конечно", - сказала Энн.


Кимболл покачал головой. "Джим тоже, после того как он раздобыл тряпку для мытья посуды".


Бриггс налил полный стакан бурбона и залпом осушил его, возможно, в попытке заглушить собственное смущение. Возможно, неудивительно, что примерно через десять минут он заснул в своем кресле.


Кимболл прислонил его к стене вагона-ресторана. "Ну вот", - удовлетворенно сказал он. "Теперь он не упадет и не ушибется". Он поднялся на ноги. "Спасибо, что разделили с нами столик, мисс Коллетон".


Даже не рада была познакомиться с вами или надеяться увидеть вас снова когда-нибудь, заметила Энн, более чем немного раздраженная. Она оглянулась на стол, где Джулия ела, смеялась и шутила с другими слугами и несколькими цветными железнодорожниками. Ее горничная пробудет там какое-то время: она могла бы остаться там на всю ночь, если бы у нее была такая возможность. Энн поднялась со своего места. "Я, пожалуй, пойду к своей машине".


Кимбалл не предпринял никаких усилий, чтобы принять невысказанное приглашение прогуляться с ней. Однако он двигался не так быстро, чтобы оставить ее позади. Они проехали пару вагонов не совсем вместе, не совсем порознь. Затем он остановился в коридоре перед пульмановским вагоном и сказал: "Это мое купе. Ральф, кстати, тоже, но он нашел себе место в закусочной. Не то, которое я бы занял, но что поделаешь?" Его глаза блеснули.


Когда он открыл дверь купе, Энн вошла вслед за ним. В конце концов, она была современной женщиной и в таких вещах поступала так, как ей нравилось.


"Что...?" - спросил он, приподняв обе рыжеватые брови. Затем она поцеловала его, и после этого все пошло своим чередом. Нижняя койка была тесновата для одного, не говоря уже о двоих, по крайней мере, так показалось Энн, но Кимболл вел себя так, как будто там было полно места в мире. Возможно, по сравнению с порядком на борту подводной лодки, это имело значение. Он не бился головой о дно верхней койки или переднюю стенку; он не бил ногами о заднюю стенку. То, что он сделал с точностью и оперативностью, удовлетворило и его, и ее. Он даже немного помог ей рукой, когда ее темп не совсем соответствовал его.


После этого, так же эффективно, он помог ей снова одеться, эти умные руки застегивали крючки и пуговицы с аккуратной, неторопливой поспешностью. Он высунул голову в коридор, чтобы убедиться, что она сможет выйти из купе незамеченной. Теперь он сказал с понимающей улыбкой: "Приятно было познакомиться с вами". Как только она направилась к выходу, он закрыл за ней дверь.


Она почти вернулась на свое место, когда, не обращая внимания на радостное сияние своего тела, остановилась так внезапно, что пожилой мужчина позади нее наступил на каблук ее туфли. Она выслушала его извинения, на самом деле не слыша их.


"Этот подлый дьявол!" - воскликнула она. "Он все спланировал". И Кимболл проделал это так гладко, что она даже не заметила до сих пор. Она не знала, злиться ей или приветствовать его. Ею, которая так успешно манипулировала столькими людьми за последние несколько лет, сегодня вечером манипулировали самой. Затем она покачала головой. Нет, ею не просто манипулировали. Ее, в самом буквальном смысле этого слова, имели.


****


Сержант Честер Мартин посмотрел вниз на три нашивки на рукаве своей серо-зеленой туники. Он не обманывал себя тем, что совершил что-то особенно героическое, чтобы заслужить повышение. Что он сделал, и чего не сделали многие люди - ужасно многие люди - так это остался в живых.


Он оглянулся на гору Катоба. Спускаться с нее было почти так же плохо, как подниматься на нее. Повстанцы переходили с одной линии фронта на другую и заставляли вас платить по счету мясника каждый раз, когда вы атаковали.


"Дурацкая удача", - пробормотал он. "Это единственная причина, по которой я здесь, не говоря уже о трехрядке".


"Еще бы, сержант", - сказал Пол Андерсен, который с помощью кусачки прорезал себе путь к банке тушенки, от которой исходил запах бальзамирования, когда он ее открыл. Теперь он сам носил шевроны капрала по той же причине, по которой Честер был сержантом. "Пулемет, ему все равно, насколько ты умен или храбр. Ты оказываешься перед этим, либо ты падаешь, либо нет. Все зависит от того, как выпадут кости".


"Да". Мартин оторвал взгляд от покрытых шрамами склонов горы Катоба и посмотрел на восток, в сторону реки Роанок и Биг-Лик. Он не встал, чтобы лучше рассмотреть; вы просили снайпера раз и навсегда задуть вашу лампу, если вы сделаете что-нибудь настолько глупое. В эту минуту на линии было тихо, но что это значило? Только то, что у снайперов повстанцев, которые привыкли стрелять ради наживы и считали мужчин восхитительно крупными мишенями, было достаточно времени, чтобы приготовиться воспользоваться любым шансом, который вы им предоставляли.


В любом случае, он знал, что он увидит. Большой Лик, или то, что от него осталось после бесконечных обстрелов, все еще находился в руках конфедерации, хотя на многих железных рудниках поблизости теперь развевались звезды и полосы. Но последнее крупное наступление США завязло прямо на окраине города, и после этого повстанцы контратаковали и отвоевали милю или две территории. Он ожидал, что на днях армия предпримет еще одну попытку прорыва к реке. Он был готов ждать - вечно, если повезет.


Он порылся в собственном кухонном наборе и выбрал сухое печенье. Для обозначения этого было подходящее слово "Твердое"; возможно, его выпекали во время войны за отделение. И при этом войска были снабжены лучше, чем в начале кампании. Железные дороги тянулись из Западной Вирджинии к фронту, чтобы доставлять продовольствие и боеприпасы быстрее и большими партиями, чем могли справиться лошади, мулы и люди.


"Теперь, если бы мы только могли вывести из строя поезда повстанцев", - сказал он. Это была большая часть причины, по которой начальство в первую очередь атаковало Биг-Лик. Но пути оставались в руках конфедерации, хотя из-за постоянных бомбардировок повстанцы пытались пропускать поезда только ночью.


"Удачи, сержант", - сказал Андерсен. Теперь он указал на восток. "Вместо земляных работ, они заставили своих ниггеров прокладывать новые линии вне досягаемости наших пушек, во всяком случае. Это кажется несправедливым".


Честер Мартин мрачно кивнул. Капитан Уайатт тоже ворчал по поводу этих реплик. Но ворчание капитана беспокоило Мартина не из-за слежки конфедератов. Чертовски уверен, что начальство захотело бы подвести орудия достаточно близко, чтобы обстреливать новые рубежи. И кому пришлось бы выполнять грязную работу, чтобы это произошло? Он никого не мог видеть, кроме пехоты.


Как будто мысли о нем было достаточно, чтобы заставить его появиться, капитан Орвилл Уайатт вошел в яму для стрельбы, которую делили Мартин и Андерсен. Он бросил каждому из них по плитке шоколада. "Любезно предоставлено поварами", - сказал он. "Их было так много, что они не знали, что с ними делать, поэтому я освободил столько, сколько смог. Остальное они, вероятно, съедят сами".


"Да, кто когда-нибудь видел тощего повара?" Сказал Мартин, снимая серебристую бумагу с батончика, прежде чем запихнуть его в рот. "Мм - спасибо, сэр. Лучше бисквитов и солонины ". Уайатт был чертовски хорошим офицером - он заботился о своих людях. Если бы ваш капитан заботился о подобных вещах, велика вероятность, что он также был бы эффективным боевым лидером, и Уайатт был им. Он также претендовал на повышение до майора, по большей части по тем же причинам, по которым Мартин и Андерсен повысили свои звания.


Уайатт вытащил из кармана сильно сложенную газету. "Это доставили на фронт последним поездом - всего четырехдневной давности", - сказал он; он верил в то, что нужно наполнять не только желудки, но и умы. Он изложил сержанту и капралу суть того, что было в новостях: "Крупное сражение в Атлантике. Мы торпедировали французский броненосный крейсер, и он затонул. Мы также потопили несколько грузовых судов Конфедерации и Аргентины, направлявшихся в Англию ".


"Хорошо", - сказал Мартин. "Надеюсь, лаймы умрут с голоду".


Уайатт читал дальше: "Повстанцы тоже торпедировали один из наших крейсеров, трусливые сукины дети, но мы спасли почти весь экипаж. И TR произнесли хулиганскую речь в Нью-Йорке ".


Это привлекло внимание Мартина и Андерсена тоже. Никто не мог произнести речь так, как Тедди Рузвельт. "Что он говорит?" Нетерпеливо спросил Мартин.


Капитан Уайатт тоже знал, что никто не может произнести речь, подобную TR. Он бегло просмотрел и резюмировал, сказав: "Он хочет, чтобы мир знал, что мы ведем войну, чтобы поддержать наших союзников и восстановить то, что принадлежит нам по праву, то, что англичане, французы и повстанцы отняли у наших дедов… Подождите. Вот лучшая часть ". Он стоял очень прямо и оттянул губы, чтобы вы могли видеть все его зубы, довольно хорошая имитация TR. "Великий свободный народ обязан перед самим собой и перед всем человечеством не впасть в беспомощность перед силами зла. Я прошу, чтобы этот народ осознал величие своих возможностей. Я не прошу, чтобы он искал самый легкий путь". "


"Это хорошо", - сказал Андерсен с одобрением знатока.


Честер Мартин тоже кивнул. Рузвельт знал о более трудном пути. Вместе с Кастером, хотя и в несколько меньшем масштабе, потому что он был всего лишь полковником добровольцев, он вышел из Второй мексиканской войны героем, и с тех пор его акции росли. Ни одна нация не могла надеяться на лучшего лидера во время войны.


И все же, сидя в огневой яме, которая начинала свою жизнь как воронка от снаряда, окруженный зловонием смерти, грохотом пулеметов, случайным ревом американской артиллерии и артиллерии повстанцев, со вшами в волосах, Мартин не мог не задаваться вопросом, проходил ли когда-нибудь Тедди Рузвельт такой трудный путь, как этот.


****


Сципио поклонился и сказал тоном глубокого сожаления: "С сожалением вынужден сообщить вам, сэр, что у нас больше нет шампанского".


"Больше никакого шампанского? Merde!" Марсель Дюшан театрально хлопнул себя ладонью по лбу. Все, что делал современный художник, насколько мог судить Сципио, было намеренно драматичным. Дюшан был высоким, худым, бледным и имел привычку одеваться в черное, что делало его похожим на проповедника - пока вы не увидели его глаза. Он тоже не вел себя как проповедник, если половина - нет, даже четверть - историй, которые Сципио слышал от служанок и кухарок, были правдой. Теперь он продолжал: "Как я смогу вынести это сельское запустение без шампанского, чтобы утешить меня?"


Виски было первой мыслью, которая пришла в голову Сципио. Если это сработало для него, если это сработало для негров, которые собирали хлопок в Болотах, то это должно сработать и для щеголеватого француза. Но он был обучен предоставлять лучший сервис, на который был способен, и поэтому он сказал: "Война затруднила импорт, сэр, поскольку это затруднило выезд за границу. Но, возможно, моя хозяйка, мисс Коллетон, смогла бы раздобыть немного шампанского в Новом Орлеане и заказать его доставку сюда для вас. Если хотите, я отправлю ей телеграмму с вашей просьбой ".


"Нарушенные выездные поездки: да, я должен так сказать", - ответил Дюшан. "Похоже, никто не выйдет в море из Чарльстона, опасаясь быть торпедированным, или обстрелянным из пушки, или подвергнуться иным неудобствам". Он закатил свои приводящие в замешательство глаза. "Разве вы не согласны, что риск отправиться на дно моря лишь немного меньше, чем риск остаться здесь?"


К этому моменту Сципио знал, что лучше не пытаться состязаться в остроумии с Дюшаном. Разговор художника был таким же запутанным, как и его картины; он использовал слова, чтобы перекликаться друг с другом, пока из них не исчез здравый смысл. Невозмутимо дворецкий повторил: "Хотите, я телеграфирую своей хозяйке насчет шампанского, сэр?"


"Я даю вам совет Рабле: поступайте, как вам заблагорассудится", - сказал Дюшан, что нисколько не помогло. Француз склонил голову набок. "Ваша любовница, вы говорите. В каком смысле она твоя?"


"Боюсь, я не совсем понимаю вас, сэр", - сказал Сципио.


Марсель Дюшан выставил длинный бледный указательный палец. "Ты ее слуга. Когда-то ты был ее рабом, не так ли?" Он взмахнул рукой, охватывая не только столовую особняка Маршлендс, но и все поместье.


"Я был рабом семьи Коллетон, да, сэр, хотя меня освободили незадолго до рождения мисс Энн", - сказал Сципио, теперь в его голосе вообще ничего не было. Ему не нравилось, когда ему напоминали о его прежнем статусе, даже если его нынешний статус не представлял собой большого продвижения по нему.


Дюшан почувствовал это. Он не позволил этому остановить себя; если уж на то пошло, это подстегнуло его. "Очень хорошо. Ты ее слуга. Она может уволить вас, наказать, возложить на вас обременительные обязанности, делать с вами все, что ей заблагорассудится. Разве это не так?"


"Теоретически это может быть так", - осторожно сказал Сципио, - "но мисс Коллетон никогда бы..."


Дюшан помахал указательным пальцем, прерывая его. "Неважно. Именно в этом смысле слова ты ее слуга. Теперь ты говоришь, что она твоя любовница. Как вы можете, в свою очередь, наказать ее, если она не выполняет требований любовницы?"


"Что?" Даже вежливость Сципио по отношению к гостю в "Маршлендс", причем к белому человеку (не то чтобы поместье "Маршлендс" могло принять цветного гостя), как оказалось, имела пределы. "Вы должны знать, что я не могу этого сделать, сэр".


"О, я действительно знаю это. Я знаю это очень хорошо. Многие обвиняли меня в безумии, но мало кто - в глупости". Художник подмигнул, как бы говоря, что даже здесь он не ожидал, что его воспримут всерьез. Но он был, или, по крайней мере, его голос звучал, серьезно, когда он продолжил: "Итак, как тебе очаровательная и богатая мисс Коллетон, а, Сципио? Вы не можете наказать ее, вы не можете контролировать ее, вы не можете обладать ею ни в экономическом плане, ни в благоуханном уединении ее будуара, вы...


Сципио резко развернулся на каблуках и вышел из столовой, вообще из особняка. Этот француз был сумасшедшим, и люди, которые сказали ему это, знали, о чем говорили. В Конфедеративных Штатах Америки нужно было быть сумасшедшим, чтобы рассказывать о слуге-негре, овладевшем белой женщиной в ее спальне - даже если вы называли это будуаром. О, такие вещи случались время от времени. Сципио знал это. Они тоже всегда плохо заканчивались, когда их обнаруживали. Он тоже это знал. Но случались они или нет, о них не говорили. Ты уверен, как дьявол, что не ходил вокруг да около, предлагая их негру.


"Слова", - сказал Сципио своим образованным голосом. Затем он повторил это на невнятном диалекте конгари: "Слова". Марсель Дюшан играл в игры, в которые никому не было никакого дела играть.


Черт возьми, на этот раз в его словах был какой-то въедливый смысл. Энн Коллетон не была его любовницей в том же смысле, в каком он был ее дворецким. Две стороны отношений не были орлом и решкой одной медали, как это могло бы выглядеть, если не думать о них. Немногие негры действительно думали о них, вместо этого принимая их как должное… это было именно то, чего хотела от них белая аристократия Конфедеративных Штатов.


Сципио посмотрел в сторону хлопковых полей, с которых Маршлендс черпал свое богатство - с которых Энн Коллетон черпала свое богатство. Негры на тех полях были ее рабочими, почти такими же, какими они были до освобождения. Но принадлежала ли она им? Вряд ли. По-своему, Дюшан оказывал влияние столь же разлагающее, как и "Манифест коммунистической партии".


И Энн Коллетон понятия не имела, что это так. Было много вещей, которые любовница - его любовница?- ему придется подумать об этом) понятия не имел, когда дело дошло до того, что на самом деле происходило в Marshlands. Сципион тоже понятия не имел о них, пока не обнаружил запрещенную книгу в коттедже Кассия.


Он все еще жалел, что никогда этого не видел. Но, чтобы защитить свою шкуру, он много читал Маркса, Энгельса и Линкольна, а затем обсуждал все с Кассиусом. Чем больше вы смотрели на вещи под углом, который не был тем, который хотели бы использовать белые люди, тем уродливее выглядела вся структура Конфедерации.


И, словно нарочно посланный злым Богом, чтобы усугубить его опасения, появился Кассиус с дробовиком на одном плече и палкой с четырьмя опоссумами, привязанными к ней за хвосты, на другом. Опоссумы, предположительно, предназначались для его собственной кладовой: Сципио попытался представить, что сказал бы Марсель Дюшан, если бы ему подали запеченного опоссума с зеленью. Он немного научился ругаться по-французски. Он полагал, что это научит его гораздо большему.


Кассиус не мог помахать рукой, но кивнул. "Как дела?" он спросил.


"Я был лучше", - ответил Сципио, как обычно, на том диалекте, на котором к нему обращались.


В пределах слышимости больше никого не было, и для охотника и дворецкого было нормально стоять и разговаривать. С хитрой усмешкой на лице Кассиус сказал: "Придет революция, и все мы станем лучше".


"Ты можешь дать себя убить, вот и все, ты так говоришь", - сказал Сципио. "Белые люди, они стреляют в нас, они вешают нас. Бедняги бакра, они каждый день ищут такой шанс. Ты хочешь им его предоставить?"


"Бедняки в армии сражаются на войне белых богачей", - сказал Кассиус. "Когда-нибудь нас не хватит, чтобы остановить".


Они ходили по кругу, избивая друг друга, как пара боксеров. Сципио попробовал новый аргумент: "Хорошо. Предположим, мы победим белых, Касс. Что будет потом? Сражаемся не только мы, белые люди, как ты говоришь. Мы восстаем, мы даем бой США. США, они любят негров едва ли не больше, чем наших собственных белых людей ".


Он надеялся, что, по крайней мере, заставит Кассиуса вернуться на круги своя, но охотник - революционер, Красный - только покачал головой и улыбнулся, почти с жалостью. "Кип, революция происходит не только здесь. США, у них уже есть своя революция, прямо вместе с нами".


Сципион уставился на Кассия. Что бы еще вы ни могли сказать о нем, он не мыслил мелко. Наконец, осторожно, Сципио сказал: "В США недостаточно ниггеров, чтобы восстать против их правительства".


"Они заставляют многих белых людей вставать, несмотря ни на что", - ответил Кассиус. "Ты работаешь от зари до зари, не важно, черный ты или белый. Вы давили одинаково, в любом случае. Вы восстаете одинаково, в любом случае. Проклятые янки, они стреляют в своих забастовщиков так же, как они стреляют в ниггеров здесь. Когда выйдет революционная метла, она сметет прессу в США так же, как и здесь ".


Он говорил как проповедник, будоражащий паству. Таким он и был, хотя он был бы в ярости, если бы Сципио так сказал. Но многие работники на плантации восприняли Коммунистический манифест как Евангелие. Сципио мрачно сказал: "Из-за тебя убьют много ниггеров. Они восстают в США, многие бедняги погибают. Мы восстаем не вместе. Они белые, мы черные. Дела обстоят именно так, и вот как обстоят дела ".


"Придет революция, черные и белые станут одинаковыми", - сказал Кассиус.


На этот раз последнее слово осталось за Сципио: "Да. Все будут мертвы одинаково".


VII


Капитан Ирвинг Моррелл лежал на накрахмаленных белых простынях в просторной больнице Тусона, где пахло карболовой кислотой, а под ней - гноем. Его тошнило от больниц. Слова "Смертельно надоели больницы" пронеслись у него в голове, но он отверг их. Он был слишком близок к смерти, чтобы шутить по этому поводу или даже слабо играть словами.


Его нога все еще пульсировала, как гнилой зуб, и вот уже декабрь, когда его ранили в августе. Не раз костоправ хотел снять его с бедра, опасаясь, что инфекция убьет его. Ему каждый раз удавалось отговорить их от этого, и зубная боль там, внизу, была раем по сравнению с тем, через что ему пришлось пройти некоторое время. Теперь он мог даже ходить на ноге, а с аспирином он почти не замечал боли - в хорошие дни.


Врач в белом халате с капитанскими нашивками на плечах подошел к кровати. Моррелл никогда не видел его раньше. Он не знал, увидит ли его снова. Здешние врачи - врачи в каждом военном госпитале в эти дни - были похожи на заводских рабочих, обращавшихся с ранеными, как с неисправными механизмами, которые нужно собрать заново, часто переходя от одного к другому без малейшего признания их общей человечности. Возможно, это отвлекало их от размышлений о том, что они должны были сделать. Возможно, они просто были слишком заняты, чтобы тратить время. Возможно, и то, и другое - Моррелл понял, что вещи редко бывают простыми.


Доктор откинул верхнюю простыню. Он посмотрел вниз на впадину в мякоти бедра Моррелла. "Не слишком красный", - сказал он, делая пометку. Кожа на его руках тоже была красной и сырой, потрескавшейся от резкого дезинфицирующего средства, которым он мыл их много раз в день.


"Это лучшее, что я когда-либо видел", - согласился Моррелл. Он не знал, было ли это правдой или нет, но он знал, как сильно он хотел выбраться отсюда и вернуться на войну, которая проходила мимо него.


Доктор ткнул в рану указательным пальцем с коротким ногтем на дне долины, где протекала бы река, если бы это было результатом геологии, а не простой войны. "Это больно?"


"Нет". Ложь далась легко. Совесть Моррелла, в отличие от его ноги, совсем не болела. По сравнению с тем, через что он прошел, боль, причиненная доктором, была ничем, может быть, меньше. Я действительно выздоравливаю, подумал он с некоторым изумлением. Долгое время он думал, что этого никогда не произойдет.


Еще одна нота, еще один толчок. "Как насчет этого?"


"Нет, сэр, и это тоже". Еще одна ложь. Если я смогу убедить всех остальных, что это не повредит, я смогу убедить и себя тоже. Если я смогу убедить шарлатана, возможно, он выпустит меня отсюда. Стоит попытаться. Решение было таким хладнокровным и точным, как будто Моррелл выбирал слабое место в позиции противника. Именно так в него и стреляли в первую очередь, но он предпочел не зацикливаться на таких неудобных деталях.


В теплую, просторную палату вошли два санитара, один толкал каталку на колесиках, другой шел рядом с ней. Бинты покрывали большую часть головы неподвижной фигуры, лежащей на каталке. Желтая сыворотка испачкала белую вату в месте за левым виском. Санитары осторожно перенесли то, что раньше было мужчиной, с каталки на кровать. Оси слегка скрипнули, когда они развернули каталку по узкому кругу и покатили ее прочь.


За время, проведенное на спине, Моррелл повидал много подобных ран. "Бедный ублюдок", - пробормотал он.


Доктор кивнул. Рядом с этой дышащей оболочкой Моррелл был для него человеком. "Хуже всего то, - сказал доктор, - что он, скорее всего, останется в живых еще долгое время. Если вы положите ему в рот еду, он проглотит ее. Если вы дадите ему воды, он будет пить. Но он никогда больше не встанет с этой кровати, и он также никогда не узнает, что он в ней ".


Моррелл вздрогнул. "Лучше быть застреленным быстро и чисто. Тогда все кончено. Ты не просто ... медлишь".


"Это хорошее слово", - сказал доктор. "Ранения в голову - самые ужасные. Либо они действительно убивают человека, получающего их, - а так поступают многие, далеко непропорционально количеству полученных, - либо они превращают его в овощ, как того несчастного солдата ". Он прищелкнул языком между зубами. "Это проблема, из-за которой я хотел бы, чтобы мы могли сделать больше".


"Что делать?" Спросил Моррелл. "Служебная фуражка не остановит пулю, не больше, чем ваша туника или брюки".


"Конечно, нет", - сказал доктор. "Некоторые элитные полки носят кожаные шлемы, похожие на те, что использует немецкая армия, не так ли?"


"Пикельхауб", - согласился Моррелл. "Это могло бы помочь, если бы вы упали с велосипеда, но это также не остановит пулю. Стальной шлем мог бы, если бы он не был слишком тяжелым для ношения. Вы, вероятно, не смогли бы изготовить такой, который защищал бы от всего, но...


Он и доктор посмотрели друг на друга. Затем, в тот же момент, их взгляды обратились к забинтованному солдату с половиной вышибленных мозгов. Врач сказал: "Это может быть отличной идеей, конечно, с точки зрения уменьшения раны. Я могу обсудить это со своим начальством, и после вашей выписки я предлагаю вам сделать то же самое со своим. Зная, как медленно армия все делает, мы вряд ли могли надеяться на немедленные действия, даже если получим одобрение, но чем скорее мы начнем добиваться его ..."


"Тем скорее что-нибудь будет сделано", - закончил за него Моррелл. Он ненавидел, когда армейские колеса вязли в бюрократической грязи. Может быть, с началом войны дело сдвинулось бы быстрее. У него не было возможности выяснить; он лежал на спине почти с тех пор, как начались бои. Но доктор произнес волшебное слово. "Выписка?"


"Вы не на сто процентов здоровы", - сказал доктор, взглянув на свои записи. "Скорее всего, вы никогда не будете здоровы на сто процентов, не с такой раной. Но у вас есть функция ноги, инфекция контролируется, если не подавлена, и мы можем надеяться, что физические упражнения улучшат ваше общее состояние сейчас, а не вернут его обратно. Если нет, то, конечно, вы вернетесь в больницу, куда бы вас ни перевели ".


"Конечно", - благочестиво сказал Моррелл, не имея в виду ни слова из этого. Бездействие было такой же сильной болью, как и любая другая от его раны. Как только он вернется на поле боя, он не заявит о своей непригодности к службе, если только в него снова не выстрелят - и тогда тоже, если это сойдет ему с рук. Он покупал трость, он выделял сержанта, чтобы тот таскал его повсюду по мере необходимости, но он оставался в действии. Были времена, когда он думал, что сойдет с ума, просто от того, что неделями сидел взаперти в одном месте.


"Я серьезно отношусь к этому", - сказал доктор; Морреллу больше повезло одурачить некоторых других шарлатанов, которых они натравили на него. "Если инфекция вспыхнет снова или если она достигнет кости, ампутация даст единственную надежду на спасение вашей жизни".


"Я понимаю", - сказал Моррелл, что не означало, что он воспринял врача всерьез. Если бы они не отрубили ногу, когда она распухла вдвое от положенного размера и из нее вытекал гной, как из бронированного автомобиля с пробитым радиатором вытекает вода, они бы не стали вытаскивать за ней мясорубку сейчас.


"Очень хорошо". Доктор сделал еще одну пометку. "Мне приказано как можно скорее вернуть всех людей, особенно опытных офицеров, которые вообще способны служить, на действительную службу. С терапевтической точки зрения это далеко не идеально, но терапевтические потребности должны быть сопоставлены с потребностями нации, и поэтому вас отправят на восток для повторного назначения ".


"Я был бы рад выбраться отсюда, - сказал Моррелл, - но нет ли какой-нибудь возможности отправить меня обратно в кампанию за Гуаймас? Последнее, что я слышал, мы увязли менее чем в ста милях от города."


"Я тоже так понимаю", - сказал доктор. "Центр переназначения, однако, был создан в Сент-Луисе. Вы получите там свои приказы, какими бы они ни оказались".


Моррелл кивнул, принимая свою судьбу. Это звучало как в армии: создайте где-нибудь один центральный центр и обрабатывайте всех через него. Если вы проехали тысячу миль, а затем вернулись куда-то всего в ста милях от того места, откуда начали, это просто вам не повезло. Вы списали это на то, как работала система, и продолжили заниматься порученным вам делом.


И, конечно, не было никаких гарантий, что его отправят обратно в Сонору. С таким же успехом он мог оказаться в Пенсильвании, или Канзасе, или Квебеке, или Британской Колумбии. Война пылала по всему континенту.


Он начал спрашивать врача, когда он может рассчитывать выехать из Тусона, но парень перешел к соседней кровати и осматривал сержанта, который получил осколок снаряда, раздробивший ему руку. Он перенес ампутацию и горевал по этому поводу. Теперь, когда на него смотрел доктор, Моррелл с таким же успехом мог перестать существовать.


Знание того, что ему скоро разрешат покинуть пределы военного госпиталя, увидеть больше изрезанного горного горизонта Тусона, чем видно из окна, должно было придать ему терпения, чтобы с достоинством перенести оставшееся время в вынужденном плену. Так он говорил себе. Вместо этого он чувствовал себя в ловушке в своей постели еще сильнее, чем когда-либо. Он суетился и ерзал и вел себя так неприятно, что медсестры, с которыми он по большей части хорошо ладил, начали огрызаться на него в ответ.


Однако три дня спустя санитар принес ему новую капитанскую форму взамен больничного халата, который он так долго носил. По размеру новая форма идеально подходила к залитой кровью, изодранной форме, в которой он был ранен. Она висела на нем, как палатка. Он мог бы спрятать футбольный мяч под туникой, не слишком растягивая ее, и ему пришлось кончиком ножа прорезать новую дыру в поясе, чтобы брюки оставались на месте. Они хлопали вокруг его тощих ног, как мешковатые хлопчатобумажные шаровары, которые женщины надевали на тренировку.


Ему было все равно. Даже с тростью, когда он шел по коридору к коляске, которая должна была отвезти его на железнодорожную станцию, у него кружилась голова. Его это тоже не волновало. Водителем был седовласый штатский, который, судя по его выправке, провел немало лет в армии. "Рад вернуться к работе, сэр?" спросил он, когда Моррелл с трудом забрался на сиденье позади него. После того, как он заговорил, он несколько раз кашлянул. Моррелл подумал, не приехал ли он сюда, в Нью-Мексико, в надежде вылечить чахоточные легкие.


Так оно и было. На вопрос был только один возможный ответ. "Черт возьми, да!" Сказал Моррелл. Кучер усмехнулся и щелкнул вожжами. Команда из двух лошадей двинулась вперед. Моррелл откинулся на спинку сиденья. Теперь он мог расслабиться. Он возвращался в мир, которому принадлежал.


****


К тому времени, как Джонатан Мосс натянул шерстяные кальсоны, брюки, ботинки, тунику, тяжелый шерстяной свитер, еще более тяжелую дубленку и кожаный летный шлем и защитные очки, он чувствовал себя так, словно прибавил в весе вдвое. Он определенно стал вдвое шире. И из-за такого количества слоев одежды, укутывавших его, он едва мог двигаться. Он проковылял через дверной проем обветшалого сарая у аэродрома. Для выдвижения каждой ноги вперед требовалось отдельное и отчетливое усилие.


Один из механиков оторвал взгляд от игры в покер в углу и сказал: "Думаете, вам будет достаточно тепло, лейтенант?" Он рассмеялся и, не дожидаясь ответа, снова переключил свое внимание на крупье. "Дай мне две, Байрон, и сделай их для разнообразия хорошенькими, почему бы тебе этого не сделать?"


Уязвленный, Мосс рявкнул: "Здесь, внизу, достаточно холодно, Левша. Поднимись на пять тысяч футов, и станет чертовски холодно".


"Да, я знаю, сэр", - сказал механик, ничуть не смутившись. Он изучил карты, которые сдал ему Байрон. Судя по его возмущенному выражению, они даже не выпали из той же колоды, что и три других в его руке. Вы восприняли это выражение всерьез на свой страх и риск. Если Левти и не был богатым человеком к моменту окончания войны - если война вообще когда-нибудь закончилась, - то только потому, что он вложил свой выигрыш в паршивые акции.


Одна вещь о полетах: поднявшись в воздух, Мосс какое-то время не терял денег из-за механика. Последние несколько дней разведывательная эскадрилья была вынуждена вылететь из-за плохой погоды. Сейчас у них не было особого выбора, но они могли бы встать, осмотреться и вернуться целыми и невредимыми.


Мосс криво усмехнулся про себя, выходя на водянистый солнечный свет. Когда начались боевые действия - которые теперь казались чертовски давними, - многие офицеры не хотели обращать никакого внимания на отчеты, которые привозили пилоты самолетов. Теперь люди кричали "голубое убийство", потому что их лишили этих отчетов на несколько дней. Казалось, что отношение было таким: "Продолжайте летать". Ну и что, если вы разобьетесь? – пока мы получаем информацию.


"Приятно, когда тебя ищут", - сказал Мосс и снова усмехнулся. Он забрался в свой "Супер Хадсон". Первое, что он сделал, это проверил действие пулемета, установленного перед ним. Следующее, что он сделал, это проверил ленту с патронами, которая питала пулемет. Он нашел пару патронов, которые ему не понравились. Он снял рукавицы, достал из-за пояса плохие патроны и крикнул, чтобы позвали оружейника. Вскоре у него появились новые патроны, которые его больше удовлетворили. Если ваш пулемет заклинивало в воздушной дуэли, все, что вы могли сделать, это убежать. Поскольку "Авроры", на которых летали канадцы, были быстрее машин Кертисса, вам не хотелось пытаться это делать.


Один за другим другие пилоты рейса из четырех самолетов вышли из сарая и сели в свои самолеты. Баум, Нельсон и Макклинток были так же плотно закутаны, как и он, и отличались друг от друга главным образом потому, что Макклинток был на полголовы выше Нельсона, который примерно на столько же превосходил Баума. Они тоже начали проверять свои пулеметы и боеприпасы.


После того, что казалось вечностью, но не могло длиться больше пары минут, механики соизволили отложить свои карточки на достаточное время, чтобы помочь летчикам отправиться в путь. Левша неторопливо направился к самолету Мосса. В зубах у него была зажата незажженная сигара; он не хотел зажигать спичку, пока не вернется в сарай.


За этой сигарой он сказал: "Теперь вы возвращаетесь целым и невредимым, сэр, вы слышите? У вас есть деньги, которые я еще не выиграл".


"За вотум доверия я благодарю вас", - сказал Мосс, и Левти рассмеялся. Механик ухватился за одно лезвие двухлопастной деревянной опоры и с силой крутанул его. Двигатель зашипел, но не заглох. Левша пробормотал что-то настолько горячее, что сигара должна была зажечься сама по себе. Он снова крутанул пропеллер. Двигатель забулькал, заикнулся и начал реветь.


Мосс взглянул на своих товарищей по полету. Двигатель Баума заработал, как и двигатель Макклинтока. Левша рысцой направился к самолету Нельсона, как и пара других механиков. Нельсон в отчаянии развел руками. Ты ненавидел ломаться, но что ты должен был делать иногда?


Мосс стукнул себя кулаком по ноге. Он едва почувствовал удар сквозь одежду, которая на нем была, но это не имело значения. Полет для человека будет коротким, ничего не поделаешь. Если бы на них напали, у "Кэнакс" и "лайми" было бы преимущество.


Он покачал головой. Одинокие воздушные волки в эти дни долго не продержались. Британцы и канадцы начали летать строем, и американским пилотам приходилось соответствовать им, иначе они оказывались в меньшинстве всякий раз, когда единственный самолет встречался с самолетом. Разведывательная миссия, на которую он вылетел в сентябре, в наши дни была бы самоубийственно рискованной; воздух стал еще более отвратительным местом, чем раньше.


Внизу пара американских солдат выстрелили в него; он заметил направленные вверх вспышки дульных выстрелов. "Черт бы тебя побрал, прекрати это!" - кричал он - бесполезно, конечно, потому что они не могли его слышать, но он знал, что находится далеко от вражеских позиций. Только дурацкое везение могло позволить стрелку сбить самолет, но солдаты там, внизу, наверняка были дураками, раз стреляли по машинам на своей стороне, и им, возможно, повезло.


Он летел лидером, с Баумом справа от него и Макклинтоком слева. Он пожалел, что Нельсон не смог заставить свой двигатель включиться, затем пожал плечами. Он загадал много желаний, которые не сбылись. Какое было еще одно?


Самолет летел вглубь страны, удаляясь от северного берега озера Эри. После неисчислимых усилий и неисчислимых потерь армия США наконец выбила "лайми" и "Кэнакс" из-под контроля в Порт-Дувре. Это принесло им гораздо меньше пользы, чем могло бы принести пару месяцев назад. С одной стороны, у канадцев было достаточно времени, чтобы возвести новые оборонительные рубежи позади того, который пал - волнующая надежда на атаку с целью прорвать оборону Лондона в тылу оставалась всего лишь надеждой.


И, во-вторых, погода настолько затруднила передвижение, что канадцы и британцы, вероятно, могли бы вывести половину своих людей из строя, и армия ничего не смогла бы с этим поделать. Ближайшим крупным городом США к месту боевых действий был Буффало, а Буффало был известен своими ужасными зимами. Продвижение в Канаду никак не повлияло на то, что ветер дул меньше или снег не выпадал.


"Война должна была уже закончиться", - пробормотал Мосс. Предполагалось, что войска не должны были пытаться наступать - черт возьми, самолеты не должны были пытаться летать - в такую погоду. Предполагалось, что Канада упадет, как спелый плод, и в этот момент Соединенные Штаты смогут направить всю мощь своей военной мощи против конфедератов.


О, часть плана прошла успешно. Дальше на восток у армии не было особых проблем с достижением реки Святого Лаврентия. Однако пересечь его оказалось совсем другим вопросом, и земля на другой стороне была укреплена на "прощай". Они тоже подошли очень близко к Виннипегу, хотя, вероятно, доберутся туда не раньше весны, что в тех краях означало самое раннее май.


Но так и не достигнув Виннипега, поезда с пшеницей, овсом и ячменем продолжали двигаться на восток из канадских прерий - и ходили разговоры, что "Кэнакс", будь проклята погода, прокладывают еще одну железнодорожную ветку к северу от города. Поступление зерна, в свою очередь, означало, что канадский центр, страна между Торонто и Квебеком, не умрет с голоду. Конечно, изначально не предполагалось заморить Канаду голодом, чтобы она подчинилась - целью было полное завоевание. Но и первый план, и альтернативный провалились, что оставало - что?


"Который оставляет там целую кучу бедных ублюдков мертвыми в грязи", - сказал Мосс. Когда дела шли не так, как рассчитывали генералы, солдаты были теми, кто должен был попытаться исправить положение - и кто заплатил за это высокую цену. Единственной благодарностью, которую они получили, были упоминания в выступлениях TR. Этого казалось недостаточно.


Впереди плыли облака, темно-серые и комковатые. Их собиралось все больше, возвращаясь к горизонту: передовые разведчики на случай еще большей непогоды впереди. Мосс повел свой "Супер Хадсон" ниже нижней границы ближайших облаков, желая хорошенько рассмотреть все, что есть у противника в этом районе.


Его деловитый карандаш прорисовывал линии траншей, артиллерийские позиции, новые железнодорожные отроги. Некоторые авиационные эскадрильи начали обзаводиться фотоаппаратами, чтобы фотографии заменяли наброски. Мосс не был в восторге от идеи борьбы с фотопластинками в кабине самолета, но если бы он получил приказ сделать это, он знал, что сделал бы.


Он и его ведомые находились всего в паре тысяч футов над землей. "Кэнакс" и англичане внизу открыли по ним огонь из всего, что у них было. Трах! Трах! Шум пуль, разрывающих туго натянутую ткань, был не тем, что Мосс хотел слышать. Одна из этих случайных пуль - или, может быть, не такая уж случайная, не пролетев так низко - могла так же легко пробить его насквозь.


Немного помог набор высоты, поскольку между самолетами и людьми на земле оставались рваные полосы облаков. Но эти рваные полосы также означали, что Мосс не мог видеть столько, сколько ему хотелось. Поиграв с минуту или около того в прятки, он вернулся на видное место, чтобы делать свою работу так, как это было необходимо.


К тому времени он, Баум и Макклинток были за линией фронта. Огонь с земли здесь был слабее, и он спустился еще на несколько сотен футов. Люди там, внизу, превратились из муравьев в жуков.


И вот появилось нечто, похожее на процессию игрушечных грузовиков и повозок, доставляющих припасы с железнодорожной станции на фронт. Джонатан Мосс издал вопль, который унесло потоком. Он помахал рукой, чтобы привлечь внимание своих ведомых, и указал сначала вниз, на колонну снабжения, а затем на пулемет, установленный перед ним. "Лайми" и "Кэнакс" - и даже американцы - на протяжении всего полета наносили им удары по воротам. Теперь они могли немного отыграться.


Он налетел на колонну, как краснохвостый ястреб на молодку во дворе фермы. В безопасном тылу у фургонов и грузовиков не было никакого вооруженного сопровождения. Он нажал на спусковые крючки пулемета и выпустил пули вверх и вниз по всей его длине. Когда он подъехал и объехал вокруг, он кричал от радости при виде хаоса, который он, Баум и Макклинток создали. Несколько лошадей были убиты. Так же как и некоторые водители. Горели два грузовика. Еще двое столкнулись друг с другом, когда их водители выскочили и нырнули в кювет, вместо того чтобы остаться под пулеметным обстрелом. Облако пара в холодном воздухе говорило о том, что у одного из них сломался радиатор.


Три пилота еще дважды обстреляли колонну, разжигая новые пожары и сбивая больше лошадей, а затем, по мановению Мосса, снова полетели на восток, обратно к аэродрому. На этот раз, приблизившись к линии фронта, Мосс не постеснялся использовать облачный покров для предотвращения зенитного огня. Получение информации было важно, но так же важно было донести ее до людей, которые могли бы ею воспользоваться.


Нижняя часть облачной палубы находилась всего в нескольких сотнях футов от земли, когда приземлились три Curtiss Super Hudsons. Заметив аэродром, Мосс вздохнул с облегчением; он беспокоился, что облака превратятся в туман и вынудят его товарищей и его самого садиться где только можно.


Когда его биплан резко остановился, он выпрыгнул из него с широкой ухмылкой на лице. Баум, маленький худощавый парень с черной бородой, и Макклинток, который по причинам, известным только ему самому, носил нафабренные усы и остроконечный империал балканского дворянина, также были полны зубов и азарта. "Разве это не было хулиганством!" они кричали. "Разве это не было великолепно?"


"Прямо как утки в тире", - согласился Мосс, а затем, совершенно внезапно, он протрезвел. Незадолго до этого он заболел, потому что ему пришлось сбить канадский самолет, чтобы спасти свою собственную жизнь. И вот теперь он праздновал гибель целой группы людей, которые, в отличие от пилота самолета и наблюдателя, даже не смогли отстреливаться.


Он всегда был рад, что не был пехотинцем: если ты был грязноногим, война, а также смерть и увечья, которые сопровождали войну, были случайными и безличными. Чем он только что занимался, как не случайной, безличной смертью? Он думал о себе как о рыцаре в сияющих доспехах. Какие грязные вещи натворил найтс, которые никогда не попадали на страницы Мэлори и Айвенго? Он не знал. Он не хотел выяснять, не совсем.


Он посмотрел на себя сверху вниз. На его воображаемых доспехах, казалось, было несколько пятен ржавчины. Кем бы ты ни был и что бы ты ни делал, ты не мог оставаться безупречным, не на этой войне.


****


"Время заканчивать", - проворчал Джефферсон Пинкард, когда они с Бедфордом Каннингемом достраивали пресс-форму, которая придавала стали, только что вылитой из тигля, форму металлической чушки, которую товарный вагон мог отвезти на любой завод, где из нее изготавливали боевое оружие.


Прежде чем его друг смог хотя бы начать соглашаться с ним, этот дедушка парового свистка объявил всему литейному цеху Слосса, что он был прав. "Пережил еще один понедельник", - сказал Каннингем не совсем шутливо.


Количество несчастных случаев значительно возросло с начала войны. Все работали с полной отдачей, без перерыва от начала смены до конца. Многие мужчины были новичками, потому что многие ушли в армию, а новички совершали больше ошибок, чем старые работники, которых они заменили. И из-за того, что мы работали как проклятые каждую минуту каждой смены, новые работники и старые чаще напивались, чтобы снять напряжение, что не помогало, особенно по понедельникам.


Не успела эта мысль прийти в голову Пинкарду, как на площадке для кастинга раздался ужасный вопль. "О Боже!" - сказал он, срываясь на бег. "Этот чертов дурак наверху налил, когда они не обращали внимания - вероятно, говорил об уходе со смены, точно так же, как и мы".


Там, у пресс-формы, рядом с ним лежал Сид Уильямсон. Теперь он не был спокоен, как обычно. Он корчился и визжал. Повсюду стояла вонь раскаленного железа. Так же воняло горелым мясом. Джефф посмотрел на него и отвернулся, изо всех сил стараясь не чувствовать тошноты в животе. Он сам много раз обжигался, но никогда так, как сейчас - о, Боже, никогда так.


Он погрозил кулаком парню, державшему тигель, который с побелевшим лицом смотрел на то, что он натворил. Такие вещи случались даже с опытными мужчинами в этом месте, но это не мешало ему обвинять сукина сына, из-за которого это произошло. На его месте мог быть я, подумал он. Господи Иисусе, это мог быть я.


"Мазь от ожогов..." - начал Бедфорд Каннингем.


Другой сталевар уже поливал этим Уильямсона. Это ни к чему хорошему не привело бы. Джефф чертовски хорошо знал, что это ни к чему хорошему не приведет. То же самое сделали все остальные на полу, включая, без сомнения, обожженного мужчину. Пара его приятелей подложили под него носилки, что вызвало новые крики, и оттащили его прочь. Он мог бы выжить - он был молод и силен. Пинкард, однако, не поставил бы на это. Он бы никогда больше не вернулся на литейный завод. Джефф поставил бы на это все, что у него было.


Он вытер свое потное, чумазое лицо потным, чумазым предплечьем. Снаружи было холодно и сыро, но не здесь. Здесь всегда было что-то среднее между августом и адом, не то чтобы в Бирмингеме была большая разница между одним и другим. Несмотря на это, капельки пота на его лице были холодными.


Все еще дрожа, он и Каннингем вместе повернулись, чтобы позволить ребятам из вечерней смены взять на себя работу, которую нужно было выполнить, несмотря ни на что, независимо от того, кто. Они оба остановились, выполнив повороты чуть больше чем наполовину. Пинкард увидел, как у Каннингема отвисла челюсть. Он почувствовал, что его собственный делает то же самое. Ему потребовалась пара попыток, прежде чем он смог сказать: "Где Генри? Где Сайлас?"


Два негра в рубашках без воротничков выглядели нервными. Они были крупными, сильными мужчинами - они выглядели достаточно сильными, чтобы быть сталеварами. Но это не имело никакого отношения ни к чему, и они это знали. Пинкард и Каннингем тоже. Один из негров сказал: "Они в армии, сэр. Мы - их замена".


"И кто ты, черт возьми, такой?" Бедфорд Каннингем упер руки в бедра. Оба чернокожих мужчины были крупнее его и к тому же моложе, но это тоже не имело никакого отношения ни к чему. Чернокожий мужчина, который сопротивлялся белому - его гусь был приготовлен где угодно в


CSA.


"Я Лоренцо", - сказал негр, который ответил раньше.


"Меня зовут Юстиниан", - сказал другой.


"Меня не волнует, являетесь ли вы Иисусом Христом и Святым Духом", - взорвался Джефф Пинкард, чем вызвал удивленный смешок у Каннингема. "Какого черта они делают, сажают негров в вечернюю смену? Ночи были достаточно плохими, но это здесь ..."


"Да, мы дежурим по ночам с тех пор, как нам разрешили", - сказал Лоренцо, что было правдой; Пинкард видел его некоторое время. "Когда эти белые, которых вы ожидали, когда они пошли в армию, начальство, они огляделось, но не нашли других белых, которые могли бы выполнять эту работу - я бы сказал, не опытных белых. И вот мы здесь ".


"Мир катится к чертям собачьим, Джефф, тут двух вариантов быть не может", - скорбно сказал Бед Каннингем. "Мы видели, что это приближается, и мы были правы. Следующее, что ты узнаешь, пара енотов тоже будет выполнять нашу работу ".


"Да, ну, если это так, то это из-за того, что они вложили мне в руки винтовку вместо этого", - ответил Пинкард. "И я скажу вам кое-что еще: когда я уволюсь из армии, у меня в руках все еще будет эта винтовка. Любой ниггер, который попытается сохранить мою работу, когда я захочу ее вернуть, пожалеет. И любой босс, который попытается помочь ему сохранить ее, пожалеет еще больше ".


"Аминь", - сказал Каннингем, как будто он проповедовал в баптистской церкви воскресным утром. "У нас было две революции в этой стране, чтобы сделать ее такой, как мы хотим. Думаю, у нас может быть третий, чтобы так и продолжалось ". Он сплюнул на пол. "Черт, откуда мы вообще знаем, что эти парни справятся с работой? Может быть, нам лучше посмотреть и выяснить ". Он скрестил руки на груди.


"Следовало бы выяснить, хватит ли у них смелости сделать это тоже", - сказал Джефф. Он указал на другую форму. "Вы, ребята, знаете, что только что случилось с Сидом?"


"Да, сэр", - тихо ответил Лоренцо. "Мы видели это раньше, работая по ночам. Надеюсь, с ним все в порядке".


Это был мягкий ответ, не тот, который Пинкард особенно хотел услышать в тот момент. Он был раздражен, искал неприятностей. Поскольку он не смог найти ни одного, он нахмурился и сказал: "Хорошо, тогда займись этим". Если бы они не могли выполнить работу, стоило бы пожаловаться мастеру и, возможно, управляющему литейным цехом. Пинкард отошел в сторону. "Мы будем следить за тобой".


И в течение следующих получаса они с Каннингемом только и делали, что наблюдали. К его ужасу, у негров не возникло никаких проблем. У них не было такой слаженной работы, как у двух белых мужчин, которых они заменяли, но они также не работали вместе годами. Они знали достаточно о том, что делают, чтобы почти все делать правильно.


Наконец Джефф ткнул Каннингема локтем в ребра. "Пойдем домой", - сказал он. "Жены будут волноваться, думая, что мы поранились или что-то в этом роде". Он вздрогнул. "Это были не мы, но это могло быть".


"Да", - сказал его друг со странным вздохом: не совсем поражение, но до принятия еще далеко. Как один, они повернулись спиной к неграм и покинули здание литейного цеха Слосса.


Идти домой было странно. Поскольку они задержались после смены, они были почти одни. Несколько мужчин, опоздавших на вечернюю смену, пронеслись мимо них с обеспокоенным выражением на лицах. Бригадиры устроили бы им взбучку, и им бы урезали зарплату. Уволят ли их? Часом ранее Пинкард подумал бы "нет" - кто бы заменил их таким количеством белых мужчин в армии? Теперь на этот вопрос был возможен новый ответ, который ему не понравился.


И действительно, когда они вернулись к своим стоящим бок о бок желтым коттеджам - хотя в быстро сгущающихся вечерних сумерках они выглядели серыми, - Эмили Пинкард и Фанни Каннингем стояли вместе на траве перед своими лужайками, траве, которая стала коричневой от холодных декабрьских ночей. "Где ты был?" две женщины потребовали как одна.


"Немного задержался в литейном цехе, вот и все", - сказал Джефферсон Пинкард.


Эмили подошла и встала рядом с ним. Через мгновение он понял, что она нюхает его дыхание, чтобы определить, не был ли он где-нибудь, распивая нелегальное виски. Фанни Каннингем делала то же самое с Бедфордом. Когда Бедфорд понял, что происходит, он сердито оттолкнул свою жену. Пинкард просто пожал плечами. Если бы он был Эмили, он бы предположил то же самое.


"Что ты делал на литейном заводе?" Спросила Эмили, очевидно, удовлетворенная тем, что он говорил правду.


Затем история вышла наружу, Джефферсон и Бедфорд поделились ею, от их дыхания шел пар, когда они говорили. Их жены восклицали от негодования и страха, как из-за того, что случилось с Сидом Уильямсоном, так и из-за новостей о чернокожих мужчинах. Пинкард прекрасно это понимал. Генри и Сайласа заменили неграми после того, как они ушли в армию. Будут ли заменены Пинкард и Каннингем, чтобы они могли пойти в армию? Или их заменили бы только по той простой причине, что начальство литейного цеха могло бы сэкономить немного денег?


"Заходи в дом", - сказал Бедфорд Каннингем своей жене. "Нам с тобой нужно кое о чем поговорить".


У Пинкарда было довольно хорошее представление о том, что это могут быть за вещи. Бедфорд дразнил его, когда он позволил Эмили пойти работать на военный завод, но внезапно он был чертовски рад, что сделал это. Даже если бы они действительно выгнали его с работы, они с Эмили не остались бы голодными. Если бы его друг не думал о том, чтобы попросить Фанни поискать какую-нибудь работу, он был бы удивлен.


"Я приготовила для тебя ужин", - сказала Эмили. "Я положила это жаркое и картошку в закрытую посуду, прежде чем уйти этим утром, и они все еще будут вкусными".


"Хорошо". Пинкард позволил ей проводить его по дорожке к их дому. Он повесил свою кепку на елку у двери, прямо рядом со шляпой в цветочек, которую Эмили надевала сегодня на работу. Теперь, когда она каждый день появлялась на публике, она купила несколько новых шляп. Каждый из них стоил ей дневной зарплаты, но она сама заработала эти деньги, так что Пинкард не видел, какое у него было право жаловаться.


Несмотря на ее обещания, коттедж не был таким чистым и опрятным, каким был до того, как Эмили пошла на работу. В первые несколько недель он сказал что-то неладное: в конце концов, она обещала продолжать заниматься домашним хозяйством. Однако вскоре он перестал жаловаться. Если разобраться, какое значение имела небольшая пыль? Она помогала CSA выиграть войну. Разве это не значило большего?


И ужин, как она и обещала, был прекрасным. В эти дни она готовила много подобных блюд: то, что она могла приготовить на скорую руку, поставить на слабый огонь перед тем, как выйти за дверь, а затем просто подать, как только они с Джефферсоном оба были дома.


"Это очень вкусно", - сказал он, похлопывая себя по животу. "И поскольку я не собирался накуриваться, как ты думал, почему бы тебе не купить мне бутылку пива?"


Даже при красноватом свете керосиновой лампы он мог видеть, как покраснело ее лицо. "Ты тоже знал?" - бросила она через плечо, возвращаясь на кухню. "Ты не подал виду, как это сделал Бедфорд".


"Я думаю, Фанни пилит Бедфорда больше, чем ты меня", - ответил он. "Заставляет его чувствовать, что он должен время от времени отыгрываться. Ах, спасибо". Он взял запрещенную бутылку, которую она ему протянула, отхлебнул и скорчил кислую гримасу. "Он готовил намного лучше этого - на вкус, как будто над бутылкой стояла лошадь". Он снова отхлебнул. "Больная лошадь, ты спрашиваешь меня".


Эмили захихикала, восхитительно шокированная. Она тоже выпила. "Это не так уж плохо", - сказала она: слабая похвала. И, как обычно, она была права. Пиво было пригодно для питья - или, если это было не так, бутылка Джефферсона опустела как по волшебству.


Он пошел с ней на кухню и включил насос в раковине, пока она мыла посуду после ужина. "Как у тебя сегодня все прошло?" он спросил. К своему удивлению, он обнаружил, что ему нравится делиться с ней сплетнями о работе. "Вы уже слышали мои новости за день".


"Моя ненамного лучше", - сказала Эмили, оттирая жирную тарелку жестким щелочным мылом. "Клара Фуллер, она поранила руку о сверлильный станок. Говорят, она может лишиться мизинца ".


"Это никуда не годится", - сказал Пинкард. "При таком несчастном случае вся смена следующие два дня оглядывается через плечо". Только после того, как он это сказал, он понял, насколько странная идея женщины у станка поразила бы его до начала войны. На самом деле, примерно так же странно, как мысль о негре, выполняющем свою работу в вечернюю смену.


Когда посуда была вымыта, высушена и убрана, они вышли в гостиную и немного поговорили и почитали, пока оба не начали больше зевать, чем разговаривать. Через несколько минут после этого они сдались с сонным смехом. Они вышли во флигель, сначала Эмили, затем Джефф. Она была в постели к тому времени, когда он вернулся, чтобы надеть пижаму. Он скользнул под крышку и задул лампу.


Она стояла к нему спиной. Он протянул руку и обхватил ее правую грудь. Она не пошевелилась. Она ничего не сказала. Она уже глубоко спала. Мгновение спустя он тоже заснул.


****


Где-то впереди вдоль грязной, убогой дороги лежал городок Мортонс-Гэп, штат Кентукки. Где-то за Мортонс-Гэп, может быть, немного севернее, находился Мэдисонвилл. Где-то за Мэдисонвиллем - в мифической стране далеко-далеко, насколько мог рассказать Пол Мантаракис, - многообещающая, редко встречающаяся блестящая вещь под названием "Прорыв".


Как раз на рассвете Мантаракис медленно шел вдоль линии траншей. Вы не могли идти иначе, как медленно; с каждым вашим шагом грязь набивалась в ботинок и заставляла вас бороться, чтобы вытащить его снова. Если вы ляжете в грязь, вы можете утонуть. Он слышал об этом не раз, когда линия обороны США застывала перед лицом сопротивления Конфедерации и зимы.


Там стоял Гордон Максуини, его брезентовое укрытие было наполовину накинуто на плечи как плащ, защищающий от дождя, вода стекала с полей его серо-зеленой - теперь зелено-серо-коричневой -фуражки. Его длинное, угловатое лицо тоже было перепачкано грязью и имело свои обычные неодобрительные черты. Максуини не одобрял все в общих чертах, и Мантаракиса не только в общих чертах, но также и особенно - потому что он не был пресвитерианином.


А затем, к изумлению Мантаракиса, эти мрачные черты лица расплылись в такой яркой улыбке, что она была почти милой. "Счастливого Рождества, Пол", - сказал Максуини. "Да благословит вас Бог в этот день".


"Рождество?" Мантаракис непонимающе уставился на него, прежде чем кивнуть и улыбнуться в ответ. "И тебе счастливого Рождества, Гордон. Не похоже, что это подходящее место для того, чтобы что-то с этим делать, не так ли?"


"Если Христос в твоем сердце, не имеет значения, где покоится твое тело", - сказал Максуини. Когда он так говорил, обычно его голос звучал сердито. Однако сегодня слова прозвучали так, как будто он имел в виду именно их, не более. Должно быть, у него действительно был дух Рождества глубоко в сердце.


"Счастливого Рождества", - повторил Мантаракис. Он продолжал идти. Это было Рождество для Максуини, это было Рождество для всех в его подразделении - и для повстанцев в их мокрых окопах в паре-трехстах ярдах отсюда, - но это было Рождество не для него. Для него Рождество наступило бы только 6 января. Православная церковь никогда не придерживалась григорианского календаря. Может быть, мне стоит сказать Максуини, что это папизм, подумал Мантаракис с кривой улыбкой. Это дало бы поклонникам Библии что-то новое, из-за чего можно было бы вспотеть, не то что вы могли бы вспотеть в такую ужасную погоду.


Он покачал головой. Во-первых, то, что Максуини для разнообразия вел себя как человек, было слишком хорошо, чтобы с ним шутить. И, во-вторых, он слишком привык к тому, что весь мир празднует Рождество почти за две недели до него, чтобы пытаться переубедить кого-либо по этому поводу сейчас.


"Привет, Пол!" Сержант Питерквист крикнул из глубины траншеи. "У нас здесь есть овца - Бен принес ее вместе с обычными припасами. Не знаю, откуда у него это взялось, но я тоже не задаю вопросов. Хочешь посмотреть, во что ты можешь это превратить?"


"Конечно, будет, сержант", - сказал Мантаракис. Официально он не был поваром компании, но справлялся с этой работой лучше, чем Бен Карлтон, которому она полагалась, и все это знали. И то, что грек не смог бы сделать с бараниной, невозможно сделать. Он добавил: "Счастливого Рождества", - подходя к сержанту.


"И тебе того же, Пол", - ответил Дик Питерквист. Он был ненамного крупнее Мантаракиса, но светловолосый, а не смуглый. Из-за того, что он был таким светлым, он выглядел моложе своих сорока лет, которые, как знал Мантаракис, у него были. Возможно, у него было несколько седых волос, но кто мог сказать, среди золота? Он указал на тушу у своих ног. "Разве это не выглядит аппетитно?"


Пол тихо присвистнул. На самом деле это была не овца, а почти годовалый ягненок, родившийся прошлой весной. "На этот раз Бен превзошел самого себя", - сказал он. Карлтон, возможно, и не был хорошим поваром, но он был чертовски любителем попрошайничать. "Вы сказали "овцы", сержант, и я подумал о чем-то старом, крепком и азартном. Хотя вот это... - У него потекли слюнки при одной мысли об этом. - Приготовь тушеное мясо, а остальное, я думаю, поджарь. Ты не сможешь превзойти жареную баранину.


"Ты готовишь это наилучшим образом, вот и все, что ты умеешь", - сказал Питерквист. "Приготовь нам потрясающий рождественский ужин".


Мантаракис кивнул. Он решил, что прибережет язык, мозги, почки и сдобные лепешки для себя; в любом случае, никто другой, скорее всего, не захотел бы их есть. Для большинства солдат они были "кишками" и не стоили того, чтобы их есть. Ему хотелось раздобыть немного вина, чтобы обжарить в нем почки. Конечно, он тоже хотел вернуться в Филадельфию, так чего же стоили желания?


Он обнажил штык, который носил на левом бедре: двадцать дюймов острой стали. Это был не настоящий мясницкий нож, но он справился бы с задачей. Он только присел на корточки над ягненком, когда тоненький голос южанина, донесшийся издалека, крикнул: "Эй, вы, янки! Помашите носовым платком и поднимите голову! Мы не будем стрелять в вас всех - это Рождество!"


"Что нам делать?" Мантаракис спросил Питерквиста.


"Черт, они не собираются нам так лгать", - ответил сержант. Он порылся в кармане и вытащил носовой платок, затем с сомнением посмотрел на него: он был скорее коричневым, чем белым. Он все равно помахал им и высунул голову над передним краем траншеи. Теперь он присвистнул. "Будь я проклят".


Это заставило Мантаракиса тоже оглянуться. Звонки продолжали поступать сверху и снизу линии фронта конфедерации. Несколько человек в баттернате расхаживали перед линией своих траншей. В любой другой день года они бы просили, чтобы их застрелили. На Рождество американские войска тоже выходили из окопов и направлялись к натянутой колючей проволоке, отделявшей одну линию от другой.


Не дожидаясь ничьего разрешения, Пол вскарабкался на землю между линиями траншей и тоже направился к позициям конфедератов. Он ждал, что Питерквист накричит на него или попытается оттащить назад, но мгновение спустя сержант оказался прямо рядом с ним. "Будь я проклят", - снова сказал он, и Мантаракис кивнул.


Осознав, что все еще держит штык, которым намеревался разделать баранину, он сунул его обратно в кожаные ножны. Он ему не понадобится, не сегодня. Повстанцы и американские солдаты перерезали колючую проволоку не для того, чтобы убить друг друга, а чтобы собраться вместе, сказать "Счастливого Рождества" и пожать друг другу руки. На день или, по крайней мере, на мгновение пятьдесят с лишним лет ненависти исчезли, как будто их никогда и не было.


У некоторых конфедератов на плечах были винтовки, но они, как и он, казалось, забыли о них. "Эй, ты! Янки!" - крикнул один из них и указал на него. "Хочешь сигары? У тебя есть что-нибудь, что ты мог бы обменять у меня на них?"


Это была табачная страна, но за поля сражались, а не собирали урожай. И сигары, если повезет, все равно будут гаванскими. Табак "Кентукки" и близко не сравнится с тем, что выращивают на Кубе . "У меня есть немного чесночного порошка и немного мяты", - ответил Мантаракис. "Сделайте свое тушеное мясо вкуснее, если хотите".


"Не люблю чеснок", - сказал Повстанец и скорчил гримасу. "Воняет, если хотите знать мое мнение. Но мята очень вкусная. Какие еще вкусные вещи у вас есть?"


"Есть немного корицы, совсем чуть-чуть", - сказал Пол. Он скрыл презрение, которое испытывал к конфедерату: как ты можешь не любить чеснок? Но глаза парня загорелись, когда он упомянул корицу, так что, возможно, у них все-таки была какая-то надежда на сделку. Мантаракис порылся в своей пачке и достал маленькие баночки со специями, после чего Повстанец показал четыре сигары. После недолгих торгов они остановились на шести.


К тому времени пара проходов через проволоку была расчищена. Пол прошел по одному из них в сторону позиций конфедерации. У него было ощущение, что он отчасти во сне, как будто с ним ничего не могло случиться, что бы он ни делал. Это была полная противоположность тому, что он обычно чувствовал на поле боя: что он мог оказаться мертвым или искалеченным, несмотря на все, что он мог сделать, чтобы предотвратить это.


Он передал банки своему коллеге из Конфедерации и получил взамен сигары. На полосах, напечатанных на блестящей металлизированной бумаге, была фотография парня с густой седой бородой, который, как гласили золотые буквы под его лицом, был президентом Конфедерации Лонгстритом, разгромившим Соединенные Штаты во время Второй мексиканской войны. Тогда, может быть, сигары были гаванскими. Он понюхал их. Откуда бы они ни были, пахли они довольно вкусно.


"Счастливого Рождества, янки", - сказал конфедерат. Это был среднего роста коренастый парень с бараньими отбивными и светло-каштановыми волосами, которые торчали из-под кепки во все стороны. Убирая специи, он слегка рассмеялся. "Не думай, что я раньше почти ничего не говорил чертовым янки, за исключением, может быть, чего-то вроде "Руки вверх", прежде чем я тебя пристрелю!"


"Да, я отношусь к вам, птичкам, примерно так же", - сказал Мантаракис. О, может быть, один-два моряка-конфедерата и заходили в одну из филадельфийских жирных закусочных, где он работал, но принимать заказ на сэндвич или стейк было почти так же безлично, как разговаривать с одной стороны винтовки с другой. Он назвал свое имя, затем спросил: "Кто вы? Чем вы занимаетесь?"


"Я Колби Гилберт, Пол", - ответил Повстанец. Он протянул руку. Мантаракис пожал ее. Ребе ухмыльнулся. "Очень рад познакомиться с тобой, Пол, при условии, что ты не попросишь меня называть твою фамилию. Что мне делать? У меня есть ферма, в сорока, может быть, пятидесяти милях от Литл-Рока, штат Арканзас. Как насчет тебя самого?"


"Готовлю в Филадельфии", - ответил Пол.


"Тогда неудивительно, что у тебя есть эти замечательные специи. У тебя есть семья?" Спросил Гилберт. Прежде чем Мантаракис смог ответить, Рэб достал из нагрудного кармана фотографию: он сам, невзрачная светловолосая женщина, маленький мальчик и младенец неопределенного пола, все в том, что должно было быть лучшим в воскресенье. "Это я, Бетси, Колби-младший и Люси". Значит, ребенок был девочкой.


"Я еще не женат", - сказал Мантаракис. "У пары моих братьев есть дети, так что я дядя". Он рассказал семейную шутку: "Одна из моих сестер ждет ребенка, так что я тоже скоро стану тетей".


Колби Гилберт почесал в затылке, затем рассмеялся. "Не знал, что вы, чертовы янки, можете быть забавными. Никогда даже не думал, что вы можете. Разве это не странно?"


"Да, в значительной степени". Пол посмотрел вперед, на Мортонз Гэп, или на то, что от него осталось. Что показалось ему забавным, так это то, что он был здесь, в чужой стране, разговаривая как старый друг с настоящим, живым врагом.


Кто-то, то из одной траншеи, то из другой, выбросил футбольный мяч. Солдаты как из США, так и из CSA хотели сыграть, но прежде чем они смогли начать игру, они поспорили о правилах - американская версия позволяла продвигать мяч вперед, бросая его вперед, если вы делали это с расстояния пяти ярдов от линии поля, в то время как по правилам Конфедерации нельзя было делать передачи вперед, только вбок. Тем не менее, разногласия оставались добродушными, и, когда ребе заулюлюкали, увидев, как далеко один из американских солдаты могли подбросить мяч, и то, как ловко другой игрок пробежал под ним и поймал его, заставило их согласиться попробовать стиль игры "дэмнянки" самим.


Мужчины в серо-зеленой форме и мужчины в ореховой форме стояли плечом к плечу и приветствовали две команды гладиаторов, борющихся в грязи. Несколько фляжек пронеслось по толпе; Пол пригубил бренди и еще одну - сырого, обжигающего кукурузного ликера. Вероятно, потому, что они лучше понимали ход игры, сборная США победила со счетом 26: 12. В любом случае, все приветствовали обе стороны.


"Говнюк", - провозгласил громкий голос южанина, - "если бы я знал, что "чертовы янки" - такие же люди, как мы, будь я проклят, если мне так не терпелось схватить пистолет и "пристрелить" их".


"Вы мятежники, я думаю, вы тоже можете быть христианами". Это был Гордон Максуини, в его голосе звучало удивление. На этот раз Пол не винил его. Если вы жили в США, вы полагали, что у всех в CSA выросли рога и заостренный хвост. Судя по тому, как говорили конфедераты, они, казалось, думали то же самое об американцах.


"Тогда за что, черт возьми, мы сражаемся?" - спросил кто-то. Мантаракис не знал, исходил ли вопрос от солдата США или CSA. Он решил, что это все равно не имеет значения. И никто не попытался ответить на это.


Толпа с футбольного матча расходилась медленно, неохотно. Несколько американских солдат последовали за новоиспеченными друзьями в ряды конфедерации на ужин; несколько повстанцев, в том числе Колби Гилберт, вернулись с американскими войсками. "Я покажу вам, для чего полезен чеснок", - сказал Мантаракис, принимаясь за тушу ягненка, которую он собирался разделать перед тем, как наступило импровизированное рождественское перемирие.


Гилберт снова показал свою семейную фотографию и восхитился теми американскими солдатами, которые были женаты. Он обменивал сигары на то-то и то-то и признал, что мясо, которое готовил Пол, пахло очень вкусно. Мантаракис только что положил большой кусок жареной ножки в форму для столовой Gilbert's (форма которой немного отличалась от тех, что носили американские солдаты), когда лейтенант Норман Хиншоу, командир взвода, подошел к огню, без сомнения привлеченный насыщенными запахами готовки.


Хиншоу в смятении уставился на Колби Гилберта. "Они поднимают шум из-за этого в штабе полка", - сказал он. "Если он не вернет свою задницу на свою сторону, нам придется взять его в плен".


"О, имейте сердце, лейтенант", - сказал Мантаракис. "По крайней мере, дайте ему доесть. Сегодня Рождество, верно?" Даже если для него это было не Рождество, он использовал этот аргумент без зазрения совести.


Лейтенант Хиншоу посмотрел на остальных своих людей. Когда он увидел, что все они, даже сержант Питерквист, кивают, он вскинул руки. "Хорошо, он может остаться", - сказал он. "Но завтра, если мы его увидим, мы его убьем".


"И вам того же, лейтенант", - сказал Колби Гилберт. "Ничего личного, конечно".


Он ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком, с чесноком или без. Мантаракис дал ему еще кусок мяса, чтобы он вернулся на свои позиции. Хор прощаний сопровождал его, когда он покидал американские окопы. Пару часов спустя, когда солнце село, зазвучал новый припев: рождественские гимны, которые пели сначала солдаты США, затем конфедераты и, наконец, обе армии вместе.


Ночь не нарушил ни один выстрел. Пол завернулся в одеяло, на этот раз уверенный, что проснется и увидит рассвет.


И когда наступил рассвет, на передовые позиции конфедератов обрушился жестокий артиллерийский обстрел США. Мантаракис свернулся в комочек в грязи, потому что повстанцы тоже обстреливали американские окопы. Возможно, начальство с обеих сторон следило за тем, чтобы перемирие не продлилось больше дня. Если так, то их желание исполнилось. Залаяли винтовки, застучали пулеметы. Война вернулась, и вернулась сильной. Позже в тот же день пошел снег.


****


Церковные колокола звонили в 1915 году, как будто новый год был чем-то стоящим празднования. Сильвия Энос лежала одна в своей постели, слушая звон колоколов, хлопушки, случайные выстрелы, крики счастливых - или, по крайней мере, пьяных - людей на улицах. Завтра была суббота, полдня работы, и она знала, что ей нужно встать до шести, но она не могла расслабиться настолько, чтобы уснуть.


В соседней комнате захныкал Джордж-младший. Большинство ночей, когда он делал это, Сильвия молилась, чтобы он сразу же снова заснул. Теперь она была бы не против его пробуждения ... слишком сильно.


Она сама слегка захныкала и прикусила губу, чтобы заставить себя остановиться. Незнание было самой трудной частью. Волна не вернулась из банка Джорджа, и не возвращалась, и не возвращалась - и теперь, спустя два с лишним месяца после того, как она прекратилась, никто, даже Сильвия, не думал, что она вернется.


Но что с ним случилось? Погода была хорошей - не идеальной, но хорошей, так что шторм не мог потопить траулер. Столкнулось ли оно с другим судном? Потопил ли его торговый рейдер Конфедерации? И если бы его потопил рейдер, был ли у экипажа шанс выбраться первым?


"Пожалуйста, Боже, делай со мной все, что хочешь, но пусть Джордж будет в безопасности", - тихо сказала Сильвия в темноте. Она не особо молилась до того, как исчезла Рябь, но она обнаружила, что это заставляет ее чувствовать, что она что-то делает, пусть и незначительное, для своего мужа. После молитвы ей нечего было делать.


Наконец, она заснула, но через несколько минут ее разбудила пьяная драка в коридоре перед ее квартирой. Шум разбудил и Мэри Джейн. Она была мокрой, поэтому Сильвия, пошатываясь, сменила подгузник и уложила ее обратно в кроватку. Малышка вздохнула и сразу уснула. Сильвия хотела бы, чтобы ей так повезло, но не повезло.


Когда рядом с ее головой зазвонил будильник, она сначала подумала, что это только что пробили полночь. Однако звон продолжался и продолжался. Она пробормотала себе под нос что-то, что Джордж привез домой с Ти-Уорф. У него волосы бы встали дыбом, услышь она это, но рядом не было никого, кто мог бы это услышать, и она это сделала.


Она чиркнула спичкой и зажгла газовую лампу у кровати, затем быстро надела корсет, блузку и длинную темно-синюю шерстяную юбку поверх зимнего нижнего белья. Она мысленно поблагодарила всех богов моды, которые постановили, что суета больше не обязательна. Это сэкономило время.


Она раздула огонь в плите и поставила кипятиться воду для овсянки и кофе. Вздохнув с облегчением, что ей удалось прожить месяц с небольшим запасом угля в ведерке, она пошла в другую спальню, чтобы разбудить детей и привести их в порядок.


"Я не хочу вставать", - простонал Джордж-младший.


"Я тоже не хочу вставать, но я должна, и ты тоже", - сказала Сильвия. Он еще немного поворчал, но встал с кровати. Если бы он замешкался, то прикосновение ее ладони к его заднице заставило бы его поторопиться, и он знал это. Мэри Джейн, с другой стороны, проснулась сладко, как и в большинстве случаев по утрам.


Она приготовила овсянку, намазала маслом и солью и поочередно кормила по кусочку себя и Мэри Джейн, пока Джордж-младший ел. Дети пили воду; за неделю до этого была проблема с испорченным молоком, и она с подозрением отнеслась к его покупке. Она хотела бы, чтобы у нее тоже было немного кофе, но если ее большие желания не были исполнены, она не ожидала, что ее маленькие желания исполнятся.


"Давай, пора идти к миссис Коневалс", - сказала она. "Сегодня суббота, так что я вернусь днем, а не ночью". Джордж-младший кивнул на это; Мэри Джейн была еще слишком мала, чтобы это что-то значило для нее.


Бриджид Коневал жила в конце коридора, рядом с ванной. Ее муж был на фронте: в Нью-Мексико, если Сильвии не изменяет память. Вместо того, чтобы самой идти работать на фабрику, миссис Коневал поддерживала тело и душу вместе, используя деньги, которые он посылал домой, и заботясь о детях других женщин, которым приходилось выходить на работу и у которых не было семьи, чтобы заботиться о себе.


Сильвия постучала в ее дверь. Ей пришлось громко постучать; шум в квартире и так был ужасающим, и, когда Бриджид Коневал открыла дверь, Сильвия увидела, что прибыло только около половины ее обычной компании. "И вам доброго утра, миссис Энос", - сказала миссис Коневал с музыкальным акцентом. "Вы получили что-нибудь от этого вашего мужчины на данный момент?"


"Нет", - мрачно ответила Сильвия. "Просто... ничего". Она пригласила своих детей в квартиру, сказав, как делала каждый день: "Делайте, как вам говорит миссис Коневал, и хорошо играйте с другими детьми". Джордж-младший поцеловал ее на прощание; Мэри Джейн прикусила кончик ее носа, что означало то же самое.


В квартире кто-то чихнул. Сильвия вздохнула. Запирая своих детей со столькими другими, она напрашивалась на то, чтобы они заболели простудой или чем похуже; дифтерия и корь, коклюш и ветряная оспа (хотя Джордж-младший уже переболел большинством из них) буйствовали зимой, когда люди большую часть времени оставались тесно прижатыми друг к другу. Но что еще она могла сделать? В отличие от Бриджид Коневал, у нее не было мужа, посылающего домой даже немного денег. Насколько она знала, у нее вообще не было мужа.


Покачав головой, она спустилась вниз и вышла на улицу. На улице все еще было темно; солнце не взойдет еще большую часть следующего часа. Дыхание окутывало ее туманным облаком, она дошла до угла и подождала троллейбус. Через несколько минут он подошел. Она забралась внутрь и опустила свой пятицентовик в кассу для оплаты проезда. Парень в дождевике, похожий на рыбака, встал, чтобы уступить ей свое место. Она заняла его, пробормотав слова благодарности.


Она пересела на другую тележку, затем вышла и направилась к консервному заводу, квадратному кирпичному зданию, которое выглядело древним, хотя на самом деле таковым не являлось, и в котором пахло рыбой даже сильнее, чем в T Wharf. Рабочие, пришедшие с ней, были разношерстной группой: несколько белых мужчин, которых еще не призвали в армию, несколько цветных мужчин, которых вряд ли призовут в армию, если только дела не станут еще хуже, чем они уже есть, и много женщин вроде нее, которым нужно было сохранить тело и душу вместе, а семьи содержать, пока их мужчины ушли.


Пара женщин были одеты в черное; они потеряли своих мужей в боях, которые охватили всю Северную Америку. Сильвия задавалась вопросом, должна ли она делать то же самое. Она упрямо отказывалась терять надежду. Она не стала бы надевать вдовьи одежды, пока не узнала бы наверняка, что она вдова.


До того, как ей пришлось искать работу, она никогда не управлялась ни с чем более сложным, чем швейная машинка. Машина, которая наклеивала этикетки на банки со скумбрией, когда они двигались по конвейерной ленте, была ненамного сложнее. Вы потянули за рычаг, чтобы снять банку с ленты, другой, чтобы пропустить ее через автомат, и третий, чтобы отправить ее в путь, теперь украшенную рыбой, которая больше походила на тунца, чем на макрель, - но, поскольку домохозяйка в Огайо или холостяк в Небраске, вероятно, никогда не видели ни того, ни другого в мякоти, какой вред это нанесло?


Приходилось следить за тем, чтобы в этикетировочной машине не заканчивалась паста, и время от времени бесконечную полоску этикеток заедало. Когда это случилось, вам пришлось отключить линию, пока вы не смогли очистить и починить механизм подачи. Однако в большинстве случаев это было просто потянуть за это, потянуть за то, потянуть за другое, затем снова потянуть за это, от начала смены до самого конца.


Иногда время ползло незаметно. Иногда оно ускорялось; Сильвия обнаружила, что почти загипнотизирована тем, что она делала, и час или два пролетели незаметно, почти не задумываясь. Можно было говорить сквозь грохот тысяч банок и механизмов, которые перевозили их в путь, но часто сказать было особо нечего.


Субботняя половина смены часто проходила медленнее, по крайней мере в ментальном плане, чем полный рабочий день. Сильвия ожидала этого, особенно после того, как уехала на новогодние каникулы. Но этого не произошло. Она вышла на яркое зимнее солнце с чувством, что у нее еще много времени, чтобы сделать остальные дневные дела. Она ходила к бакалейщику, мяснику и в магазин товаров для двора за тканью и выкройками для одежды, которую ее дети будут носить весной.


"Рад видеть вас, миссис Энос", - сказал тамошний клерк, принимая у нее деньги. "Дела идут медленно. В наши дни много людей покупают готовую одежду".


"Делать их самой дешевле - если я смогу найти время". Сильвия покачала головой. С тех пор как Джордж исчез, у нее было не так уж много денег, но и времени у нее было не так уж много. Как ты мог победить?


Когда она вернулась в свой многоквартирный дом, она проверила ряд почтовых ящиков в прихожей. Она нашла пару рекламных проспектов, рождественскую открытку от своей двоюродной сестры из Нью-Йорка (она пробормотала грубости в адрес почтового отделения) и конверт с незнакомым штемпелем и уведомлением с резиновым штампом, в котором говорилось, что оно было переслано через Международное общество организаций Красного Креста.


Резиновый штамп почти скрывал адрес. Когда она взглянула на это, то вздрогнула и почувствовала такое головокружение, что ей пришлось на мгновение прислониться к железному ряду почтовых ящиков, прежде чем она смогла открыть конверт: он был написан почерком ее мужа.


Дорогая Сильвия, записка внутри гласила: "Я хочу, чтобы ты знала, что со мной все в порядке и я не ранен". Волна была поймана и потоплена (здесь кто-то черными чернилами сделал одно-два неразборчивых слова). Они отвезли нас в Северную Каролину, где я сейчас нахожусь. Они хорошо относятся к нам. С едой все в порядке. Вы можете написать мне в care of the Red Cross, и рано или поздно это дойдет до меня. В конечном итоге они могут отпустить меня через некоторое время, потому что я не служил на флоте, и они обмениваются гражданскими лицами с Соединенными Штатами. Я надеюсь на это. Я люблю тебя. Передай мою любовь детям, чтобы. Я надеюсь, что скоро увижу тебя. Еще раз с любовью от твоего Джорджа.


Сильвия снова прислонилась к почтовым ящикам. По ее щекам текли слезы. "О боже", - сказала Генриетта Коллингвуд, соседка, спускаясь вниз. Она указала на письмо, которое Сильвия все еще держала в руках. "Надеюсь, это не плохие новости". Судя по ее голосу, она была уверена, что так оно и было.


Но Сильвия покачала головой. "Нет, Генриетта", - сказала она. "Лучшая новость из всех: он жив".


****


"Давайте, любители ниггеров, шевелитесь", - сказал охранник Конфедерации. Он сделал жест штыком своей винтовки, как будто хотел бы использовать его против экипажа "Риппл".


Джордж Энос и остальные захваченные рыбаки послушно встали и направились через огороженный колючей проволокой Форт Джонстон для ежедневной проверки на вшивость. Всем, у кого обнаруживали маленьких вредителей, мыли волосы керосином, а одежду и постельное белье запекали в духовке. Это на некоторое время убивало вшей, но через неделю или две они возвращались снова.


Энос вздрогнул. Ветер с Атлантики здесь, на выходе из реки Кейп-Фир, был пронизывающе холодным, хотя на нем все еще было снаряжение, в котором он был, когда торговый рейдер "Болотный лис" захватил Риппл. "Я думал, что в Северной Каролине все время должно быть жарко и липко", - сказал он.


"Заткнись, любитель ниггеров", - сказал охранник ровным и резким голосом. Энос был бы удивлен, если бы ему было восемнадцать; на его лице выступили гневные красные пятна. Но у него был пистолет, и за ним стояла остальная армия Конфедерации, так что Энос заткнулся. Экипаж "Риппл" получил такое неприятное обращение с ними, потому что они настаивали на том, чтобы обращаться с Чарли Уайтом как с человеком, даже после того, как "Болотный лис" снял их с парового траулера, а затем потопил его.


Технически, они были задержанными, а не военнопленными. Американские торговые рейдеры также захватили моряков торгового флота Конфедерации. Их обменивали, одного за другим, в порядке пленения, используя добрые услуги Королевства Испания, одной из немногих стран, нейтральных в борьбе, которая бушевала по всему миру. Энос прикинул, что, вероятно, вернется в Бостон примерно за неделю до окончания войны, если она вообще когда-нибудь закончится. Он не сказал этого в своем письме Сильвии, но это осталось в глубине его сознания.


Однако, как бы его ни называли, Джордж чувствовал себя военнопленным. Хуже всего было то, что он даже не был на войне, когда конфедераты схватили его. Все, что он делал, это пытался заработать на жизнь. Повстанцам было на это наплевать. Для них захват рыболовецкого судна считался ударом по Соединенным Штатам. Это показалось ему ужасно несправедливым. Война была о солдатах и матросах. Это было не о рыбаках, по крайней мере, насколько он был обеспокоен. Но никого не волновало, что он думал. Также никого не волновало, как сильно он скучает по своей жене. В этом была еще одна особенность войны: наплевать.


В сторону полетели щепки, когда Чарли Уайт рубил дрова. Повар работал с мрачной интенсивностью, снова и снова обрушивая топор. Настала его очередь выполнять задание; Энос выполнил его пару дней назад, а вчера матрос с грузового судна, которое "Болотный лис" отправил на дно. Повстанцы обращались с Чарли так же, как с другими заключенными. Это было бы нарушением международного права, и им пришлось бы несладко, когда известие об этом дошло бы до Соединенных Штатов.


Но они также не обращались с ним так, как обращались бы с белым человеком, всегда насмехаясь над ним - и, в меньшей степени, над членами экипажа "Риппл" за то, что они настаивали, что он их друг, а не слуга или домашнее животное. Здесь, в Форт-Джонстоне, у них были слуги-негры, люди, которые вели себя как собаки с белыми южанами. Энос задавался вопросом, что они использовали для самоуважения.


У него самого мало что осталось. Санитар - ребс не тратили врача на проклятых янки, если только они не умирали, - рявкнул: "Наклоняйся, любитель ниггеров". Когда Энос подчинился, парень провел пальцами по своим волосам, изучая затылок и короткие волоски за ушами. Санитар неохотно сказал: "Хорошо, вы чисты - продолжайте".


Энос ушел. Он подозревал, что повстанцы заявляют, что люди из "Риппл" были паршивыми, даже когда это было не так, просто чтобы они могли провести их через процесс избавления от паразитов. После этого ваша голова несколько дней воняла так, как будто вы вымачивали ее в колодце керосиновой лампы.


Надо отдать ему должное, офицер-медик действительно пытался не передавать вшей от одного человека к другому. В перерывах между осмотрами он опускал руки в миску, от которой исходил антисептический запах разбавленной карболовой кислоты, затем вытирал их полотенцем. Он посмотрел на Патрика О'Доннелла и позволил капитану "Риппл" пройти проверку в той же неохотной манере, что и Эносу.


О'Доннелл подошел к колючей проволоке и встал вокруг со скучающим видом. Энос подошел и встал рядом с ним. "Еще один захватывающий день, не так ли, шкипер?" сказал он.


"Можно и так сказать", - разрешил О'Доннелл. Оба мужчины рассмеялись. Пожалуй, единственным развлечением в этих краях было узнать, плесневел ли твой дневной рацион кукурузного хлеба и был ли в куске вареной свиной грудинки, который тебе подали вместе с ним, весь жир или к нему добавился крошечный кусочек настоящего мяса.


Мысль об этом снова заставила Джорджа Эноса рассмеяться. "Помнишь тот случай, когда Фреду в брюхо засунули целую полоску мяса? Бьюсь об заклад, они уволили повара, который дал ему это на следующий день, потому что это точно не повторилось ".


"Держу пари, вы правы", - сказал шкипер. "Определенно, звучало так, будто в ту ночь они тоже устроили кому-то ад. Возможно, это был повар".


Как бы невзначай он повернулся и посмотрел в сторону исчезающих башен, на которых стояли три двенадцатидюймовых орудия форта Джонстон. Любые корабли, которые попытаются подняться по реке Кейп-Фир и обстрелять или заминировать Уилмингтон, Северная Каролина, должны будут передать орудия сюда и в другие форты, расположенные выше по реке. Энос не хотел бы пробовать это. В своих бесконечных тренировках ребе казались очень бдительными.


Он никогда не спрашивал О'Доннелла, почему тот проводил так много времени у прослушивания. На самом деле это его не касалось, и подтверждение его подозрений не принесло бы никакой пользы ни ему, ни капитану "Риппл". Но он был почти уверен, что, когда их наконец обменяют, О'Доннелл предоставит ВМС США комплект чертежей внутренней территории Форта Джонстон, которые будут лучше, чем все, что у них есть сейчас.


У Эноса были другие мысли на уме. "Ты думаешь, они вернут нам наши рабочие места, когда мы выберемся отсюда?" спросил он. "Одному Богу известно, что делает Сильвия, чтобы свести концы с концами".


"Я надеюсь, ты вернешься на свою работу, Джордж", - ответил О'Доннелл. "Для меня это не так уж и важно". У шкипера, потерявшего свой корабль, даже если это было не по его вине, возникли проблемы с получением другого. Но О'Доннелл имел в виду не это. Если и когда конфедераты отправят его обратно в Соединенные Штаты, он отправится прямиком на флот. Они были бы рады снова заполучить его, учитывая его опыт.


Они, вероятно, тоже были бы рады заполучить Джорджа Эноса. Он никогда не служил на военном корабле, но он был моряком. Ему было бы легче разобраться, что происходит, чем какому-нибудь сухопутному жителю Дакоты.


Он не хотел идти на флот, как это сделал О'Доннелл. То, что его держали подальше от Сильвии и его детей, насильно напомнило ему, как сильно он скучал по ним. Вы поднялись на борт крейсера, вы были там месяцами, и даже когда вы вернулись в порт, кто мог сказать, где этот порт будет? Если бы вы были, скажем, в Сан-Диего и получили сорок восемь часов свободы, ну и что? Вы не смогли бы вернуться в Бостон, не говоря уже о том, чтобы совершить поездку туда и обратно, за такой промежуток времени.


Он рассмеялся. "Что смешного?" Спросил О'Доннелл.


"Думаю о получении свободы и о том, что я буду с ней делать, если окажусь слишком далеко от дома, чтобы вернуться, и вступлю ли я во флот, и выберусь ли я когда-нибудь отсюда. Слишком много, черт возьми, "если". Энос снова рассмеялся. "Черт возьми, свобода от Военно-морского флота - это одно. Свобода отсюда - совсем другое ". На это Патрик О'Доннелл мог только кивнуть.


И свобода от Форт-Джонстона отличалась для двух белых мужчин от того, чем она была для Чарли Уайта. Солдат Конфедерации подошел и встал, наблюдая, как повар "Риппл" рубит дрова. "Эй, ниггер", - сказал он напускным тоном небрежного интереса, "ты думаешь, может быть, до того, как мы отпустили вас, еноты, мой отец или дедушка трахнул твою мать?"


Чарли перестал рубить. На ужасную секунду Джордж испугался, что он попытается использовать свой топорик против винтовки. Но он просто помолчал, затем покачал головой. "Не-а. Если бы это случилось, я был бы намного уродливее ".


Каждый заключенный, услышавший ответ, взвыл и издевался над возвращением Чарли. Вошедший рэб стал красным как кирпич. Он начал наводить винтовку на повара. Теперь задержанные еще громче звали офицера Конфедерации. Прежде чем кто-нибудь с нашивками или звездами на воротнике добрался до ограждения из колючей проволоки, солдат опустил винтовку, рыча: "Ниггер становится наглым, рано или поздно он получит свое, подожди и увидишь, если он этого не сделает".


"У тебя не хватит смелости поступить так с кем-либо, кто мог бы выстрелить в ответ", - сказал ему Лукас Фелпс.


"Пошел ты тоже, приятель - пошел ты особенный", - сказал охранник. Фелпс медленно и нарочито повернулся спиной и пошел прочь. Охранник повысил голос: "Куда, по-твоему, ты направляешься, любитель ниггеров?"


"В сортир", - ответил рыбак через плечо. "Я собираюсь притвориться, что дыра - это твое лицо".


"Осторожнее, Лукас", - мягко сказал Джордж Энос. Затем он и все остальные рыбаки вскрикнули от тревоги и ужаса, потому что охранник вскинул винтовку к плечу, прицелился - он вряд ли мог промахнуться, не более чем с расстояния двадцати футов - и выстрелил Лукасу Фелпсу в затылок. Фелпс сделал еще полшага, а затем рухнул на землю, наверняка мертвый, прежде чем понял, что его ударило: Джордж хорошо рассмотрел развалины, которые пуля оставила у него на лице, когда выходила. Все задержанные кричали "Убийство!" во всю мощь своих легких.


На звук выстрела действительно пришел офицер. Он увел солдата. Два дня спустя парень вернулся на свой пост, выглядя более злобным, чем когда-либо. Никто не сказал ему ни слова, даже если бы он мог удержаться.


У Эноса была еще одна причина надеяться, что обмен произойдет скоро. Для его товарища было уже слишком поздно.


VIII


Одетый в гетры и двубортное пальто в елочку с нагрудным карманом, загнутым под самым последним углом - по крайней мере, так он сказал - Герман Брук вошел в штаб-квартиру социалистической партии с экземпляром "Нью-Йорк таймс" в одной руке. Он быстро повесил свою фетровую шляпу на дерево и снял пальто. На улице было холодно, но совсем наоборот, благодаря паре угольных печей и паровому радиатору, обогревавшему офис.


Он подошел к Флоре Гамбургер и положил газету на стол перед ней. "Оскорбительная речь сенатора Дебс", - сказал он, указывая. Газетная бумага размазалась по серой телячьей коже его перчаток.


Флора склонилась над ним. "Дай мне посмотреть", - сказала она. Дебс была первой социалисткой, избранной в Сенат, родом из Индианы, когда республиканцы в беспорядке распались после Второй мексиканской войны. С тех пор он был там и дважды безуспешно баллотировался на пост президента.


"Наши потери за несколько коротких месяцев превысили все потери в Войне за отделение, до сих пор нашем самом кровавом конфликте", - прочитала Флора вслух. "Скоро они превысят показатели всех наших предыдущих войн вместе взятых. И ради чего? Ради чего, я спрашиваю, господин Президент? Когда мы боролись за то, чтобы удержать Конфедеративные Штаты от выхода из нашего Союза, мы боролись за принцип: чтобы соглашение Соединенных Штатов, однажды заключенное, было нерушимым. Здесь, на каком великом принципе мы стоим? Что европейские союзы, в которые мы ввязались, заслуживают уважения, когда даже быть в них - значит не иметь чести? Как великолепно! Как благородно! Какой прекрасный принцип, за который можно распять человечество на кресте из крови и железа!" Она подняла восхищенный взгляд. Несколько человек, слушавших ее, разразились аплодисментами. "Это сильная штука", - сказала она.


Брук кивнул с такой гордостью, как будто он сам произнес речь. "Когда Дебс скрещивает шпаги с TR, всегда летят искры".


Флора кивнула. Она прочла дальше по колонке ответ сенатора Лоджа, который часто выступал в качестве заместителя Рузвельта в Сенате. На середине краткого изложения его замечаний она вздрогнула и тихо процитировала одно предложение: ""Замечания уважаемого джентльмена о силе принципов казались бы более убедительными, если бы он не проголосовал недавно в этом самом зале за поддержку и финансирование войны, которую, как он сейчас так красноречиво заявляет, презирает". Ее подбородок вызывающе вздернулся. "Я знал, что это была ошибка, и я сказал так в то время".


"Так ты и сделал", - признал Брук. Он увидел пятна на своих перчатках и снял их. Его руки были по-зимнему бледными. Он развел их. "Но что мы могли сделать? Если бы мы проголосовали против кредитов, у нас не осталось бы пяти социалистов в Конгрессе после ноябрьских выборов. В настоящее время мы получили полдюжины мест ".


"Что хорошего нам в том, чтобы забрать их, если мы не будем действовать как социалисты, как только они у нас появятся?" Сказала Флора.


Секретарша, итальянка по имени Мария Треска, которая вместе со своей сестрой Анджелиной была одной из немногих язычниц в отделении Десятого прихода, процитировала из Нового Завета: "'Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?'"


Это были не самые распространенные выражения в офисе Социалистической партии, но от этого не менее эффективные. Герман Брук снова развел руками. "Мы говорим об этом с тех пор, как Партия решила баллотироваться в президенты и принять места в случае нашей победы. Продвигает ли работа в правительстве дело пролетариата или задерживает революцию?"


Спор, который разгорелся, поддерживал оживление в офисе до конца дня. Когда Брук надевал шляпу и пальто, чтобы уйти на вечер, он спросил Флору: "Не хотела бы ты пойти со мной в moving pictures? "Орфеум" показывает новую пьесу с Сарой Бернар в ней".


"Я не могу, Герман", - ответила она, также застегивая пальто. "У нас на ужин кузены, и я обещала маме, что не опоздаю".


Герман Брук скорчил кислую гримасу. Возможно, он подозревал, что кузены вымышлены, как и было на самом деле. Однако это было не то, что политично говорить. "Может быть, в другой раз", - пробормотал он и поспешил к двери.


Анджелина Треска послала Флоре веселый взгляд. Она вернула взгляд, полный непоколебимой невинности. Чем меньше ты кому-либо признаваешься, тем меньше тебе нужно беспокоиться о том, что он дойдет не до тех ушей. Флора подождала несколько мгновений, чтобы не столкнуться с Бруком на улице, затем спустилась вниз и пошла домой, в свою квартиру.


Запахи готовки заполнили коридор, когда она подошла к своей двери. Когда она открыла ее, оттуда доносилось еще больше. Сегодня вечером будут кисло-сладкие голубцы, подумала она. Вместе с этим пикантным ароматом шел дым из трубки ее отца. Это было резче, чем раньше. Он годами курил табак Mail Pouch, но табаки Virginia и Kentucky, которые входили в смесь, больше не были доступны. Теперь он кормил трубку чем-то под названием "Кукурузный пирог", который, по мнению Флоры, пах как подгоревшая кукурузная шелуха. Она промолчала об этом, не желая ранить его чувства.


Эстер была на кухне, помогая их матери. Дэвид и Айзек склонились над шахматной доской за столом, с которого их вскоре должны были выселить, чтобы все могли поужинать. Флора взглянула на игру. Айзек был на пару пешек выше, что было необычно; его брат чаще бил его, чем нет. Два ментальных воина поздоровались, не отрывая глаз от своего поля боя.


"А как у тебя дела сегодня?" Спросил Бенджамин Гамбургер.


"Хорошо", - ответила Флора. "Я устала". В тот момент, когда эти слова слетели с ее губ, она устыдилась их. Софи была единственной, кто имел право жаловаться на усталость: она работала дольше на более тяжелой работе за меньшую плату, чем ее младшая сестра. Особенно с тех пор, как началась бесполезная, глупая война, Софи каждый вечер тащилась домой измученная.


Как будто мыслей о ней было достаточно, чтобы вернуть ее домой, Софи вошла как раз в этот момент, измученная, как обычно. Она опустилась на диван с тихим вздохом и такой вялой позой, что это говорило о том, что она ни за что на свете не хотела бы снова вставать.


Эстер высунула голову из кухни и сказала: "О, хорошо, это была ты. Мне показалось, я услышала стук двери. Готова через минуту". Софи устало кивнула. В последнее время она даже была слишком уставшей, чтобы есть, что встревожило ее мать. Взгляд Эстер метнулся к ее братьям. Она многозначительно повторила: "Готова через минуту". Когда это их не сдвинуло с места, она начала накрывать на стол. Им пришлось в спешке передвинуть шахматный набор, чтобы на него не упала тарелка.


Ужин почти заставил Флору пожалеть, что она не пошла куда-нибудь с Германом Бруком. Ее семья на самом деле не хотела слышать о действиях социалистической партии, даже ее отец. Казалось, что всех их волновали только способы подняться до уровня буржуазии, а не то, как помочь огромным массам пролетариата и радикализировать их. Она печально покачала головой. Ее собственная плоть и кровь, классовые враги. Они даже не пытались понять цели, ради которых она работала.


После ужина они с Эстер вымыли и вытерли посуду. Эстер хотела поговорить о том, как идет война. Флора не хотела. То, что она вообще шла, было для нее горько, как полынь.


Как только она положила последнюю вилку в ящик, она взяла пальто и вышла на пожарную лестницу. Голос матери преследовал ее: "Мы недостаточно хороши для тебя?" Но дело было не в этом, даже если ее семья думала, что это так. Просто она не вписывалась в их среду, и чем сильнее они пытались загнать ее обратно на то место, которое было ее местом, тем меньше это ее устраивало.


На улице было холодно, но не невыносимо. Прикосновение январского воздуха к ее щекам заставило ее почувствовать себя так, словно она в санях, скользящих по какой-то тихой проселочной дороге, а не посреди самой многолюдной части крупнейшего города Соединенных Штатов, хотя ей приходилось игнорировать шум из своего здания и всех остальных, чтобы иллюзия была полной.


Пару минут спустя Софи вышла, чтобы присоединиться к ней. "Свежий воздух", - с благодарностью сказала ее старшая сестра. "Там так душно".


Флора послала ей сочувственный взгляд. "А перед этим ты весь день просидела взаперти перед своей швейной машинкой", - сказала она. "Неудивительно, что ты хочешь подышать как можно свежим воздухом". Она бы не назвала воздух Нью-Йорка, полный дыма, сажи и испарений, свежим, но если бы ее сестра захотела, она бы тоже не стала спорить.


Софи подошла к краю площадки и посмотрела через железные перила. Внизу было темно, и не на что было смотреть. Не совсем Флоре - не совсем кому бы то ни было - Софи сказала: "Я должна сбросить себя с ног".


Встревоженная Флора поспешила к ней и, обняв за плечи, оттащила от перил. "Что случилось?" требовательно спросила она. "Что-то на работе?" Я знаю, что они эксплуатировали тебя безжалостно, давая тебе слишком многое, чтобы попытаться сделать. То, как ты приходишь домой каждую ночь ..."


Софи покачала головой. "Это не имеет никакого отношения к работе, - сказала она, - и они не заставляют меня работать усерднее, чем раньше. "Эксплуатируют"!" Она тихо рассмеялась, хотя и не так, чтобы это говорило о том, что она считает что-то по-настоящему смешным. "Это не что-то ... политическое".


"Тогда в чем дело?" Спросила Флора. "Люди не просто так говорят о прыжках со здания, ты же знаешь".


Дрожь ее сестры не имела ничего общего с холодом, не больше, чем ее смех имел ничего общего с весельем. "В чем дело, Флора? Ты действительно хочешь знать?"


"Конечно, хочу", - ответила Флора, теперь уже возмущенная. "Я твоя сестра. Это значит больше, чем политика, даже если мы не всегда согласны".


"Да, но в первую очередь ты подумал о политике". Софи вздохнула. "Полагаю, я могу также рассказать тебе. Я должен кому-нибудь рассказать - и если я этого не сделаю, в любом случае, это станет достаточно ясно достаточно скоро ".


"О чем ты говоришь?" Сказала Флора. "Просто выйди и скажи это, если собираешься".


"Тогда ладно". Но Софи нужно было собраться с духом, прежде чем она произнесла эти слова одним тихим порывом: "Флора, у меня будет ребенок".


Ее сестра уставилась на нее. У нее было такое чувство, как будто она шла перед поездом, не видя и не слыша его приближения. "Как это случилось?" прошептала она.


Тускло освещенное лампами из гостиной, лицо Софи исказилось. "Как это произошло? Есть только один способ, который я знаю. Йоссель собирался в армию, и я не знал, когда увижу его снова и увижу ли вообще, и я хотел подарить ему что-нибудь особенное, прежде чем он уйдет. И поэтому я ... и поэтому мы... - Она не стала продолжать, а затем, спустя мгновение, добавила: - Я подарила ему кое-что особенное, не так ли? Внезапно, без предупреждения, она начала плакать.


"Мама знает, что ты... ждешь ребенка?" Спросила Флора. Она обняла сестру, которая прижалась к ней, как выживший с торпедированного лайнера.


Софи яростно замотала головой, уткнувшись в плечо Флоры. "Я не могла сказать ей", - воскликнула она. "Я рассказала тебе, потому что..." Она сглотнула и остановилась.


Флоре не составило труда понять, чего не сказала ее сестра. Потому что ты радикальная, та, кто верит в социализм и свободную любовь - что-то в этом роде, во всяком случае. У Флоры были мужчины, которые подходили к ней на этой основе, некоторые из них были мужчинами из Социалистической партии. Но быть свободным любить не означало, что ты должен, и это также не означало, что любовь свободна от последствий.


Что ж, Софи наверняка знала это теперь, даже если она не думала об этом раньше. И Софи не была каким-то мужчиной, пытающимся втянуть ее во что-то грязное; она была ее сестрой. "Рано или поздно тебе придется рассказать ей", - мягко сказала Флора, на что Софи заплакала еще сильнее. Флора нашла другой вопрос: "Йоссель знает?"


Софи снова покачала головой. "Каждый раз, когда я пишу ему, я хочу сказать ему, но я просто ... не могу".


"Он будет твоим мужем", - сказала Флора. Если он выживет – она подавила эту мысль. "Это делает все немного лучше. Если бы он не был в армии, я уверена, он женился бы на тебе прямо сейчас. Софи кивнула. Но если бы Йоссель не собирался в армию, Софи, вероятно, не отдалась бы ему, пока они не поженились, и в этом случае у них не было бы этой проблемы.


"Что мне делать?" Софи заплакала - но тихо, не желая, чтобы кто-нибудь внутри ее услышал.


Очевидным ответом было: у тебя будет этот ребенок. Что из этого вышло - подумала Флора. Наконец, как будто она только что придумала хороший план предвыборной кампании для кандидата в Конгресс, она тоже тихо хлопнула в ладоши. "Мы не скажем маме", - сказала она. "Мать слишком условна для слов. Все, что она сделает, это закатит истерику, а нам это не нужно, не сейчас".


Софи снова кивнула, глядя на нее со смесью надежды и страха. "Однако мы не можем вечно скрывать от нее это", - предупредила она. Сама собой одна рука потянулась к животу. "Довольно скоро она узнает, независимо от того, что мы скажем".


"Я не закончила", - сказала Флора. "Она должна знать, прежде чем узнает об этом таким образом. Нет, мы не скажем ей. Мы скажем папе. Он не будет волноваться, как это сделала бы мама; у него есть немного здравого смысла. А потом, после того, как мы с ним придумаем, что сказать, он может сказать маме за нас. Он может быть - как бы это сказать?- буфером, вот и все ".


"Я не знаю". И снова дрожь Софи не имела ничего общего с холодом.


"Это должно быть сделано. Потом будет лучше", - настаивала Флора, словно обращаясь к человеку с зубной болью, которого она пыталась затащить к дантисту.


Страх снова согнал надежду с лица ее сестры. "Лучше не будет", - тихо сказала Софи. "Лучше уже никогда не будет".


Флора боялась, что она была права. Несмотря на это, она открыла окно, выходившее на пожарную лестницу, и сказала: "Папа, ты не мог бы выйти сюда на минутку, пожалуйста?"


Бенджамин Гамбургер стоял над кухонным столом, проигрывая ту партию в шахматы - или, может быть, уже новую - между Дэвидом и Айзеком. Облачко дыма поднялось из его трубки, когда он удивленно выдохнул. "Все заговоры вынашивались там, и это первый раз, когда меня пригласили", - заметил он, подходя и выходя на лестничную площадку.


Эта мягкая ирония приободрила Флору. Она закрыла окно. Айзек, Дэвид, Эстер и ее мать выглянули на пожарную лестницу. Они привыкли к тому, что она выходила туда. Они привыкли к тому, что Софи время от времени ходила туда. Но когда они вдвоем пригласили куда-нибудь своего отца, это было что-то новенькое, так что это должно было вызвать подозрения. Флора об этом не подумала. Сохранить секрет было бы нелегко.


Но, начав, она не могла отступить. Ее отец переводил взгляд с нее на Софи и обратно. Если бы он не был воплощением любопытства, он бы так и делал, пока не подвернется кто-нибудь получше. Флора надеялась, что Софи скажет то, что нужно было сказать. Когда она этого не сделала, Флора вздохнула и сказала: "Папа, мы должны тебе кое-что сказать". Затем она замолчала. Это было нелегко, не тогда, когда ты взялся за дело.


Ее отец снова посмотрел туда-сюда. "То, что ты должна мне сказать, это не очень хорошие новости", - сказал он через мгновение.


Флора кивнула. Это было правдой. Пока она пыталась найти лучший способ сообщить новость, Софи выпалила: "О, папа, у меня будет ребенок!" и снова разрыдалась.


Флора ждала, когда упадет небо. Софи выглядела так, словно хотела провалиться сквозь железный пол. Их отец на мгновение замолчал. Затем медленно произнес: "Я задавался вопросом. Женщины в таком состоянии выглядят именно так, и у тебя это есть. И ты все время устаешь, как твоя мать, когда носила тебя на руках. Так что да, я задавался вопросом. Он вздохнул. "Я надеялся, что нет, но..."


"Ты расскажешь маме?" Спросила Флора, вздохнув легче, обнаружив, что его реакция была именно такой, на какую она надеялась.


"Она уже знает, или тоже задается вопросом", - сказал ее отец, что заставило Флору и Софи одновременно уставиться на него. Он пару раз кашлянул, прежде чем продолжил: "Помни, Софи, она стирает твою одежду, и..." Он резко замолчал и кашлянул еще немного. Через мгновение Флора поняла почему. Ее лицо вспыхнуло. Из всех вещей, которые ее отец никогда не ожидал сделать, обсуждение интимных функций организма со своими дочерьми занимало первое место в списке.


Опять же, однако, без некоторых других интимных функций организма обсуждение не возникло бы. И если их мать знала или, по крайней мере, подозревала, и молчала об этом, это говорило о том, что в ней было больше, чем подозревала Флора.


"Что я собираюсь делать?" Взвыла Софи. "Что мы собираемся делать?"


Бенджамин Гамбургер снова замолчал. "Лучшее, что мы можем", - ответил он. "Я не знаю, что еще сказать вам прямо сейчас. Лучшее, что мы можем". Несколько минут назад Флора волновалась, но теперь она начала надеяться, что беста может оказаться достаточно хорошим.


****


Абнер Даулинг сбежал из штаба Первой армии с видом человека, покидающего место преступления. Вот что он чувствовал. Провиденс, штат Кентукки, находился менее чем в десяти милях от линии фронта; грохот американских орудий и ответный огонь артиллерии Конфедерации были нескончаемым грохотом с востока, раздражающим, как незначительная головная боль.


Даулинг натянул фуражку пониже на лицо, чтобы поля защищали глаза от дождя и случайных снежинок. Генералу Кастеру нравилось находиться как можно ближе к передовой. В конюшнях конюхи держали его седло наготове, чтобы в любой момент его можно было надеть на лошадь, чтобы он мог возглавить атаку, которая широко раскроет позиции повстанцев.


"Он не понимает", - пробормотал Даулинг, наполовину себе, наполовину Богу, который до сих пор уделял удивительно мало внимания ни одному из его прошений. Майор продолжал, все еще наполовину молитвенно: "Даже слепой должен быть в состоянии видеть, что стремительное продвижение вперед в середине зимы ничего не даст".


Одной из вещей, которой научила его служба под началом Кастера, была разница между "должен уметь" и "могу". Генерал продолжал подбрасывать людей и снаряды в бой. Каждый фарлонг кровавого наступления приветствовался как начало прорыва, каждый раз, когда конфедераты сдерживались, рассматривался как их последний вздох.


"У них было больше вздохов, чем в борделе", - сказал Доулинг. Его живот затрясся, когда он рассмеялся собственному остроумию. Кастер ни над чем не смеялся. Нет, это было неправдой. Когда он услышал об отряде повстанцев, расстрелянных из пулеметов, когда они по глупости прорвались из укрытия, он хохотал так, что верхняя пластина выпала у него изо рта.


Поезд, пыхтя, прибыл в Провиденс с запада: еще одна причина, по которой маленький городок в настоящее время был штабом Первой армии, заключалась в том, что железнодорожные пути попадали под артиллерийский огонь Конфедерации, когда вы подходили немного ближе к линии фронта. Двери открылись. Солдаты в серо-зеленой форме, чистые и опрятные, с открытыми и наивными лицами, высыпали из машин и построились в колонны, подчиняясь непристойным инструкциям своих сержантов.


Грязь забрызгала их ботинки, обмундирование и бриджи. Главные улицы Провиденса были вымощены кирпичом, но конфедераты сражались за город, прежде чем окончательно отступить из него; американская бомбардировка, а позже и артиллерийский обстрел конфедерации с востока проделали большие бреши в мощении. Солдаты с тревогой смотрели вниз на грязь, которую они подбирали, как будто ожидая, что капралы и сержанты начнут кричать по этому поводу.


Бескровные войска, со вздохом подумал Доулинг. Они добросовестно маршировали в ногу, направляясь к фронту. Грязь там их ничуть не беспокоила, даже самую малость. Они были бы обескровлены слишком скоро. "Мясо для мясорубки", - печально сказал адъютант Кастера.


Другой локомотив набрал обороты и медленно двинулся по боковому пути, пока не переключился на тот, по которому проехал воинский эшелон. Затем он дал задний ход и прицепился к хвосту этого поезда. Между тем, как только войска, выгруженные из поезда, двинулись маршем в сторону фронта, другие солдаты начали заполнять длинную цепочку вагонов.


Они были мясом, над которым мясорубка уже сделала свое дело. Некоторые из них, с руками на перевязях или с повязками на лицах, поднялись на борт самостоятельно, и некоторые из них выглядели довольно бодрыми. Почему бы и нет? Они были ранены, да, но им, вероятно, становилось лучше, и они возвращались в госпитали подальше от фронта. В них никто не будет стрелять, по крайней мере некоторое время.


Но вслед за амбулаторными пациентами прибыло великое множество пациентов, которых пришлось переносить в поезд на носилках. Некоторые из них стонали, когда носильщики переносили их. Некоторые этого не делали, но лежали очень тихо. Никто из них - ни один из ходячих раненых тоже - не носил свежей формы. Они были оборваны и грязны, и их лица, даже те из мужчин, которые казались бодрыми, были предметом изучения в отличие от того, как выглядели необстрелянные солдаты. Они увидели слона, и он наступил на них.


Доулинг хотел, чтобы Кастер приехал и посмотрел на то, на что похожи солдаты, прошедшие через мясорубку. Но генерала это не интересовало. Он видел славу, которую он завоевал бы с победой, а не цену, которую он платил за достижения, которые никому, кроме него, не казались ни в малейшей степени победоносными.


Дальше по улице, примерно в полутора кварталах от штаба Первой армии, стояло невзрачное кирпичное здание, не слишком сильно пострадавшее от обстрела. Предполагалось, что в Провиденсе будет сухо, но если вам нужно было выпить, вы могли его найти. Доулингу нужно было выпить сейчас.


Негр за стойкой налил виски со льдом и пододвинул к нему стакан. "Вот ты где, сэр", - сказал он.


"Спасибо, э-э... Кстати, как вас зовут? Не видел вас здесь раньше".


"Нет, сэр. Я новенький в этих краях. Зовут Аврелиус, сэр".


"Вы могли бы сделать хуже. Вас назвали в честь великого человека", - сказал Доулинг. Судя по вежливой, но бессмысленной улыбке бармена, он ничего не знал о Марке Аврелии. Доулинг залпом допил виски и отодвинул стакан, чтобы его снова наполнили. Он не знал, почему ожидал, что негр с Юга что-нибудь знает о Римской империи; судя по всему, что он видел, повстанцы делали все возможное, чтобы держать своих негров в неведении. Он спросил: "Как вам нравится в Соединенных Штатах?"


Бармен бросил на него исподлобья взгляд, какой он привык получать от солдат, которых поймали с грязными винтовками. "Пока все не так уж плохо, сэр", - ответил парень. "Впрочем, здесь нелегко, ты не обижайся, что я так говорю".


И это, вероятно, - нет, определенно - было ничем иным, как правдой. Доулинг благодарил своего довольно глухого Бога, что родился с красивой розовой кожей. Ниггерам приходилось туго в США, CSA, в любом старом месте. "Может быть, тебе стоит поехать на Гаити", - заметил он. "Это рай для ниггеров, если он когда-либо существовал".


"Нет, сэр". Бармен казался очень уверенным в себе. "Единственная разница между Гаити и любым другим местом в том, что на Гаити черные люди делают это с черными людьми, а не с белыми, как здесь".


"Возможно, вы правы", - сказал Доулинг и отхлебнул из своего бокала. То, что он знал о Гаити, было тем, что должен был знать солдат Соединенных Штатов: что конфедераты ненавидели и презирали это место, потому что тамошние негры, что бы они ни делали друг с другом, были свободными и независимыми, и что Тедди Рузвельт подтвердил - громко подтвердил - обещание президента Рида защищать эту независимость.


Одной из вещей, которых он не знал, было то, как TR выполнит это обещание, если конфедераты вторгнутся на Гаити. С Кубой Конфедерации так близко, с длинным участком южного побережья, мимо которого ВМС США должны были бы пройти, это было бы нелегко. Или TR намеревался вторгнуться в CSA, если повстанцы нападут на Гаити ? Он пожал плечами. Пытаться прочитать мысли Тедди всегда было рискованно. В любом случае, США вторглись в КСА без нападения Конфедерации на Гаити.


Когда он поднес стакан с виски к губам, грохот артиллерийской стрельбы снаружи стал громче. Голова Доулинга поднялась, как у охотничьей собаки, почуявшей запах. Новый грохот крупнокалиберных орудий доносился не с востока, а с юга.


Он со стуком поставил стакан на стойку. Виски выплеснулось через край. Он бросил пару монет, чтобы заплатить за выпивку, а затем, спохватившись, добавил еще десять центов. "Вот, купи себе выпить", - сказал он Аврелию. "Это то, что я получил бы через минуту". Он выбежал из бара и вернулся в штаб Первой армии. Контратака повстанцев, та, что была между Хопкинсвиллем и Кадисом - и та, на которой Кастер все время настаивал, что она невозможна, - наконец началась. Доулинг задавался вопросом, как далеко американским войскам придется отступать и как быстро.


****


Лейтенант, одетый в мундир "баттернат", развернулся на каблуках и потопал прочь от полевого телефона, бормоча себе под нос несладкие пустяки. Это означало, что настала очередь Джейка Физерстона противостоять чуду электрифицированного века. Капралу, отвечающему за уход и кормление механического зверя, он сказал: "Соедините меня с главным артиллерийским складом, расположенным в стороне Красного Льва".


"Я попробую", - сказал капрал, демонстрируя далеко не абсолютную веру в устройство, которое ему доверили. Он повернул рукоятку и прокричал в микрофон: "Алло, Центральная?" Когда никто не крикнул ему в ответ, он пробормотал что-то, по сравнению с чем слова лейтенанта прозвучали как ласкательное обращение. Он снова нажал на рычаг. "Привет, Центральная, черт возьми!"


Ожидая соединения - ожидая, сможет ли капрал установить связь, - Физерстон пожалел, что не отправил гонца обратно в Ред Лайон. Это было всего в нескольких милях к юго-западу от Мартинсвилла; бегуну не понадобилось бы больше двух часов - максимум трех, - чтобы добраться туда и обратно.


Но капитан Стюарт был одержим идеей использовать все самое последнее. Иногда, признался себе Физерстон, это происходило потому, что самое последнее было лучше того, что было раньше. Его батарея трехдюймовых орудий французского образца, безусловно, относилась к этому классу. Но иногда самая последняя вещь была просто новомодной путаницей, заменяющей старомодную глупость - или, что еще хуже, заменяющей что-то, что хорошо работало, даже если оно существовало долгое время.


"Привет, Центральная!" - закричал капрал. Фезерстон уже собирался бросить это дело как безнадежное и уйти - он мог бы сказать капитану, что пытался воспользоваться телефоном, но тот не хотел работать, - когда оператор сказал благоговейным тоном: "Я буду сукиным сыном". Он повернулся к Джейку. "С кем, ты сказал, ты хотел еще раз поговорить? Прошло так много времени, я совсем забыл".


"Главный артиллерийский склад", - ответил Джейк, и капрал передал его слова на центральный коммутатор. Теперь, если бы провод между тем местом и складом боеприпасов не был оборван, он, возможно, смог бы в конце концов сэкономить немного времени. Но даже когда, как это иногда случалось, чернорабочие-негры закапывали телефонные линии во время их прокладки, попадания снарядов выкапывали их и ломали. И вода пропитывала изоляцию, и…


Но, к его изумлению, через пару минут капрал протянул ему наушник и сказал: "Продолжай".


"Склад основных боеприпасов?" он орал в трубку; у него и раньше случались сбои в соединениях, даже когда все должно было работать идеально. Иногда было бы лучше послать Морзе через линию.


Но теперь в наушнике зазвучал тонкий, скрипучий голос: "Это верно. Кто вы такой и что вам нужно?"


"Джейк Физерстон, Первая гаубица Ричмонда". Джейк не говорил, что он был всего лишь скромным сержантом. Если парень на другом конце провода хотел считать себя командиром батареи, то с ним все было в порядке. На самом деле это было лучше, чем "все в порядке", потому что так его с большей вероятностью восприняли бы всерьез. "Мы бросаем проклятых янки по ту сторону Саскуэханны в тартарары, иначе были бы уничтожены, за исключением того, что у нас очень мало снарядов".


"У всей армии катастрофически не хватает снарядов", - ответил тот бестелесный голос. "Возможно, мы сможем достать вам там несколько штук, но не очень много. Извините". Солдат, вернувшийся в безопасный, комфортабельный Red Lion, не казался сожалеющим. Насколько Джейк мог судить по этому адскому аппарату, в его голосе звучала скука. Сказать "нет" было намного проще по телефону, чем лицом к лицу.


"У янки есть время консолидироваться, они нанесут нам сильный удар в ответ", - сказал Физерстон. За последние несколько недель каждая миля продвижения вперед была завоевана только ценой крови. Конфедераты стояли на реке Саскуэханна. Физерстон задавался вопросом, будут ли они когда-нибудь стоять на реке Делавэр.


В трубке послышался вздох. "Фезерстич или как там тебя зовут, я не могу дать тебе то, чего у меня нет. Некоторые снаряды, которые мы должны были получить, вместо этого отправились в Кентукки, для большого прорыва там ".


"У нас недостаточно сил, чтобы делать две вещи одновременно?" Требовательно спросил Джейк. "Господи Иисусе, это армия или человек, который слишком глуп, чтобы пукать на ходу?"


Это вызвало у него смешок, такой же металлический, каким был вздох. "Тебе становится немного легче, Первый Ричмонд, янки в таком же плохом положении, как и мы. Вы можете отстреливать снаряды быстрее, чем изготавливать их, и это факт ".


"Да, но если у янки не хватает сил в Кентукки, а здесь их полно, а не наоборот, это не принесет нам чертовски много пользы", - сказал Физерстон.


"Посылаю тебе все, что могу, обещаю", - сказал парень на свалке.


"Вам лучше, вы ожидаете, что мы продолжим вести войну", - сказал ему Физерстон. Он с грохотом повесил наушник обратно на крючок, пробормотав: "Сукин сын ведет себя так, будто это его чертовы патроны". Капрал, отвечающий за телефон, который, несомненно, слышал выражения и похуже этого, хихикнул. Все еще кипя от злости, Джейк направился к орудиям.


Если из-за сброса не будет послано достаточно снарядов вперед, что представлялось весьма вероятным, капитану Стюарту придется заходить в следующий раз. Какой смысл носить знаменитое имя, если ты не можешь использовать его время от времени?


Когда Физерстон вернулся на свою батарею, он обнаружил, что его люди собрались вокруг майора, которого он никогда раньше не видел: майора пехоты, поскольку одиночные звезды, указывающие на его звание, были прикреплены к петлицам на воротнике с синей лицевой стороной. "Что случилось?" Спросил Джейк, что на самом деле означало: "Какого черта пехота вынюхивает возле артиллерийского подразделения?"


Майор повернулся к нему. Парень был не очень крупным, и лицо у него было не очень жестким, но Физерстон не хотел бы, чтобы какой-нибудь чертов янки с такими жесткими серыми глазами смотрел на него поверх прицелов "Спрингфилда". Почти не осознавая, что он это сделал, он вытянулся по стойке смирно и отдал честь.


Майор четко отдал честь в ответ. "Кларенс Поттер, разведка армии Северной Вирджинии", - представился он. Его голос был резким, отрывистым и с легким акцентом янки; Физерстон подумал, не учился ли он в колледже в Соединенных Штатах. Поттер продолжал: "Я здесь для расследования заговора, угрожающего безопасности не только этой армии, но и Конфедеративных Штатов Америки".


"Иисус Христос!" Джейк воскликнул, а затем сказал: "Извините, сэр, но я ничего не знаю ни о чем подобном, и я был бы очень удивлен - я был бы более чем искренне удивлен, - если бы кто-нибудь здесь знал".


"Это то, что мы ему говорили, сержант", - сказал Джетро Бикслер. Заряжающий продолжал: "Все, что мы хотим сделать - все, чего хочет любой из нас, - это привязать банку к хвостам чертовых янки, а затем вернуться к тому, чем мы занимались до начала чертовой войны".


"Сержант, если ваши люди так же хороши в стрельбе, как и в шевелении деснами, Конфедеративные Штаты в надежных руках", - сказал майор Поттер. "Если вы выслушаете, я точно расскажу вам, почему я здесь. Что я хочу знать, так это то, насколько вы доверяете ниггерам в этой батарее?"


"Ниггеры?" Физерстон почесал в затылке. "Почти не думал о ниггерах. Они делают то, что мы им говорим, и все. Если хочешь знать правду, большую часть времени я больше беспокоюсь о лошадях. С ниггером что-то не так, он может сказать тебе, что это и где болит. С лошадьми, вы должны догадаться ".


"Так оно и есть, все в порядке", - сказал Бикслер, и остальная часть орудийного расчета согласно кивнула. Физерстон расслабился. Его лучшим предположением было то, что у разведывательного подразделения было слишком много свободного времени, и оно бегало, делая работу для себя, чтобы выглядеть занятым и важным.


Но Кларенс Поттер покачал головой, словно прочитав мысли Джейка. "Это то, что они хотят, чтобы ты думал", - сказал он низким голосом. Если бы у него были длинные усы и он их подкручивал, он бы выглядел и звучал как театральный злодей. Он продолжал: "За последние две недели мы разгромили четыре ячейки красного восстания среди негров этой армии. Один из них служил в другой артиллерийской батарее. Я не буду называть имен, но мы выяснили, что тамошние ниггеры подрывали снаряды, чтобы они не взорвались, когда упадут на головы янки ".


"Я пойду к черту", - тихо сказал Джейк. Остальные его люди уставились на майора из разведки.


"Это факт", - заявил Поттер. "Вчера мы застрелили четырех здоровенных негров - дали им повязки на глаза и сигары, привязали к столбам и застрелили. Одна вещь, которую показала эта война, - это то, как глубоко гниль распространилась по Конфедеративным Штатам. Похоже, что половина ниггеров на государственной службе и половина ниггеров у себя дома замышляли заговор против белой расы и правительства Конфедерации, и, вероятно, замышляли заговор против них годами. Мы сокрушим эти заговоры, если для этого придется завязать половине наших негров глаза и выкурить сигары - если это то, что мы требуем, джентльмены, именно это мы и сделаем, ради нашей расы и ради нашей страны ".


"Мне трудно представить что-либо подобное в этой батарее, сэр", - сказал Физерстон. Судя по выражению его глаз, майору Кларенсу Поттеру было легко представить практически любые неприятности где бы то ни было. Физерстон продолжил: "Не получал сообщений от пилотов самолетов или наземных наблюдателей о том, что мы снимаем слишком много снарядов, ничего подобного. И, кроме того, - он печально рассмеялся, - не похоже, чтобы у нас было так уж много снарядов, в любом случае, разорвавшихся или нет". Он объяснил, где он был и почему.


"Мы тоже расследуем этот конкретный скандал", - сказал Поттер тоном, который не сулил ничего хорошего тому, кого он и его соратники сочли виноватым. Физерстон не знал, был ли это скандал или нет. Парень на складе боеприпасов был прав, хотя Джейк ни за что бы ему в этом не признался, даже через миллион лет: отстреливать снаряды было намного проще, чем их изготавливать.


"Красные революционеры - в армии?" В голосе Джетро Бикслера звучало недоверие. "Это те сумасшедшие, которые бросают бомбы в сенаторов и тому подобное".


"Не все из них сумасшедшие, даже близко нет", - сказал Поттер. "Жизнь была бы проще, если бы они были сумасшедшими. Многих из них так же трудно обнаружить, как гремучую змею в сухих листьях, и они ничуть не менее смертоносны. Итак, джентльмены, видели ли вы каких-нибудь негров, ведущих себя как-нибудь подозрительно, вообще как-нибудь?"


Джейк оглянулся на рабочих и погонщиков, которые стояли вокруг, наблюдая, как артиллеристы пережевывают жир вместе с этим незнакомцем. По их лицам ничего нельзя было сказать, да и никогда не смог бы. Отец Джейка научил его этому почти до того, как он вылез из коротких штанов: знаниям надзирателей, хотя надзирателей не осталось, по крайней мере, в старом смысле этого слова, с тех пор как прошло освобождение. Он бы не дал больших шансов против того, что негры узнают, кто такой Поттер: "телеграф джунглей", как называли это белые люди. Ему было интересно, что думают черные.


"Ну?" огрызнулся майор.


Почти полминуты никто ничего не говорил. Физерстон понимал это: даже если рабочие и погонщики были недостаточно лояльны, как должна была функционировать батарея без них? Если майор Поттер арестует их, кто, если вообще кто-нибудь, заменит их? Поговорка о дьяволе, которого вы знали, и о дьяволе, которого вы не знали, была верна здесь.


Или это в основном было правдой. Джейк сказал: "Ниггер капитана Стюарта, Помпей, он ... не нахальный, но он высокого мнения о себе, если ты понимаешь, что я имею в виду".


"Я действительно точно знаю, что вы имеете в виду, сержант", - сказал Поттер, его голос был мрачным и хищным. Джейку не хотелось бы вставать у него на пути. Но тогда даже офицер разведки с железными глазами заколебался. "Капитан Стюарт, вы говорите? Это, должно быть, капитан Джеб Стюарт III, не так ли?"


"Да, сэр, несомненно," согласился Физерстон.


"Проклятие", - пробормотал майор Поттер себе под нос. "Что ж, посмотрим, что мы можем сделать, чтобы выяснить, что знает этот Бак Помпи, если он вообще что-нибудь знает". Он ушел с несчастным видом.


Джетро Бикслер тихо рассмеялся. "Каждый раз, когда проходят выборы, все начинают кричать о том, что один белый человек ничем не хуже другого. Звучит очень заманчиво, не так ли? Посмотри, чего это стоит, когда ты сталкиваешься с одним из самых больших игроков ".


Расчет орудия Физерстона кивнул, все вместе. Но затем по грязной дороге упрямо двинулся вперед фургон с боеприпасами. "Это здесь первые гаубицы Ричмонда?" вызвал водителя, белого мужчину. Когда орудийный расчет снова кивнул, парень сказал: "Какого дьявола вы не сказали, что это батарея Джеба Стюарта? Джебу Стюарту III нужны боеприпасы, клянусь Иисусом, он их получит ".


Физерстон начал смеяться. Остальная часть орудийного расчета шумно присоединилась к нему. Водитель сначала разинул рот, а затем начал злиться. По какой-то причине это только заставило Джейка смеяться еще сильнее. У каждой монеты две стороны. Если Помпей замышлял революцию, от него было бы трудно избавиться, потому что капитан Стюарт любил его и доверял ему. Но если бы батарее нужны были снаряды, снаряды у батареи были бы, потому что ею командовал капитан Стюарт.


"Если немного повезет, - сказал Джейк, - хорошее перевесит плохое".


****


Зима пронеслась по Манитобе так, что, когда, наконец, наступила весна, вы удивлялись, найдя что-нибудь стоящее. Артур Макгрегор благодарил Бога за то, что американцы не слишком часто выезжали на какие-либо фермы. Судя по всему, что он видел и слышал, они скрывались в городах и вдоль железнодорожных путей. Не многие из них были готовы к такой зиме, как эта. Он надеялся, что им было намного холоднее и неуютнее, чем ему.


"Так им и надо", - сказал он за ужином одним долгим февральским вечером: соленая свинина из свиней, которых он сам вырастил, и хлеб, испеченный из собственной пшеницы. "Они хотели прийти сюда и забрать то, что принадлежит нам, не так ли? Я бы хотел, чтобы они взяли нашу зиму и отправили ее с собой обратно в США, в какое-нибудь место, где она могла бы быть тяжелой: Мэриленд, может быть, или - как там назывался их штат?" География никогда не была его любимым предметом в школе, и он не раскрыл ни одного школьного учебника более чем за полжизни.


Его сын Александр тоже не был великим ученым, но его память была свежее, чем у Артура. "Калифорния?" - предположил он.


"Это то, что я имел в виду", - согласился Артур Макгрегор.


"Говорят, в некоторых частях этого штата годами не бывает снега", - сказал Александер. "Я с трудом могу в это поверить".


"Ну, Александр, когда они сказали тебе, что ты знаешь все, что нужно было знать?" спросила его мать с достаточным количеством смешка в голосе, чтобы унять боль, подобно тому, как подслащивают лекарство, чтобы избавиться от его горького вкуса.


"Так вот, Мод, - сказал Артур Макгрегор, - мне тоже трудно в это поверить". Он жил в Манитобе примерно с десяти лет, а до этого - в Онтарио. Ни одна провинция не обходилась без снега годами. С октября по апрель вы считали себя счастливчиком, если обходились без снега в течение недели.


Но, судя по тому, как американские солдаты страдали здесь от холода, он подумал, что, вероятно, они привыкли к гораздо более мягкому климату. Если вы начнете думать, что весь мир похож на ту его часть, где вы живете, вы будете часто ошибаться.


Мод встала и отнесла тарелки на кухню. Она возвращалась за второй порцией, когда кто-то постучал в дверь. Мод замерла; Артур восхищался тем, что она не уронила ни одной тарелки. Лед, который не имел никакого отношения к погоде, пробежал по его спине. Лучшее, на что он мог надеяться, это то, что у соседа какие-то неприятности. Худшее… Иногда, когда у американцев заканчивались припасы, они восполняли недостаток, грабя людей, на чью землю вторглись.


Александр Макгрегор указал на шкаф, где они спрятали винтовку. Артур Макгрегор покачал головой. Один пистолет против того, сколько бы американских солдат там ни было, не имел шансов.


Стук раздался снова, громче, настойчивее. Теперь Артур подумал о том, чтобы достать пистолет. Никто из его соседей не стал бы так стучать, что оставляло американские войска следующим лучшим выбором. Но один против сколь угодно многих все еще выглядел мрачно. Он медленно подошел к двери. "Кто там?" он позвал, не кладя руку на щеколду.


Сквозь доски донеслись два слова: "Друг".


Макгрегор почесал в затылке. Любой сосед сказал бы, кто он такой, и, вероятно, тоже разозлился бы на него за то, что он не открылся сразу. И американцы также сказали бы, кто они такие, громко и грубо. Кого это оставило? Никто, вероятно, не подошел бы к его двери, о ком он мог подумать. "Что это за друг?" он потребовал ответа.


Ответ пришел сразу: "Холодный, черт возьми".


Он нахмурился, но широко распахнул дверь. Когда он увидел стрелка в форме снаружи, на снегу, он подумал, что этот парень американец. Затем он понял, что шинель была не серо-зеленой, а цвета хаки, который он когда-то носил сам. Вместе с шинелью канадский солдат носил меховую шапку на голове и длинные узкие борта на ногах. У Макгрегора, конечно, были снегоступы в его собственном шкафу, но он не был хорош на лыжах. "Заходи", - сказал он сейчас. "Ты действительно друг, и среди друзей".


Солдат наклонился и расстегнул ремни, крепившие лыжи к его ногам. Он положил палки, которые помогали ему передвигаться по снегу, и поспешил в дом, чтобы Макгрегор мог закрыть за собой дверь. "Спасибо", - сказал он с театральной дрожью. "У вас есть чай или кофе? Я долго собирался".


"Мод!" Позвал Макгрегор. Его жена снова поспешила на кухню. На ее лице было выражение наполовину гордости, наполовину беспокойства. Американские власти издали правила, запрещающие укрывательство канадских или британских солдат (всех из которых они называли "вражескими"), с драконовскими наказаниями за неповиновение, прописанными в мельчайших деталях. Американцы, казалось, были очень хороши в изложении вещей в мельчайших деталях, не особо заботясь о том, что они определяют.


Александр Макгрегор, с другой стороны, выглядел так, словно собирался склониться перед неряшливым канадским солдатом так же, как израильтяне склонялись перед Золотым Тельцом. Сын Артура был в том возрасте, когда он был склонен к поклонению героям, и любой, кто мог нанести ответный удар Соединенным Штатам, теперь был героем в его глазах.


Через пару минут после того, как чайник засвистел, Мод вышла с чашкой дымящегося чая. "Обязан, мэм", - сказал солдат и сделал глоток. Его брови поползли вверх. "Ты даже подсластил его для меня. Я у тебя в долгу".


Мод взглянула на Артура. Он почти незаметно кивнул в ответ. Он не ожидал от нее ничего меньшего, чем дать гостю все лучшее, что у них было. Да, в эти дни оккупации сахар был в дефиците, но они не стали бы чахнуть и умирать из-за нехватки пары чайных ложек.


Солдат выпил чашку до дна, пока от нее еще шел пар, чтобы влить в себя как можно больше тепла. Когда она опустела, он глубоко вздохнул. "Да благословит вас Бог", - сказал он. "Возможно, я выживу. Возможно, я даже захочу этого. Долгая, холодная поездка сюда, говорю тебе это ". Он моргнул; его глаза были поразительно голубыми. "Я не назвал вам своего имени, не так ли? Я сержант Малкольм Локерби, 90-й стрелковый полк".


"Маленькие черные дьяволы", - выдохнул Александр. Его отец тоже кивнул. У 90-го батальона всегда была хорошая репутация и свирепое имя. Александер продолжал: "Для чего вы здесь, сэр?"


Артур Макгрегор знал, что лучше не называть сержанта сэром, но не стал поправлять своего сына. Малкольм Локерби криво ухмыльнулся. "За все зло, которое я могу причинить нашим американским кузенам", - ответил он, снимая с плеч свой тяжелый рюкзак и ставя его вместе с винтовкой на пол. Больше он ничего не сказал, и это заставило Артура снова кивнуть, на этот раз с мрачным одобрением. Чего вы не знали, так это того, что американские следователи не смогут выжать из вас пота, если что-то пойдет не так.


"Могу я помочь, сэр?" Воскликнул Александр. Конечно же, если бы он подумал, что видит способ подергать орла-янки за хвостовые перья, он бы ухватился за это.


к большому облегчению Артура, Локерби покачал головой. "Эта операция была спланирована с расчетом на одного человека, и большее количество людей только усложнило бы ситуацию", - сказал он, легко подводя Александра.


Мод снова исчезла на кухне и вернулась с тарелкой соленой свинины и хлебом с маслом. Она поставила его на стол, затем сказала: "Ешь", как фельдмаршал, приказывающий армейскому корпусу перейти в атаку.


Локерби подчинился приказу с таким рвением, какого мог бы пожелать любой фельдмаршал. Жена Макгрегора снова наполнила его чашку чая, а затем наполнила ее снова. Она принесла вторую порцию свинины и еще хлеба. Только когда сержант откинулся на спинку стула со вздохом удовлетворения, она прекратила.


"Теперь я не хочу уезжать", - заметил Локерби, что вызвало гордую улыбку на лице Мод. Солдат продолжал: "Но я должен, я знаю. Итак, прав ли я, думая, что железная дорога находится к востоку отсюда?"


"Нет, это на западе", - сказал Макгрегор, указывая.


"Я буду..." Локерби не сказал, кем он будет, вероятно, из уважения к присутствию Мод. Он покачал головой. "Должно быть, я проехал на лыжах прямо над трассами, даже не зная, что сделал это. Сейчас на земле много снега".


"Так и есть", - согласился Макгрегор. "Расскажите нам новости, или больше из них, чем мы узнаем из лживых газет, которые американцы заставляют людей печатать. Виннипег все еще держится?"


"Так оно и есть, - сказал Локерби, - и, вероятно, будет продолжать делать то же самое с теми линиями, которые мы проложили к югу от города. С тех пор, как начались снегопады, никто особо не шевелился, но мы много копали ". Его лицо омрачилось. "Однако у нас нет людей, чтобы копать так по всей длине железной дороги. Когда придет весна, мы, скорее всего, разделим страну пополам ".


"Разве они не строят новую линию к северу от той, что проходит через Виннипег?" Спросил Александер. "Тогда мы могли бы продолжать отправлять грузы на восток и запад, даже если..." Он не продолжил. Когда ты был еще молод, смотреть поражению в лицо было тяжело.


"Они строят его", - согласился Локерби. "Однако они не могут продвинуть его слишком далеко на север из-за озер, и даже если бы они это сделали, американцы могли бы продолжать наступление. Посмотрим. Посмотрим, сможет ли Англия выделить нам еще войска". Он выглядел мрачным, усталым и старше своих лет.


Посидев еще несколько минут, он встал, снова надел рюкзак и винтовку и вышел наружу, чтобы надеть лыжи. Что касается Макгрегора, то это были диковинные приспособления, но когда Локерби продолжил свой путь, он скользил по поверхности снега удивительно быстро, удивительно гладко. Фермер смотрел ему вслед, пока он не исчез в ночи.


Макгрегор также наблюдал, как бесконечный ветер уносит его след. Он посмотрел на север. Уже нельзя было сказать, что Локерби приехал на ферму. Это вполне устраивало Макгрегора - лучше, чем просто прекрасно. Если американцев постигнет беда, он не хотел, чтобы это привело к нему, если только он не принимал в этом участия: нет, даже тогда, решил он. Особенно не тогда.


Внезапное появление Локерби дало семье пищу для разговоров, пока они не отправились спать. Когда Артур Макгрегор проснулся на следующее утро, он поспешил воспользоваться пристройкой и покормить оставшийся скот. День был ясный. Он посмотрел на запад, в сторону железнодорожных путей. Он мог видеть поезд, и он не двигался. Вокруг него были собраны фургоны и люди; больше он ничего не мог разглядеть из-за расстояния.


Всякий раз, когда он выходил по хозяйственным делам, он смотрел в сторону остановленного - разобранного? разбомбленного?-поезда. Ближе к вечеру он снова пришел в движение. Он поднимался по трассе примерно на полмили. Затем, внезапно, он остановился. Двигатель и несколько машин сошли с рельсов, по крайней мере, так показалось Макгрегору: солнце светило ему в лицо, и трудно было быть уверенным.


Через несколько секунд после того, как он увидел остановку поезда, до его ушей донесся резкий, ровный хлопок! без сомнения, звук сработавшего взрывного устройства. Он задавался вопросом, не приходил ли кто-нибудь из них ночью, чтобы остановить поезд в первый раз. Если это был кто-то, он проспал все это время.


"Этот Локерби, он проделал там хорошую работу", - сказал Макгрегор, ни к кому конкретно не обращаясь, дыхание вырывалось изо рта морозным облаком, когда он говорил. Его интересовало, сколько еще взрывчатки сержант заложил вдоль трассы. Американцев, должно быть, интересовало то же самое. Как долго линия будет не работать, пока они будут ее проверять? Сколько из них получили бы обморожение или пневмонию, проверяя это?


Обычно суровый, он улыбался от уха до уха, когда возвращался внутрь.


****


Капитан Уилкокс ткнул пальцем в Реджинальда Бартлетта. "Как ты смотришь на то, чтобы протянуть немного колючей проволоки сегодня вечером?" сказал он.


"Сэр, если вам все равно, я бы предпочел вернуть одну из этих хорошеньких медсестер Красного Креста на станцию помощи", - невозмутимо ответил Бартлетт.


Солдаты Конфедерации, которые слышали его, смеялись, фыркали и подбадривали. Один или двое из них издавали крики мятежников, чтобы показать, что они согласны с выраженным чувством. Капитан Уилкокс ухмыльнулся. К настоящему времени он привык к мысли, что ожидать от Бартлетта серьезного отношения ко всему, включая войну, значило требовать слишком многого.


"Единственная проблема в том, Реджи, что они не захотят тебя уложить", - сказал он. "Ваша форма грязная, ваше лицо неопрятное, у вас вши в волосах и гниды в каждом шве вашей одежды, и вы пахнете так, как пахнул бы хорек, если бы он не принимал ванну около года. Колючая проволока, так вот, колючей проволоке на все это наплевать ".


"Все это верно, сэр, - согласился Бартлетт, - но колючая проволока тоже не умеет фокстротировать. Честно говоря, сэр ..."


Это был проигранный бой, и он знал это. На самом деле это была даже не драка, а просто способ поворчать по поводу приказов, который отличался от непристойных жалоб большинства мужчин. Когда наступал вечер, он выползал из траншеи с мотком колючей проволоки на спине, и он тоже это знал. То же самое сделал капитан Уилкокс, который помахал ему рукой и пошел вдоль строя, чтобы подобрать еще добровольцев.


Внизу, в окопах, вы были в относительной безопасности, если только не совершали какой-нибудь глупости, например, не показывались на глаза проклятым янки по другую сторону проволоки, или если снаряд не падал прямо рядом с вами, или если американские солдаты не решали еще раз прощупать реку Роанок и случайно не выбирали ваш участок линии для рейда.


Однако, как только вы выходили из земляных укреплений, которые вас защищали ... как только вы выходили из них, пулеметы больше не были помехой. Это были угрозы, которые могли привести к тому, что ваша семья получит телеграмму "Правительство Конфедеративных Штатов Америки с глубоким сожалением сообщает вам ...". Там тоже свободно летали винтовочные пули.


И вы могли наткнуться на проклятых янки между линиями, делающих то же самое, что и вы. Иногда вы работали, и они работали, и вы притворялись, что не замечаете друг друга. И иногда вы нападали на них, или они нападали на вас с ружьями, штыками и лопатами с короткими ручками, которыми вы копали ямы в земле. И тогда винтовки в обеих линиях траншей открывали огонь, и пулеметы начинали бить, и тогда, о Господи! как бы ты хотел оказаться за линией фронта в постели с медсестрой - или даже в безопасности в своем окопе - вместо того, где ты был на самом деле.


Капитан Уилкокс назвал лицо Реджи грязным. Прежде чем вылезти из траншеи, он обмазал себя грязью, пока не стал похож на героя шоу менестрелей. Чем чернее ты был, тем труднее было янки тебя заметить.


"Мы должны послать ниггеров, чтобы они сделали это за нас", - сказал он. "Они уже черные".


"Я слышал, что они пробовали это в Кентукки", - сказал капитан Уилкокс. "Не сработало. Янки стреляли в них, как в нас, и у них не было никакого оружия, чтобы отстреливаться. Тех, кто выжил, вы не смогли бы заставить подняться снова ".


"Очень жаль", - сказал Реджи. "Лучше они, чем я. На самом деле, лучше они, чем я, практически для любой работы, которую я не хочу выполнять". Но когда капитан сказал "вперед", вы пошли. Бартлетт кивнул своим товарищам. "Давайте начнем".


Остальные полдюжины мужчин кивнули. Он сражался на Роаноке дольше, чем любой из них, поэтому они приняли его слово как Евангелие, даже если у него было не больше звания, чем у них. Он был тем мистическим, волшебным существом, ветераном. Многие мужчины, которые пришли сражаться вместе с ним, теперь были мертвы. То, что он не был им, было отчасти удачей, а отчасти способностью достаточно хорошо помнить то, чему он научился в своих первых нескольких боях, чтобы не повторять ни одной из глупых частей.


"Не высовывайся и двигайся медленно", - сказал он сейчас. "Чем меньше шума мы поднимем, протягивая проволоку, тем меньше шансов у "проклятых янки" начать стрелять в нас".


Какая-то добрая и заботливая душа соорудила лестницу из мешков с песком, чтобы помочь тяжело нагруженным проволочникам выбраться из траншеи. Бартлетт был благодарен и зол одновременно: если бы он не смог подняться на разбитую землю между линиями, ему не пришлось бы ползти вперед к проволоке - и к врагу.


Ночь была темной и облачной. В кои-то веки Реджи был бы не против дождя или даже снега: нет ничего лучше, чтобы скрыть от американских войск, что он и его приятели были там. Но если шторм прятался в этих облаках, он отказывался выходить наружу.


Он с большой осторожностью опускал руки каждый раз, когда двигался вперед. Позади него кто-то тихо, с отвращением выругался, вероятно, потому, что он ползал по мягкому, отвратительному трупу или куску трупа. Линия фронта несколько раз колебалась взад и вперед; множество погибших с обеих сторон остались без надлежащего погребения. И даже те, кого бросили в наспех сделанные могилы или ямы в земле, вполне могли быть извлечены из-под бесконечного, бессмысленного обстрела артиллерией. Запах был как на мясном рынке, где в середине жаркого лета месяц не было льда.


Высоко над его головой что-то хлопнуло! "Стоять!" - отчаянно прошипел он, когда парашютная сигнальная ракета осветила поле резким белым светом. Если вы не двигались, иногда они не замечали вас, даже когда вы были на виду. Некоторые из мужчин в его компании говорили о том, что проходили прямо мимо оленей, которые ускакали, как только они проходили мимо.


Бартлетт не был оленем, но он знал, что прямо сейчас может оказаться на прицеле у кого-нибудь из охотников. У него чесался нос. У него чесались руки. Его кожа головы и волосы под мышками всегда чесались. Он направил несколько недобрых мыслей в адрес вошек, которых повсюду носил с собой. Но он не почесался. Он не пошевелился. Он изо всех сил старался не моргать.


Какой-то янки с винтовкой начал стрелять, где-то слишком близко для связи. Бартлетт похолодел еще сильнее. Но что бы ни показалось американскому солдату, что он видел, это была не группа проводников Конфедерации. Шипя и брызгая, парашютная сигнальная ракета очень медленно опускалась, меняя цвет с белого на красный. Наконец она погасла, снова погрузив спорную территорию во тьму.


"Давай", - прошептал Бартлетт. "Давай, но тихо".


Как и большинство вещей, это было легче сказать, чем сделать. Когда, наконец, они добрались до проволочного заграждения, которое им предстояло укрепить, мужчины не могли просто размотать проволоку и убежать домой. Чтобы создать надлежащее препятствие, им пришлось установить его на шестах и воткнуть шесты в землю. В некоторых местах земля была влажной. Там все было просто. Однако в некоторых местах земля была промерзшей. Тогда у вас был выбор: либо воткнуть опоры в землю, зная, что они плохо держатся, либо долбить по ним лопатой или чем-то еще, что у вас есть, зная, что шум может привлечь огонь. Бартлетт предпочел тишину. "Черт возьми, - пробормотал он себе под нос, - не похоже, что здесь и так недостаточно проводов".


Кто-то, однако, кто-то должен был стать бесстрашным. Тук-тук-тук. Посреди тихой ночи шум с таким же успехом мог быть разрывом снаряда. Вместе со всеми остальными на вечеринке по подключению, Бартлетт издавал отчаянные звуки шиканья. Проклятые янки тоже начали бы постукивать по двухдюймовому стержню, который опытный пулеметчик использовал на стволе своего оружия, чтобы провести его по смертоносной дуге огня.


И, конечно же, американские солдаты открыли огонь, сначала из винтовок, затем из пулеметов. Когда пуля задела колючую проволоку, она вспыхнула синим. Было много голубых искр, как будто между линиями двух армий внезапно устроились жуки-молнии.


"Вон отсюда!" Настойчиво сказал Бартлетт. Он почти закончил разматывать проволоку; он отцепил рулон от спины и, внезапно почувствовав себя легче, поспешил обратно к линии фронта Конфедерации. Никогда еще грязная, вонючая дыра в земле не казалась такой желанной, такой замечательной.


Вокруг него свистели пули, он нырнул в воронку от снаряда. На дне была лужа. Поднялась ужасная вонь, когда он взбаламутил воду. Что-то - или, что более вероятно, кто-то - умерло в этой дыре слишком давно.


Серия двухдюймовых попаданий послала поток пулеметных пуль янки мимо него. Он думал, что сможет добраться до траншеи до того, как поток вернется. Выскочив из воронки от снаряда, он побежал изо всех сил. Кто-то другой, тяжело дыша, как собака, бежал шаг в шаг вместе с ним.


Удар! Его товарищ, кем бы он ни был, упал: даже когда пулемет был занят в другом месте, в воздухе все еще висело множество винтовочных пуль. Ругаясь, Бартлетт схватил другого мужчину, перекинул его через спину вместо мотка проволоки и, спотыкаясь, побрел дальше.


Он чуть не свалился в траншею головой вперед. Солдаты подхватили его, удержали. "Кто у меня здесь?" спросил он, опуская лежащего на спине мужчину на землю.


Кто-то чиркнул спичкой. "Это Джордан", - сказал он, а затем, мгновение спустя, совершенно без необходимости: "Он мертв".


"Хорошая работа, что вы все равно подобрали его", - сказал капитан Уилкокс из темноты. "Вы не можете знать наверняка. Как прошла проводка?"


Бартлетту потребовалось около минуты, чтобы перестать хватать ртом воздух и успокоить сердцебиение, когда ужас начал отступать. "Рутина, сэр", - ответил он тогда. "Просто рутина".


****


"Рутина", - сказал Сэм Карстен. "Просто рутина".


Хайрам Кидд громко рассмеялся. "Ни черта в этом не является рутинным", - сказал помощник стрелка. "Носить летнюю белую одежду в феврале, потеть в летней белой одежде в феврале, вообще быть на Сандвичевых островах ..." Его ухмылка была широкой и довольной. "Все еще не могу поверить, что мы застали лайми со спущенными штанами".


"С таким же успехом можно в это поверить", - ответил Карстен. "Это правда". Он помахал рукой, чтобы показать, что он имел в виду. Двое матросов, не занятых на службе, прогуливались по территории с восточной стороны входа в Перл-Харбор. Когда британцы правили Сандвичевыми островами, они построили там плац, чтобы их морские пехотинцы могли проводить необходимые учения. После американского вторжения на острова плац был несколько потрепан, но морские пехотинцы все еще маршировали по нему: морские пехотинцы США в форме зеленого цвета, на несколько тонов темнее, чем носили армейцы.


"Глаза-направо!" - крикнул сержант-инструктор морской пехоты, маршируя вместе со своими людьми. "Пойте громче - дайте мне это услышать, вы, птицы!"


"Раз, два, три, четыре", - подхватили мужчины. "Мисс Мэгги - вот почему мы выиграем войну!"


Даже сержант морской пехоты по строевой подготовке, самое устрашающее существо, какое когда-либо рождалось, не смогло заставить молодых людей игнорировать эффектную женщину, которая несколько дней в неделю выходила на плац, чтобы посмотреть, как они маршируют, - и чтобы за ней наблюдали. Сержант, человек здравомыслящий, даже не пытался. Он тоже уставился на Мэгги Стивенсон. То же самое сделали Сэм Карстен и "капитан" Кидд.


Мэгги Стивенсон занималась собственным бизнесом, когда "Юнион Джек" пролетал над Гонолулу, и недавняя смена владельца ее ничуть не обеспокоила. Действительно, поскольку сейчас здесь было больше американских моряков, солдат и морских пехотинцев, чем раньше было англичан, ее дела шли лучше, чем когда-либо.


"Есть одна лайми, которую я хотел бы застать со спущенными штанами", - благоговейно сказал Карстен.


"Лайми?" Спросил Кидд. "Я слышал, она из Небраски".


"Кэп", с Мэгги важно не то, что ты слышишь, а то, что ты видишь".


Кидд почтительно кивнул. Было на что посмотреть на Мэгги. Она была на дюйм ниже Карстена ростом и, возможно, даже светлее, но на ней это смотрелось хорошо. Она прикрыла лицо от солнца широкополой соломенной шляпой. Как и многие женщины в Гонолулу, она носила холоку, мешковатое платье в местном стиле, закрывавшее ее от шеи до лодыжек. Ее одежда, однако, была не из хлопка или льна. Это был зеленый шелк, что-то среднее между полупрозрачностью и прозорливостью. Когда она стояла между мужчинами и солнцем, как она всегда делала, можно было увидеть, что под ним было чертовски много женского.


После тщательного и рассудительного изучения Хайрам Кидд сказал: "Сэм, я не думаю, что она носит панталоны". Он покачал головой. "И ты тоже можешь попасть прямо туда, просто если попросишь". Он вздохнул. "Потрясающе".


"Не совсем только из-за просьбы", - сказал Карстен. "Из-за того, что платит. Если она и не самая богатая девушка на этих островах, то не из-за недостатка усилий".


"Усилия?" Кидд рассмеялся. "Я слышал, что некоторые грузчики угля в черной банде не работают так усердно, как она. Ты знаешь о том, как устроена дорогая Мэгги?"


"Скажи мне", - сказал Карстен. "Чертовски мешает думать о чистке пятидюймового орудия, это уж точно". Он подмигнул. "Конечно, у тебя только пятидюймовое ружье, мисс Мэгги не захочет иметь с тобой ничего общего".


Кидд делал вдох, чтобы что-то сказать, что означало, что он поперхнулся, когда начал смеяться. Сэм Карстен хлопнул его по спине. "Ты должен следить за этим", - прохрипел он, когда снова смог говорить.


"Я наблюдал за этим", - сказал Сэм, наблюдая за Мэгги Стивенсон, которая наблюдала за морскими пехотинцами, наблюдавшими за ней.


"Заткнись", - сказал Кидд. "О чем, черт возьми, я говорил? О, да - у нее дома. Говорят, у нее там большая комната с четырьмя, может быть, пятью купе размером с пульмановский, ни в одном из них нет ничего, кроме красного дивана и возбужденного парня на нем, и она просто переходит с дивана на диван, пока может ходить ".


"Неудивительно, что она богата", - сказал Карстен с искренним уважением, которое профессионал в одной области проявляет к профессионалу в другой.


"Ага", - согласился Кидд. "И у нее они тоже выстроились в очередь в каждом чертовом купе, даже если она берет по тридцать баксов за бросок". Его жесткое, прямолинейное лицо на мгновение стало мечтательным. "Она, должно быть, кусок задницы с половиной".


"Да, думаю, что так", - сказал Карстен. "Но большая часть месячного жалованья - черт возьми, больше, чем месячное жалованье, если ты обычный моряк - за пять минут, максимум за десять? Это слишком много, чтобы потратить только на то, чтобы вывезти твой прах ".


"У нее много..." - начал помощник стрелка.


"Довольных клиентов", - сказал Сэм, опередив его в изюминке. "Да". Они оба рассмеялись. Карстен почесал угол своей челюсти. "Я не знаю. Ты можешь пойти в обычную повседневную кроватку и уложить одну из японок или филиппинку за пару-тройку баксов. Мэгги не может быть намного лучше… не так ли?" Но он все еще наблюдал за "дамами вечера" бесспорной королевы Гонолулу.


"Вы тоже можете напиться этой попскуловой "оликау", которую здесь готовят местные жители", - заметил Хайрам Кидд. "Если напиваться - единственная причина, по которой ты пьешь, прекрасно. Но время от времени, разве тебе не хочется немного настоящего виски?"


Карстен, не отвечая, почесал подбородок. Усы скрипели под его пальцами. Ему нужно было побриться. У него была бритва еще на "Дакоте", но вы могли бы дать десять центов одному из китайских парикмахеров в маленьких магазинчиках по всему Перл-Харбору, и он побрил бы вас аккуратнее и гладче, чем вы могли бы сделать это сами. В эти дни он часто брился. О его еде и гамаке позаботились, так что ему было чертовски не на что тратить свои деньги.


Сержант-инструктор повел марширующих морских пехотинцев обратно к британским казармам, которые они занимали. Они были слишком хорошо дисциплинированы, чтобы идти действительно медленным шагом, но их движения демонстрировали меньшую механическую точность, чем обычно. Несколько моряков были недостаточной аудиторией для Мэгги Стивенсон, чтобы выставлять себя напоказ. Она ретировалась в свой вагон. Кучер, маленький смуглый азиат, вспотевший в цилиндре и с вырезом, щелкнул вожжами. Две идеально подобранные черные лошади унесли ее прочь. Карстен и Кидд оба смотрели, пока карета не скрылась из виду.


Сэм принял ванну, затем направился в одну из парикмахерских и доплатил пару центов за порцию лаврового рома. Британцы установили электрический троллейбус между Перл-Харбором и Гонолулу, хотя машинисты, которые брали у вас никель, были сплошь японцами. Карстен был не единственным военным, который вышел на остановке Капалама, к востоку от центра города. Некоторые люди в белом или зеленом вели себя так, как будто точно знали, куда они направляются. Он последовал за ними.


Фахверковый дом, возможно, был перенесен из Лондона, хотя там вокруг него не было бы пальм. Из того, что сказал "капитан" Кидд, Карстен ожидал увидеть очередь вокруг квартала. Он не увидел. Затем водитель-азиат махнул ему и остальным новоприбывшим, чтобы они проезжали сзади. Линия была там. Осторожно, подумал он.


На флоте ты привык к очередям. То, что ждало в конце этой очереди, было лучше любого другого дела, ради которого он выстраивался в очередь. Он пустился наутек с несколькими другими ребятами там. Двое из них, казалось, были слишком смущены тем, где они находились, чтобы много говорить. Однако большинство, как и он, воспринимали это как должное.


Когда он подошел к задней двери, другой косоглазый в официальной одежде забрал его деньги. У парня был пистолет, недостаточно хорошо спрятанный в наплечной кобуре. Карстен его нисколько не винил. Если бы в заведении Мэгги Стивенсон не хранилось столько наличных, сколько в обычном банке, он бы съел свою шляпу.


Еще один азиат, тоже вооруженный, стоял в дверях в большую комнату, о которой говорил Кидд. "Ты иди в номер три", - сказал он, указывая. Конечно же, на дверях маленьких отделений были латунные номера, как будто это были гостиничные номера. Карстен вошел в номер 3. Внутри было зеркало на одной стене, красная кушетка, кувшин, таз и кусок мыла на табурете, а также несколько крючков, на которые вешалась его одежда.


Сэм воспользовался крючками, затем откинулся на спинку дивана, чтобы подождать. Звуки, доносившиеся из одной из других кабинок, были очень забавными. Мэгги Стивенсон прошла через остальные три - всего их было четыре, а не пять, - а затем открыла дверь в дальнем конце своего купе. На ней не было ничего, кроме улыбки и легкого блеска пота. Карстен смотрел и смотрел. "Адская женщина", - пробормотал он; то, что вы могли видеть даже через самую прозрачную холоку, едва ли давало вам ключ к разгадке.


"Привет, морячок", - сказала она, ее английский голос был достаточно уверенным. Она намылила мыло и вымыла интимные места Сэма. "Все это часть обслуживания", - сказала она, улыбаясь. Затем она наклонилась и поцеловала его туда, прямо в кончик, как будто это был кончик его носа. "Теперь - чего бы ты хотел?"


"Ты на вершине", - сказал он. "Я тоже хочу тебя видеть".


"Хорошо". И она подчинилась. Эти идеальные груди с розовыми сосками висели, как спелые фрукты, в нескольких дюймах от его лица. Он сжимал их, целовал и лизал. Его руки крепко сжали ее мясистый зад.


Он хотел, чтобы это продолжалось как можно дольше. Но у него давно ничего не было, а Мэгги зарабатывала деньги тем, что у нее было много клиентов в один день, поэтому она изо всех сил старалась поторопить его. Она тоже знала, что делает. Как бы он ни пытался сдерживаться, он взбрыкнул, дернулся и кончил, достаточно сильно, чтобы на мгновение у него закружилась голова.


"Надеюсь, я увижу тебя снова, моряк", - сказала Мэгги. Она на секунду склонилась над ним, достаточно далеко, чтобы ее соски коснулись волос и кожи его груди. Затем она слезла с него и с дивана и направилась в следующую маленькую кабинку.


Сэм тоже оделся и ушел. Еще один азиат в маскарадном костюме показал ему выход. Он насвистывал, возвращаясь к троллейбусной остановке. Это было чертовски хорошее время. Стоило ли это тридцати баксов, стоило ли возвращаться снова? Он так не думал, не совсем, но он не сожалел, что сделал это однажды.


Трое или четверо парней в форме шли по другой стороне улицы к дому Мэгги Стивенсон. Один из них, как он с удивлением заметил, был принаряженный Хайрем Кидд. Он начал махать рукой, затем остановился. Позже, может быть, он узнает, думал ли "Капитан", что получил свои деньги по заслугам.


IX


Си инсиннатус и его жена Элизабет готовились ко сну, когда кто-то постучал в заднюю дверь. Было не так уж поздно, но с тех пор, как Элизабет узнала, что у нее будет ребенок, она часто чувствовала усталость, даже большую, чем обычно утомляла ее работа по дому. "Кто это?" - спросила она с некоторым раздражением. "Я не хочу посетителей".


"Можно подумать, гости должны приходить в переднюю часть дома", - сказал Цинциннат, направляясь из спальни на кухню. Из зала он добавил через плечо: "Одно но - это не солдаты США. Они не просто подходят к фасаду дома, они идут и выламывают дверь, ты не впускаешь их достаточно быстро ".


Стук раздался снова. Он был не очень громким, как будто тот, кто был снаружи, не хотел, чтобы соседи заметили. Цинциннат нахмурился, задаваясь вопросом, был ли это человек с сильными руками, пытающийся обманом заставить его открыть дверь. У мошенников был отличный день. Янки, похоже, не заботились о том, что люди в Ковингтоне делали друг с другом, пока они оставляли американские войска в покое.


Если бы это был мужчина с сильными руками, Цинциннат поклялся преподнести ему адский сюрприз. Он вытащил тяжелого железного паука из сушилки у раковины. Врежьте кому-нибудь этим по голове, и он забудет обо всем на долгое время.


В правой руке у него был паук, левой он открыл заднюю дверь. Когда он это сделал, то чуть не выронил сковородку. "Мистух Кеннеди!" - воскликнул он. "Какого дьявола ты здесь делаешь?"


Даже в тусклом свете лампы из кухни Том Кеннеди выглядел так, как будто дьявол действительно довел его до нынешнего состояния. Он был изможденным, тощим и грязным, и его глаза пытались бегать во все стороны одновременно, как у лисы, когда за ней гонятся гончие. "Могу я войти?" - Спросил бывший босс Цинцинната.


"Я думаю, может быть, тебе лучше", - сказал Цинциннат. "Что ты вообще делаешь на улице? Комендантский час в восемь часов, и я знаю, что он уже прошел".


"Конечно", - сказал Кеннеди и больше ничего не сказал.


Это заставило Цинцинната задать следующий вопрос: "Что вы здесь делаете, мистер Кеннеди? Вы не возражаете, если я скажу, что это не ваша часть города". Если бы это не было преуменьшением 1915 года, то сойдет, пока не наступит лучший. Какого дьявола белому человеку приходить в цветную часть Ковингтона после комендантского часа? Единственное, в чем Цинциннат был уверен, так это в том, что это была не какая-то простая, заурядная, невинная причина.


"Кто там?" Элизабет позвала из спальни.


"Это мистер Том Кеннеди, милая", - ответил Цинциннат, стараясь звучать как можно более обыденно и невинно, и зная, что ему не очень везет.


Затравленный взгляд Кеннеди стал еще хуже. "Не произноси мое имя так громко", - настойчиво прошипел он. "Чем меньше людей знают, что я здесь, тем лучше для всех".


Элизабет вошла в кухню. Она надела поверх ночной рубашки домашний халат из стеганого хлопка. Ее глаза расширились. "Это мистер Кеннеди", - сказала она, а затем, решив быть хорошей хозяйкой, несмотря ни на какие необычные обстоятельства, в которых она оказалась, - "Поставить вам кофе?"


Кеннеди покачал головой быстрым, отрывистым движением. "Нет, ничего, спасибо. Я так долго был на нервах, что от кофе стало бы только хуже".


"Мистер Кеннеди", - сказал Цинциннат со смесью почтения и раздражения, что показалось ему странным даже в то время, - "что вы делаете здесь после комендантского часа?"


"Вы можете спрятать меня на пару дней?" Спросил Кеннеди. "Я не буду вам лгать - я скрываюсь от проклятых янки. Они догоняют меня с веревкой на шее или с повязкой на глазах и сигаретой - вот только я не думаю, что они стали бы возиться с сигаретой ".


"У тебя настоящие неприятности", - тихо сказал Цинциннат. Мгновение спустя он понял, что это означало, что у него тоже были настоящие неприятности. Власти США не по-доброму относились к людям, которые укрывали преступников от того, что они называли правосудием. Глаза Элизабет снова расширились. Должно быть, она поняла то же самое в то же время. Цинциннат прищелкнул языком между зубами. "Зачем ты пришел сюда?" спросил он, адресуя вопрос как всему миру, так и Тому Кеннеди.


"Да, у меня настоящие неприятности", - сказал Кеннеди. "Моя жизнь в ваших руках. Хотите звать патрули, мне конец. Они тоже положат деньги тебе в карман. Решать тебе, Цинциннат. Все зависит от того, как тебе нравится жить в США, потому что я делаю все, что в моих силах, чтобы вышвырнуть "проклятых янки" из Кентукки. Вот почему они преследуют меня, на случай, если ты еще не разобрался ".


"О, я разобрался с этим, мистер Кеннеди", - все еще мягко сказал Цинциннат. "Я изучаю, что мне следует с этим делать, вот и все". У него не было причин любить CSA; что сделал черный человек? Но люди из Соединенных Штатов не показали ему, что его участь была лучше, когда они были во главе, даже близко.


Он взглянул на Элизабет. Ее живот еще не начал увеличиваться, конечно, не до такой степени, чтобы кто-нибудь мог заметить это, когда на ней была одежда. Тем не менее он остро осознавал ее беременность. Это сделало его менее готовым рисковать, чем он был бы несколько месяцев назад, и гораздо менее готовым рисковать, чем он был бы до женитьбы.


И тогда он сказал: "Что вы сделали, мистер Кеннеди? Почему, черт возьми, "янки" так сильно за вами охотятся?"


"Я не хочу тебе говорить", - ответил Кеннеди. "Чем больше ты знаешь, тем больше они могут выжать из тебя, если им когда-нибудь придет в голову".


В этом был определенный смысл. В большинстве случаев Цинциннат принял бы это без возражений. Сейчас - он испытывал странное чувство перемены. Возможно, впервые в его жизни он одержал верх в разговоре с белым человеком. Несмотря на то, что он сказал, он использовал это осторожно, почтительно: "Я не знаю, зачем вы им нужны, сэр, я не знаю, должен ли я помочь вам или помочь им заполучить вас. Ты понимаешь, о чем я говорю?"


"Вы не купите кота в мешке, даже у меня", - сказал Кеннеди. Цинциннат кивнул - вот и все, в двух словах. Том Кеннеди вздохнул. Он тоже осознал обратное. "Хорошо, пусть будет по-вашему. Я не ломал ножки маленьким старушкам ломиком, не крал из церковного ящика для пожертвований или чего-то подобного. Но я занимаюсь перевозками, Цинциннат, верно? Некоторые вещи, которые я привез в Ковингтон, - это не те вещи, которые Армия США действительно рада иметь здесь ".


Он имел в виду оружие. Он должен был иметь в виду оружие и, возможно, взрывчатку тоже. По военному законодательству США наказанием за такого рода действия была смерть. Солдаты прибили плакаты, говорящие об этом, по всему Ковингтону. Предупреждения появлялись в газетах примерно два раза в неделю. И если вы укрывали торговца оружием, вас ждало то же, что и его. Эти предупреждения тоже были в газетах.


"Вы не упрощаете задачу, мистер Кеннеди", - сказал Цинциннат. Он был близок к тому, чтобы возненавидеть своего бывшего босса за то, что тот поставил его в такое положение - теперь на кону не только его шея, но и Элизабет и будущий ребенок. Если бы он выставил его на улицу, ничего не сказав властям, но Кеннеди поймали позже, у него было бы столько же неприятностей, как если бы он его прятал. Единственным способом избежать неприятностей с властями США было передать Кеннеди им сейчас. У него не хватило духу на это. Что касается белых мужчин, Кеннеди был с ним довольно приличен - гораздо лучше, чем тот орущий американский лейтенант, который командовал им сейчас.


Он как раз пришел к такому выводу, когда Элизабет сказала: "Ну вот, пойдем со мной, Мистух Кеннеди. У меня есть хорошее место, куда тебя поместить".


Это принесло Цинциннату облегчение, потому что он не придумал никакого хорошего места, чтобы спрятать Кеннеди. Он не хотел, чтобы он прятался под кроватью, а янки наверняка заглянули бы за диван и вниз, в штормовой погреб. Он задавался вопросом, не мог бы он отвезти Кеннеди к его матери или какому-нибудь другому родственнику, но он не был в восторге от того, чтобы вовлекать их в ту опасность, которую навлек на него белый человек.


Элизабет открыла дверь в кладовку у плиты. Она была полна мешков с картошкой, фасолью и горошком. Цинциннат не чувствовал ни малейшей вины за то, что копил. Не важно, насколько плохо обстояли дела, он и его друзья не голодали.


Когда Элизабет начала вынимать мешки, он быстро отодвинул ее в сторону и сделал это сам. Это было не то, что он хотел, чтобы делала его жена, не тогда, когда у нее был семейный уклад. Мешки заняли на удивление много места, все они были разложены на кухонном полу.


Как только он достал их все, он увидел, что несколько досок в задней части кладовой прогнили внизу. Он не замечал этого раньше, но Элизабет заметила. Он шагнул в маленькое тесное пространство и потянул за доски. Они выдвинулись со скрипом и скрежетом гвоздей, открывая черный проем за ними.


"Да благословит вас Бог обоих", - сказал Том Кеннеди и протиснулся в проем. Цинциннат заменил доски так хорошо, как мог вручную. Он надеялся, что Кеннеди сможет дышать, когда они вернутся. Однако одна вещь казалась довольно ясной: если бы американские солдаты догнали Кеннеди, его бывший босс долго бы не дышал. Все еще бормоча что-то себе под нос, Цинциннат убрал мешки с продуктами; Элизабет подобрала несколько бобов, которые выпали из одного из них.


Когда она закончила, они с Цинциннатом посмотрели друг на друга. Они оба покачали головами. "Давай ляжем спать", - сказал Цинциннат, хотя не думал, что ему удастся долго спать, независимо от того, насколько он устал.


"Хорошо". Судя по ее тону, Элизабет подумала о том же. Если бы они не спали как убитые сегодня ночью, завтра они бы шатались как живые мертвецы. С этим ничего не поделаешь, не сейчас.


После того, как он задул лампу в спальне, Цинциннат сказал: "Мы не можем держать его там долго. Он сходит с ума, сидя вот так взаперти. И "мы даже не подумали устроить ему громовой удар или что-то в этом роде".


"Я позабочусь об этом утром", - ответила Элизабет, широко зевая. Цинциннат тоже почувствовал, что слабеет. Теперь, когда он принял горизонтальное положение, он подозревал, что сон все-таки может подкрасться к нему незаметно.


****


Конечно же, бам! бам! бам! посреди ночи он очнулся от глубокого, крепкого сна. Сначала, ошеломленный и сбитый с толку, он подумал, что это град барабанит по крыше. Затем он понял, что, хотя это, безусловно, был стук, все это доносилось с одной стороны: со стороны входной двери.


"Солдаты", - прошептал он Элизабет. Она кивнула. Он скорее почувствовал движение, чем увидел его. Бац! Бац! Бац! Он нащупал спички, нашел коробок, чиркнул и зажег лампу, которую задул. Взяв ее, он вышел и открыл входную дверь.


Электрический фонарик светил ему в лицо, ослепляя его. "Ты только что спас свою дверь, ниггер", - сказал голос с севера. "Мы собирались ее выломать".


"Чего ты хочешь?" Спросил Цинциннат. Ему не пришлось особо стараться, чтобы казаться глупым, он не так устал, как был. Испуг тоже прошел легко.


Офицер-янки, которого трудно было разглядеть из-за этого мощного фонаря, сказал: "Ты знаешь белого человека по имени Том Кеннеди, мальчик?"


"Да, сэр", - признал Цинциннат. Если бы они пришли сюда, они уже знали, что он был знаком с Кеннеди. Ложь доставила бы ему более серьезные неприятности, чем правда.


"Вы видели его когда-нибудь в последнее время?" спросил офицер.


Цинциннат покачал головой. "Нет, сэр. Конечно, нет, только через некоторое время после начала войны. Он сбежал из города, я слышу, как ему говорят: "Пока не пришли вы, янки". Он придал негритянский акцент с помощью лопатки; это помогло бы американским солдатам подумать, что он глупый. Он бы сделал это и для конфедератов.


"Пожелание Иисусу, которое у него было", - сказал офицер с таким чувством, что Цинциннат моргнул; он не думал, что кто-то из проклятых янки воспринимал Иисуса Христа всерьез. Парень продолжал: "Его видели в Ковингтоне, и его видели недалеко отсюда, так что что мы собираемся сделать, так это обыскать эту хижину". Он помахал солдатам, шедшим с ним.


Они вошли. Цинциннат в спешке убрался с дороги. Если бы он этого не сделал, они бы растоптали его или, может быть, закололи штыком. Американские войска перевернули его аккуратный маленький домик - он ощетинился, услышав, что его называют лачугой, - вверх дном и наизнанку в поисках Тома Кеннеди. Они вонзили эти штыки в диван и в его матрас через простыни. Если бы Кеннеди был там, он бы пожалел об этом. Как бы то ни было, Цинциннат пожалел о своем постельном белье и обивке мебели. Элизабет, наблюдавшая за происходящим круглыми глазами, издала огорченный звук. Янки проигнорировали ее.


Один из солдат опустился на четвереньки, чтобы заглянуть под плиту, хотя карлику было бы трудно спрятаться там. Другой распахнул дверь кладовки. Офицер - невысокий, тощий, в очках в золотой оправе и со злобным взглядом - посветил фонариком туда. Сердце Цинцинната бешено заколотилось - достаточно ли хорошо он вернул эти доски? Он изо всех сил старался не показывать, о чем он думает.


"Ничего, кроме горки бобов", - с отвращением сказал офицер и захлопнул дверь кладовой. Он повернулся к Цинциннату. "Ладно, парень, похоже, ты говорил правду". Он порылся в кармане, вытащил серебряный доллар и бросил его негру. "За ущерб". Он повысил голос. "Давайте, ребята. Нам нужно поискать в других местах".


Цинциннат уставился на монету, которую он автоматически поймал. Этого было недостаточно, но это было на доллар больше, чем он ожидал получить. Он положил ее на прилавок. Когда американские солдаты ушли, он открыл дверь кладовой и тихо спросил: "С вами все в порядке, мистер Кеннеди?"


Бестелесный голос донесся из-за стены: "Да, спасибо. Да благословит вас Бог".


"Утром мы о тебе позаботимся получше", - пообещал Цинциннат и ушел посмотреть, сможет ли он немного отдохнуть. Он вздохнул. Он даже близко не был уверен, что поступил правильно, спрятав Кеннеди. Но сейчас это не имело значения. Правильно или неправильно, он был предан делу. Ему придется посмотреть, что из этого выйдет.


Нелли Семфрок устало вздохнула, неся большую матерчатую сумку с продуктами обратно к кофейне. Сама сумка оказалась легче, чем ей хотелось бы; у бакалейщиков были проблемы с хранением продуктов на складе. Но она устала больше, чем, по ее мнению, должна была устать, и чувствовала себя не по годам старой. Зима всегда давила на нее, и в этом году это была не просто зима, это была еще и оккупация повстанцами.


Она поскользнулась, и ей пришлось отчаянно махать руками, чтобы не упасть: тротуар местами обледенел. На другой стороне улицы мистер Джейкобс вышел из своего магазина с солдатом Конфедерации, одетым в одну пару ботинок и несущим другую. Рэб расхаживал по улице с важным видом, как будто она принадлежала ему, что, по сути, так и было. По его мнению, Нелли не заслуживала внимания.


Мистер Джейкобс, будучи скорее оккупированным, чем оккупантом, мог видеть - и признавать, что видел, - своих сограждан США. "С вами все в порядке, вдова Семфрок?" он позвонил.


"Да, я так думаю, спасибо", - ответила Нелли. "Еще кое-что в дополнение ко всему остальному". Она прикусила губу. Что она хотела сказать, так это то, что я через многое прошла. Почему жизнь не может быть легкой для разнообразия? Ответ на этот вопрос был удручающе очевиден: ее жизнь никогда не была легкой, так почему она должна начинаться сейчас?


"Я надеюсь, что скоро станет лучше", - сказал сапожник.


"Я тоже, мистер Джейкобс; я тоже", - сказала Нелли. Она знала, что добрая христианка не стала бы обижаться на чужой честно заработанный успех, но она завидовала Джейкобсу. Его бизнес процветал, в то время как ее увядал на корню. Почему бы и нет? Кожу было легко достать, кофе - нет. Солдаты Конфедерации в Вашингтоне перепробовали множество ботинок. Они тоже выпили много кофе, но теперь осталось совсем чуть-чуть.


"Вдова Семфрок, я могу вам чем-нибудь помочь?" - спросил мистер Джейкобс. Нелли покачала головой. Дела шли неплохо, не так ли, когда даже сапожник знал, что она терпит неудачу, и жалел ее? С упрямой гордостью она взяла пакет с продуктами и вошла в кофейню.


Маленький колокольчик над дверью не звякнул, когда она вошла. Пережив бомбардировку конфедератов в начале войны, он слетел с крепления несколько недель назад, и она так и не потрудилась его заменить. В этом нет особого смысла, не тогда, когда она или Эдна почти всегда были там - и не тогда, когда клиентов было мало и они находились далеко друг от друга.


Но Эдны сейчас за прилавком не было. Нахмурившись, Нелли поставила пакет с продуктами. Ни один покупатель не был обижен - все столики в передней части магазина были пусты. Но ее дочь не сказала ей, что никуда собирается - и, если Эдна решила выйти, ей следовало запереть входную дверь. Нелли пошла по коридору, завернула за угол - и там стояла Эдна, целовавшаяся с кавалеристом в ореховом, ее руки крепко обнимали его, его большие волосатые руки сжимали ее зад. Нелли ахнула - не от смятения, а от ярости. "Прекрати это сию же минуту!" - рявкнула она.


Поглощенные друг другом и ничем более, ее дочь и кавалерийский офицер не замечали ее, пока она не заговорила. Когда она это сделала, они отпрянули друг от друга, как будто были парой хитроумных магнитных игрушек, которые были в ходу пару лет назад.


"Мама, все в порядке..." - начала Эдна.


Нелли проигнорировала ее. "Молодой человек, как вас зовут?" - спросила она у солдата Конфедерации.


"Николас Генри Кинкейд, мэм", - ответил он вежливо, хотя Нелли все еще могла видеть выпуклость у него на брюках, выпуклость, которую он получил от трения об Эдну.


"Что ж, мистер Николас Генри Кинкейд", - Нелли произнесла это имя со всем презрением, которое оно могло нести, - "ваш командир услышит об этом ... этом... этом..." Она не могла подобрать нужное слово. Но Эдна не хотела идти тем путем, которым она пошла. Эдна не хотела. Нелли крикнула: "Убирайся!" и указала на входную дверь.


Кинкейд был более чем на голову выше нее. На поясе у него висели нож и большой револьвер. Все это не имело значения. Покрасневший, с оскорбленным выражением лица, он отступил: Нелли добилась большего, чем весь гарнизон США в Вашингтоне, округ Колумбия, она попыталась ударить его ногой в голень, когда он уходил, но он был слишком быстр для нее, поэтому она промахнулась.


Все еще кипя, она повернулась к Эдне. "Что касается вас, юная леди ..."


"О, ма, оставь это в покое, пожалуйста", - сказала ее дочь усталым голосом. "Как девушка может развлекаться в наши дни, когда весь город превратился в один большой морг?"


"Не так", - мрачно сказала Нелли Семфрок. "Не так, потому что..."


"Потому что ты давным-давно позволила какому-то парню стянуть с тебя трусики, а теперь решила, что мне не следует". Эдна презрительно вскинула голову. "Теперь я взрослый, и ты не можешь помешать мне самому быть живым, как бы сильно ты этого ни хотел".


Нелли в смятении уставилась на него. Ее щеки запылали. Хуже всего было то, что выстрел ее дочери был мягко сказано. Эдна, слава Богу, этого не знала. Однако, как и родители, Нелли сплотилась. "Пока ты живешь под моей крышей, ты будешь..."


Но Эдна снова перебила: "Какая-нибудь крыша". Она снова вскинула голову. "Я могла бы сделать лучше, чем это, подняв мизинец".


"Ты имеешь в виду, задирая юбку", - парировала Нелли. "Ни одна моя дочь не собирается прокладывать себе путь по миру, продавая себя на углах улиц, я тебе это говорю. Я не просто сообщу имя этого кавалериста командиру повстанцев, Эдна - я назову ему и твое тоже ".


Они уставились друг на друга, две стороны одной медали, хотя ни один из них этого не осознавал. Эдна, похоже, с явным усилием, заставила себя перестать рычать. "Все не так, ма. Я ни разу не занималась проституцией и никогда не буду. Но я также не собираюсь сидеть взаперти в этом проклятом магазине весь день напролет, наблюдая, как пыль на прилавке становится все гуще и гуще. Через пару месяцев мне исполнится двадцать один. Разве я не заслуживаю жизни?"


"Не такой", - сказала Нелли, тяжело дыша. (Ей хотелось сказать все, что было у Эдны.) "Хочешь такого, найди себе мужчину, за которого выйдешь замуж. Тогда ты можешь получить это ". Только после того, как она закончила говорить, она поняла, как мало язык Эдны, который был бы шокирующим до начала войны, шокировал ее сейчас. Все огрубело, обесценилось, превратилось в мусор и мерзость.


"И как я, по-твоему, встречу кого-нибудь, за кого, возможно, захочу выйти замуж, если буду все время оставаться здесь?" Эдна парировала: "Пожалуй, единственные люди, которые приходят сюда, - это солдаты Конфедерации, и если ты не хочешь, чтобы я имел с ними что-либо общее ..."


"Этот мужчина не собирался жениться на тебе", - уверенно заявила Нелли. "Все, чего он хотел, это поступить с тобой по-своему". У Эдны не нашлось резкого ответа на это, из чего Нелли заключила, что выиграла очко. Стараясь говорить серьезно, а не разъяренно, Нелли продолжила: "Ты просто не можешь доверять мужчинам, Эдна. Они скажут все, что должны, чтобы получить то, что хотят, а потом оставят тебя без присмотра, уйдут, насвистывая, и им будет наплевать, оставили ли они тебя по-семейному ...


"Откуда ты так много об этом знаешь?" Спросила Эдна.


"Спроси любую женщину. Она скажет тебе то же самое, если ты сможешь заставить ее распустить волосы". Рука Нелли автоматически поправила локоны на ее собственной голове. У нее закружилась голова от гнева на свою дочь. Воспоминания, которые не возвращались к ней годами - воспоминания, которые, как она думала, надеялась, были давно забыты, - всплыли на поверхность ее разума, воспоминания о резком вкусе протухшего виски, обманчиво сладком звоне серебряных долларов и случайных монетах в четверть орла на сосновом прикроватном столике.


"Я не собираюсь умирать старой девой, ма", - настаивала Эдна.


"Я не просила тебя об этом", - сказала Нелли. "Но я..."


"Конечно, для меня это прозвучало так же, как и для тебя", - перебила ее дочь. "Не выходи на улицу, ни с кем не знакомься; если ты кого-нибудь встретишь, не развлекайся с ним, потому что все, что он хочет сделать, это переспать с тобой в любом случае. Возможно, на этот раз ты меня поймала, ма, но ты не можешь следить за мной каждый час каждого дня. Я не собираюсь носить твой шар с цепью, и ты не можешь меня заставить ".


Эдна пронеслась мимо Нелли и выбежала из кофейни. Как Нелли сделала с Николасом Кинкейдом, она попыталась пнуть свою дочь. Как и тогда, она промахнулась. Хлопнула дверь. Нелли разрыдалась.


Наконец она порылась в сумочке в поисках дешевого хлопчатобумажного носового платка. Она вытерла глаза и высморкалась. Затем медленно, волоча ноги, она тоже направилась к двери. Она открыла его, вышла на улицу и посмотрела вверх и вниз по улице. Она не увидела Эдну. Она снова заплакала.


Негр в модной ливрее за рулем высокопоставленного офицера конфедерации с седыми усами проезжал по улице на сверкающем автомобиле. Нелли хотелось выкрикнуть в его адрес самые грязные вещи, которые она знала. После того, как автомобиль - процессия сама по себе - проехал, она перешла улицу и зашла в сапожную мастерскую мистера Джейкобса.


Маленький звонок над его дверью сработал. Он оторвал взгляд от походных ботинок, которые чинил. За увеличительными стеклами его глаза казались огромными. Морщины на его круглом личике сложились в выражение озабоченности. "Вдова Семфрох!" - воскликнул он. "Что может быть не так?"


Нелли поймала себя на том, что говорит ему, в чем дело. Всем нужен был кто-то, с кем можно поговорить, и она знала его с тех пор, как занялась бизнесом через дорогу от его магазина. Он был не из тех, кто распространяет сплетни. Он также не стал бы болтать о ее проблемах с Эдной или о том, как сильно она ненавидела солдат и офицеров повстанцев, которые продолжали вынюхивать ее дочь.


Когда она закончила, он вытащил носовой платок - ярко-зеленый шелковый - из кармана брюк, снял очки, изобразил сцену полировки линз, а затем положил очки на стойку рядом с последним. Он изучал Нелли почти минуту, ничего не говоря. Затем задумчивым тоном он заметил: "Знаете, вдова Семфрох, мне жаль вас и вашу бедную дочь. Я хотел бы, чтобы вы каким-нибудь образом могли отомстить этим конфедератам, которые причинили вам столько горя ".


"О, Боже милостивый, я тоже!" - пылко сказала Нелли.


Сапожник продолжал изучать ее. "Когда ребе пришли в вашу кофейню, у них, должно быть, было много ... интересных историй, которые можно было рассказать. Ты бы так не сказала, вдова Семфрох? Вот что я могу тебе сказать. У тех, кто приходит починить свою обувь, действительно течет изо рта. И я, я просто слушаю. 1 слушайте очень внимательно. Никогда нельзя сказать заранее, что вы можете услышать ".


Нелли начала отвечать мистеру Джейкобсу, затем внезапно остановилась, не успев ничего сказать. Теперь она пристально посмотрела на него. Он только что сказал ей что-то, ни разу не выйдя прямо и не сказав этого. Если бы она не была внимательна, то не заметила бы - что, без сомнения, и было тем, чего он хотел.


Она сказала: "Если я услышу что-нибудь подобное, мистер Джейкобс, может быть, вы захотите, чтобы я сообщила вам об этом. Если вы считаете, что это было бы интересно, конечно".


"Возможно", - ответил он. "Да, возможно". Они кивнули, заключив сделку, о которой ни один из них не упоминал.


****


Когда Энн Коллетон была в Новом Орлеане, она думала, что была бы рада вернуться домой, в Южную Каролину. Теперь, когда она вернулась в свои любимые Болотистые местности, она часто жалела, что не осталась в Луизиане.


Даже модная выставка современного искусства, которую она организовала, художники, которые пересекли Атлантику, чтобы выставить свои работы, теперь казались скорее альбатросами, чем триумфаторами. Она уперла руки в бока и обратилась к Марселю Дюшану на раздраженном французском почти без акцента: "Месье, вы не единственный, кто сожалеет о том, что начало войны оставило вас здесь, а не в Париже, где вы предпочли бы быть. Я согласен: это очень жаль. Но это не то, по поводу чего я имею какое-либо право голоса. Вы понимаете это?"


Прежде чем ответить, Дюшан глубоко затянулся тонкой сигариллой, которую держал в руке; он использовал курение как своего рода знак препинания в своей речи. Он делал все, что делал, каким бы тривиальным это ни было, настолько драматичным, насколько мог. Выпустив длинную, тонкую струйку дыма, освещенную февральским солнечным светом - здесь довольно теплым - он произнес скорбным тоном: "Я заключен здесь. Вы этого не понимаете, мадемуазель Коллетон? Это единственное слово, которое я могу использовать - пойманный, как зверь, в стальные челюсти. Скоро мне придется отгрызть конечность, чтобы сбежать ". Он сделал вид, что собирается укусить себя за запястье.


У меня нет времени разбираться с этим сейчас, подумала Энн. вслух она сказала: "Ты так не говорил, когда прошлым летом принял мое приглашение - и мои деньги - приехать в Конфедеративные Штаты".


"Я не думал, что пробуду здесь вечность!" Дюшан взорвался. "То, что терпимо - простите меня: то, что приятно - на какое-то время в конце концов становится неприятным, лишающим свободы".


"Корабли отправляются в Англию и Францию из Чарльстона каждую неделю, месье Дюшан", - сказала Энн ледяным тоном. "Вас держат здесь не без залога, как если бы вы были негритянским преступником. Вам остается только воспользоваться обратным билетом, который я вам дал, когда вы приехали сюда. Я бы не хотел, чтобы вы оставались там, где вам не рады ".


Дюшан расхаживал взад-вперед так быстро, что казалось, он почти находится во многих местах одновременно, как будто он вдохновил его на создание собственной обнаженной фигуры, спускающейся по лестнице. Энн Коллетон решила, что большая часть его волнения была реальной. "Да", - сказал он. "Корабли действительно плавают. У вас есть на то причины. Но верно и то, что они достигают намеченных портов гораздо реже, чем хотелось бы благоразумному человеку".


"Даже благоразумие не всегда благоразумно", - ответила Энн. "Что сказал Дантон перед Законодательным собранием?" L'audace, encore I'audace, toujours I'audace. Если ты так сильно хочешь уйти, ты найдешь в себе смелость уйти ".


Художница выглядела самой несчастной. Энн улыбнулась, не шевеля губами. Он не ожидал, что она бросит ему в лицо цитату из Французской революции. Вместо того, чтобы ответить ей, он поклонился и ушел, худой, смуглый и прямой, как его сигарилла.


Тогда Энн действительно улыбнулась, но только на мгновение. Дюшан снова начал бы быть трудным через несколько дней - если, конечно, он не соблазнил бы новую служанку, и в этом случае он вообразил бы себя влюбленным. Но даже если бы он сделал это, это тоже не продлилось бы долго. Единственной константой Марселя Дюшана была изменчивость.


В Конфедеративных Штатах Америки не придавали значения изменчивости. CSA попыталось свести изменения к минимуму. Если вы хоть немного закроете глаза, мелькнула мысль, вы могли бы поверить, что все было так, как это было до войны за отделение.


"Нам нужно напомнить, что это не так", - пробормотала Энн. "Это просто не так". Это была одна из причин, по которой она организовала свою выставку: чтобы как можно больше людей увидели, что на самом деле означал двадцатый век. Это также было одной из причин, по которой выставка получилась такой восхитительно скандальной.


Но перемены пришли в Маршлендс и другими способами, способами, которые ей не очень нравились. Как она должна была собрать приличный урожай хлопка, если ее рабочие руки продолжали покидать плантацию, чтобы работать на фабриках в Колумбии, Спартанбурге и даже в Чарльстоне? Это война. Она слышала это оправдание так много раз, что ее от него тошнило.


И даже вся ее власть, все ее богатство, все ее связи не позволили ей вернуть все свои силы обратно на поля. Ей пришлось увеличить сумму, которую она платила, чтобы ситуация не стала хуже, чем была на самом деле. Это сократило ее прибыль. И зарплата на фабриках тоже росла. Она нахмурилась. Она не привыкла быть в положении, когда хочется вернуть старые добрые времена.


Входная дверь открылась и закрылась. Энн взглянула на часы. Половина двенадцатого: время прихода почтальона. Она поспешила в прихожую - и чуть не столкнулась с дворецким, который приносил почту на серебряном подносе.


"Спасибо тебе, Сципио", - сказала она более тепло, чем обычно разговаривала со слугами.


"С удовольствием, мадам", - ответил он глубоким голосом, как обычно, серьезным.


Она взяла у него поднос. Его трезвые черты лица были ей так же знакомы, как и все остальное в Marshlands, и более удобны, чем большая часть мебели. На краткий миг она задумалась, как бы она управляла плантацией, если бы Сципион занял позицию в другом месте. Но нет. Это было немыслимо. Родившаяся и выросшая здесь с тех времен, когда рабство негров оставалось законом страны, Сципио была такой же частью Болот, как и она сама. Приятно иметь что-то, на что я могу положиться, подумала она.


Поставив поднос на стол из красного дерева с пятнами, она быстро просмотрела почту. Рекламные проспекты она отбрасывала непрочитанными, как не заслуживающие ничего лучшего. Счета и корреспонденцию, относящиеся к деловой стороне болотистых земель, она отложила для последующего рассмотрения. Осталось полдюжины личных писем.


"Вам еще что-нибудь от меня нужно, мадам?" Спросил Сципио.


Он уже начал поворачиваться, чтобы уйти, когда Энн сказала: "Подожди. На самом деле, я хотела бы кое-что обсудить с тобой через несколько минут". Дворецкий послушно замер в неподвижности. Он оставался неподвижным, пока она не дала ему понять, что он может двигаться, сколько бы времени это ни заняло.


К ее разочарованию, ни одно из писем не было от ее братьев. Они оба были в бою. Пока что никто из них не пострадал, но она знала, что это произошло только по милости Бога, в которого она так спорадически верила. Записки от друзей и дальних кузенов были желанны, но не могли заменить новостей из ее собственной плоти и крови.


И кого она знала в Гуаймасе? Грязный порт и железнодорожный городок - это не то место, куда вы хотели бы поехать в отпуск, особенно не тогда, когда Соединенные Штаты все еще могли перерезать железнодорожную линию, которая связывала его с остальной частью Конфедерации. Возвращение к цивилизации через кишащие бандитами внутренние районы Мексиканской империи показалось ей авантюризмом, но не доставило удовольствия.


Из любопытства она вскрыла конверт ножом для вскрытия писем в форме миниатюрной кавалерийской сабли. Письмо внутри было написано тем же твердым, четким, незнакомым почерком, что и адрес на внешней стороне. Дорогая Энн, гласило оно, / надеюсь, это найдет тебя так же хорошо, как я нашел тебя в поезде до Нового Орлеана и в городе. Как вы увидите, я больше не остаюсь там, потому что не являюсь основным центром для одной из моих тренировок – недостаточно зверей для охоты. Я не могу сказать этого здесь, выстрелив в нескольких крупных и попав в нескольких. Что ж, охота есть охота, как говорится. Я обнаружил, что мне нравятся оба вида, и надеюсь использовать другой, если я когда-нибудь уйду с вашего пути. В отличие от остальной части письма, подпись ниже была почти каракулями: Роджер Кимбалл.


Энн Коллетон снова сложила письмо. Подводник проявил осмотрительность; она дала ему это. Ни один шпион не смог бы сделать вывод о том, что он сделал, исходя из этого письма. Она могла понять, почему Новый Орлеан не был главной базой подводных лодок: Мексиканский залив был озером Конфедерации, вражеские корабли, вероятно, были немногочисленны и находились далеко друг от друга. Не так было в Гуаймасе; у США было гораздо более протяженное тихоокеанское побережье, чем у КСА.


Ни один шпион также не был бы уверен, что они были любовниками. Она беспокоилась об этом меньше, чем большинство женщин, но это осталось в ее сознании. Она размышляла, ответить на письмо или притвориться, что никогда его не получала. Последний выбор, безусловно, был безопаснее, но Энн не достигла того, чего достигла, всегда перестраховываясь. В любом случае, ей не нужно было решать прямо сейчас.


И, на самом деле, она не хотела решать сейчас. "Сципио", - сказала она, и дворецкий начал двигаться, казалось, начал дышать, впервые с тех пор, как она начала просматривать свою почту. "Сципио", - повторила она, собираясь с мыслями, а затем: "Ты знаешь о чем-нибудь особенном, что заставляет так много ниггеров покидать поля и отправляться на фабрики? Помимо денег, я имею в виду - я знаю, что делают деньги ".


"Я действительно не думал об этом, прежде чем пытаться убедиться, что у нас всегда достаточно рук для выполнения требуемой работы", - ответил Сципио после минутного колебания: возможно, для размышления, возможно, нет.


Могла ли она в это поверить? Она быстро подумала сама и решила, что может. Обязанности Сципио были сосредоточены на особняке и на поддержании его и его персонала в нормальном рабочем состоянии. Рабочие на местах не были его главной заботой. "Позвольте мне спросить по-другому", - сказала она. "Вы заметили необычное волнение среди кого-либо из рабочих? Меня особенно беспокоят новички, вы понимаете. Я уверен, что парни и девки, выросшие на этой плантации, довольны своей участью: опять же, за исключением, возможно, денег ".


Смуглые, красивые черты лица Сципио не отражали ничего, кроме скрупулезного внимания к ее словам. Итак, он был обучен, и никто не мог отрицать, что обучение прошло успешно. Даже Энн, которая создала эту идеальную маску, не могла надеяться, так сказать, приподнять один край и увидеть, что скрывается за ней. И его красиво поставленный голос выдавал лишь вежливое отсутствие любопытства, когда он ответил: "Мадам, уверяю вас, я прилагаю все усилия, чтобы отсеять любые нежелательные влияния, прежде чем они найдут здесь позиции. И, как вы сказали, лояльность ваших давних сотрудников, конечно, не подлежит сомнению ".


"Спасибо тебе, Сципио. Ты действительно успокаиваешь мои мысли", - сказала Энн. Милостиво кивнув, она отпустила его выполнять остальные обязанности. Он сказал ей именно то, что она хотела услышать.


****


Американские солдаты были у конфедератов именно там, где они хотели, или так они думали. Капитан Ирвинг Моррелл задавался вопросом, как - задавался вопросом, собирается ли - он доказать им, что они неправы. Война, на которую он вернулся два с половиной месяца назад, имела лишь слабое сходство с той, с которой его привезли в Сонору в августе. Если уж на то пошло, густо поросшая лесом горная местность Кентукки, в которой он сейчас действовал, была совсем не похожа на пыльную пустыню, где он был ранен.


Его нога пульсировала. Он проигнорировал это, как игнорировал с тех пор, как выбрался из Шелбианы. Где-то впереди, во многих милях впереди, лежал Дженкинс, прямо у границы с Вирджинией. Казалось, что между ними не было ничего, кроме гор и долин, крошечных угледобывающих городков и еще более крошечных фермерских деревушек и достаточного количества повстанцев с оружием, чтобы продвигаться медленно, тяжело и мучительно.


На вершине холма впереди и в траншеях у его основания было достаточно конфедератов, чтобы не только замедлить продвижение США, но и остановить его. С лейтенантами и сержантами под своим началом Моррелл перебирался с одного дерева на другое, подбираясь как можно ближе к линии фронта повстанцев.


Сержанты в любом случае выполняли бы эту работу, но оба лейтенанта - их звали Крэддок и Буль - выглядели заметно несчастными. "Посмотрите сами", - сказал Моррелл, когда они укрылись за сучковатым дубом. Он говорил так, словно находился за кафедрой, излагая Священное Писание. "Посмотрите сами. Без хорошей разведки ваши силы лишь наполовину так полезны, как были бы в противном случае, - иногда менее чем наполовину ".


Они не могли с ним спорить - он был выше их по званию. Но и они не выглядели убежденными. Не то чтобы они были трусами; он уже видел, как они сражались со всей отвагой, которую любой вышестоящий офицер мог пожелать от своих людей. Чего им не хватало, так это воображения. Судя по тому, как война пожирала офицерский корпус, их бы произвели в капитаны, если бы они выжили. Он предположил, что они могли бы даже стать майорами. Но будь он проклят, если увидит, что они пойдут дальше, а не если война продлится до тех пор, пока им не исполнится девяносто.


Билл Крэддок указал на расчищенную площадку перед линией фронта Конфедерации. "Как мы должны пересечь это, сэр?" - спросил он, явно рассчитывая, что у Моррелла не будет ответа. "Пулеметы повстанцев сожрут нас, как термиты грызут старый дом".


"Нам придется выдвинуть вперед наши собственные пулеметы, прежде чем мы двинемся", - сказал Моррелл. "Мы можем подвести их на расстояние ста ярдов к их траншеям и сосредоточить наш огонь на тех местах, где мы хотим прорваться. И... лейтенант, вы когда-нибудь ездили в Мексиканскую империю и смотрели бой быков?"


"Э-э... нет, сэр", - ответил Крэддок. По его широкому бесстрастному лицу было видно, что он также не имеет ни малейшего представления, к чему клонит Моррелл.


Мысленно вздохнув, капитан объяснил: "У парня на арене для боя быков есть меч. Этого звучит недостаточно против разъяренного быка с острыми рогами, не так ли? Но у него также есть плащ. Плащ не сможет навредить быку, даже через миллион лет. Но он яркий и эффектный, и поэтому бык бежит прямо на него - и тореадор вонзает меч прежде, чем бык даже замечает ".


Карл Буль был немного быстрее Крэддока. "Вы хотите, чтобы мы сделали ложный выпад с одной стороны, а ударили по ним с другой, вы это хотите сказать, сэр?"


Моррелл взглянул на своих сержантов. Все они поняли, о чем он говорил, без того, чтобы ему пришлось рисовать им какие-либо картинки. Некоторые из них могли в конечном итоге получить более высокие звания, чем любой из их нынешних командиров взвода. Но Буль и Крэддок делали все, что могли, поэтому он ответил: "Это верно. "Мы попробуем обойти правый фланг, а затем, как только они все разгорячатся и встревожатся, основные силы пойдут прямо на них, при этом пулеметы будут вести подавляющий огонь. Мы можем собраться там, - он указал, - на небольшом обратном склоне, который они были достаточно любезны, чтобы оставить нам".


Если бы он командовал защитниками Конфедерации, он бы передвинул свою линию обороны на восток от основания холма к вершине этого обратного склона, так что у него были бы люди, прикрывающие землю, которую сейчас не могли достать пули повстанцев. Однако, если бы Ребс были достаточно щедры, чтобы преподнести ему подобный подарок, он бы не отказался.


"Фланговая группа атакует завтра в 05.30 утра", - сказал он. "Буль, ты возглавишь эту группу. Мы также дадим тебе пару дополнительных пулеметов. Если все пойдет хорошо, ты будешь не просто финтом: твоя атака превратится в настоящего Маккоя. Ты понимаешь, что ты должен делать?"


"Да, сэр", - твердо ответил лейтенант. Пока вы расставляли все точки над "i" и зачеркивали все "т" для него, он справлялся достаточно хорошо.


"Я сам поведу основные силы, начиная с 05: 45", - сказал Моррелл. Это оставило Крэддока без работы, кроме поддержки. Морреллу было все равно. Если уж на то пошло, поддержка здесь имела значение и могла легко перерасти в нечто большее. Переход через открытое пространство к траншеям конфедератов в спешке мог дорого обойтись, и Крэддок, каким бы несовершенным ни был специалист по командованию ротой, мог столкнуться с тем, что это будет возложено на него.


Разведывательная группа некоторое время двигалась вдоль фронта, затем вернулась через лес туда, где ждала остальная часть роты. Чересчур нетерпеливый часовой чуть не выстрелил в них, прежде чем они назвали пароль. Когда солдат начал извиняться, Моррелл похвалил его за бдительность.


С наступлением темноты Моррелл повел пулеметные расчеты вперед, к позициям, которые он хотел, чтобы они заняли. Это была изматывающая нервы работа; патрули Конфедерации тоже рыскали по лесам, и ему не раз приходилось замирать на месте, чтобы не выдать своих приготовлений к нападению.


Было далеко за полночь, когда все было устроено к его удовлетворению. Он вернулся к своим солдатам, съежившимся без огня на этом холодном обратном склоне, и завернулся в свое зеленое шерстяное одеяло. Как он ни старался, сон отказывался приходить. Перед его глазами продолжали проноситься движущиеся картинки: все возможные пути атаки, все разные вещи, которые могли пойти не так.


В 05:00 его ординарец, немногословный парень со шрамом на лице по имени Хэнли, подошел, чтобы похлопать его по плечу. "Я уже проснулся", - прошептал он, и Хэнли кивнул Дэду и ускользнул.


В этот момент кто-то выстрелил - судя по звуку, "Тредегар", а не американский "Спрингфилд". Окопы повстанцев ожили, раздались новые выстрелы. Моррелл напрягся, желая, чтобы его люди не отвечали. Они знали, что не должны, но ... Через пару минут конфедераты прекратили стрельбу. Кто-то увидел тень, которая ему не понравилась, вот и все.


Лейтенант Буль провел свою половину атаки ровно в 05.30. Он был, если и без воодушевления, то по крайней мере надежным. И, с парой пулеметов, отброшенных для огневой поддержки, он говорил так, как будто с ним было намного больше людей, чем на взвод.


Моррелл передал приказ остальной части своей роты: "Хорошо, мы выдвигаемся сейчас. Никакой стрельбы, пока нас не обнаружат повстанцы или до определенного времени, в зависимости от того, что наступит раньше. Я спущу шкуру с человека, который слишком рано раскроется и выдаст нас ".


Утренние сумерки только начинали просачиваться сквозь ветви деревьев. Вы могли видеть ствол за пару шагов до того, как в него войдете, но не намного дальше этого.


Судя по всему, атака с фланга шла хорошо, не только продвигаясь вперед, но и, судя по ответному огню, который слышал Моррелл, отвлекая повстанцев влево, а его вправо. Он поднес к лицу карманные часы. Еще две минуты, еще минута… Он дунул в свисток, пронзительный звук, легко слышимый сквозь грохот винтовок и пулеметов.


По сигналу Максимы, которых он подкрался поближе к позициям конфедератов, начали бить по ним молотком. Моррелл не пожелал бы оказаться под пулеметным огнем с расстояния, близкого к выстрелу в упор, что не имело особого значения. Крики и вопли ужаса говорили о том, что ребс это тоже не волновало.


"Узкая дуга!" - крикнул Моррелл. "Узкая дуга!" Предполагалось, что артиллеристы уже знали это; накануне вечером он рассказал им об их задачах. Если бы они заставили конфедератов оставаться под прикрытием в районах, охваченных этими узкими дугами огня, у его людей были бы участки траншей, которые они могли бы штурмовать с минимальным риском. Если бы этого не произошло, его людей убили бы.


И он тоже. Он снова дунул в свисток, на этот раз дважды, выскочил из-под прикрытия леса и побежал, чувствуя боль в больной ноге, к траншеям конфедератов. Если вы так вели, у ваших солдат не было оправдания, чтобы не следовать. Они следовали, вопя как безумцы, обстреливая свои "Спрингфилды" с бедра, когда наступали. Ты вряд ли мог попасть в кого-нибудь таким образом, но ты заставил парней из другой команды пригнуть головы. Это означало, что они не могли стрелять в тебя так часто.


Несколько пуль пролетели мимо Моррелла. Он сам сделал пару выстрелов, но убедился, что держит патрон в патроннике на случай, когда он действительно понадобится. Быстрее, чем он мог себе представить, он спрыгнул во вражескую траншею.


Никто не ждал там, чтобы проткнуть его штыком или выстрелить в него, пока он прыгал. Мятежник с аккуратно отсеченной макушкой лежал мертвый; другой корчился и стонал, схватившись за кровоточащую руку. Но единственные здоровые конфедерации пытались убежать, а не сопротивлялись.


Один из его людей швырнул в убегающих повстанцев гранату: полфунтовый блок взрывчатки "Тритон", обмотанный шестнадцатипенсовыми гвоздями, и с пятисекундным запалом, подсоединенным к капсюлю-детонатору. В отличие от пистолетов, гранаты можно было использовать из-за угла, не показываясь на глаза, что делало их удивительно удобными для боя в траншеях. Поговаривали, что заводы по производству боеприпасов со дня на день начнут производить стандартные модели. Пока они этого не сделали, импровизированные версии служили достаточно хорошо.


Еще гранаты, еще стрельба. Несколько конфедератов продолжали сражаться. Еще больше побросали винтовки и вскинули руки. И еще больше бежали через овраги, которые тянулись на восток и юг от их линии траншей.


"Будем ли мы преследовать, сэр?" Спросил лейтенант Крэддок, тяжело дыша. У него был вид человека, который увидел, как кролика вытащили из шляпы, которую он считал совершенно пустой. Звуча счастливым, но ошеломленным, он продолжил: "Я не думаю, что мы потеряли одного или двух человек ранеными, и никто не погиб".


"Хорошо", - сказал Моррелл; на самом деле это было намного лучше, чем он смел надеяться. Немного подумав, он покачал головой. "Нет, лейтенант, никакого преследования, не в этой местности. Повстанцы сплотились бы и ударили бы по нам". Он указал вперед. "Где я хочу быть, так это на вершине того холма. Мы контролируем это, мы также контролируем местность вокруг этого, и мы можем начать вытеснять повстанцев на досуге ".


Некоторые из его людей уже вышли из траншей конфедерации и направлялись вверх по крутым каменистым склонам. В этих местах возвышенность, которая могла достигать полутора тысяч футов, считалась горой; Морреллу не нравилось присваивать ей название, которого, по его мнению, она не заслуживала. Однако, как бы вы это ни называли, это была возвышенность, и он намеревался захватить ее. Он сам выбрался из траншеи. Он добрался до вершины холма через несколько мгновений после того, как выглянуло солнце, и позволил ему видеть на мили вокруг. Он вытащил часы из кармана и посмотрел на них с некоторым удивлением: несколько минут седьмого. Его участие в бою заняло немногим более двадцати минут. Он вернул часы на место. Он видел двух офицеров, носивших карманные часы на кожаных ремешках вокруг запястий. Это было удобнее, чем доставать его всякий раз, когда ты хотел узнать время. Может быть, однажды он сделает это сам.


"Король горы, сэр", - сказал один из его солдат с широкой ухмылкой.


"Король горы - такой, какой он есть", - эхом повторил Моррелл, которому понравилось, как это звучит. Ему понравилось бы это еще больше, если бы возвышение было более важным завоеванием. Но помогала каждая мелочь. Достаточно побед, и вы выиграли войну. Он потер подбородок. "Теперь, когда мы здесь, давайте посмотрим, что еще мы можем сделать".


****


Когда Джефферсон Пинкард и Бедфорд Каннингем вернулись в свои соседние коттеджи после очередного дня на литейном заводе, их жены стояли у входа и разговаривали. Трава все еще была коричневой, но скоро должна была позеленеть; весна была не за горами. В этом не было ничего необычного; Фанни и Эмили были хорошими подругами, хотя и не такими крепкими, как их мужья, и Эмили Пинкард помогла Фанни устроиться на завод по производству боеприпасов, где она уже работала.


Что было необычно, так это конверт цвета буйволовой кожи, который Фанни держала в левой руке. Только в одном наряде использовалась бумага такого цвета: призывной лист Конфедерации. Джефф узнал конверт раньше, чем это сделал его друг, но держал рот на замке. Ты не хотел быть тем, кто сообщал своему приятелю подобные новости.


Затем Бед Каннингем заметил конверт CCB. Он остановился как вкопанный. Пинкард сделал пару шагов, прежде чем тоже остановился. "О, черт", - сказал Каннингем. Он покачал головой с глубоким отвращением. "Они пошли и позвонили мне, сукины дети".


"Следующим буду я", - сказал Пинкард, пытаясь утешить, как мог.


"Дело не в том, что я боюсь уезжать или что-то в этом роде", - сказал Каннингем. "Ты меня знаешь, Джефф - я не желтый". Джефферсон Пинкард кивнул, потому что это было правдой. Его друг продолжал: "Ад и проклятие, но разве я не стою больше для страны здесь, в Бирмингеме, чем где-нибудь на линии фронта с винтовкой в руках? Любой чертов дурак может это сделать, но сколько людей могут делать сталь?"


"Недостаточно", - сказал Пинкард. Как и многие мужчины, он нахватался почти адвокатских знаний о том, как работает воинская повинность в военное время. "Ты мог бы обжаловать это, Бед. Если правление местного бюро не послушает вас, держу пари, что губернатор послушает ".


Но Каннингем мрачно покачал головой. Он тоже держал ухо востро, когда дело касалось призыва на военную службу. "На днях слышал рассказ о том, как часто губернатор отменяет решение CCB, когда дело доходит до заманивания людей в армию. В трех с половиной процентах случаев, вот и все. Черт возьми, из трех с половиной процентов даже не получается хорошего пива ".


"Я пропустил это", - признался Джефф Пинкард.


"Три с половиной процента", - повторил Каннингем с мрачным удовлетворением. "Права штатов не похожи на то, что было во время войны за отделение, когда губернатор мог встать и плюнуть Джеффу Дэвису в глаз, и ему пришлось бы это принять. Не смейте больше так поступать, не сейчас, когда все так привязаны к Ричмонду.


****


Жалкий, черт возьми, мир, в котором мы живем, когда губернатор ничуть не лучше президентского ниггера, но так оно и есть ".


Они медленно дошли до Каннингемс-уок и вместе направились по ней. Выражения на лицах их жен развеяли все сомнения относительно того, что могло быть в конверте CCB. Бедфорд Каннингем взял его из рук Фанни, вынул бумагу из конверта и прочитал напечатанную на машинке записку, прежде чем скомкать ее и бросить на землю.


"Когда вы должны отчитаться?" Спросил Пинкард, похоже, это был единственный вопрос, который все еще оставался открытым.


"Послезавтра", - ответил Каннингем. "Они дают человеку много времени, чтобы подготовиться, не так ли?"


"Это неправильно", - сказала Фанни Каннингем. "Это несправедливо, ни капельки".


"Честность - это когда ты богата", - ответил ее муж. "Все, что я мог сделать, - это лучшее, на что я был способен. У нас все будет хорошо теперь, когда ты работаешь, милая. Скажу вам честно, мне не понравилась эта идея, но получилось довольно неплохо ". Он положил руку на плечо Джефферсону Пинкарду. "Ты тот, кого мне жаль, Джефф".


"Я?" Пинкард почесал в затылке. "Я просто продолжаю делать то, что делал всегда. Они не издевались надо мной так, как над тобой".


"Пока нет, но они собираются, и быстрее, чем ты думаешь". Голос Каннингема звучал очень уверенно, и он продолжил объяснять почему: "Хорошо, я снимаю комбинезон, и они украшают меня ореховым маслом. Однако литейные работы должны продолжаться - мы все это знаем. Кого они собираются назначить на мое место?"


Эмили Пинкард поняла, что это значит, раньше, чем ее муж. "О, боже", - тихо сказала она.


Мгновением позже в голове Джеффа зажегся свет. "Они не возьмут ни одного ниггера в дневную смену", - воскликнул он, но в его голосе не было уверенности, даже для самого себя.


"Надеюсь, вы правы", - сказал Каннингем. "Меня не будет здесь, чтобы увидеть это, так или иначе. Однако, вы напишите мне, как только я узнаю, куда следует отправлять мою почту, и скажете мне, прав я или нет. Готов поспорить на что угодно, что я прав ". На пятидолларовой золотой монете Конфедерации было изображено свирепое бородатое изображение Джексона.


Они торжественно пожали друг другу руки по поводу пари. Пинкард подумал, что у него больше шансов проиграть, чем выиграть, но все равно сделал это. Пять долларов его не сломили бы, и они пригодились бы рядовому, приносящему меньше доллара в день.


Что-то бормоча себе под нос, Каннингем повел Фанни в их дом. Вечерний ветерок подхватил объявление о призыве и унес его прочь. Эмили и Джефф прошли через лужайку к своему коттеджу, поднялись по ступенькам и вошли внутрь. Они оба были очень молчаливы за тушеной курицей, которую Эмили подала на ужин. Позже, когда Джефферсон раскурил трубку, Эмили нерешительно сказала: "Джефф, они же не посадили бы рядом с тобой ниггера, правда?"


Пинкард смаковал во рту медовый табак, прежде чем ответить: "Если бы вы спросили меня об этом в прошлом году, перед началом войны, я бы смеялся до тех пор, пока у меня не разорвался шов на штанах - либо так, либо я бы схватил дробовик и зарядил его двойным количеством баксов. Однако в наши дни война идет так, как она идет, всасывая белых мужчин, как губка всасывает воду, кто, черт возьми, знает, что они сделают?"


"Если они это сделают… что ты будешь делать?"


"Нужно делать сталь. Нужно выиграть войну", - сказал он после некоторого раздумья. "Не выигрывай эту чертову войну, все остальное не имеет значения. Ниггер, не зазнавайся, думаю, мне придется с ним поработать - пока. Но придет день, когда война закончится, придет день выплаты долгов. Я получил свой голос, и я знаю, что с ним делать. Когда становится достаточно плохо, у меня тоже есть пистолет, и я знаю, что с ним делать ".


Эмили медленно кивнула. "Мне нравится, как ты смотришь на вещи, милая".


"Хотел бы я, чтобы были некоторые вещи, на которые мне не приходилось смотреть", - сказал Пинкард. "Может быть, мы все ошибаемся. Может быть, я все-таки добьюсь того, чтобы меня отвели от постели. Никогда не могу сказать".


Весть о призыве Каннингема к цветам распространилась быстро. Весь следующий день люди приходили к литейному цеху с фляжками, бутылками и кувшинами домашнего виски. Бригадиры смотрели в другую сторону, за исключением тех случаев, когда они заскакивали, чтобы самим перекусить. Если кто-то из них и знал, кто заменит Каннингема, они держали рот на замке.


На следующий день Пинкард один отправился на литейный цех в Слоссе, что показалось ему странным. В голове у него стучало так, как будто кто-то заливал туда расплавленный металл, а затем раскатывал и ковал его молотком, придавая ему форму. Он выпил еще больше после того, как они с Бедом вернулись домой. Похмелье делало некоторых мужчин злыми. Он не чувствовал себя злым, просто опустошенным, как будто у него отняли часть его мира.


Он пришел на литейный вовремя, с похмелья или без похмелья. Там его ждали Агриппа и Веспасиан, два негра, которые были коллегами его и Бед Форда Каннингема по ночной смене. Каким бы неправильным ни казалось поначалу их присутствие рядом, он привык к этому. В большинстве случаев он кивал, когда появлялся, и даже стоял рядом, болтая с ними, прежде чем они отправлялись домой немного поспать, почти как если бы они были белыми людьми.


Сегодня утром он не кивнул. Его лицо стало жестким, как будто он был в салуне и готовился к драке. Сегодня его ждали трое чернокожих мужчин, а не только двое. "Доброе утро", мистер Пинкард, - сказал Веспасиан. Мгновение спустя Агриппа вторил ему. Они знали, о чем он, должно быть, думал.


"Доброе утро", - коротко сказал Пинкард. Момент действительно настал. Он в это не верил. Нет, он не хотел в это верить. Так или иначе, это было здесь. Что он должен был с этим делать? До того, как это стало правдой, сказать своей жене, что ты останешься, было легко. Теперь – должен ли он встать на задние лапы и пойти домой? Если бы он этого не сделал, ему пришлось бы остаться здесь, а если бы он остался здесь, ему пришлось бы работать бок о бок с этим негром.


"Мистух Пинкард, это Перикл", - сказал Веспасиан, кивая на чернокожего мужчину, которого Джефф раньше не видел.


"Доброе утро, мистер Пинкард", - поздоровался Перикл. Как и все негры, которых Слосс Фаундри нанял с начала войны, он был крупным, рослым самцом, с крепкими мускулами, накопленными за годы работы на хлопковых полях. Ему не могло быть больше двадцати одного или двадцати двух; у него были открытые, дружелюбные черты лица и тонкие усики, которые едва можно было разглядеть на фоне его темной кожи.


Годы на хлопковых полях… Пинкард почти потребовал показать его пропускную книжку. Скорее всего, Перикл не имел законного права находиться где угодно, кроме как на плантации. Но то же самое, вероятно, относилось к Агриппе и Веспасиану, а также к большинству других недавно нанятых негров на литейном заводе. Если бы инспекторы когда-нибудь начали усиленную проверку, они бы закрыли слоссовский завод - а сталь нужно было производить.


"Он сделает всю работу, мистер Пинкард", - сказал Веспасиан. "Мы обучали его по ночам, так что он будет готов, если придет время". Он поколебался, затем добавил: "Он двоюродный брат моей жены. Я ручаюсь за него, это точно".


Лови рыбу или режь наживку, подумал Джефф. Черт возьми, как ты мог бросить свою работу, когда твоя страна была в разгаре войны? Сначала ты должен был победить; затем ты выяснял, что должно было произойти дальше - он имел на это полное право, разговаривая с Эмили накануне вечером. "Давай приступим к работе", - сказал он.


"Спасибо, мистер Пинкард", - выдохнул Веспасиан. Пинкард не ответил. Веспасиан и Агриппа не давили на него. Даже если ситуация менялась, они знали, что это не так. Они кивнули Периклес и покинули зал.


В течение первых двух часов после начала своей смены Пинкард не сказал Периклу ни единого слова. Когда он хотел, чтобы негр куда-то пошел или что-то сделал, он показывал пальцем. Перикл сделал так, как ему было указано, не с каким-то большим мастерством - несколько ночей наблюдения и участия не могли вам этого дать, - но с добровольным энтузиазмом.


Когда Пинкард наконец заговорил, это было адресовано не Периклу, а всему миру в целом, той же бесполезной жалобе, которую Фанни Каннингем высказала накануне вечером: "Это несправедливо".


"Мисту Пинкард?" Перикл не знал, как говорить под грохот литейного цеха; он заорал, чтобы получить разрешение говорить самому. Когда Джефф кивнул, негр сказал все так же громко: "Честно - это когда вы белые. Я могу делать только ту работу, которую умею лучше всего".


Пинкард некоторое время обдумывал это. Это звучало чертовски похоже на то, что сказал его друг пару ночей назад. Когда ты был подавлен, все, кто над тобой, хотели, чтобы тебе было легко. Когда ты был негром, ты всегда был внизу, а все были выше тебя. Он никогда раньше не думал об этом в таких терминах. Немного погодя он отбросил эту идею в сторону. Ему стало не по себе.


Но после этого он начал разговаривать с Периклом. Некоторые вещи, которые вы не могли объяснить одними руками, и некоторые вещи, которые Бедфорд Каннингем сделал бы, не задумываясь, были как раз такого рода вещами, о которых Перикл не знал, как и любой другой новичок, нанятый на работу. Негр сообразил достаточно быстро, чтобы удержать Пинкарда от рычания на него.


Пару раз Периклз пытался поговорить о вещах, которые не были напрямую связаны с работой. Пинкард с каменным видом игнорировал эти попытки. Ответить тем же, подумал он, было бы все равно что женщине сотрудничать со своим насильником. Через некоторое время Перикл сдался. Но затем, когда прозвучал финальный свисток, он сказал: "Спокойной ночи, мистер Пинкард. Увидимся утром".


"Да", - сказал Пинкард, его рот вытянулся перед его мозгом. Что за черт? думал он, пока шел домой один. Не причинил никакого реального вреда. Может быть, я даже скажу "Доброе утро" завтра – но ничего после этого, имейте в виду.


****


Честер Мартин знал, что река Роанок находится всего в нескольких сотнях ярдов впереди, хотя он также знал, что лучше - гораздо лучше, - не высовывать голову и не смотреть, насколько близко река. Последнее наступление США снова продвинуло линию фронта в западной Вирджинии вперед, в пригород Биг-Лик. Еще пара рывков, и они, наконец, переправились бы через реку, чтобы очистить восточную часть долины Роанок.


"Во всяком случае, так говорит капитан Уайатт", - заметил Мартин Полу Андерсену, подводя итог последним армейским сводкам. "Вы верите в это больше, чем я?"


"Черт возьми, нет, сержант", - ответил капрал. "Что произойдет дальше, так это то, что ребс предпримут собственное наступление, снова отбросив нас на полпути к горе Катоба. Подожди и увидишь ".


"Я не собираюсь с тобой спорить", - сказал Мартин. "Мы давим на них, они давят на нас, мы давим на них еще больше… Не похоже, что эти линии не продвинутся больше чем на пару миль в любую сторону с этого момента и до конца света ". Он пожалел, что сказал "конец света". Слишком много людей, с которыми он начинал войну - и слишком много замен - уже нашли здесь свою судьбу.


"Я вижу это в причудливой истории, которую какой-нибудь дурак напишет после войны", а Дерсен сказал: "Знаете, какой-нибудь образованный дурак, из тех, кто носит очки, которые сидят у вас на носу, но у которых нет боковых частей, чтобы прикрепить их к ушам. Он расскажет о тридцать седьмой битве при Роаноке, и это будет означать, что мы немного отбросим повстанцев назад, а затем он расскажет о тридцать восьмой битве при Роаноке две недели спустя, и это будет означать, что повстанцы отбросят нас туда, откуда мы начали, и, может быть, еще на полмили дальше."


"Все это звучит довольно правдоподобно", - согласился Мартин. "Я просто молю Бога, чтобы мы не оказались среди тех, кого похоронят до тридцать восьмой битвы". Большую часть времени тебе не нравилось думать о таких вещах, не тогда, когда все поле боя провоняло смертью до такой степени, что, если бы ты не привык к этому и просто попал сюда, скажем, из Филадельфии, тебя бы неделю тошнило. Было недостаточно холодно, чтобы бороться с вонью, как это было несколько недель назад.


"Выше голову". Андерсен указал вниз по траншее. "Приезжий пожарный, идущий сюда".


И действительно, сюда пришел капитан Уайатт с парнем, которого Мартин раньше не видел, пожилым мужчиной, одетым в майорскую форму, более чистую, чем у большинства солдат, которые фактически зарабатывали на жизнь на передовой. Что-то вроде инспектора, шныряющего вокруг, чтобы посмотреть, что, по его мнению, мы сделали не так, подумал Мартин. Он ненавидел таких людей, ненавидел их с тем холодным презрением, с каким практичный человек относится к высокопарным, бесполезным идеям теоретика.


Он начал смеяться и отвернулся, чтобы новый майор, кем бы он ни был, не увидел. У парня были очки, точно такие же, как те, о которых пренебрежительно упомянул Пол Андерсен, и песочного цвета усы, сильно тронутые сединой, и рот, полный крупных квадратных зубов…


Честер Мартин резко повернул голову. Этого не могло быть, но это было. Андер сен смотрел и смотрел. Капитан Уайатт сказал: "Ребята, вот президент Соединенных Штатов, приехал, чтобы увидеть войну своими глазами".


Мартин месяцами не привлекал внимания в прифронтовых окопах. Теперь он выпрямился так внезапно, что его позвоночник хрустнул, как костяшки пальцев. Рядом с ним Андерсен тоже держался напряженно. "Вольно", - сказал Тедди Рузвельт. "Как и вы. Я пришел сюда посмотреть на солдат, а не на марионеток".


"Есть, сэр!" Мартин расслабился, хотя и не до конца. Если зловоние поля боя и беспокоило ТР, он не подал виду. Он вел себя как солдат, хотя не водил войска в бой лет тридцать или около того. Но он действительно мог бы быть пожилым майором, а не просто каким-нибудь политиком, позирующим для газет.


Словно подхватив эту мысль из головы Мартина, Рузвельт сказал: "Репортеры не знают, что я здесь. Насколько им известно - а это недалеко, поверьте мне, не для большинства из них, - я все еще в Филадельфии. Если газеты не знают, возможно, не знают и ребе. Ты думаешь, им не понравилось бы всадить мне пулю между глаз?"


"Да, сэр, они, конечно, захотели бы", - сказал Мартин. Если бы конфедераты действительно знали, что президент здесь, они бы сделали все возможное, чтобы он снова не сбежал.


"Это не то, на что была похожа война на равнинах до вашего рождения", - сказал Рузвельт. "В этом была слава, размах лошадей, мчащихся вперед, движение, приключения. Это… Самое большее, что я могу сказать в связи с этим, уважаемые мужчины, это то, что это необходимо, и то, что мы от этого выиграем, позволит Соединенным Штатам Америки снова занять свое гордое и законное место среди наций мира".


Когда вы слушали выступление президента, вы забывали о вони непогребенных тел, грязи, вшах, колючей проволоке, пулеметах. Вы видели дальше, чем ваша длина траншеи. Вы получили представление о стране, которая выйдет с другой стороны этой войны. Это было место, где вы тоже хотели быть.


Да, и каковы шансы на это? спросила та часть Мартина, которая месяцами находилась под огнем критики. Ты действительно думаешь, что пройдешь через это живым или со всеми своими руками и ногами, если выживешь?


Капитан Уайатт сказал: "Мы надеемся, сэр, что следующее наступление приведет нас к реке, а оттуда мы двинемся к горам Блу-Ридж".


"Задира", - сказал TR. "Наши немецкие союзники тоже готовят наступательные операции. С Божьей помощью они нанесут французам и англичанам тяжелый удар на континенте". Он покачал головой. "Я не знаю, что бы мы делали без Германии, ребята. Поскольку Англия и Франция поддерживали повстанцев, мы сражались изо всех сил, когда пытались сразиться с ними. Но не сейчас, клянусь джинго, не сейчас ".


"Да, сэр", - сказал Мартин. "У нас есть друзья на высоких постах, а?"


"Самое высокое место", - ответил ТР со своим знаменитым смешком, все еще мальчишеский, хотя ему было за пятьдесят. "Кайзер Вильгельм сделал для нас все, что мог, и мы отплатили ему тем же, благодаря таким солдатам, как вы, мужчины".


Мартин теперь не держался прямее; Рузвельт приказал ему держаться непринужденно. Но он все равно чувствовал себя высоким и гордым. И снова TR заставил его поверить, что у войны есть смысл, цель, помимо страданий на фронте. Он задавался вопросом, как долго он будет продолжать верить в это, когда президент уйдет.


В нескольких сотнях ярдов от нас пара американских пулеметов начала стрелять по какой-то цели конфедерации. С позиций повстанцев последовал ружейный огонь, а затем и их пулеметы. Через несколько минут американские полевые орудия начали обстреливать передовые траншеи противника.


Капитан Уайатт нахмурился. "Они не должны этого делать, не сейчас. Это приведет к падению..."


"Капитан, я пришел сюда не для того, чтобы наблюдать за дискуссионным клубом воскресной школы", - сказал президент Рузвельт. "Это война. Я знаю, что такое война.


Я..."


Прежде чем он смог закончить, скорострельные трехдюймовые орудия конфедератов начали обрушивать снаряды дождем на линию фронта США и вблизи нее. Повстанцы редко тратили время, отвечая на артиллерийский обстрел.


Пол Андерсен бросился плашмя, капитан Уайатт бросился плашмя. К ужасу Мартина, он увидел, как TR начал вставать на боевую ступеньку, чтобы он мог лучше рассмотреть, что происходит. Недолго думая, он сбил президента с ног блоком сзади, который был бы запрещен в футбольном матче, затем перемахнул через извивающееся тело Т.Р. "Лежи ровно, черт возьми!" - крикнул он. Он никогда не ожидал, что президент услышит его. Теперь, когда он услышал, это было то, что он мог ему сказать? Было бы забавно, если бы он не беспокоился о том, что его убьют.


В воздухе просвистели шрапнельные снаряды и зазубренные куски гильз. Более крупные американские орудия открыли огонь, пытаясь заставить замолчать полевые части Конфедерации. Более крупные орудия повстанцев нанесли ответный удар по более крупным американским орудиям. Обе стороны на некоторое время забыли о людях на фронте.


Честер Мартин осторожно сел. Это позволило TR тоже встать. Мартин сглотнул, задаваясь вопросом, какое наказание полагается за то, что он сравнял президента с землей. Но все, что сказал Рузвельт, было: "Спасибо, сержант. Вы знаете здешние условия лучше меня".


"Э-э, спасибо, сэр". Мартин посмотрел на Рузвельта, чья серо-зеленая форма теперь была такой же грязной, как и его собственная. "Теперь вы выглядите как настоящий, современный солдат, сэр". Президент Соединенных Штатов смеялся как одержимый.


X


С несчастным видом бормотал себе под нос Люсьен Галтье, загружая канистру с керосином в кузов своего фургона. Рацион, который американские солдаты выдавали людям, был смехотворно мал. Слава Богу, ночи теперь стали короче, чем в середине зимы, но ему все еще приходилось оставлять много своих ламп сухими. Он был убежден, что в мире нет справедливости.


"Нет, это определенно несправедливо", - сказал он своей лошади, которая в кои-то веки не стала с ним спорить. "Когда человек приезжает в город, он не может даже купить себе напиток, который не может достать дома".


Строго говоря, это было неправдой. Ни в одной из таверн Ривьер-дю-Лу не было вывесок, приказывающих - или даже рекомендующих - горожанам и местным фермерам не посещать их. В тавернах также не было недостатка в спиртном; большая часть их запасов в эти дни была доставлена из Соединенных Штатов, но это не означало, что оно не сгорело бы в вашем котле. Напитки, на самом деле, в эти дни были фактически дешевле, чем до начала войны, потому что оккупационные власти облагали алкоголь налогом по более низкой ставке, чем правительство провинции.


Все это было лучом надежды в большом темном облаке. Если вы заходили в таверну, вы почти наверняка находили ее полной американских солдат, что и было причиной, по которой оккупационные власти удерживали цены на спиртное. И американским солдатам, особенно американским солдатам, в которых было много выпивки, не нравилось делиться тем, что они считали своими тавернами, с местными жителями.


"О, ты мог бы зайти, выпить виски и снова выйти", - сказал Люсьен. Уши его лошади дернулись, возможно, в знак сочувствия, но, скорее всего, зная животное, в насмешку. "Но если должна начаться драка, что нужно делать? Всегда много солдат, все они всегда против вас, и, даже если ваши соотечественники придут к вам на помощь, это приведет лишь к бунту, а затем к наказанию всего несчастного города. И все это за одну маленькую рюмочку? Оно того не стоит!"


Лошадь фыркнула. Может быть, это означало, что она согласилась, Может быть, это означало, что она тоже думала, что Галтье слишком много жалуется. Если это так, то очень плохо. Он мог пожаловаться лошади, не беспокоя свою жену - и не разозлив ее тоже, потому что она была не в восторге, когда он заходил в таверну даже за одним виски, ее твердое мнение по этому поводу состояло в том, что никто никогда не заходил в таверну только за одним виски.


Галтье как раз забирался в фургон, когда сзади него раздался веселый голос: "Да благословит тебя Бог, Люсьен".


Он повернулся. "О. Хорошего вам дня, отец Паскаль. Простите меня, пожалуйста. Я не слышал, как вы подошли. Я в отчаянии".


"Нет необходимости извиняться, сын мой", - сказал отец Паскаль, дружелюбно махнув рукой. "Вы полны собственных забот, как, конечно, и любой занятой человек". Он изучал Галтье. Его черные глаза, хотя и посаженные довольно близко друг к другу, были умными и проницательными. "Я молюсь, чтобы ваши дела шли хорошо?"


"Они маршируют достаточно хорошо, спасибо, отец". Люсьен пожаловался бы своей лошади. Он пожаловался бы своей жене. Он не стал бы жаловаться отцу Паскалю. В последние месяцы он даже начал редактировать свои признания, которые, как он знал, подвергали опасности его душу, но помогали сохранить в безопасности его смертную плоть. Отец Паскаль был слишком дружелюбен к американцам, чтобы его устраивать.


"Я рад это слышать". Священник приправил свои слова легкой примесью иронии. Люсьену иногда казалось, что он говорит как юрист. Отец Паскаль продолжал: "Я рад видеть, что вы пережили трудную во многих отношениях зиму".


"Да, я выжил", - согласился Галтье. Я бы справился лучше, если бы американцы, которых вы так любите, не украли все, что позволило бы мне добиться чего-то большего, чем простое выживание.


"А ваша семья, они все процветают?" Спросил отец Паскаль.


"У нас все хорошо, спасибо, да". Никто не голодал, никто не заболел туберкулезом или ревматизмом. Это процветало? Люсьен не знал наверняка. Однако, какие бы сомнения у него ни были, он не признался бы священнику.


Отец Паскаль поднял руки в жесте благословения. Его ладони были розовыми, пухлыми и мягкими, без мозолей, украшавших руки Галтье. Его ногти были чистыми, и ни один из них не был сломан. Действительно, он жил жизнью, отличной от жизни фермера.


"Слава Богу, с ними все в порядке", - сказал он, на мгновение обратив свои умные глаза к небу. "И каковы ваши перспективы на предстоящий год?"


"Кто может догадаться?" Сказал Люсьен, пожимая плечами. "Состояние нашего здоровья, погода, ход войны - все это в руках Бога, не в моих". Вот. Теперь я был благочестив к нему. Может быть, он уйдет.


Но отец Паскаль не ушел. "В руках Божьих. ДА. Мы все в руках Божьих. Ход войны - кто может угадать ход войны? Но тогда, кто бы мог предположить год назад, что американцы будут здесь?"


"В этом отношении вы правы, отец", - сказал Галтье. Некоторые священники, возможно, сравнили приход американцев с десятью казнями, которые Бог наслал на египтян. Отец Паскаль этого не сделал. Каждая черточка на его пухлом, упитанном лице говорила о том, что он доволен военным правительством.


Возможно, Люсьен позволил некоторым из этих мыслей отразиться на его собственном лице: ошибка. Отец Паскаль сказал: "Я всего лишь скромный религиозный деятель, священник Бога. Кто может быть светским правителем моего прихода, меня не касается ".


Отец Паскаль обладал многими качествами, но смирением среди них не было ни одного. Лгал ли он, или так думал о себе? Галтье не мог сказать. "Конечно, отец, я понимаю", - сказал он, все еще ища вежливый выход из этой встречи.


"Я так рад, что ты это делаешь", - сердечно сказал священник, кладя одну из своих гладких, с хорошим маникюром рук на руку Люсьена. "Слишком многие люди часто принимают беспристрастность за ее противоположность. Вы верите в это, меня часто обвиняют в том, что я поддерживаю американцев?"


Да, я верю в это. У меня есть веские причины верить в это. "Какая жалость", - сказал Галтье, но он не мог заставить себя стряхнуть руку отца Паскаля, забраться в фургон и уехать так быстро, как только мог. Это тоже может вызвать подозрения.


"Если вы услышите эту порочную ложь, умоляю вас, не придавайте этому значения", - сказал отец Паскаль с такой серьезностью в голосе, что на мгновение Люсьен усомнился, было ли то, что все говорили, неправдой. Но затем священник продолжил: "Если ты услышишь подобную клевету, сын мой, я был бы у тебя в долгу, если бы ты был достаточно великодушен, чтобы сообщить мне, кто их произнес, чтобы я мог помолиться за спасение его души".


"Конечно, отец", - сказал Люсьен. Часы на церковных башнях начали отбивать одиннадцать, что дало ему повод, в котором он нуждался. "Отец, прости меня, но мне предстоит долгая поездка обратно на мою ферму, и час уже более поздний, чем я думал".


"Я бы не стал тебя задерживать. Иди с Богом". Улыбающийся, холеный, преуспевающий при новом режиме, отец Паскаль шел по улице решительными шагами человека, которому нужно посетить важные места, сделать важные дела. Он кивнул двум американским солдатам, а затем пожилой женщине в траурном черном.


"Он что, считает меня простаком, кретином?" - Спросил Люсьен у своей лошади, когда они были далеко от Ривьер-дю-Лу и единственное, что могло слышать животное, - это уши. "Скажите мне, кто говорит обо мне плохие вещи, и я буду молиться за него, - говорит он. Он будет молиться, клянусь Богом: молиться, чтобы американцы поймали беднягу. И он скажет американскому коменданту, чтобы тот помог исполнить его молитвы. Что ты об этом думаешь, старина?"


Лошадь не ответила. Господь не решил поступить с ней так, как Он поступил однажды с Валаамовой ослицей.


Обращаясь к молчаливой, терпеливой аудитории Люсьена one, он продолжил: "Простак? Кретин? Нет, он думает, что я хуже этого. Он считает меня коллаборационистом, как и он сам. И это, вот что я о нем думаю ". Он перегнулся через борт фургона и сплюнул в грязь. Сама идея оскорбила его. Зачем кому-то сотрудничать с американцами?


****


Всякий раз, когда Сципион отправлялся в коттедж Кассия, он шел со страхом и трепетом в сердце. Страх был непростым, и справиться с ним было только сложнее. Половину времени он боялся, что хозяйка узнала, чем он занимается, и что белые патрульные - или, может быть, белые солдаты - с винтовками и штыками и собаками с длинными острыми зубами идут по его следу. С другой стороны, он боялся, что Кассиус и его коллеги-потенциальные революционеры каким-то образом догадались, что он не был сердцем и душой с ними в их красном рвении, и что они собирались избавиться от него из-за этого.


Иногда он также испытывал оба страха одновременно. В странные моменты он пытался выяснить, какой из них глубже, более убедителен. Это было похоже на попытку решить, что ты предпочитаешь – быть повешенным или расстрелянным - вот так, подумал он с неловкостью. Когда все твои решения были плохими, имело ли значение худшее?


Вот и коттедж. Он чувствовал себя заметным, выходя к хижинам в своей модной ливрее дворецкого, хотя делал это годами. Он тоже проводил много времени в коттедже Кассиуса в течение многих лет. Он продолжал говорить себе, что никто не должен замечать ничего плохого. Заставить себя поверить в это было сложнее. Никогда до прошлой осени он не делал в этом коттедже того, что делал сейчас.


Он постучал. "Это ты, Кип?" - раздался вопрос изнутри: голос Кассиуса.


"Это я", - согласился Сципио, проглатывая страдание, которое он не смел показать.


Дверь открылась. Там стоял Кассиус. "Заходи с нами", - сказал он, улыбаясь, стройный, сильный, опасный, как водяной мокасин в болотах. "Произнеси заклинание. Мы говорим о разных вещах, ты и я ".


"Мы делаем это", - сказал Сципио и вошел в каюту. Он никогда не видел там никого, кроме людей, которые вместе читали "Коммунистический манифест" в ту ночь, когда он узнал, что они были не просто рабочими, а красными. В этом был смысл; чем меньше он знал, тем меньше мог предать.


"Смочил свой свисток?" Спросил Кассиус и указал на кувшин кукурузного виски, стоящий на каминной полке.


Сципион начал было качать головой, но обнаружил, что вместо этого кивает. Кассий протянул ему кувшин. Он сделал большой глоток. Сырое, нелегальное виски огненной рекой потекло ему в горло и взорвалось в животе.


Женщина по имени Черри спросила: "Кип, ты хочешь, чтобы мы выучили эти молитвы?" Она протянула ему книгу в бумажном переплете с оранжевой обложкой. Надпись на обложке действительно провозглашала, что это трактат, точно так же, как в книге в синей обложке, из-за которой он попал в эту переделку, говорилось, что это сборник гимнов. Однако вы не смогли бы отличить книгу по обложке, не в коттедже Кассиуса, вы не могли.


Айленд и пара других людей действительно начали петь гимны, на случай, если кто-то шныряет снаружи. Под прикрытием их шумихи Кассий сел рядом со Сципионом за шаткий стол в его коттедже и склонился над книгой в оранжевой обложке рядом с ним. Палец охотника указал на отрывок. "Прочти это", - сказал он.


Глаза Сципио послушно забегали взад-вперед. Труд предшествует капиталу и независим от него, прочитал он. Капитал - это всего лишь плод труда, и он никогда не мог бы существовать, если бы сначала не существовал труд. Труд превосходит капитал и заслуживает гораздо более высокого отношения.


"Что ты думаешь об этом там?" Спросил Кассиус.


"Все соответствует всему остальному", - ответил Сципио. "Звучит как истина". Он почти выскользнул из диалекта конгари; слова, которые он только что прочитал, не вписывались в эту невежественную речь.


Палец Кассиуса - покрытый шрамами, мозолистый - нашел другое место. "Теперь ты читаешь это".


Мы все выступаем за свободу; но, используя одно и то же слово, мы не все имеем в виду одно и то же, прочитал Сципио. Для некоторых это слово означает, что каждый человек может поступать с самим собой и с продуктом своего труда так, как ему заблагорассудится. Что касается других, то для одних мужчин это же слово означает делать с другими мужчинами все, что им заблагорассудится, и продукт труда других мужчин. Я убежден, что придет время, и мы докажем всему миру, что является истинным определением этого слова, и я искренне надеюсь, что Соединенные Штаты Америки все же будут первыми в этом доказательстве.


"Кто это написал?" Спросил Сципио. Многое из того, что он здесь прочитал, имело привкус перевода с иностранного языка. Не это; это было просто, прямолинейно и мощно, по-английски, как и должно было быть написано. Одной из вещей, которую он приобрел, служа Энн Коллетон, и от которой, как он обнаружил, он не мог просто отказаться, было чувство стиля.


Глаза Кассиуса весело блеснули. "Тот же парень написал другое".


Сципион бросил на охотника недобрый взгляд. Кассию нравилось водить его за нос, точно так же, как ему нравились все отступления и розыгрыши. Кассию также нравилось иметь перед ним интеллектуальное преимущество. Сципион никогда не верил, что Кассий вообще много думал. Он даже не знал, что охотник умеет читать. Оказалось, что он ошибался. Мысль Кассиуса была какой угодно, только не широкой, но по своему содержанию она была глубокой.


Терпеливо Сципио задал следующий вопрос. "И кто это? Бьюсь об заклад, не эти парни из Маркса и Энгельса".


Все посмотрели на него. Когда ваша мысль бежала по узкой колее, и бежала глубоко по этой колее, карабкаться вверх и заглядывать через край становилось подозрительно. Эти красные презирали то, что все белые в Конфедеративных Штатах думали одинаково. Но если кто-то из их числа осмеливался отклоняться от их доктрины, у него было столько же неприятностей, может быть, даже больше.


"Зачем ты это говоришь?" Потребовала ответа Черри. Она выглядела так, как будто хотела сбросить Сципио в конгарийское болото прямо здесь и сейчас.


Он пожалел, что не держал рот на замке. Он много раз желал этого рядом с этими людьми. Но, поскольку он этого не сделал, ему пришлось ответить на вопрос: "Это написано не так, как другие материалы, которые я читал".


Кассиус рассмеялся. "У нас тут мастер своего дела. Но настолько ли он умен?" Он покачал головой. "Нет, или он знает, кто выполняет эту работу". В отличие от многих шутников, он знал, когда нужно оборвать шутку, как он сделал сейчас. "Эти слова написал Авраам Линкольн".


"Линкольн? Сделай Иисуса!" Сципио стукнул себя по лбу тыльной стороной ладони. "Я должен расшифровать это сам".


"Он рано увидел правду", - сказал Кассиус. "Он сказал это первое, когда был президентом США, и второе спустя годы, на территории Монтаны".


"Сделай Иисуса!" - Снова сказал впечатленный Сципио. Линкольн проработал на посту президента Соединенных Штатов всего один срок; его бесцеремонно выгнали с должности после отделения Конфедерации от США. Но даже тогда он не ушел из политики. Он привел большинство республиканцев к союзу с Социалистической партией после Второй мексиканской войны. "Неудивительно, что он звучит как один из нас".


Кассиус кивнул в знак полного согласия. "Этот человек был бы жив сегодня, он был бы с нами. Он хочет, чтобы все были равны. Единственный способ сделать это - совершить революцию. По-другому не могу. Если на нас не будут давить, мы действительно процветаем. Вся страна действительно процветает ".


Он и все его революционные соратники кивнули, как проповедник и прихожане в церкви воскресным утром. Сципио убедился, что он тоже кивнул. Если вы не обращали внимания на проповедника, он доставлял вам неприятности позже. Если вы не обращали внимания на Кассиуса, он устраивал вам похороны.


Теперь он сказал: "Мисс Энн, она говорила с какими-нибудь новыми странными белыми людьми? Они идут по нашему следу, как гончие. Мы должны быть начеку".


"Я не вижу никого нового", - честно ответил Сципио. Затем он спросил: "Как они охотятся за нами?" С того момента, как он впервые увидел смертоносные слова Коммунистического манифеста, он знал, в какую игру он играет и каков ее вероятный исход, но ему не нравилось, что Кассиус напоминает ему об этом.


Охотник - красный - сказал: "Они прикончили нескольких из нас: армейские ниггеры становятся беспечными, слишком много болтают там, где слышат белые. Иногда ты ловишь одного, он знает имя другого, и он знает еще два имени ..."


Эта картина была яснее, чем когда-либо нарисовал Марсель Дюшан. Научному пио захотелось встать и убежать куда-нибудь подальше от болот. Будучи дворецким Энн Коллетон, он имел сберкнижку, которая давала ему больше юридической свободы передвижения, чем любому другому негру на плантации. Он не очень боялся, что патрульные догонят его. Но если бы он попытался исчезнуть, было слишком вероятно, что революционеры Кассиуса выследили бы его и избавились от него. Он представил себе красные клеточки в каждой группе чернокожих в Конфедерации. То, что знал один, знали бы все; кого хотели убить, все работали бы над тем, чтобы убить…


Кассиус сказал: "День не заставит себя ждать намного дольше. Революция свершится, и революция свершится скоро. Мы восстаем, мы получаем то, от чего так долго отказывались. Белым людям нужен хлопок, пусть белые выращивают хлопок и "вытаскивают его из земли". Они больше никогда нас не "растопчут"".


Сципио действительно держал рот на замке, хотя это означало, что он прикусывал внутреннюю сторону губы до тех пор, пока не почувствовал вкус крови. Белые люди не собирались сидеть сложа руки, когда началось восстание. Он пытался сказать это несколько раз, но никто не хотел его слушать.


Он задавался вопросом, мог бы он каким-то образом попасть в Мексиканскую империю и никогда, никогда не возвращаться.


****


Маршировать с похмелья не было в представлении Пола Мантаракиса развлечением. Однако это было лучше, чем идти в прифронтовую траншею под обстрел. Он сделает это достаточно скоро - слишком скоро, чтобы его это устраивало. Любое время между текущим моментом и вечностью было бы слишком рано, чтобы его устраивать.


Через пару человек от Мантаракиса шел Гордон Максуини, распевая "Могучая крепость - наш Бог". У Максуини был сильный бас, и он не смог бы воспроизвести мелодию в корыте для мытья посуды. Его гулкие фальшивые ноты усилили головную боль Мантаракиса.


Ты не мог просто сказать ему, чтобы он засунул туда носок, как бы тебе этого ни хотелось. Если бы ты это сделал, то оказался бы лицом к лицу с парой сотен фунтов разъяренного, фанатичного шотландца. Потребовалось коварство.


У Гайла Мантаракиса было даже похмелье. "Это был хороший отпуск, не так ли, Гордон?" он сказал.


Обращаясь напрямую, Максуини почувствовал себя обязанным ответить, что означало, что он перестал петь: смысл в упражнении в коварстве. "Действительно, хороший отпуск", - серьезно сказал он - он всегда был серьезен, за исключением тех случаев, когда был в ярости. "Я молился усерднее, я думаю, чем когда-либо прежде".


"Игра в кости шла не по-твоему, да?" Мантаракис знал, что это ошибка, но не смог удержаться. Идея молиться в таком городке, как Диксон, штат Кентукки, после того, как он стал центром отдыха армии США, щекотала его чувство абсурда.


"Я не играю в азартные игры", - возмущенно сказал Максуини. "Я не отравляю свое тело и свой дух спиртными напитками и не общаюсь с распущенными, мерзкими, аморальными женщинами".


Сержант Питерквист маршировал вместе с парой солдат по другую сторону от Максуини. Ухмыляясь, он сказал: "В уходе в отпуск как бы много смысла, не так ли?"


"Я не позволю, чтобы надо мной издевались", - сказал Максуини, настолько близко, насколько он осмелился подойти к тому, чтобы послать своего сержанта к черту. Он был крупнее Питерквиста и к тому же злее, но Мантаракис поставил бы на сержанта, если бы они когда-нибудь сцепились. Питерквист был подлым ублюдком. Из него вышел бы довольно приличный грек, подумал Пол, имея в виду это как комплимент.


Не обращая внимания на Максуини, сержант спросил Мантаракиса: "Вы ходите в дом с белыми девушками или цветными?"


"Цветной", - ответил Мантаракис. "Это было дешевле. И ты идешь в любое подобное место, белое или цветное, ты не ищешь ничего особенного, просто чтобы вытащить грифель из своего карандаша. У тебя было немного больше денег, чтобы выпить ".


Максуини снова запел свой гимн, громче, чем когда-либо, чтобы ему не пришлось слушать непристойные разговоры своих товарищей. Питерквист посмотрел на Мантаракиса. Они оба печально усмехнулись. Возможно, ни один из них не был хорошим греком - они должны были быть в состоянии понять, какой эффект окажут разговоры о посещении публичного дома на благочестивого Максуини. Но когда вы уезжали из Диксона, у вас на уме были (если только вы не были набожны) все те разные способы, которыми вы хорошо провели время.


Сельская местность выглядела так, как будто там был ад, но они уехали в отпуск. Как и за каждый дюйм Кентукки, находящийся в руках США, за него велись бои, но это было прошлой осенью и зимой. Начала пробиваться новая трава, скрывая худшие шрамы от боев.


Даже городок Бьюла, штат Кентукки, в восьми или девяти милях к северу от фронта, выглядел не так уж плохо. Большую часть того времени он также находился в руках США и вне досягаемости артиллерии Конфедерации, хотя наступление повстанцев, начавшееся с юга, означало, что по нему снова открыли огонь дальнобойные орудия. Тем не менее, он, казалось, смирился с перспективой впервые за пару поколений получить Звездно-полосатый флаг, и с тех пор было отремонтировано немало зданий, поврежденных при его захвате.


К югу от Бьюлы, однако, вы снова были на войне, тут двух слов быть не может. Мантаракис тащился мимо городских кварталов, припаркованных для фургонов, и загонов для лошадей рядом с ними, полных животных, жующих сено и овес. Время от времени его полку приходилось съезжать с грунтовой дороги на обочину, чтобы пропустить колонну грузовиков, везущих припасы к линии фронта, или уступить дорогу машине скорой помощи с красным крестом на белом фоне, перевозящей раненых обратно в Бьюлу.


Там и сям по всему ландшафту были разбросаны склады боеприпасов, снаряды лежали на земле, как зубы дракона


****


Кадмус сеял, чтобы вырастить урожай солдат. Но они не вырастили людей; они стерли их с лица земли. Когда каламбур пришел в голову Мантаракису, он попытался объяснить это людям, шедшим с ним, и на свою беду получил только непонимающие взгляды.


Наступление повстанцев было остановлено к югу от Доусон-Спрингс. Там ад не ушел в отпуск. Конфедератам, возможно, и не удалось взять город, но они превратили его в руины из-за обстрелов. Так много зданий было сожжено или разрушено, так много воронок испещрило землю, что трудно было сказать, где именно пролегали дороги до того, как Доусон-Спрингс познакомился с войной.


Сразу за Доусон-Спрингс Мантаракис услышал жужжание в воздухе. Его голова быстро поворачивалась, пока он не заметил самолет, летящий на север. Он скользил низко над землей, параллельно дороге, по которой он маршировал. На мгновение это заставило его подумать, что это американский самолет, возвращающийся с фронта. Затем он заметил боевые флаги Конфедерации, нарисованные на ткани под каждым крылом.


Пилот, должно быть, увидел полк до того, как Пол заметил его. Он снизил самолет еще ниже, прямо до высоты верхушек деревьев. Это дало наблюдателю прекрасную возможность обстрелять колонну американских солдат из своего пулемета.


Люди кричали, падали и разбегались в разные стороны. Несколько человек, более хладнокровных, чем остальные, остались на месте и открыли ответный огонь по самолету повстанцев из своих "Спрингфилдов". Мантаракис восхищался их хладнокровием, не пытаясь ему подражать. Он совершенно беззастенчиво нырнул в грязную канаву на обочине дороги. Пули взметнули грязь неподалеку.


Не обращая внимания на ружейный огонь, самолет сделал разворот и вернулся на юг по другой стороне дороги, снова обстреливая полк. Затем, пилот и наблюдатель, без сомнения, смеялись друг над другом по поводу стрельбы по рыбе в бочке, он унесся домой, теперь уже на полной скорости.


Мантаракис выбрался из канавы. Он был грязный и мокрый, как будто провел месяц в окопах, а не вдали от них. Грязная вода капала с полей его кепки, с носа, подбородка, локтей, с пряжки ремня.


Гордон Максуини стоял как скала посреди дороги, продолжая стрелять вслед самолету конфедерации, хотя к настоящему времени его шансы поразить его были действительно невелики. Офицеры и унтер-офицеры кричали и свистели в свистки, пытаясь вернуть полк в походный порядок.


Знакомый голос отсутствовал. Там лежал сержант Питерквист, не двигаясь. Кровь пропитала влажную, плотно утрамбованную грязь проезжей части. Пуля пробила ему шею и почти оторвала голову. "Кирие Элисон", - пробормотал Мантаракис и осенил себя крестным знамением.


"Папизм, проклятый папизм", - сказал Максуини над ним.


"О, заткнись, Гордон", - сказал Мантаракис, словно назойливому пятилетнему ребенку.


По-настоящему забавным было то, что Православная церковь считала папу римского таким же еретиком, как и любого шотландского пресвитерианина.


"Вы не принесете пользы его душе своими ряжеными", - настаивал Максуини.


Пол не обратил на него внимания. Если бы Питерквист был мертв, кто-то должен был бы выполнить его работу. Мантаракис огляделся в поисках капрала Станкевича, но не увидел его. Может быть, его ранили и утащили, может быть, он все еще прятался, может быть… Может быть, все это не имело значения. Имело значение то, что его здесь не было.


Даже если бы это было не так, работу, опять же, нужно было выполнять. Мантаракис крикнул своему подразделению, чтобы оно построилось вокруг него, а затем, спохватившись, убрало мертвых и раненых на обочину дороги. Многие люди кричали, но не многие из криков были такими целенаправленными, как у него. Поскольку он говорил как человек, который знал, что делает, люди прислушивались к нему.


Лейтенанту Хиншоу предстояло собрать весь свой рассеянный взвод. К тому времени, как он добрался до подразделения, которым командовал сержант Питерквист, оно было готово снова тронуться в путь, и это было больше, чем могли сказать многие из колонны.


"Хорошая работа", - сказал Хиншоу, оглядывая собравшихся людей и убитых, вышедших из строя (Станкевич был среди них: ранен в руку во время второго захода самолета повстанцев). Затем он заметил отсутствие сержантов. "Кто собрал вас, людей, вот так вместе?"


С полминуты или около того никто ничего не говорил. Мантаракис переминался с ноги на ногу и смотрел вниз, на окровавленную грязь; он не хотел, чтобы его прозвали за то, что он дул в свой собственный рог. Затем Гордон Максуини сказал: "Это был маленький грек, сэр".


"Мантаракис?" Большую часть времени Пол попадал в беду, когда лейтенант называл его по имени. Но Хиншоу кивнул и сказал: "Если ты выполняешь эту работу, у тебя должно быть соответствующее звание. С этого момента ты капрал".


Мантаракис отдал честь. "Спасибо, сэр". Это означало большую зарплату, а не то, что вы когда-нибудь разбогатеете, не в армии этого человека. Это также означало больше обязанностей, но так уж сложились обстоятельства. Ты получал немного, ты немного отдавал. Или, в армии, ты получал немного и, скорее всего, отдавал много.


****


Столб черного, жирного дыма поднялся высоко в небо к северо-западу от Окмалджи, Секвойя, возможно, выше, насколько знал Стивен Рамзи, чем может взлететь самолет.


Огни у основания этого столба не потрескивали, не шипели, не ревели - они ревели, как стадо быков в вечной агонии. Даже с расстояния в несколько миль, где он находился сейчас, это был самый большой шум в округе. Это было также самое большое зрелище в округе: уродливый красный карбункул, освещающий весь угол горизонта.


Капитан Линкольн смотрел на огромное, прыгающее, адское пламя с мрачным удовлетворением. "Мы лишили врага этого нефтяного месторождения", - сказал он.


"Да, сэр", - сказал Рамзи. "Любой, кто попытается потушить эти пожары, будет долго этим заниматься".


"Меньше, чем вы думаете, сержант, меньше, чем вы думаете", - сказал Линкольн. "Положите заряд динамита в нужное место, и все взорвется. Но даже если проклятые янки сделают это, они долгое время не будут добывать сырую нефть или газ из этих скважин, что и было целью учений ".


"Они точно не будут, сэр". Рамзи вздохнул и похлопал своего коня по шее рукой в перчатке. "Кто бы мог подумать, что проклятые янки смогут вот так отбросить нас назад?" Мы не будем сопротивляться, они вообще выгонят нас из Се Куойи, втолкнут в Техас и Арканзас ".


"Их чертовски много". Линкольн сплюнул в грязь. "Вероятно, нам придется отступать через Окмалджи, и вождь племени Крик закатит истерику, если мы это сделаем".


"Да, что ж, если ему это не нравится, ему просто придется пойти продать свои документы", - сказал Рамзи. "Либо это, либо вытащить нескольких человек из-под его военного колпака".


Линкольн вздохнул. Война измотала его - не только бои, но и торговля. Рамзи не предполагал, что торговля будет частью войны - если у тебя есть пистолет, ты можешь указывать другому парню, что делать, не так ли?- но это было так. Капитан сказал: "Мы не похожи на США. Одна из причин, по которой мы вели войну за отделение, заключалась в том, чтобы помешать национальному правительству указывать штатам, что они должны делать".


"Это делает нас чертовски намного свободнее, чем "чертовы янки", - сказал Рамзи, поскольку в CSA придерживаются веры в то, что жизнь в США была самое большее на короткий шаг лучше, чем жизнь под тиранией царей. В те дни, конечно, Россия была союзником, поэтому никто много не говорил о царях, но принцип оставался тем же.


"Да, это так", - сказал Линкольн с очередным вздохом. "Но это означает, что иногда нам приходится много спорить, чтобы добиться того, с чем янки могли бы справиться, отдав пару приказов. И здесь, в Секвойе, вы, возможно, заметили, все еще сложнее, чем где-либо еще ".


"Ноябрь, что вы упомянули об этом, сэр, я заметил это", - признал Рамси, вызвав слабую улыбку капитана.


Секвойя, сама по себе, была конфедеративным штатом. Но в пределах его границ находились пять отдельных наций: крики, чероки, чокто, чикасо и семинолы, Пять цивилизованных племен. Они сохранили свою местную автономию и ревностно оберегали ее; губернатору Секвойи иногда было труднее склонить их вождей к сотрудничеству с ним, чем президенту Вильсону с губернаторами Конфедеративных штатов. И, поскольку большая часть нефти штата залегала под землей, принадлежащей индейским народам, у них было достаточно собственных денег, чтобы правительство штата относилось к ним с уважением.


Они с энтузиазмом относились к правительству в Ричмонде, а не подали в отставку, как большинство людей в Конфедерации. У них были на то причины, потому что это держало правительство штата подальше от них. Но они ожидали, что национальное правительство - которое теперь означало Армию - тоже вступится за них и оправдает веру делами.


Линкольн сказал: "Если мне придется сказать Чарли Фиксико, что я покидаю Окмалджи, даже не попытавшись защитить город, вы знаете, что он сделает? Он собирается написать своему конгрессмену обратно в Ричмонд. И поскольку его представителя в конгрессе случайно зовут Бен Фиксико, у меня получается тост без мармелада. Но что я должен делать?"


На самом деле он не искал ответа. Капитаны не получали ответов от сержантов. Лейтенанты часто получали, но не капитаны. Капитаны должны были придумать свои собственные ответы, какой бы неприятной ни была эта перспектива.


И придумал ответ, который придумал Линкольн. Ему помогло полевое орудие янки, которое начало выпускать снаряды перед кавалерийской ротой. Столбы дыма и грязи были на расстоянии нескольких сотен ярдов, но у конфедератов не было собственных полевых орудий, чтобы ответить. Вскоре американские войска выдвинут это орудие вперед и подтянут другие рядом с ним.


"Назад к Окмалджи!" Крикнул Линкольн. По его приказу ротный горнист протрубил отступление.


Вместе с остальной частью отряда Рамзи поехал на юго-восток, к столице страны Крик. Окмалджи лежал в низкой широкой долине, с поросшими деревьями холмами по обе стороны. Когда конфедераты вошли в долину, Рамзи увидел, что город бурлит, как муравейник, которому кто-то только что нанес хороший быстрый пинок. Отходил поезд, направлявшийся на юг. Там не было ничего, кроме товарных вагонов, но Рамзи мог бы поспорить, что они были набиты людьми; он даже видел некоторые с надписями, нарисованными на их бортах: 36 ЧЕЛОВЕК Или 8 ЛОШАДЕЙ. Дорога на юг от Окмулджи была определенно забита людьми, фургонами, багги, тачанками, лошадьми и другим скотом. Капитан Линкольн, возможно, намеревался отступать через Окмулджи, а не в него, но выбраться с другой стороны было бы нелегко.


Здание Национального совета Крика представляло собой двухэтажное здание из коричневого камня в центре города. С возвышающимся над ним куполом это было, без сомнения, самое впечатляющее сооружение в Окмулджи, и из него получился бы хороший форт, пока каннон не начал разносить его вдребезги. У здания Совета ждала делегация краснокожих мужчин в мрачных черных костюмах. Они собрали группу индейцев помоложе, которые носили гораздо более неописуемую одежду - за исключением красных бандан, повязанных на их левых рукавах в качестве нарукавных повязок, - и которые носили разнообразный ассортимент оружия: дробовики, ружья "белочка" и то, что выглядело как набор однозарядных дульнозарядных устройств, которые восходили ко временам Войны за отделение.


Один из шишек Крика вышел на середину дороги, когда кавалерия приблизилась. Он поднял правую руку. У капитана Линкольна был выбор: придержать поводья или притвориться, что его там нет. Выругавшись себе под нос, капитан натянул поводья.


"Спасите наш город!" - закричал индеец. "Спасите нашу нацию! Не бросайте нас на произвол безжалостных Соединенных Штатов, с солдатами которых мы сражались сто лет назад, задолго до того, как Юг увидел, что ему приходится спасаться от жестокого гнета, исходящего из Вашингтона. Как глава нации, я умоляю вас. Делегации из Дома королей и Дома Воинов также умоляют вас ".


Чарли Фиксико жестом подозвал индейцев в маскарадных костюмах. Они присоединили свои голоса к его. Это было, если разобраться, чертовски впечатляющее представление.


Он махнул рукой, и делегация - местные сенаторы и конгрессмены, как предположил Рамси, это были - замолчали, чтобы он мог сказать еще немного. "Мы не просим вас выполнять какой-либо долг, который мы не разделили бы", - сказал он, теперь указывая на молодых индейцев с повязками на рукавах. "Мы поможем вам защитить наши дома и наши земли. Мы будем сражаться независимо от того, останетесь вы или уйдете, но мы умоляем вас поддержать нас сейчас, как мы поддерживали вас в войне за отделение и во Второй мексиканской войне ".


Капитан Линкольн сначала выглядел взбешенным, а затем беспомощным. Стивен Рамзи понимал это. Это была адская речь. Он задавался вопросом, сколько раз Чарли Фиксико практиковался в этом перед зеркалом, чтобы вот так вот четко показать это. Если бы капитан Линкольн вывел кавалерию из Окмалджи сейчас, он чувствовал бы себя скунсом до конца своих дней - и многие солдаты, которые слышали эту речь, подумали бы, что он тоже скунс.


Рамзи взглянул на молодых людей из Крика. Действительно ли они были готовы действовать или умереть за нацию Крика? Даже если бы они были готовы, имело ли это какое-либо значение? Вы натравливали солдат-любителей на ветеранов, и были шансы, что любители выйдут оттуда с таким видом, как будто их только что пропустили через мельницу.


Он был рад, что решение принимал не он. Капитан Линкольн оглянулся на северо-запад, на горящие нефтяные скважины, которые его солдатам пришлось оставить. В Окмулджи и его окрестностях было больше нефтяных скважин, и еще больше к югу от города. Если бы он мог сохранить хоть одну из них для Конфедерации, это стоило бы сделать. Если, с другой стороны, он просто бросал свою команду…


Чарли Фиксико опустился на колени и высоко поднял руки в воздух. При этом то же самое сделали мужчины из Дома королей и Дома воинов. Рэмси никогда не видел, чтобы кто-то вот так просто опускался и умолял.


"Черт возьми", - пробормотал капитан Линкольн себе под нос, к счастью, не так громко, чтобы Крики могли это услышать. Затем, поняв, что должен дать ответ, он повысил голос: "Хорошо, шеф, мы остановимся в Окмулджи. Давайте выкопаем несколько огневых ям и посмотрим, что мы сможем сделать ".


Чарли Фиксико вскочил на ноги, проворный для парня, далеко не молодого. Он сжал руку Линкольна. "Да благословит вас Бог, капитан. Вы не пожалеете об этом", - воскликнул он.


Судя по выражению его глаз, капитан Линкольн уже сожалел. Здесь, в городе, роте придется сражаться как пехоте, отправляя своих лошадей на юг с отступающими Криками. Рамзи взял на себя руководство молодыми людьми - я должен называть их храбрецами? он удивился - с повязками на рукавах. Они были готовы всем скопом стрелять в "дамнянкиз", но когда он послал их в хозяйственный магазин за лопатами, чтобы они могли начать рыть окопы и канавы, они чуть не заартачились.


"Послушай, - сказал он более терпеливо, чем ожидал, - идея в том, чтобы убить другого парня, а не быть убитым самому. Здесь начнут падать снаряды, вокруг начнут летать пули, вы будете чертовски рады иметь дыру в земле, в которой можно спрятаться ".


Они не были солдатами. Дело было не столько в том, что они ему не верили. Они понятия не имели, о чем он говорил. Они работали как надутые негры, пока Чарли Фиксико не крикнул им что-то на их родном языке. После этого они ускорились - немного.


Капитан Линкольн расположил один из пулеметов роты так, чтобы он стрелял по Шестой улице, а другой - так, чтобы он стрелял по четвертой. Когда янки войдут в город, это даст им пищу для размышлений. "Подождите, пока у вас не появится хорошая цель", - сказал Рамзи съемочной группе на углу Шестой и Мортон, перед Домом совета Крик. "Мы хотим заставить ублюдков заплатить за все, что они получат".


Войска США не заставили себя долго ждать. Полевые орудия начали обстреливать город трехдюймовыми снарядами. Краснорукие крики нырнули в ямы, которые они не хотели копать. К изумлению Рамзи, один из них выкрикнул ему извинения.


Он помахал в ответ. Ему стало интересно, сколько патронов у каждого индейца к его ружью. Со всеми этими разными калибрами нет никакой надежды, что кавалерия сможет пополнить их запасы, когда они иссякнут. Он также задавался вопросом, что янки сделают с любыми захваченными ими криками. Достаточно ли было униформы с красной повязкой на рукаве, чтобы их можно было считать военнопленными? Или янки назвали бы их francstireurs и расстреляли бы их на месте, как это сделали гунны во Франции и продолжают делать в Бельгии? Ради Криков Рамзи надеялся, что они не узнали.


У него был свой собственный хорошо вырытый окоп, расположенный под деревом, которое дало бы ему прикрытие, если и когда ему придется отступать, что он, вероятно, рано или поздно сделает. Он посмотрел на север по Пятой улице, пытаясь понять, насколько близко янки.


Как он и ожидал, вот они появились, серо-зеленые волны пехоты, тащащиеся к Окмулджи, немного наклоняясь вперед под тяжестью своих рюкзаков. "Не открывать огонь, пока они не подойдут как следует", - крикнул капитан Линкольн. "Мы хотим, чтобы пулеметы могли изрешетить целую кучу из них, когда мы откроем огонь".


Его собственные люди понимали мотивы приказа. Но Крики никогда раньше не участвовали в боевых действиях. Как только они увидели американских солдат, они начали стрелять в них. Черт возьми, у одного из них недалеко от Рамзи действительно был винтовочный мушкет времен его дедушки. Большое облако черного порохового дыма поднялось над ямой для стрельбы парня.


Янки обратились в бегство в ту же минуту, как открыли огонь. Рамзи выругался себе под нос. Теперь они будут наступать небольшими группами, а не одной большой волной, которую могли бы разогнать пулеметы.


Что ж, игра не всегда складывалась так, как вы хотели. "Стреляйте по желанию", - крикнул капитан Линкольн с таким же отвращением, какое испытывал Рамси. Застрекотали пулеметы. Американские солдаты упали. Рамзи нашел цель и выстрелил. Янки, в которого он целился, упал.


Но все больше американских солдат продолжало прибывать. Конфедераты вели непрерывный огонь, понеся большие потери. И Крики застали Рамзи врасплох. Они оставались на своих местах и продолжали стрелять. На большее нельзя было надеяться, по крайней мере, от необученных солдат. Возможно, у них не было дисциплины, но они были храбры.


Когда их вступление в Окмулджи застопорилось, дамнянки дали городу еще одну, большую дозу артиллерии, чтобы заставить защитников не высовываться. Под прикрытием бомбардировки они отвели людей на северную окраину населенного пункта. Самые передовые солдаты Конфедерации побежали обратно к центру города. Рамзи не заметил, чтобы Крики возвращались. Он тихо присвистнул. Они были храбрыми.


Он чувствовал себя стесненным, сражаясь среди зданий, а не на равнинах. Выбитый из седла, он тоже чувствовал себя медлительным. Сможет ли он уйти, если возникнут серьезные проблемы? Он начал думать, что ему придется выяснить это на собственном горьком опыте.


Затем - и он рассмеялся, когда сравнение пришло ему в голову, - подобно кавалерии, спешащей на помощь, артиллерийский огонь обрушился на наступающих янки сразу за Окмулджи. Если бы это не была целая батарея этих скорострельных трехдюймовок, он бы ушел и ел червей. Оказавшись на открытом месте, американские солдаты рухнули, как подкошенные.


Рамзи вопил как индеец - совсем как индеец, потому что несколько Ручьев неподалеку издавали такие же радостные вопли. Они, вероятно, решили, что бой можно считать выигранным. Рамзи хотел бы верить в то же самое. К сожалению, он знал лучше. Что бы еще вы ни говорили о янки, они были упрямыми ублюдками.


И все же, если по соседству была артиллерия, возможно, поблизости была и пехота. Разместите здесь полк вместо кавалерийской роты и нескольких разношерстных гражданских лиц, и Окмулджи выстоит практически против всего, что могут бросить на него США. Он оглянулся через плечо, затем снова начал смеяться.


"Адская война, - пробормотал он, - когда кавалерии приходится рассчитывать на то, что пехота придет на помощь".


****


Джонатан Мосс смотрел без особой радости на новые самолеты, которые получала эскадрилья. Машины Wright 17, обычно называемые Wilburs, сильно отличались от Curtiss Super Hudsons, которые они заменяли. Он привык к Super Hudsons. Он знал все, что они могли сделать, и он был не настолько глуп, чтобы пытаться заставить их делать то, что они не могли. Вот так ты и оказался мертвым.


Капитан Элайджа Франклин рассказал о достоинствах "Уилбура": "Теперь у нас есть самолеты, способные набирать высоту и пикировать с "Авро", на которых летают проклятые "Кэнакс" и "лайми". Нам не придется спешить домой, если мы попадем в беду ".


Мосс поймал взгляд Лаймана Баума. Оба мужчины слегка покачали головами. Они не бежали домой, когда встречались с Авросом - скорее наоборот. Машина Кертисса могла поворачивать по кругу, на который были способны самолеты британского производства, но Уилбур был автобусом размером с сам автобус, и "сэр?" Мосс поднял руку.


"В чем дело?" Спросил Франклин, немного раздраженный тем, что его прервали до того, как он закончил свою речь. У него было осунувшееся, узкое лицо, и выглядел он так, как будто у него все время болел живот. Вероятно, так и было. Это не мешало ему пить как рыба, когда он не летал.


"Сэр, одним из самых больших преимуществ, которые мы имели в Curtiss, был направленный вперед пулемет", - сказал Мосс. "Это тракторная машина с опорой спереди. Теперь мы будем ограничены огнем наблюдателей, как и "Кэнакс". Если я вижу цель, я хочу иметь возможность прицелиться в нее и выстрелить прямо, а не вертеться, чтобы наблюдатель мог стрелять под углом ".


Все в эскадрилье заговорили, громко соглашаясь с ним. Франклин стоял тихо, возможно, ожидая, утихнет ли шум. Когда этого не произошло, он поднял руку. Мало-помалу он успокоился. В ответ он сказал: "Они работают над этим",- а затем снова замолчал.


Краткое объявление вызвало еще больший шум. Через него Джонатан Мосс крикнул: "Вы хотите сказать, что кто-то наконец-то изготовил работающий прерыватель, сэр?"


Если бы вы могли синхронизировать скорость, с которой стрелял ваш пулемет, со скоростью вращения вашего винта, вы могли бы установить переднее орудие на самолете-тягаче и не сбивать себя быстрее противника. Мосс слышал о паре людей, которые обили свои деревянные лопасти пропеллера сталью, чтобы отражать несвоевременные пули, но рано или поздно рикошет должен был попасть прямо в тебя, так что это не было идеальным решением. Устройство прерывания, хотя тогда капитан Франклин сказал: "Нет, у них его еще нет", - и разбил его надежды. Но командир эскадрильи продолжал: "Тем не менее, они приближаются, или, по крайней мере, они думают, что приближаются. И когда они его получат, они обещают, что фронтовые эскадрильи получат его первым делом ".


"Они обещают, что Санта-Клаус тоже принесет вам игрушки, а Пасхальный кролик спрячет яйца", - сказал Стэнли Макклинток. "Они обещали, что мы будем в Торонто до того, как выпадет снег, и в Виннипеге, и в Ричмонде, и в Гуаймасе - хотя я не знаю, идет ли там когда-нибудь снег. Но я верю в такого рода истории, когда они сбываются, и ни минутой раньше ".


"Если вы пораженец, - холодно сказал Франклин, - вы можете снять свои крылья прямо сейчас. Вместо этого я дам тебе белое перо, как делают девчонки лайми, когда их парни не хотят идти драться ".


Макклинток протопал к командиру эскадрильи, которых было почти двое. Франклин не сдвинулся ни на дюйм. Джонатан Мосс знал, что его защищало не звание, а упрямая решимость не отступать ни перед кем. Макклинток крикнул: "Черт возьми, капитан, вы знаете, что я не трус. Но когда я меняю автобусы, я хочу иметь довольно хорошую идею, что я делаю это не просто так, что новый автобус, - он ткнул большим пальцем в сторону Уилбура, - скорее сохранит меня в целости, чем старый ".


"Вы летали на нем", - сказал Франклин. "Мы все летали на нем. Он работает чертовски лучше, чем Curtiss. Так это или нет?"


"Это не так хорошо поворачивается", - сказал Мосс.


"Это правда, - признал Франклин, - но он лучше взбирается, лучше ныряет и лучше разгоняется. Одна из причин, по которой Super Hudson так туго поворачивал, заключалась в том, что он не мог ехать достаточно быстро, чтобы занимать много места в повороте. Так это или нет?"


Мосс хранил молчание. Это было так. Ты не хотел, чтобы канадцы или британцы преследовали тебя, потому что они, черт возьми, все равно поймали бы тебя. Но он освоился со своей старой машиной. Он предположил, что это было похоже на брак: ты знал, что собирается делать твой партнер. Теперь он собирался к партнеру, которого знал не так хорошо.


Франклин сказал: "Хватит этой чепухи. Они у нас есть, и мы, черт возьми, будем ими пользоваться, пока не придумаем что-нибудь получше. Они отправили Super Hudsons в… По-моему, они сказали, что в Колорадо, или, может быть, в Юте. Где-нибудь, где они могут вести разведку и им не нужно сражаться с чьей-либо университетской командой, во всяком случае. Мы делаем. Это еще одна причина, по которой мы получаем Уилбурсов - вы, мужчины, можете выполнять свою работу пилотов, а наблюдатели, которые будут с вами, могут наблюдать. Жизнь становится слишком сложной, чтобы один человек мог выполнять там обе работы одновременно ".


Но, вздохнув, Мосс промолчал. И снова командир эскадрильи, вероятно, был прав. И снова Мосс счел правду неприятной.


Лайман Баум сказал: "Другое дело, сэр, мне не нравится доверять свою шею the observer. Я бы предпочел иметь свой собственный пистолет сейчас, а не ждать, пока он достанется в будущем. Наблюдатели - "


Он оставил это без внимания. Большинство наблюдателей, которые были просто наблюдателями, а не пилотами-наблюдателями, как члены эскадрильи, были парнями, прошедшими летную школу и не ставшими пилотами. Это заставило всех заподозрить, что в них есть что-то второсортное. Если бы ты чертовски хорошо знал, что ты первоклассный стрелок и привык быть сам себе наводчиком, как бы ты собирался кричать "Ура!" при мысли о передаче стрельбы кому-то, кто, по твоему мнению, не мог сравниться с тобой?


Как будто вопрос Баума послужил сигналом, к аэродрому подъехал грузовик, пыхтя, и начал выгружать людей в хаки с перегруженными спортивными сумками и со значками пилотов, на которых было только одно крыло, а не два пилотских. Капитан Франклин кивнул; он ожидал их. "Джентльмены, ваши наблюдатели", - сказал он, когда вновь прибывшие все еще выходили. "Кто-нибудь хочет высказать еще какие-нибудь необоснованные мнения?… Нет? Хорошо ".


Мосс пнул грязь. В словах капитана был смысл. Нельзя сразу осуждать человека, которого ты никогда не видел. Но и у Баума тоже был смысл. Если парень мог оказаться лимоном, вы действительно хотели с ним встретиться?


Делали вы это или нет, но вы собирались. Франклин вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Прежде чем развернуть его, он помахал наблюдателям рукой. Они пришли, некоторые со своими сумками, перекинутыми через плечо, некоторые несли их впереди, некоторые тащили их по земле. "У нас есть следующие пары", - объявил Франклин, разворачивая бумагу: "Пилот Баум и наблюдатель ван Зандт; пилот Хендерсон и наблюдатель Маттиган ..." Он продолжал и продолжал, пока не сказал: "Пилот Мосс и наблюдатель Стоун".


"О, ради Христа!" Мосс разразился смехом. "Вы сделали это нарочно, капитан, и не пытайтесь убедить меня в обратном".


"Что ж, это говорит мне о том, кто вы такой", - сказал новоиспеченный наблюдатель, выступая вперед. "Я Перси Стоун". Он позволил своей спортивной сумке упасть с плеча на землю и вытянул правую руку.


"Джонатан Мосс", - сказал Мосс, пожимая ее, и изучил идею капитана Франклина о шутке. Стоун был на пару лет моложе его, как он предположил, с длинным румяным лицом, каштановыми усами типа "Кайзер Билл" и обезоруживающей улыбкой под ними. Он не был похож на неудачника или неудачницу. "Чем ты занимался до начала войны?" Мосс спросил его.


"У меня была небольшая фотостудия в Огайо", - ответил Стоун. "У тебя?"


"Я изучал юриспруденцию", - сказал Мосс. Он отмахнулся от этого, поскольку у него возник бы любой вопрос, как не относящийся к делу, так и несущественный, и уставился на Перси Стоуна. Возможно, идея капитана Франклина пошутить дала ему что-то намного лучшее, чем обычное Однокрылое Чудо. "Вы были фотографом? Неудивительно, что они превратили вас в наблюдателя".


"Неудивительно", - согласился Стоун. "Я хотел быть пилотом. Они сказали мне, что если я буду продолжать кричать об этом, они отправят меня в пехоту, и я видел, как мне это понравилось. Знаете что, лейтенант Мосс? Я им поверил".


"Хорошо, что ты сделал", - сказал Мосс. "Я нисколько не сомневаюсь, что сильные мира сего имели в виду каждую частичку этого". Он пнул спортивную сумку Стоуна, затем поднял ее сам. "Давай, давай устроим тебя. Завтра, если погода будет хорошей, мы отправимся туда, и ты сможешь сделать несколько красивых снимков линии фронта противника. Как это звучит?"


"Это лучше, чем ткнуть в глаз морковкой", - сказал Стоун, и оба молодых человека ухмыльнулись. Наблюдатель махнул в сторону палаток. "Веди, Макдафф!" Это была неправильная цитата, но Мосс не собирался никого раздражать, говоря это.


Как будто прибытие наблюдателей изменило судьбу эскадрильи, погода, которая была холодной, туманной и моросящей, на следующее утро превратилась в нечто близкое к весеннему. Конечно, по календарю до весны оставалось всего полторы недели, но до сих пор Онтарио не проявлял никаких признаков того, что обращает внимание на календарь. Насколько мог видеть Мосс, метели, вероятно, продолжались весь июль.


На следующее утро Перси Стоун воскликнул от удовольствия, когда увидел камеру, которой ему предстояло пользоваться. "А, одна из новых моделей", - сказал он. "Они почти надежны. На самом деле, это почти доказательство идиотизма ". Он снова воскликнул, когда обнаружил, что у "Райта", на котором ему предстояло летать, было коническое углубление, в которое могла поместиться камера, встроенная в пол фюзеляжа в кабине наблюдателя. "Кто-то не спал во время дизайнерских работ здесь".


Мосс пожал плечами, забираясь в переднюю кабину. Человек из наземной команды крутанул винт. Двигатель начал реветь, казалось, прямо у него на коленях. Ему это не понравилось. Теперь слипстрим доносил шум до него, а не от него, как это было в толкателе Кертисса. Впрочем, ничего не поделаешь. Это был автобус, который у него был, так что на этом автобусе он и полетит.


Он совершал полеты на север и запад. Время от времени Перси Стоун что-нибудь кричал ему. Он улавливал, возможно, одно слово из пяти. В один прекрасный день кому-то придется придумать, как позволить пилоту и наблюдателю общаться взад и вперед и понимать друг друга. Это может быть так же важно, как совершенствование устройства прерывания.


Бесконечный обстрел наконец позволил американцам вырваться с полуострова Ниагара. Находясь под угрозой одновременно с запада и востока, враг эвакуировал город Лондон, который удерживался так долго и стоил стольких жизней американцам. Один довольно короткий рывок вдоль северного берега озера Онтарио - и Торонто пал бы. Это приблизило бы войну на севере на долгий шаг к победе.


Под своими летными очками Мосс скорчил кислую гримасу. "Лайми" и "Кэнакс", черт бы их побрал, не сидели сложа руки, пока американские солдаты колотили в их парадную дверь. Они построили целую серию новых линий за теми, которые им пришлось оставить. Разбейте одну, и вы обнаружите, что следующая будет такой же жесткой.


Мосс должен был провести "Перси" над городом Берлин, к югу и западу от Гвельфа, чтобы наблюдатель мог сфотографировать канадские железнодорожные станции и другие цели для американской артиллерии. Во всяком случае, Берлин - так назывался город на его карте; канадцы в эти дни называли его Империей. Регион был заселен немцами, многие из которых после начала войны были переселены на Баффинов остров и другие подобные тропические районы, чтобы не оказаться более обрадованными встрече с американскими союзниками Германии, чем войскам Британской империи.


И США, и Германия до небес трубили о бесчеловечности канадцев. Канадцы и британцы защищались, ссылаясь на чрезвычайные обстоятельства войны. (Мосс подозревал, что этот аргумент разошелся по газетам Южной Америки. После этого он не видел в нем особого смысла.)


Поскольку погода была такой ясной и погожей, канадский ландшафт - то, что раньше было фермерской страной, теперь изжевано войной на куски, изорвано, изрыто и опутано колючей проволокой, - аккуратно расстилался под Райт-17. И, поскольку было очень ясно и мелко, биплан и его товарищи по полету были слишком хорошо видны вражеским войскам внизу.


Черные клубы дыма начали появляться в небе, повсюду вокруг Мосса и Стоуна. Мосс начал тормозить самолет, меняя курс и скорость через случайные промежутки времени, чтобы сбить зенитчиков с толку и сбить их с прицела. Стрельба - ненависть, как называли это все на принимающей стороне, - была скорее помехой, чем чем-либо еще, но не хотелось думать, что тебе все время будет сопутствовать удача.


Снаряд разорвался всего в нескольких ярдах ниже "Уилбура", который отскочил в воздух. Перси Стоун выбрал этот момент, чтобы крикнуть "Сейчас!" снова и снова, пока Мосс не помахал рукой, показывая, что понял. Для фотографирования самолет должен был лететь ровно и прямо.


Сзади наблюдатель дергал за ручку загрузки, чтобы установить первую фотопластинку в нужное положение, затем каждые несколько секунд дергал за веревочку. Каждый раз, когда он это делал, камера выставляла фотопластинку за объектив. Снова сдвинув рукоятку загрузки вперед и назад, обнаженная пластина опустилась в пустой ящик для переодевания, расположенный внизу и сбоку корпуса камеры, и вставила на место новую, готовую к следующему натягиванию шнура. Всего в камере было восемнадцать пластинок.


Стоун прокричал что-то еще. Мосс не мог разобрать слов, но он подумал, что самое время развернуться и вернуться на аэродром по трассе, параллельной курсу, которым они летели до сих пор. Когда он это сделал, наблюдатель перестал кричать, поэтому он предположил, что был прав.


"Готово!" Наконец Стоун крикнул, и Мосс приложил все усилия, чтобы "Райт" вышел из-под зенитного огня и направился домой.


Самолет остановился на посадочной полосе. Мосс заглушил двигатель. На мгновение тишина показалась громче, чем был рев. Ему потребовалось явное усилие воли, чтобы не закричать, когда он сказал: "Это было не так уж плохо". После задумчивой паузы он добавил: "На самом деле, любая гонка, где они не посылают за тобой свои самолеты, довольно хороша".


"О, я не знаю", - сказал Перси Стоун. "Я вроде как с нетерпением ждал возможности отстрелить хвост прямо из моего собственного автобуса". Его улыбка была настолько обезоруживающей, что почти позволила Моссу забыть, что это была одна из вещей, которые могли произойти, когда наблюдатель переусердствовал.


Мосс выбрался из кабины и спрыгнул на твердую землю. Стоун последовал за ним медленнее и осторожнее; ему пришлось снять камеру и драгоценные выступающие пластины с их крепления. Моссу нравилось, как точно он все делал. "Это может сработать довольно хорошо", - сказал он.


Ухмылка Перси Стоуна стала шире и порочнее. "О, дорогая, - выдохнул он, - я и не знал, что тебя это волнует". Смеясь, двое мужчин вместе направились к фотолаборатории.


****


Сильвия Энос уставилась на новый бланк, который ей вручил клерк угольного отдела. "Заполните это и принесите в окно С, вон там, когда закончите", - бубнил клерк почти так же механически, как граммофонная пластинка. Сильвии стало интересно, сколько раз в день он говорил одно и то же.


Она хотела бы, чтобы Бриджид Коневал не заболела гриппом. Но миссис Коневал была, что означало, что Сильвии пришлось привести Джорджа-младшего и Мэри Джейн с собой в офис Угольного совета в субботу днем. Она была просто рада, что офис оставался открытым по субботам днем; если бы это было не так, ей пришлось бы попытаться отпроситься с работы, чтобы заполнить эту новую и отвратительную форму.


Она села на один из жестких стульев, которые заполняли открытую площадку перед окнами офиса Coal Board. Джордж-младший сел рядом с ней. Она усадила Мэри Джейн на стул с другой стороны. "Ведите себя хорошо, вы оба, пока я отвечаю на эти вопросы", - сказала она.


Каждый раз, когда ей приходилось что-то заполнять, это была гонка на время. Дети начинали проказничать; вопрос был только в том, когда. Чтобы отсрочить неизбежное, она дала своему сыну леденец на палочке, а дочери бутылочку, затем достала авторучку и склонилась над листом, исписанным мелким шрифтом, чтобы выяснить, какого рода информацию они хотят от нее сейчас.


РАСПРЕДЕЛЕНИЕ УГОЛЬНОГО ПАЙКА


ПЕРЕОЦЕНКА ОЦЕНКИ


ОТЧЕТ ОБ ИССЛЕДОВАНИИ,


В форме было указано вверху. Сильвия вздохнула. Казалось, что это закон - или, возможно, политика Угольного совета, - согласно которому каждая форма должна быть более сложной, чем та, которую она заменяет. Этот, безусловно, соответствовал требованиям.


У нее не возникло проблем с заполнением своего имени или адреса квартиры, в которой она жила с детьми. Затем в форме были запрошены имена всех лиц, проживающих по этому адресу. Все было в порядке. Но затем он запросил нынешний статус каждого человека и поставил галочки для ВОЕННОСЛУЖАЩИХ, ГРАЖДАНСКИХ ЛИЦ, РАБОТАЮЩИХ по НАЙМУ, ГРАЖДАНСКИХ БЕЗРАБОТНЫХ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ СТУДЕНТОВ, СТУДЕНТОК И ДЕТЕЙ МЛАДШЕ второго ВОЗРАСТА.


Ни одна из этих коробок не подходила ее мужу, и не было другой строки, по которой можно было бы объяснить. Болезненный опыт научил ее, что ничто не доставляло больше хлопот, чем неправильное заполнение формы для учета угля. Она взглянула на своих детей. Они оба казались занятыми. "Подождите здесь", - сказала она им. "Я должна пойти задать этому человеку вопрос".


Когда она снова встала в очередь, клерк, который выдал ей бланк, выглядела такой же счастливой видеть ее, как она была рада видеть домовладельца первого числа каждого месяца. "В чем, кажется, твоя проблема?" спросил он голосом, который говорил, что он знал, что она беспокоит его нарочно.


Она указала на флажки. "Что мне делать с моим мужем здесь?" спросила она. "Он заключенный Конфедерации в ..."


"Военнопленные проходят по военной статье", - сказал клерк, более раздраженный, чем когда-либо.


"Но он не военнопленный; он заключенный", - сказала Сильвия. "Торговый налетчик захватил его, когда он был на банке Джорджес".


"Тогда он гражданское лицо, получающее доход..." Клерк из угольного управления остановился. Нельзя сказать, что Джордж Энос был высокооплачиваем, по крайней мере, когда он был в лагере или где-то еще, где повстанцы держали своих заключенных в Северной Каролине. Но он также не был безработным. Клерк выглядел так, словно ненавидел Сильвию. Вероятно, так оно и было, за то, что она нарушила ровное однообразие его дня. Он повернулся и позвал: "Мистер Колфакс, не мог бы ты, пожалуйста, подойти сюда на минутку?" Будучи его начальником, мистер Колфакс ценил вежливость. Сильвия едва ли ценила время суток.


Она обернулась, чтобы посмотреть на своих детей. Джордж-младший дразнил Мэри Джейн леденцом. Она могла бы сказать ему, что это была ошибка. Мэри Джейн схватила леденец и засунула его себе в рот. Джордж-младший начал кричать.


"Извините меня", - поспешно сказала Сильвия. Она отобрала леденец у Мэри Джейн, вернула его законному владельцу, отшлепала по всем доступным ягодицам и предупредила о еще более суровых мерах, если они двое не будут вести себя прилично. Покончив с этим, она вернулась к продавцу. Тем временем к окошку подошла следующая женщина в очереди, дав ему повод притвориться, что ее не существует. Он с готовностью ухватился за это оправдание.


Но затем мистер Колфакс, который носил не только пенсне, но и красный жилет, чтобы показать, что он был кем-то выше обычного уровня клерка, вышел из любого офиса, который ему дали, чтобы доказать, что он был выше обычного уровня клерка. Продавец в окне оказался готов игнорировать другую женщину у окна вместо Сильвии: пока он кого-то игнорировал, он был счастлив.


Услышав о двусмысленности, мистер Колфакс пожевал нижнюю губу, которая была красной и мясистой и предназначалась для такого пережевывания. Наконец, он сказал: "Собственно говоря, этого человека не следует включать в расчеты, поскольку нет необходимости расходовать уголь на приготовление пищи и нагрев воды для него".


"Это не его вина, что его здесь нет", - запротестовала Сильвия. "Он заключенный ..."


"Нет, он задержанный, как вы сами указали", - сказал продавец в окне, наслаждаясь моментом своего маленького триумфа. "Заполните форму соответствующим образом и перенесите ее в окно C. Спасибо, мистер Койфакс". Мистер Колфакс кивнул и исчез. Сильвии хотелось, чтобы он ушел навсегда.


Когда она снова посмотрела на своих детей, Мэри Джейн ковыляла к ним, чтобы получше рассмотреть латунный плевательницу в углу комнаты. Ее полированная, блестящая поверхность была испачкана тут и там - как и пол вокруг нее - табачно-коричневой слюной людей, чьи намерения были лучше, чем их цель. Сильвия тихонько взвизгнула и, взмахнув юбками, успела перехватить Мэри Джейн как раз перед тем, как ее дочь увязла ногами и руками в этой отвратительной дряни.


Сжимая Мэри Джейн в одной руке и драгоценный, хотя и раздражающий бланк в другой, она вернулась на место, где Джордж-младший безмятежно ждал. "Почему ты не удержал свою сестру от того, чтобы она не уходила и не проказничала?" сказала она. "Ты должен быть моим большим мальчиком, пока папа не вернется домой, ты знаешь".


"Прости, мама", - сказал он, его лицо было серьезным, глаза большими, он был так похож на своего отца, что Сильвия подумала, что ее сердце разобьется. "Я не видел, как она уходила, правда, не видел. Я смотрел на этого жука, которого поймал ". Он разжал руку. Он держал таракана. Тот спрыгнул вниз и начал метаться по полу к любому укрытию, которое мог найти.


Сильвия ударила ногой. Таракан захрустел под подошвой ее ботинка. Джордж-младший начал плакать, но затем обнаружил, что останки таракана были примерно такими же интересными, как и живые. "Посмотрите, какие у него кишки торчат!" - воскликнул он громко и с энтузиазмом.


Все в офисе Угольного совета повернули головы. Сильвия почувствовала, что краснеет, и пожалела, что не может провалиться сквозь пол. "Не играй с ними больше, ты меня слышишь?" она сказала Джорджу-младшему: "Они грязные и противные".


Наконец, у нее появилась возможность закончить заполнение формы. Там спрашивали о вещах, которых она не знала, например, о качестве изоляции в ее квартире, и о вещах, на выяснение которых у нее ушло дьявольски много времени, например, о количестве кубических футов в квартире. Ее образование прекратилось в середине седьмого класса, когда стало очевидно, что ей нужна работа больше, чем учеба. С тех пор ей не приходилось подсчитывать объем чего бы то ни было, и она не ожидала, что ей придется делать это сейчас.


Наконец, ужасная задача была выполнена. К тому времени, когда это было сделано, Мэри Джейн стала немного раздражительной. Сильвия отнесла ее к очереди перед окном C. "Ты оставайся здесь, - сказала она Джорджу-младшему, - и больше никаких насекомых, если не хочешь иметь возможность сесть, когда мы поедем на троллейбусе домой". Если у нас когда-нибудь будет шанс вернуться домой, устало подумала она. Но она достучалась до своего сына, который сидел, опираясь на обе руки, как будто защищал область, которой она угрожала.


Линия обороны продвигалась примерно так же медленно, как войска США, наступающие на Биг-Лик, штат Вирджиния, - "Большое лижущее", как стали называть это в газетах. Некоторые люди, должно быть, допустили ошибки в своих формах, потому что с застывшими и сердитыми лицами им пришлось вернуться к предыдущему окну и получить новые копии для заполнения. Там им тоже снова пришлось стоять в очереди.


Когда она наконец добралась до него, клерк, безраздельно властвовавший над окном С, оказался молодым человеком со свежим лицом, который, каким-то чудом, казался дружелюбным и стремился помочь. Он улыбнулся Мэри Джейн, которая уставилась на него поверх большого пальца, который держала во рту.


Затем он взглянул на бланк с угольным пайком. "Я не вижу, чтобы здесь был указан ваш муж, мэм", - сказал он Сильвии. "Вы вдова?" В его голосе действительно звучало сочувствие, которого, исходя из предыдущего опыта Сильвии общения с клерками угольного совета, должно было быть более чем достаточно, чтобы его уволили.


"Нет", - сказала она и объяснила, что случилось с Джорджем.


"Это не имеет значения", - сказал клерк. "Если он пленник Конфедеративных Штатов, вы имеете право на уголь для него".


"Там, сзади..." Сильвия указала на окно, из которого она вышла. "Мистер, э-э, Колфакс сказал, что я не была, потому что Джордж - заключенный, а не военнопленный".


"Не имеет значения", - повторил клерк твердым голосом. "Мистер Колфакс не знает всего, что нужно знать".


Сильвия бросила ядовитый взгляд назад, на то окно. Но когда она начала зачеркивать строки и вносить изменения в бланк, клерк сказал: "Извините, мэм, но эти бланки должны быть идеальными с первого раза, чтобы исключить любые подозрения, что изменения произошли в этом офисе. Боюсь, вам действительно придется вернуться и взять свежий экземпляр для заполнения ".


Она уставилась на него, на Мэри Джейн, на Джорджа-младшего (поймает ли он мышь вместо запрещенных насекомых?) и на очередь к окну, из которого, как она думала, сбежала. Ей нужен был уголь. Пайки с углем были скудными. Даже с тем, что она получала для Джорджа, у нее было не слишком много. Но снова стоять в очереди - снова в две очереди - и затем снова заполнять форму заявки, даже если на этот раз она могла скопировать то, что делала раньше… Еще полчаса? Еще час? Стоило ли тратить на это время? Когда она сможет делать покупки?


"Давайте, леди", - раздался грубый голос позади нее. "У меня не весь день впереди".


У Сильвии тоже был не весь день. Но ей действительно нужен был уголь. Вздохнув, игнорируя пораженный взгляд Джорджа-младшего, она прошла через комнату и вернулась в очередь, в которой стояла раньше.


XI


Иногда ты предлагал что-нибудь вкусненькое, иногда приходилось соглашаться. Джейк Физерстон знал, что это правда, даже если ему это не нравилось в качестве начинки. Он принимал это сейчас, и вся его батарея вместе с ним.


"Огонь!" он закричал, и полевое орудие выпустило ответный снаряд по "дамнянкиз" на дальнем берегу Саскуэханны. Вся батарея обстреливала позиции США, насколько могла дотянуться.


Проблема была в том, что батарея не могла дотянуться достаточно далеко. Трехдюймовые полевые орудия Конфедерации были самой замечательной вещью в мире, когда война была новой и позиции менялись не просто изо дня в день, но из часа в час. Они двигались вместе с наступающими колоннами людей в баттернате и убивали американских солдат, которые противостояли им: убивали десятками, сотнями, тысячами.


Поскольку они так хорошо выполняли свою работу, у CSA их было много. Чего не было у конфедератов, и в чем они нуждались все больше и больше теперь, когда фронт никуда быстро не продвигался, так это в большом количестве крупнокалиберных орудий, орудий, которые могли бы проникнуть далеко за линию фронта и нанести некоторый урон, когда они все-таки доберутся. Никто не думал, что Конфедерации понадобится столько подобного оружия.


"Это только показывает", - пробормотал Физерстон. "Люди не так умны, как хотели бы".


У США были большие пушки, или их было больше, чем у CSA. Теперь, когда фронт стабилизировался вдоль Саскуэханны, Соединенные Штаты подтянули свою тяжелую артиллерию, и их артиллеристы использовали большие снаряды дальнего действия, чтобы устроить настоящий ад среди второстепенных позиций конфедератов. Если бы янки решили попытаться форсировать линию Саскуэханна, они могли бы подавлять сопротивление своей артиллерией до тех пор, пока силам Конфедерации не пришлось бы с трудом отбиваться.


"Жаль, что мы не можем сделать больше с этими проклятыми шести- и восьмидюймовыми пушками", - сказал Джетро Бикслер, вставляя еще один снаряд в казенник полевого орудия.


"Ага". Физерстон отрегулировал винт возвышения на максимальную дальность, затем потянул за шнур. Полевое орудие дернулось и взревело, но дульный тормоз уменьшил отдачу. Если они не вытащили нарезы из ствола пистолета, это было не потому, что они не пытались. Когда Бикслер загнал еще один снаряд в казенник, Джейк продолжил: "Чего бы я хотел, так это чтобы мы не были так чертовски далеко впереди. Мы должны быть такими, я знаю, но если они действительно начнут сбрасывать на нас всякую дрянь, они будут чертовски точны, потому что это не выйдет за пределы их досягаемости, как у нас, когда мы пытаемся добраться до того места, где они находятся ".


Прогремел еще один снаряд. Физерстон задавался вопросом, останется ли у него хоть какой-нибудь слух к тому времени, когда война закончится. Как только эта мысль пришла ему в голову, он понял, что она содержала два, возможно, ложных предположения: что его слух был самой важной вещью, которой он рисковал, и что война когда-нибудь закончится.


Помпей подошел к Физерстону и ждал, пока его заметят. Когда сержант коротко кивнул ему, он сказал: "Примите наилучшие пожелания от капитана Стюарта, сэр, и мы перенесем наш огонь на новую позицию янки, дистанция 5300 ярдов, пеленг 043".


"Дальность 5300, пеленг 043", - повторил Физерстон; ему пришлось приложить усилия, чтобы не подражать жеманному акценту Помпея. Слуга капитана Стюарта кивнул и отошел, чтобы передать слово следующей гаубице в батарее.


Физерстон вздохнул. Он не знал, расследовал майор Поттер Помпей или нет. Если майор и расследовал, то из этого ничего не вышло. Помпей оставался доверенным слугой Джеба Стюарта Илла: слишком доверенным, по мнению Джейка. Он знал, что капитан Стюарт отдал команду. Все равно, получить это от Помпея было слишком близко к выполнению приказов негра, чтобы его устраивало.


Он взглянул на Неро и Персея, которые расчесывали лошадей. С ними все было в порядке. Они знали, что белые люди отдают приказы, и они их выполняли. Помпи, только потому, что он работал на кого-то важного, думал, что его собственная радиостанция тоже улучшилась. Думает, что его дерьмо не воняет, вот что он делает, подумал Джейк.


И тогда он перестал беспокоиться о таких тривиальных вещах, как правильный статус негра в Конфедеративных Штатах Америки. В любое другое время это было бы важно. Не сейчас, не тогда, когда снаряды янки со свистом летели прямо туда, где он стоял.


Большие, подумал он с холодком, когда шум товарных поездов в небе перерос в рев, в крик. Трехдюймовки "дамнянкиз" стреляли медленнее, чем орудия Конфедерации, но их снаряды давали такое же скудное предупреждение о приближении. Небольшой свист перед ударом - вот и все, что у тебя получилось.


Не эти. Сквозь нарастающий вой разрываемого воздуха Джетро Бикслер что-то прокричал. Если это не было "Пригнись!", то должно было быть. За долю секунды до того, как разорвались снаряды, Физерстон распластался на земле.


****


Дома, недалеко от Ричмонда, он много раз ходил в церковь, чтобы послушать, как проповедник изводит себя до седьмого пота, рассказывая об адском огне, проклятии и сере. Вы слушали проповедника, который был достаточно хорош, который сбросил пиджак и махал прихожанам руками в белой рубашке с рукавами, у вас могло возникнуть ощущение, что ад находится не более чем в полумиле отсюда.


Вот что он тогда подумал. С тех пор, как началась война, он начал понимать, что у него более близкое личное знакомство с адским пламенем, чем у любого проповедника, когда-либо порожденного - если только проповедник тоже не пользовался оружием.


Но теперь, когда война, которая началась летом и должна была закончиться до наступления зимы, все еще набирала силу в начале весны и приближалась ко второму лету, которого, казалось, было еще очень много впереди, он обнаружил, что в конце концов знал не так уж много. Батарея и раньше попадала под огонь, много раз. Вот почему он не работал со всеми теми же стрелками, которые вместе с ним начинали бомбардировку Вашингтона, округ Колумбия. Ты стрелял в "проклятых янки", они стреляли в тебя. Это было справедливо.


Однако на этот раз они стреляли не только по батарее. Они хотели стереть ее с лица земли. Он отчаянно прижимался к земле, когда большие снаряды разрывались повсюду вокруг него. Повсюду возникали клубы черного дыма с красным пламенем в сердце. В воздухе свистели шрапнельные снаряды и осколки гильз. Земля содрогалась. Физерстон никогда не чувствовал землетрясения, и после этой бомбардировки был убежден, что ему это не нужно. Если бы вы были в доме, когда произошло землетрясение, худшее, что могло бы случиться, это то, что на вас упали вещи. Здесь все падало не просто так. Это было ускорено, чудовищно ускорено взрывчаткой.


Хуже всего было осознавать, что жить ему или умереть было совершенно не в его власти. Если снаряд упал так близко, что взрыв разорвал его легкие на куски изнутри, если взрыв разнес его вдребезги, если крошечный стальной осколок пробил его череп и попал в мозг. .. вот что случилось. У него не было права голоса, и не имело значения, был он хорошим солдатом или плохим. Удача, вот и все.


Снаряды продолжали сыпаться на батарею. Он услышал чей-то крик и понял, что это был он сам. Ему было ни капельки не стыдно. Ты должен был выпустить часть ужаса на волю, иначе он съел бы тебя изнутри. Кроме того, во много раз хуже, чем гроза вокруг, кто мог услышать его?


Он задавался вопросом, что еще янки бомбили. Прифронтовые траншеи? Склады боеприпасов? Это имело значение в теории, но не на практике, не прямо сейчас. Он ничего не мог с этим поделать, каким бы способом. Все, что он мог делать, это лежать плашмя и ковырять землю ножом, который он носил на поясе, пытаясь вырыть неглубокую яму, в которой он мог бы укрыться от шторма стали - шторма ненависти, как называли это пехотинцы, - бушующего вокруг.


Взрыв с близкого промаха поднял его и швырнул обратно на землю, как вы могли бы швырнуть нежелательного котенка о кирпичную стену, чтобы избавиться от него. "Уф!" - сказал он, а затем, когда в его легкие вернулось больше воздуха, добавил несколько менее типографских замечаний.


Как долго продолжался обстрел, он никогда точно не знал. Когда, наконец, он прекратился, огонь обрушился на траншеи даже ближе к реке, чем находилась батарея. Ошеломленный Джейк Физерстон сел. Его руки дрожали. Он попытался успокоить их и обнаружил, что не может.


Его ружье, каким-то чудом, все еще стояло вертикально. Однако больше никто из экипажа не сидел. Пара человек лежали и стонали, пара других лежали и не двигались. Остальные гаубицы батареи были разбросаны во все стороны, как соломинки.


Он посмотрел в сторону дыма и грязи, поднимающихся из прифронтовых траншей. Сквозь этот туман он увидел, как янки выходят из своих траншей и устремляются к Саскуэханне. Они собирались попытаться форсировать переправу прямо сейчас.


Он подбежал к гаубице. Его голова дико завертелась. У него была цель, о которой мечтали артиллеристы, но если бы ему пришлось самому обращаться с трехстволкой, он вряд ли смог бы стрелять достаточно часто, чтобы принести пользу CSA. Он заметил движение. Каким-то образом "Неро" и "Персей" пережили бомбардировку с такими же незначительными повреждениями, как и он.


"Вы, ниггеры!" он кричал. "Тащите свои черные задницы сюда на удвоение!" Рабочие подчинились. Если бы они этого не сделали, он бы выхватил пистолет и застрелил их обоих. При сложившихся обстоятельствах он рявкнул: "Вы достаточно часто видели, как экипаж обслуживал это оружие. Думаешь, ты знаешь, как это сделать самому?"


Два негра посмотрели друг на друга. "Может быть, и так, масса Джейк", - наконец сказал Персей, - "но..."


"Нет времени на "но". Физерстон указал в сторону Саскуэханны. "Все чертовы янки в мире направляются прямо сюда. Они зашли так далеко, что убьют тебя так же, как и меня. Единственный способ не дать им зайти так далеко, который я могу придумать, - это сначала взорвать их. Теперь - ты собираешься подавать оружие?"


Он не знал, что было более убедительным - его логика или его рука на рукоятке пистолета. Но негры, снова переглянувшись, оба кивнули. "Я заряжаю, я полагаю", - сказал Неро, "а Персей, он может таскать снаряды. Ты должен сделать остальное, масса Джейк. Мы ничего не знаем о том, как целиться ".


"Я разберусь с этим", - пообещал Физерстон. Он огляделся в поисках Джетро Бикслера, а затем пожалел об этом. Заряжающий был распростерт на земле, как на уроке анатомии. Он надеялся, что Неро не лжет ему, как это иногда делают чернокожие, когда хотят произвести впечатление на белого человека.


Неро таким не был. Он подождал, пока Джейк лихорадочно вращал винт возвышения, чтобы опустить дуло пушки и сократить дальность стрельбы, затем открыл казенник, загнал снаряд и захлопнул его почти так же быстро, как мог бы сделать бедный мертвый Джетро.


С воплем Физерстон дернул за спусковой шнур. Гаубица взревела. Пару секунд спустя снаряд разорвался среди кишащих янки. Они были достаточно близко, чтобы Джейк мог видеть, как те, что были рядом со взрывом, падали, как кегли. Он снова крикнул и обошел осколок немного левее.


Неро передернул затвор. Вылетела старая гильза. Вошел новый патрон. Джейк дернул за шнур. Упало еще больше американских солдат. Он методично продолжал закачивать в них патроны. Несмотря на бомбардировку янки, не все пулеметчики конфедерации были выбиты со своих позиций. Они тоже начали осыпать американских нападавших пулями. Некоторым янки удалось перейти реку вброд и проникнуть в траншеи конфедератов. Единственные, кто продвинулся дальше, оказались в тылу в качестве пленных.


Увидев мрачных, окровавленных людей в серо-зеленой форме, Неро взвыл по-волчьи. "Мы сделали это!" - закричал он. "Боже всемогущий, мы сделали это!"


Они сделали это не в одиночку - некоторые орудия с других батарей тоже сеяли смерть в рядах янки, - но они сделали это. Восточный берег Саскуэханны был усеян трупами, разбросанными под всеми возможными и слишком многими невозможными углами. Несколько последних американских солдат убегали обратно в свои окопы, как собаки, убегающие, поджав хвосты.


"Мы действительно сделали это". Физерстон знал, что его голос звучал ошеломленно и неуверенно. Он не чувствовал себя виноватым из-за этого; он был ошеломлен и трясся. Он хлопнул Неро по спине, а затем Персея. "Вы, ребята, можете подавать мой пистолет в любое время, когда вам заблагорассудится, и это факт. Какое-то время я думал, что там мы будем отбиваться от проклятых янки пистолетами ".


"У меня нет пистолета, масса Джейк", - указал Неро. Он посмотрел в направлении мертвого артиллериста. "Эти янки прорвались и идут сюда, хотя, думаю, я бы хотел, чтобы у меня был один".


"Да", - рассеянно сказал Джейк. За исключением тех случаев, когда негры занимались такими вещами, как охота за травкой, у них не должно было быть огнестрельного оружия. Вы позволили чернокожим мужчинам заполучить оружие, а сами сидели на бочонке с порохом с зажженным фитилем и направлялись в вашу сторону.


А Неро и Персей не просто взяли в руки пистолет или даже Тредегар. Они обслуживали артиллерийское орудие, и проделали при этом адскую работу. Вы не могли заставить их забыть, как это делается, или что они это делали. Если когда-нибудь произойдет восстание чернокожих, они смогут сделать это снова, при условии, что у них будет полевая часть.


Но если бы Физерстон не поставил их на прицел, его почти наверняка не было бы в живых, чтобы беспокоиться о подобных вещах. Если майор Поттер когда-нибудь узнает, что он превратил их в импровизированных артиллеристов, он может приказать оттащить их куда-нибудь и расстрелять. Часть Джейка говорила, что это хорошая идея. Черт, часть его хотела выхватить пистолет и пустить его в ход сейчас, чтобы никто не узнал, что он натворил.


Он не мог. Они спасли его шею вместе со своей собственной. Он никогда бы не позвал их на помощь, если бы мог вместо этого позвать белых мужчин, но там не было никаких белых мужчин, к которым можно было бы обратиться. Он сделал то, что должен был сделать, и это сошло ему с рук.


Теперь он сказал то, что хотел сказать: "Все кончено, парни. Вы должны снова вернуться к тому, чтобы быть ниггерами. Понимаете, что я вам говорю?"


Он задавался вопросом, смогли бы они подчиниться, даже если бы захотели. В конце концов, они были просто солдатами. Одна из причин, по которой негру не разрешали брать в руки оружие, заключалась в том, что, если бы он немного повоевал с ним, он начал бы чувствовать себя мужчиной, а не слугой. Негр, который чувствовал себя мужчиной, мог быть опасным негром.


Но Неро и Персей поняли, что имел в виду Джейк. Персей сказал: "Да, сэр, масса Джейк, мы снова будем вашими ниггерами, до следующего раза, когда вам всем понадобится, чтобы мы были чем-то другим ". Его слова звучали почти так, как будто он приглашал Физерстона поделиться шуткой.


"Хорошо", - ответил Джейк, не зная, что еще он мог сказать. В конце концов, батарея получит замену: молодых белых мужчин, стремящихся - или, по крайней мере, желающих - обслуживать орудия. И, в конце концов, их бы тоже перебили. Джейк тоже, нравится ему это или нет. Он продолжал заниматься своим делом с мрачным фатализмом; янки могли бросить в него больше металла, чем он мог легко бросить в ответ.


А кто бы обслуживал орудия в 1917, или 1919, или 1921 году, или сколько бы ни длилась война? Негры? Он покачал головой. Этого не могло случиться, не совсем. Он взглянул на Персея и Нерона. Могло ли это?


****


"Прорыв!" Джордж Армстронг Кастер стукнул кулаком по столу. "Это то, чего я хочу, не меньше!" В старомодной темно-синей форме бахрома на его эполетах колыхалась бы взад-вперед. У современной американской формы не было эполет. Вместо этого ему пришлось довольствоваться трясущимися челюстями. "Я хочу устроить беспорядки среди повстанцев, и, клянусь Богом, именно это я и собираюсь сделать".


"Сэр". Майор Абнер Доулинг глубоко вздохнул. Каждый раз, когда Кастер начинал реветь о прорывах, люди гибли тысячами за достижения, которые лучше всего измерять в ярдах. "Сэр, с пулеметом, колючей проволокой и артиллерией прорывы в наши дни даются нелегко".


Это было не только правдой, но и преуменьшением года. Но Кастер покачал головой. Он не хотел этого видеть, поэтому и не будет. Если вы представляли себе коренастого, наполовину одряхлевшего страуса, прячущего голову в песок, то это был Кастер, по крайней мере, в безжалостном воображении Доулинга. Но, хотя он не носил эполет, у него были звезды на плечах. "Повстанцы исчерпали себя", - заявил он. "Сдерживать нас было для них достаточно тяжело, а затем они предприняли собственное наступление. Что у них вообще может остаться?"


Доулинг ответил не сразу. Контрудар конфедерации с юга было легче остановить, чем он ожидал. Возможно, это означало, что повстанцы также не смогли форсировать прорыв. Возможно, это просто означало, что их генералы были такими же плохими, как Кастер. Адъютант великого человека не был уверен, какой из этих выводов был более удручающим.


Когда прямой аргумент снова и снова терпел неудачу, он попробовал аналогию: "Сэр, когда Коронадо прибыл в США из Мексики, он искал семь городов Сиболы, все они были набиты золотом. Что он нашел? Ничего, кроме кучки чертовых краснокожих, живущих в глинобитных хижинах ".


"О чем, черт возьми, вы говорите, майор?" Требовательно спросил Кастер: вот и вся аналогия.


"Я просто имел в виду, сэр, что мы продолжаем искать прорывы и продолжаем думать, что ребс вернулись к своему последнему рубежу, но, похоже, это никогда не было правдой. Возможно, нам следует попробовать какой-то другой способ борьбы с ними ", - сказал Доулинг.


"Может, закончим войну игрой в футбол, как некоторые идиоты пытались сделать на Рождество?" С сардоническим ликованием предложил Кастер.


"Э-э, нет, сэр", - поспешно ответил Доулинг. Из того, что он слышал, Первая армия и Армия Конфедерации Кентукки были не единственными силами, которые заключили импровизированное рождественское перемирие друг с другом. Из того, что он слышал, война едва не развалилась на Рождество, от Калифорнийского залива до Саскуэханны. Но этого не произошло. Это продолжалось, и будет продолжаться, кто бы мог предположить, как долго.


В некотором смысле, общее перемирие было слишком плохим. Если бы это произошло здесь и нигде больше, у TR были бы все необходимые основания для увольнения Кастера и замены его кем-то, кто имел некоторое представление о том, как изменился мир с 1881 года. Но нет, не повезло.


"Тогда что вы предлагаете, майор?" Саркастически вежливый Кастер был хуже Кастера почти во всех других отношениях. Его главным предположением, казалось, было то, что, поскольку у него не было мозгов, ни у кого другого они, возможно, тоже не могли быть.


Проблема была в том, что у Доулинга здесь не было для него подходящего ответа. Это смутило адъютанта, но не так сильно, как могло бы. Ни у кого в Генеральном штабе США - или, если уж на то пошло, в Генеральном штабе Конфедерации - не было сколько-нибудь вразумительного ответа о том, как форсировать прорыв. К западу от Миссисипи война все еще была мобильной, но это потому, что было намного меньше людей и намного больше миль к западу от Миссисипи. Везде, где было достаточно солдат, чтобы занять прочную линию траншей, наступление буквально останавливалось как вкопанное.


Но если Доулинг и не знал, каков был ответ, то у него было довольно четкое представление о том, каким он не был. "Отправка людей подразделением в атаку под пулеметный огонь отнимает жизни, сэр", - сказал он. "Нам было бы лучше ударить по повстанцам артиллерией, используя солдат для создания позиций, с которых мы могли бы бить по ним с трех сторон одновременно, и тому подобное".


"У нас преимущество в живой силе, майор", - сказал Кастер. "Что толку, если мы им не воспользуемся?"


Если мы будем продолжать использовать это по-вашему, у нас это долго не продлится, подумал Доулинг. Произнести это вслух, вероятно, было фатально для карьеры. Он собрался с духом, чтобы высказаться в любом случае; может быть, они дадут ему настоящий боевой батальон в наказание за его преступление.


Однако, прежде чем он смог заставить себя что-либо сказать, кто-то постучал в дверь кабинета Кастера. Командующий генерал прорычал что-то нецензурное, затем рявкнул на Доулинга: "Посмотрите, кто это, черт возьми, такой".


"Да, сэр", - покорно сказал Доулинг. Вы прерывали встречи Кастера на свой страх и риск. Доулинг открыл дверь. Там стоял испуганного вида лейтенант из отдела криптографии, держа в руках зашифрованную телеграмму и лист машинописного текста, который, предположительно, был тем же расшифрованным сообщением. Лейтенант вручил Доулингу бумагу - фактически, сунул ее ему в руку - и затем отступил со скоростью, близкой к бегству.


Как только Доулинг прочитал первые две строки расшифровки, он понял почему. Но именно он должен был сообщить новость Кастеру. По сравнению с этим перспектива повести боевой батальон прямо на окопы повстанцев выглядела просто восхитительно.


"Ну?" генерал, командующий Первой армией, рявкнул. "Не стойте просто так, как вертикально стоящий рояль. Скажите мне, что, черт возьми, все это значит".


Даулинг застыл по стойке смирно. Изо всех сил стараясь, чтобы в его голосе не звучало мстительное ликование, он сказал: "Да, сэр. Сэр, вам приказано снять две дивизии с вашего фронта для немедленной переброски на другой театр военных действий ".


Это произвело на Кастера примерно такой же эффект, какой произвел бы удар мячом два на четыре между глаз. Он побелел, а затем покраснел, который быстро стал темно-фиолетовым. "Кто крадет моих людей?" хрипло прошептал он. "Если это Першинг, я убью сукина сына собственными руками, даже если это будет последнее, что я когда-либо сделаю. Этот выскочка-выскочка хочет украсть всю славу кампании в Кентукки, и будь я проклят, если собираюсь позволить ему это. Я нарушу приказ, вот что я сделаю, и я буду бороться с этим в газете, если TR уволит меня за это. Сначала Рузвельт отстраняет меня от северного командования, которого, как он знает, я хочу - и он также знает, почему я этого хочу, - и теперь, как раз когда я начинаю добиваться здесь приличных успехов, он лишает меня моих войск ".


"Они не передаются генералу Першингу, сэр". Теперь Даулинг скрыл сожаление: Першинг добился гораздо большего прогресса в борьбе с повстанцами, чем Кастер. У него также хватило ума спасти жизни, обойдя Луисвилл с флангов, вместо того чтобы идти прямо в город, как пыталась сделать армия США во время Второй мексиканской войны. "Приказ исходит непосредственно от генерала Вуда, из штаб-квартиры Генерального штаба в Филадельфии".


Кастер выразил мнение об отношениях между Вудом и Рузвельтом, которое плохо отражалось на гетеросексуальности обоих мужчин. Как любой подчиненный, обладающий хоть каплей здравого смысла, Даулинг знал, когда нужно симулировать глухоту. "Тогда какого дьявола Вуд крадет моих людей?" Кастер сказал гораздо более резко.


"Сэр, в Юте вспыхнуло крупное восстание мормонов", - сказал Доулинг, размахивая расшифровкой телеграммы, чтобы показать источник своих новостей. "Они прямо на одной из наших железнодорожных линий по пересеченной местности; мы должны вернуть их под флаг как можно быстрее".


"Пусть Бог отправит их в ад, и пусть армия США отправит их туда", - воскликнул Кастер. "Нам следовало сделать это до Войны за отделение, и нам действительно следовало сделать это во время Второй мексиканской войны, когда они пытались улизнуть из нашего любимого Союза. Если бы кто-нибудь послушал меня тогда..." Он покачал головой. "Но нет. Нам пришлось прижать гадюку к груди. Я был там, клянусь Богом. Я хотел, чтобы они повесили всех лидеров мормонов, а не только горстку из них. Я хотел, чтобы они повесили и Эйба Линкольна, пока у них была такая возможность. Но слышал бы кто-нибудь хоть слово из того, что я сказал? Нет. Стало ли нам лучше оттого, что никто бы этого не сделал? Опять нет ".


"Сэр, я бы не назвал то, что мы делали в Юте во время Второй мексиканской войны, прижатием мормонов к своей груди или после этого", - сказал Доулинг; у Кастера была избирательная память на факты. Джон Поуп, а позже военные губернаторы штата Юта тогда обеими ногами наступили на мормонов, чтобы убедиться, что они больше не попытаются устроить США трудные времена. Он предполагал, что может понять, почему они объявили полигамию вне закона, но подавление общественного поклонения наряду со всеми другими публичными собраниями всегда казалось ему чересчур жестоким. Даже после того, как Юта присоединилась к Союзу, публичное богослужение группами численностью более десяти человек оставалось незаконным; со времен Второй мексиканской войны Верховный суд не был склонен вмешиваться в дела о военной необходимости. И поэтому мормонский храм в Солт-Лейк-Сити оставался пустым по сей день. Неудивительно, что мормоны не любили правительство США.


Кастер натужно закашлялся. Все еще сердито глядя на своего адъютанта, он спросил: "Эти проклятые мормоны в постели с Ребс, или Кэнакс, или с обоими сразу?"


"Это ... не сразу ясно из имеющихся у меня отчетов, сэр", - ответил Доулинг, изучая своего босса с эмоцией, которую он не привык испытывать: уважением. Единственным образцом военного искусства, с которым был знаком Кастер, был стремительный удар, но его нос с красными прожилками обладал подлинным даром интригана. "В штате есть несколько иностранных агитаторов, но никаких подробностей относительно того, кто они".


"Может быть и то, и другое", - рассудил Кастер. "Мормоны любят негров не намного больше, чем повстанцы, но канадцы могут соблазнять их ложью о свободе вероисповедания". Он неприятно рассмеялся. "Если бы они были в Канаде, их постигла бы та же участь, что и немцев, обосновавшихся в городе под названием Берлин, и вы можете поставить на это свой последний доллар".


"Вероятно, это правда, сэр", - сказал Доулинг, и на этот раз простым согласием было только это, не более того. Он продолжил: "Должен ли я подготовить проект приказа о введении в действие этого приказа для вашей подписи, сэр?"


"Да, продолжайте", - сказал Кастер с мелодраматическим вздохом. "Они, должно быть, рассчитали время своего проклятого восстания с целью сорвать мое наступление и лишить меня прорыва, который я, несомненно, заслужил бы. Они заплатят, подонки".


Доулинг вздохнул, склонившись над картой обстановки, чтобы прикинуть, как ему вывести из строя тридцать тысяч человек или около того. Это позволило ему отвернуться от Кастера, который, в свою очередь, позволил ему злобно хихикать. Если у конфедератов и канадцев не было поводов для беспокойства о худших угрозах, чем Первая армия, война шла лучше, чем он предполагал.


****


Резкий взрыв неподалеку заставил Реджи Бартлетта подпрыгнуть и оглядеться в поисках ближайшей ямы в земле, в которую можно было бы нырнуть. Люди в гражданской одежде на улицах Ричмонда бросали на него странные взгляды: с какой стати солдату пугаться автомобиля, открывающего задний ход? У Duryea, очевидно, были проблемы с двигателем, и он дал сбой еще пару раз, прежде чем, наконец, начал работать немного лучше.


Однако другой солдат, шедший ему навстречу, кивнул с полным пониманием. "Вы только что вернулись с фронта, не так ли?" - спросил он.


Бартлетт кивнул. "Конечно". Его смех был самоуничижительным. "Вы можете вытащить солдата из окопов, но не так-то просто выбить окопы из солдата. Это мой родной город, и я чувствую себя здесь чужим ".


"Я понимаю, что ты имеешь в виду, приятель", - сказал другой солдат. "Ты уезжаешь на некоторое время, и тебе кажется, что реальный мир не реален, если ты понимаешь, что я имею в виду". Он протянул руку. "Меня зовут Александр Гриббин -Алек, так меня называют". У него были смуглые, красивые черты лица и аккуратная бородка на подбородке, которая делала его похожим на француза.


Назвавшись своим именем, Реджи пожал ему руку. Он сказал: "Алек, не могли бы мы найти какое-нибудь место, где единственные хлопки, которые мы, вероятно, услышим, исходят от вынимаемых из бутылок пробок?"


"Друг, мне нравится ход твоих мыслей", - с энтузиазмом сказал Гриббин. "Если это твой город, ты должен знать о подобных местах, а?"


"Вы просто хотите выпить, мы можем сделать это где угодно", - сказал Бартлетт.


"Я это видел", - согласился Гриббин. "Благодари свою счастливую звезду, Реджи, друг мой, здесь, в Вирджинии, "драйз" не добились своего. Внизу, в Миссисипи, откуда я родом, это пустыня, и ничего больше ".


"Это тяжело. Это жестоко тяжело", - сказал Бартлетт, и его новообретенный компаньон кивнул, его скорбное выражение лица показывало, насколько это было тяжело. Бартлетт продолжал: "Что мы могли бы сделать, однако, если вы хотите попробовать что-нибудь более оживленное, так это пойти в салун в отеле Ford, прямо через дорогу от площади Капитолий. Это всего в паре кварталов отсюда. Никогда не знаешь, кто может там появиться - конгрессмены, иностранцы, адмиралы, кто может сказать?- но они не прогоняют простых солдат ".


"Лучше бы им этого не делать", - возмущенно сказал Гриббин. "Я белый человек, клянусь Иисусом, и я ничем не хуже любого другого белого человека, когда-либо созданного Богом".


"Не только это, - сказал Реджи Бартлетт, - но у меня в кармане есть деньги - во всяком случае, немного, - и они расходуются так же хорошо, как любые другие деньги, когда-либо выпущенные монетным двором".


Алек Гриббин широко ухмыльнулся. "Я такой же, как и мои деньги. Поехали".


Отель Форда, расположенный на углу Брод-стрит и Одиннадцатой улицы, представлял собой четырехэтажное здание из белого мрамора с причудливым входом с колоннадой. Негр-швейцар, который носил форму с большим количеством золотых пуговиц, лент и медалей, чем мог бы похвастаться французский фельдмаршал, приподнял шляпу в знак приветствия, когда два солдата Конфедерации в простой ореховой форме прошли мимо него.


"Адское место", - сказал Гриббин с тихим присвистом, оглядывая великолепие вестибюля в стиле рококо. Он подмигнул и понизил голос: "Разве из этого не получилось бы самое хулиганское спортивное заведение во всем мире?"


"На самом деле, было бы, - сказал Бартлетт, - но у меня не было бы денег, чтобы пойти в спортивный дом, оснащенный такой модой". Он прошел по коридору. Его ботинки утонули в толстом ворсе турецких ковров под ногами. Это было не так уж плохо; коврики не пытались стянуть ботинки с его ног, как это делала траншейная грязь в долине реки Роанок.


Салун был салуном: длинная барная стойка, латунные перила, зеркало за ней, так что бутылок виски, джина и рома казалось вдвое больше, чем было на самом деле, стойка для бесплатных обедов с изображением обнаженной натуры над ней. Но это место обслуживало зажиточную публику. Не только бесплатный обед оказался аппетитнее, чем обычная порция сардин, сосисок и мягкого сыра, но и обнаженная, чувственная рыжеволосая девушка, была намного аппетитнее, чем обычная салонная мазня.


"Заставляет меня пожалеть, что я не художник", - сказал Гриббин, глядя на нее с искренним уважением. "Увидишь таких девушек, и в целом - я тебе точно говорю, Реджи, это лучше, чем отморозить ноги в траншее в Пенсильвании. В этой стране зимой так холодно, что янки здесь рады, насколько я могу судить ".


Они направились к бару, протиснувшись рядом с парой дородных мужчин средних лет в дорогих костюмах. "Пиво", - сказал Бартлетт. Гриббин заказал виски. Реджи положил четвертак на стойку. Он исчез. Сдачи не вернулось.


"Не твое заведение по пять центов за рюмку", - заметил Гриббин. Затем он залпом допил виски. Его глаза расширились. "Я тоже понимаю почему. Там настоящий товар. Эти дешевые косяки, в которые добавляют красный перец и прочее, заставляют думать, что получается лучше, чем сырая гниль. Знаешь, настоящий виски хорош ". Он наблюдал, как Бартлетт выпил половину своей бутылки пива, затем сказал: "Давай, допивай это, чтобы я мог угостить тебя еще одним. Мы тоже можем воспользоваться бесплатным ланчем. Мы пьем достаточно, им будет все равно, насколько мы уменьшаем прибыль тем, что едим ".


Бартлетт осушил "шхуну". "А-а", - сказал он. Его новый друг швырнул на стол четвертак. Бармен, негр в линялой рубашке, налил еще.


Два дородных парня говорили о пенсионных планах для солдат после окончания войны: конгрессмены или иначе лоббисты. Важные люди, да, но Бартлетта не очень интересовало пенсионное законодательство. Конечно, он хотел бы, чтобы у него сейчас было больше денег, но он не собирался беспокоиться о пятидесяти годах в будущем, особенно не тогда, когда ожидаемая продолжительность его жизни после возвращения на фронт, скорее всего, будет измеряться неделями, чем годами.


Гриббин вернулся с салями и редисом на ржаном хлебе, парой яиц с начинкой, жареными устрицами, маринованными огурцами и крендельками. Реджи сходил за едой для себя. Размах, который устроил отель Ford, был еще одной причиной приехать сюда, и у конгрессменов, или лоббистов, или кем бы они ни были, не было слишком большой гордости, чтобы удержать их от налета на него.


Сурового вида парень в иностранной военно-морской форме подошел и встал у стойки бара рядом с Бартлеттом. Он заказал скотч, который, учитывая его акцент, давал довольно четкое представление о его национальности. Приветливо кивнув Бартлетту, он сказал: "Что, смутило янки?" - и поднял свой бокал.


"Я выпью за это". Реджи продолжил доказывать это.


Англичанин заставил свой напиток исчезнуть так быстро, как будто он мог сделать это с помощью магии или вдыхания. Он взял еще один, затем снова поднял свой бокал и продолжил развивать свой предыдущий тост: "За Империю и Конфедерацию и за то, чтобы Соединенные Штаты оставались на своем месте".


"И из наших", - добавил Бартлетт, что заставило Алека Гриббина рассмеяться, а морского офицера улыбнуться достаточно широко, чтобы показать пару передних зубов, которыми с гордостью мог бы похвастаться кролик. Вторую порцию скотча он выпил так же быстро, как и первую. Ободренный его дружелюбным тоном, Реджи спросил: "Как дела там, в океане?"


Прежде чем ответить, представитель Королевского флота заказал третью порцию скотча. Затем он сказал: "Будь я проклят, если знаю, чем все это обернется. Будь я проклят, если кто-нибудь знает, чем все это обернется. Почести проявляются даже до сих пор в Атлантике. Я бы сказал, что переход Аргентины на нашу сторону перевешивает присоединение Чили к американцам и немцам, хотя ни один из южноамериканских флотов не является достаточно важным, чтобы каким-либо решающим образом изменить баланс сил ". Затем, словно противореча самому себе, он продолжил: "Я действительно хотел бы, чтобы Бразильская империя пришла к тому или иному решению".


"Им, черт возьми, лучше перейти на нашу сторону, когда они придут", - сердито сказал Реджи, на что Алек Гриббин решительно согласился. Бартлетт продолжал: "Черт возьми, они держались за своих рабов дольше, чем мы".


Он счел это убедительным аргументом. Он продолжал считать это убедительным аргументом. Представитель Королевского военно-морского флота попросил еще один бокал и выпил его с тем же рвением, что и предыдущие. "Союзники", - пробормотал он, но это не прозвучало как тост. В основном обращаясь к самому себе, он продолжил: "Юг и цари. Да смилуется Господь над свободной страной".


"И что, черт возьми, это должно означать?" Требовательно спросил Александр Гриббин. С виски в нем звучало намного возбужденнее, чем без него. "Ты хочешь сказать, что мы не свободны? Вы это хотите сказать? Поезжайте в США и посмотрите, как вам там понравится. Конфедерация - самая свободная страна в мире, и это факт ".


"Это?" Англичанин тоже пригубил виски. Он указал на бармена. "Вы согласны с этим утверждением, сэр? Я имею в виду заявление о том, что эта великая нация - самая свободная страна в мире ".


Бармен перевел взгляд с английского офицера на двух рядовых конфедерации и обратно. Он ничего не сказал, хотя его глаза на смуглом лице были широко раскрыты. "О, черт возьми, о чем ты вообще его спрашиваешь?" Сказал Бартлетт, пренебрежительно махнув рукой. "Он просто ниггер. Он ничего не знает".


"Что-то большее, чем каждый третий человек из вашего населения попадает в эту категорию", - сказал представитель Королевского флота. "Несмотря на это, вы все еще называете себя самой свободной страной в мире?"


"Конечно, хотим", - сказал Реджи. "Да".


Он и англичанин уставились друг на друга во взаимном непонимании. "Тогда наслаждайся этим", - наконец сказал парень. Он заказал последний напиток, осушил его и ушел, добавив чаевые бармену.


Бартлетт покачал головой. "Не могу понять, что его гложет. Я бы сказал, вши, но он никогда не видел внутренней части траншеи, не таких, как он".


"Не беспокойся об этом, солдат", - сказал один из видных мужчин в темных костюмах. "Есть определенный тип англичан, которые думают, что если ты не англичанин, то ты сам вроде как на полпути к тому, чтобы стать ниггером".


"Это факт? Ну, тогда к черту его", - сказал Гриббин и направился вслед за морским офицером. "Любой, кто думает, что я на полпути к ниггеру, он на полпути к больнице".


Реджи схватил его за руку. "Полегче, Алек", - настойчиво сказал он. "Ты бьешь союзника, ты навлекаешь на себя больше неприятностей, чем можешь погрозить палкой".


"Это, в сущности, правильно", - сказал мужчина в костюме. "Не имеет значения, любим ли мы the limeys или они любят нас. Важно то, что, что бы еще мы ни делали, мы не делаем ничего, чтобы заставить их любить нас меньше, чем они любят США. Если это несчастье когда-нибудь постигнет нас, ребята, вы можете купить гроб, потому что мы мертвы и похоронены ".


"Я не хочу покупать себе гроб", - сказал Реджи. "Все, что я хочу, - это еще одну шхуну". Он повысил голос, чтобы крикнуть негру, обслуживающему бар: "Парень, еще пива!"


"Да, сэр", - сказал бармен и принес ему одну.


После того, как он заплатил за это, он повернулся к Гриббину и сказал: "Знаешь, что хорошего в ниггерах? Тебе не нужно тратить время на вежливость с ними".


"Я выпью за это", - сказал Алек и выпил.


Бармен взял тряпку и полировал блестящую поверхность бара, снова и снова. Он не поднимал глаз на двух солдат.


****


Сэм Карстен спал на средней койке на "Дакоте", что заставляло его чувствовать себя мясом в сэндвиче. На тебе был парень сверху и еще один парень снизу, не говоря уже о целой комнате, полной парней со всех сторон. Твой тощий матрас скрипел и стонал на железной раме, как и у двух твоих соседей по койке. Все храпели. Все пукали. Никто не мыл ноги достаточно часто.


И в половине случаев, или больше, вы даже не замечали, ни отбоя, ни сигнала клаксона, который выдергивал вас из вашей койки, как будто он физически схватил вас и швырнул на палубу. Если бы ты не был смертельно измотан, когда ложился, ты бы так хорошо разобрался, как облапошивать окружающих, что казалось, будто ты работаешь на каких-то главных старшин, которые давным-давно видели все виды облапошивания, известные человеку.


Этим конкретным утром Сэма действительно возмутил сигнал клаксона. В его сне Мэгги Стивенсон только что начала делать что-то в высшей степени аморальное и еще более в высшей степени приятное. Если бы она продержалась еще несколько секунд, его ноги коснулись железной палубы, прежде чем он полностью открыл глаза. Когда они это сделали, то увидели не сладострастную Мэгги, а тощего, волосатого, кривозубого Вика Крозетти, который занимал верхнюю койку. "Ты никакая не красивая блондинка", - обвиняюще сказал Карстен.


"Да, и если бы я был им, я бы не хотел иметь ничего общего с такими, как вы", - сказал Крозетти, натягивая брюки.


Сэм тоже оделся и, пошатываясь, побрел по коридору на камбуз на быстрый перерыв. После овсянки, бекона, тушеного чернослива и нескольких кружек обжигающего, шипящего кофе он решил, что будет жить. Он поднялся на палубу для переклички и вызова по болезни.


Небо было ослепительно голубым, море - еще голубее. Солнце палило вовсю. Он чувствовал, как его светлая кожа начинает обжигаться, точно так же, как бекон на сковороде внизу. Ничего не поделаешь, уныло подумал он. Он намазал свою шкуру всеми мазями под тропическим солнцем, и это тропическое солнце победило их всех. Он с тоской думал о Сан-Франциско, о тумане, дымке, сырости. Он был там счастлив; это была страна, для которой он был создан.


"Романтично", - пробормотал он себе под нос, когда начал откалывать краску, останавливая ржавчину до того, как она появилась. "Южная часть Тихого океана должна быть романтичной. Что, черт возьми, такого романтичного в том, чтобы все время выглядеть как пасхальный окорок, черт возьми?"


****


Чип, чип, чип. Чип, чип, чип. "Дакота" прорвалась через лайт-чоп, в нескольких сотнях миль к юго-западу от Гонолулу. Единственный способ выяснить, что замышляли лаймы и японцы - если они вообще что-то замышляли, - это выйти на патрулирование и осмотреться.


С "Дакотой" на пару шли "Небраска" и "Вермонт", а также пара эскадрилий крейсеров и целая флотилия быстроходных эсминцев. Флот мог справиться с любым зондажем, который попытались провести англичане и японцы, и мог помешать полномасштабному нападению на Сандвичевы острова, одновременно предупредив Гонолулу о надвигающейся опасности. "Мы застали лайми врасплох", - сказал Карстен, откусывая кусочки так усердно, что никто не мог его за это упрекнуть. "Они не будут относиться к нам так же".


Словно в подтверждение его слов, с носа "Дакоты" донеслось пронзительное жужжание, как будто комар, внезапно ставший больше любого орла. Сэм прекратил то, что делал, и посмотрел в ту сторону. Жужжание усилилось, затем выровнялось. За этим последовало громкое шипение, которое могло исходить от огромной змеи, встревоженной огромным комаром. Шипение сопровождалось дребезжанием, не похожим ни на что, встречающееся в природе.


Катапульта со сжатым воздухом сбросила самолет с палубы "Дакоты". На расстоянии пятидесяти футов он разогнал летательный аппарат до сорока миль в час, достаточно быстро, чтобы самолет продолжал лететь и не упал в Тихий океан.


Карстен постоял мгновение, наблюдая, как самолет набирает высоту. Он ошеломленно покачал головой. Это была такая непрочная вещь, дерево, холст и проволока, сущий пустяк по сравнению с броневыми листами и мощными орудиями линкора. Но если он заметил врага там, где выпуклость земли все еще скрывала его от "Дакоты", он сам по себе стал грозным орудием войны.


Наверху, на носу, катапультный расчет разбирал свою игрушку и укладывал ее так, чтобы она не мешала, если орудиям "Дакоты" придется вступить в бой. Это не заняло много времени. У них там была интересная работа, и люди, казалось, с каждым месяцем все больше беспокоились о самолетах.


"Люди могут суетиться сколько угодно", - сказал Сэм. "Давайте посмотрим, как самолет потопит корабль. Тогда я сяду и обращу внимание. В то же время, оружие для меня достаточно хорошее ".


Какое-то время он работал вдали от дома. Затем заревели клаксоны, и голоса начали кричать через мегафоны. Сэм побежал к спонсону на переднем правом борту, одному бегущему матросу среди сотен. "Боевые посты!" - кричали офицеры и старшие чины снова и снова. "Боевые посты!"


Когда Карстен тренировался на открытом воздухе, он не слишком возражал против теплого, душного воздуха. Ему бы это понравилось, если бы солнце не палило прямо в лицо. Внизу, в "спонсоне", солнце его не пекло. Однако в этом жарком, тесном помещении он чувствовал себя так, словно от него шел пар, как от кастрюли с фасолью на камбузе.


"Это настоящая вещь?" он спросил Хайрема Кидда.


Помощник стрелка пожал плечами. "Будь я проклят, если знаю", - ответил он. "Хотя, может быть. Этот новый радиоприемник, который они установили на борту самолетов, позволяет им передавать новости, прежде чем они вернутся к нам ".


"Да", - сказал Карстен. "Жаль, что у нас не было такого сета в прошлом году, когда мы направлялись на Сандвичевы острова. Это было бы очень кстати, шпионить за гаванью и все такое ".


Кидд кивнул. "Конечно, хотел бы. Но у новых самолетов двигатели больше, так что они могут перевозить больше, чем те, что мы привезли с собой в прошлом году, и новые беспроводные устройства тоже легче, чем те, что были у них тогда ".


"Все постоянно меняется, черт возьми". Карстен не мог бы с уверенностью сказать, было ли это похвалой или жалобой. "Черт возьми, в один прекрасный день, "капитан", возможно, даже линкоры устареют".


"Не в ближайшее время". Кидд с нежностью положил руку на казенник пятидюймового орудия, хозяином которого он был. Но затем он выглядел задумчивым. "Или, может быть, ты прав. Кто, черт возьми, может сказать наверняка? Ты всего лишь щенок; как тебе кажется, военно-морской флот чертовски мало изменился с тех пор, как ты служил. Я, однако, вступил в 1892 году. Бронепалубный крейсер в наши дни окружил бы то, что тогда называлось линкорами, разнес бы их к чертям собачьим и ушел, даже не вспотев. Оглядываешься назад на вещи, они уже не те, какими были раньше. Когда я поступил на службу, никто никогда не слышал об аэропланах, это уж точно, черт возьми. Так кто же на самом деле знает, как все будет выглядеть через двадцать-тридцать лет?"


"Я думал об аэропланах, когда мы запускали наши", - сказал Карстен.


"Вероятно, думал, когда тебе следовало работать", - сказал Кидд со смехом - он действительно долгое время служил на флоте.


"Кто, я?" Ответил Сэм с забавной невинностью. Кидд снова рассмеялся. Карстен продолжил: "Я думал о том, насколько хороши они были в обнаружении, но на самом деле они ничего не могли сделать кораблю. Однако то, что вы говорите, заставляет меня задуматься. Если их двигатели будут становиться все мощнее, возможно, в один прекрасный день они смогут перевозить большие бомбы или даже торпеды ".


"Да, может быть". Кидд нахмурился. "Я бы не хотел оказаться на том конце провода, где происходит что-то подобное, говорю вам. Торпеды из подводных аппаратов обладают большей пробивной способностью, чем двенадцатидюймовый снаряд, даже если у них нет такой дальности. Но вы можете обогнать подводный аппарат. Вы не можете обогнать самолет ".


"Однако сбить самолет намного проще, чем попасть в подводный аппарат, когда он находится под водой", - сказал Люк Хоскинс, вставляя весло в разговор.


Прежде чем Хирам Кидд или Сэм смогли ответить другому бомбардиру, прозвучал сигнал "все чисто". Карстен вздохнул с облегчением. "Ничего, кроме учений", - сказал он.


"Тем не менее, нужно относиться к этому как к настоящему", - ответил Кидд. "Никогда нельзя сказать, когда это произойдет".


Несмотря на то, что все чисто, орудийный расчет оставался на своем посту, пока артиллерийский офицер правого борта не просунул голову в спонсон и не отпустил их. Карстен вернулся на верхнюю палубу примерно вчетверо быстрее, чем добежал до своего орудия. Когда вы только задавались вопросом, собираетесь ли вы идти в бой, борьба с rust больше не казалась такой важной.


Через пару часов после того, как был дан полный допуск, самолет с плеском упал в воду недалеко от Дакоты. Вскоре кран линкора вытащил его из Тихого океана всего в нескольких футах от того места, где работал Сэм. Он помахал пилоту, когда тот поравнялся с верхней палубой корабля.


Пилот помахал в ответ с широкой улыбкой на лице. "Всегда приятно возвращаться домой", - крикнул он. "Становится одиноко там, когда видишь только океан".


"Я верю в это". Что касается Карстена, то, во-первых, нужно было быть сумасшедшим, чтобы отправиться туда на одном из этих хитроумных приспособлений. Если ваш двигатель отказал, когда вы были в сотне миль от любого места, что вы сделали? О, может быть, ты мог бы послать радиограмму с просьбой о помощи, и, может быть, они нашли бы тебя, если бы ты это сделал, но хотел ли ты на это рассчитывать? Насколько Сэм мог видеть, ты этого не сделал. Океан был чертовски большим местом; пять лет плавания по нему научили его этому. Самолет, покачивающийся на волнах, не был даже пятнышком мухи на фоне его необъятности.


Вскоре после того, как самолет был поднят из океана, один из крейсеров флота, "Авенджер", запустил воздушный змей. Как всегда, наполненный водородом холщовый пакет напомнил Сэму о сосиске большого размера, которая сорвалась с рулона и взмыла в небо. С такого расстояния он не мог видеть трос, которым воздушный шар был пришвартован к материнскому кораблю. Ему было трудно разглядеть плетеную корзину, в которой находился наблюдатель под воздушным шаром, и ветровые колпачки, которые стабилизировали газовый баллон, как это делал хвост обычного воздушного змея.


Флоту был отдан приказ поднимать в воздух либо самолет, либо воздушный змей настолько непрерывно, насколько это было возможно. Воздушные шары, конечно, не могли улетать от кораблей США так, как это делали самолеты, но, паря на высоте четырех тысяч футов над флотом, могли видеть намного дальше, чем наблюдатели даже на самых высоких наблюдательных мачтах.


У парня там, наверху, была телефонная связь с "Мстителем". Если он что-нибудь замечал, он передавал новости, и они вытаскивали его так быстро, как только могли. Воздушный змей прекрасно держался бы на крейсерской скорости. Однако вы не смогли бы поддерживать ее, если бы вам нужно было лететь изо всех сил, как вы делали, когда вам предстояло сражение.


Карстен был рад наблюдать, как там плавает сосиска. Для него это было похоже на полис страхования жизни. Если Королевский флот или японцы заметят американцев раньше, чем их увидит флот США, это означало неприятности, большие неприятности. Вы хотели быть в состоянии сделать то, что вы намеревались сделать, и сделать это первым. То, что произошло в Перл-Харборе, научило бы этому любого, достаточно глупого, чтобы сомневаться в этом.


Сэм помахал воздухоплавателю, как он помахал пилоту самолета. В отличие от пилота, воздухоплаватель его не видел. Все было в порядке. Воздухоплавателю нужно было искать более важные вещи, чем одного дружелюбного моряка.


"И знаешь что?" Карстен пробормотал себе под нос. "Молю Бога, чтобы он никого из них не увидел".


****


Джордж Энос выглянул через поручни "Милосердия" на широкую Атлантику вокруг. На "Милосердии" развевался не только флаг Конфедерации, но и Красного Креста. На нем также был виден Красный Крест на белых квадратах по левому и правому борту. Любая подводная лодка, которая хорошо его разглядела, при удаче отвалила бы.


Если повезет. Это были ключевые слова. Если повезет, Болотный Лис никогда бы не заметил Ряби в первую очередь, и испытание Эноса в лагерях военнопленных Конфедерации не началось бы. Он надеялся, что сейчас ему повезло больше, чем тогда.


Там, на востоке - не звезда, а столб дыма. Он повернулся к Фреду Бутчеру и сказал: "Я надеюсь, это испанский корабль".


"Да, я тоже на это надеюсь", - ответил помощник капитана "Риппла". "Если это не испанский корабль, тогда он принадлежит ... кому-то другому". В этих водах кем-то другим могут быть США, или Германия, или Англия, или Франция, или Конфедеративные Штаты. Возможно, кто бы это ни был, он все равно позволил бы "Милосердию" идти своим путем - корабли других стран выполняли аналогичные обязанности и хотели сохранить взаимное хорошее отношение, - но, возможно, и этого не произошло бы.


"Перед тем, как мы отправились, они говорили, что корабли из Аргентины больше не заходят в открытые воды Северной Атлантики", - сказал Энос. "Они спешат в Дакар в Африке, где океан самый узкий, а затем обнимают побережье на оставшейся части пути до Англии".


"Англия умерла бы с голоду без этого аргентинского зерна и говядины", - сказал Мясник. "Я бы хотел, чтобы они голодали, но мы не можем добраться до этих кораблей, ни в коем случае, черт возьми, мы не можем".


Чарли Уайт подошел и встал рядом со своими товарищами по команде. Джордж перегнулся через Фреда Бутчера и хлопнул его по плечу. "Держу пари, этот дым кажется тебе даже лучше, чем мне", - сказал он.


Негр кивнул. "Мне все равно, будет ли это нейтральный корабль, который отвезет нас домой в США, или крейсер, который собирается нас потопить", - сказал он. "В любом случае, это лучше, чем быть цветным парнем в


CSA."


Он был намного худее, чем тогда, когда они попали в плен. Каким-то образом его рацион никогда не соответствовал норме - и конфедераты заставляли его работать усерднее, чем любого белого заключенного. Все это должно было быть против правил, что не помешало этому случиться.


Задумчивым голосом Уайт продолжил: "Быть негром в США тоже не очень весело. Но теперь я знаю разницу между плохим и худшим, говорю вам это как факт".


"Я верю в это", - сказал Энос. Он снова посмотрел через океан. Теперь он мог видеть там корабль, а не просто дым. Он выглядел медленным и квадратным, не похожим на паровую акулу. "Это грузовое судно - и я думаю, это означает, что это испанский корабль".


Все ближе и ближе подходил корабль к Спасению. На нем не только развевался огромный испанский флаг, но и на флангах был нарисован красно-золотой флаг Испании, точно так же, как на "Милосердии" был изображен красный крест. Это выглядело безвкусно, но это было лучше, чем выглядеть аппетитной мишенью.


Офицер в темно-серой форме военно-морского флота Конфедерации крикнул: "Задержанные, постройтесь у лодок для обмена!"


Вместе с другими членами экипажа "Риппл" и еще несколькими десятками американских моряков, захваченных подводными лодками Конфедерации, торговыми рейдерами и военными кораблями, Джордж Энос поспешил занять свое место в спасательной шлюпке. Офицер, у которого был список на планшете, прошелся вдоль строя мужчин, отмечая имена. Он должен был спросить Джорджа, кто он такой, но не должен был задавать такой вопрос Чарли Уайту, который стоял за спиной Эноса. "Ладно, ниггер", - сказал он, проведя толстую черную линию через имя Уайта, - "мы избавляемся от тебя. Некоторое время назад мы избавились от твоего прадедушки, а теперь избавляемся от тебя. Что вы думаете об этом?"


"Сэр, - сказал Чарли Уайт (даже рассерженный, он был вежлив), - раз уж вы спрашиваете, сэр, я думаю, что когда мой дедушка - вот кто это был - сбежал из Джорджии, он знал, что делал".


Офицер Конфедерации уставился на него. Джордж Энос закусил губу. Половина его хотела подбодрить Чарли; другая половина боялась, что откровенность негра вызовет недоумение у всех. Офицер сделал глубокий вдох, как будто собираясь выкрикнуть приказ. Но затем неохотно покачал головой. "Если бы мы не отыгрывались за тебя, ниггер, ты бы хорошо заплатил за это", - сказал он и написал что-то рядом с именем, которое только что перечеркнул. "И тебе лучше опуститься на свои черные колени и молиться, чтобы мы тебя больше никогда не поймали, ты меня понял?"


"О, да, сэр", - ответил Уайт. "Я очень хорошо это понимаю". Офицер бросил на него последний взгляд, прежде чем продолжить движение вдоль линии.


"Молодец, Чарли", - прошептал Джордж, когда Мятежник был вне пределов слышимости.


"Иногда твой рот умнее твоих мозгов, вот и все", - сказал повар.


По команде офицера задержанные погрузились на лодки - все, кроме бедного Лукаса Фелпса, который был похоронен в Северной Каролине и больше никогда не увидит Бостон. Будь прокляты мятежники, думал Джордж, даже когда моряки "Милосердия" спускали их в воды Атлантики.


Раскачиваясь вниз, веревки скрипели, проходя через блок, Энос чувствовал себя так, как будто он был на колесе обозрения. "Одна вещь", - сказал он, когда он и его товарищи-моряки начали грести к испанскому кораблю: "мы все знаем, как обращаться с лодкой". Пара мужчин рассмеялись; большинство просто продолжали грести. Пара конфедератов, невозмутимых и молчаливых, сидела на корме: они собирались грести обратно к "Милосердию".


Испанский корабль - его звали Падре Хуниперо Серра - возвышался, как ярко раскрашенный стальной утес. Его матросы подвесили за борт сети, по которым могли карабкаться заключенные. Испанский офицер в форме, достаточно причудливой, чтобы сойти за персонажа комической оперы, записывал имена матросов, когда они поднимались на палубу, и отмечал их в списке, который он держал на планшете, точно таком же, каким пользовался его коллега из Конфедерации.


Когда все были подсчитаны, испанец дал свисток. Вереница худых мужчин в поношенной одежде вышла из трюма и направилась к спасательным шлюпкам "Хуниперо Серра". Они выглядят совсем как мы, подумал Джордж, а затем покачал головой - почему это должно его удивлять? Только протяжная речь моряков - акцент, который он от души надеялся никогда больше не услышать, - говорила о том, что они прибыли из CSA, а не из США.


Их имена были проверены так же тщательно, как имена Эноса и его товарищей на борту "Милосердия". Как только испанский офицер убедился, что подсчет был полным и достоверным, моряки-конфедераты сели в лодки и были спущены в море. В каждой лодке сидело по паре испанцев, так же как пара конфедератов сидела в лодке, в которой Энос помогал грести сюда.


Без сомнения, повстанцы из милосердия изучали своих возвращающихся заключенных так же внимательно, как и людей, которых они освобождали. Прошло некоторое время, прежде чем они подняли сигнальные флажки: ВСЕ В ПОРЯДКЕ, СПАСИБО. Из труб "Мерси" повалил черный дым. Набирая скорость, она сделала длинный, медленный разворот и направилась обратно в порт приписки.


"Мы собираемся отвезти вас в Нуэва-Йорке", - сказал испанский офицер по-английски, который был бы очень хорош, если бы Эносу не понадобилась пара секунд, чтобы понять, что он имел в виду Нью-Йорк. Из-за этого колебания он пропустил несколько слов: "... попросите пилота провести нас через минные поля вокруг города. Я хочу сказать, минные поля США. Если мы встретим мину конфедерации, то это будет по воле Божьей". Он осенил себя крестным знамением. Несколько американских моряков, среди них Патрик О'Доннелл, капитан "Риппл", повторили этот жест.


"Держу пари, что за пределами Бостонской гавани тоже есть мины, чтобы не дать ребс и лайми подобраться слишком близко", - сказал Фред Бутчер. "Мир не стоял на месте, пока мы торчали в том лагере".


Джордж не особо задумывался об этом, после того как вернулся к Сильвии и своим детям. Теперь он сказал: "Держу пари, что некоторых бедных проклятых рыбаков тоже разнесло к чертям собачьим, когда они налетели на мину, которой не должно было быть там, где она была".


Все, кто его слышал, мрачно кивнули. Так все и работало. Рыбаки всегда оказывались с дерьмовым концом палки.


Испанский матрос, владея несколькими словами по-английски и демонстрируя немой юмор, отвел обмененных заключенных под палубу в их каюты. "Энос" был бы маленьким и тесным, если бы в нем было двое мужчин, а вмещал он четверых. Его это не особо волновало. Кроме сна, он не планировал проводить там много времени.


Если бы Чарли Уайт приготовил что-нибудь похожее на то, что готовили повара Junipero Sena, команда Ripple линчевала бы его и повесила его тело на T Wharf в назидание другим. Эноса это тоже не волновало. Он не думал, что умрет с голоду до того, как они доберутся до Нью-Йорка.


Сигара, которую ему дал испанец, тоже оказалась отвратительной. Он все равно ее выкурил и поднялся на палубу, чтобы осмотреться. Атлантический океан - какой сюрприз!-с "Джуниперо Серра" выглядел так же, как и с "Мерси". На западе солнце опускалось к океану. В эти дни на большинстве судов в большинстве океанов по ночам не горели огни: люди, которые их заметили, с большой вероятностью могли оказаться врагами. Но "Джуниперо Серра" загорелась, как рождественская елка. Она хотела, чтобы все по обе стороны войны точно знали, кем она была. Чем очевиднее она это делала, тем меньше вероятность, что она станет мишенью.


Энос снова огляделся. Он изменил свое мнение. В конце концов, Атлантика действительно казалась другой. "Я возвращаюсь домой", - сказал он.


****


Ирвинг Моррелл уставился на список, который ему только что вручил лейтенант Крэддок. "Знаешь, Билл, - мягко сказал он, - у меня нет на это времени". Это было довольно изрядное преуменьшение. Его повысили до майора после того, как он выбил повстанцев из юго-восточного Кентукки с их трудной позиции на вершине холма, и теперь он возглавлял батальон, где еще пару недель назад командовал ротой.


"Сэр, я составил этот список по прямому приказу Военного министерства". Крэддок не мог бы с большим почтением отзываться о Книге Бытия.


"Я понимаю это", - сказал Моррелл, пытаясь сохранить терпение. "Я сам отдавал приказы, если вы помните. Но тебе не кажется, что подготовка к нашему следующему шагу против ребов важнее, чем охота на ведьм?"


Крэддок выглядел упрямым, выпятив подбородок. Он был твердым, как гранит, и примерно таким же твердым. То же самое, к сожалению, относилось и к остальной части его черепа.


"Сэр, поскольку вы спросили мое мнение, я думаю, что искоренение нелояльных элементов имеет очень высокий приоритет. Если наш следующий шаг против врага провалится, это может произойти из-за" - он понизил голос до драматического шепота - "подрывной деятельности".


"О, ради Бога!" Моррелл взорвался. "Хорошо, вы просмотрели платежные ведомости. У нас в этом батальоне, - он взглянул на список, который дал ему Крэддок, - четверо, сосчитайте их, четверо мормонов. Проявлял ли кто-нибудь из них когда-либо хоть малейший признак нелояльности?"


"Нет, сэр", - сказал Крэддок. "Но вы никогда не можете сказать наверняка, не с этими людьми, вы не можете. Они тоже выглядели лояльными к США, пока не вспыхнуло восстание в Дезертирстве. Возможно, они залегли на дно ".


"Лжет", - рассеянно поправил Моррелл.


"Да, сэр, они тоже могут лгать", - согласился Крэддок с искренним невежеством. Моррелл тихо вздохнул. Лейтенант сказал: "Но приказ требует, чтобы они были опознаны и допрошены. Как вы видите, сэр, я их опознал".


Его обучали военной субординации. Это означало, что он не кричал, Теперь вам придется допрашивать их. Но он не мог прокричать это громче, чем не сказал этого. И на его стороне действительно были приказы, если не здравый смысл.


Моррелл снова вздохнул, на этот раз громко и протяжно. "Хорошо, Билл. Приведите ко мне мормонов, и я поговорю с ними ". Он не думал, что лес в Кентукки - идеальное место для такого рода процедур, но так случилось, что он оказался именно там.


"Да, сэр!" Теперь голос Крэддока звучал более радостно. Все шло так, как предполагалось на бумаге, и это согревало его сердце. "Я схожу за ними. Конечно, по одному, чтобы они не смогли одолеть нас двоих, сбежать через леса и предупредить повстанцев о наших планах ".


К тому времени Моррелл уже не спорил, а сказал: "Делайте это так, как вам хочется". Крэддок поспешил прочь, поглощенный своей миссией. Если бы он проявил столько изобретательности, выясняя, какие неприятности могут причинить настоящие враги, он был бы лучшим солдатом для этого.


Вскоре он вернулся с молодым светловолосым рядовым, который выглядел смущенным и обеспокоенным. Моррелл выглядел бы точно так же, если бы его внезапно подняли перед его командиром. Солдат вытянулся по стойке смирно. "Динвидди, Бригем", - сказал он, назвав номер своей зарплаты.


"Вольно, Динвидди", - сказал Моррелл. "У тебя нет неприятностей". Лицо лейтенанта Крэддока вытянулось в строгие неодобрительные морщины. Моррелл проигнорировал его. Динвидди был из роты, которой он командовал. Он всегда думал об этом парне как о слишком хорошем, чтобы быть правдой. Динвидди не пил, он не курил, он не играл в азартные игры, он не стремился переспать с каждой женщиной, которая попадалась ему на глаза, и он выполнял каждый приказ быстро, весело и храбро. То немногое, что Моррелл знал о мормонизме, навело его на мысль, что это довольно глупая религия, но в ней должно было быть что-то особенное, если она привлекала таких людей, как Динвидди. Тщательно подбирая слова, Моррелл спросил: "Что ты думаешь о том, что происходит в Юте в эти дни, сынок?"


Он никогда не видел ярко-голубых глаз Динвидди иначе, как открытыми и искренними. Теперь видел. Ставни могли захлопнуться перед лицом рядового. Он говорил как автомат: "Сэр, я мало что знаю об этом".


Лейтенант Крэддок пошевелился. Моррелл пристально посмотрел на него, заставив его продолжать молчать, и попробовал снова: "Вы получали известия от своей семьи? С ними все в порядке?"


"Не так давно я получил одно письмо", - ответил Динвидди. "Оно было подвергнуто довольно плохой цензуре, но с ними все в порядке, да, сэр".


"Рад это слышать", - сказал Моррелл в целом искренне. "Учитывая то, как обстоят дела, как вы относитесь к тому, чтобы быть солдатом армии Соединенных Штатов?"


На лице Динвидди по-прежнему было выражение затравленности. "Сэр, прямо сейчас это не имеет ко мне никакого отношения, не так ли? Прово далеко отсюда".


"Так оно и есть". Моррелл склонил голову набок и изучающе посмотрел на молодого мормона. "Однако позиции повстанцев всего в нескольких сотнях ярдов отсюда". Он махнул рукой на юго-запад. Как по команде, раздался винтовочный выстрел, заставивший на мгновение замолчать spring peepers.


Динвидди выглядел испуганным. Если он был актером, его место на сцене. "Сэр, что рэбы делают со Святыми последних дней в CSA - Вы слышите истории о том, что русские делают с евреями. Это похоже на это, сэр. Им не нужен никто из нас, и они не скрывают этого ".


Минфин Фелл задавался вопросом, какими будут дела у мормонов в США после того, как армия закончит подавлять восстание Дезерет. Раньше это было нелегко; теперь станет еще труднее. Это было скорее подавление, чем преследование. Что это должно было быть… Что ж, если Бригам Динвидди не додумался до этого сам, нет смысла делать эту работу за него. "Все в порядке, Динвидди, свободен", - сказал Моррелл. "Возвращайся в свое подразделение".


Мормон отдал честь и ушел. Лейтенант Крэддок сказал: "Сэр, простите меня, но я не думал, что это был очень тщательный допрос".


"Я тоже", - сказал Моррелл. "Я вижу это так: если я подолью масла в огонь на этих людей, когда они ничего не сделали, я дам им повод проявить нелояльность, даже если раньше у них ее не было. Теперь приведи мне капрала" - он проверил список - "Капрала Томаса".


Капрал Орсон Грегори Томас, который специально просил называть его Грегори, повторил комментарии Бригама Динвидди почти слово в слово. Лейтенанту Крэддоку это показалось подозрительным. Моррелл нашел это естественным - поставить двух людей с одинаковыми убеждениями в одну и ту же неловкую ситуацию, и вы могли ожидать получить от них одинаковые ответы.


Гомер Бенсон, другой рядовой, снова дал почти такой же набор ответов. Гранитная челюсть лейтенанта Крэддока выпятилась, как Гибралтарская скала, когда он слушал, выражение его лица было еще более неодобрительным, чем в начале допросов. Он ничего не сказал, когда Моррелл отправил Бенсона обратно в его подразделение, но его напряженная поза и еще более жесткие манеры говорили о многом.


Дик Фрэнсис, еще один рядовой, был последним в списке, который Крэддок с таким трудом составил. Он был настолько похож на Динвидди, что приходился ему двоюродным братом, и унаследовал его застенчивые манеры. Но когда Моррелл спросил его, что он думает о восстании мормонов в Юте, он сказал: "Я надеюсь, что они вышвырнут оттуда армию, сэр. Это наша земля. Все, что когда-либо делали Соединенные Штаты, это причиняли нам горе ".


Моррелл указал на серо-зеленую форму, которая была на Фрэнсисе. "Тогда зачем ты это носишь?"


"Сэр, я отдавал должное Цезарю", - ответил рядовой. "Когда Пророк и Старейшины сказали, что, поскольку мы являемся частью Соединенных Штатов, мы должны принять участие в этой войне, я повиновался: это было учение, вдохновленное Богом. Но теперь, когда они смотрят на вещи по-другому, я не буду лгать и говорить, что сожалею. Я думаю, Дезерет должен быть свободным, чтобы мы могли поклоняться так, как нам заблагорассудится ".


"Хочешь полный дом жен, не так ли?" Сказал лейтенант Крэддок с неприятной ухмылкой на лице.


"Этого будет достаточно, лейтенант", - резко сказал Моррелл.


Но ущерб был нанесен. "Вы понимаете, что я имею в виду, сэр?" Сказал Фрэнсис. "Почему я должен любить правительство, которое так смотрит на нас?" Судя по тому, как с нами обращаются, мы ниггеры США ".


Из того, что слышал Моррелл, мормоны не относились к неграм как к своим братьям. Впрочем, это было ни к чему. Моррелл потер подбородок. "Какого дьявола мне с тобой делать, Фрэнсис?" спросил он. Он не ожидал такой проблемы, предполагая, что все мормоны в батальоне останутся лояльными. Крэддок выглядел оправданным.


Дик Фрэнсис пожал плечами. "Почему вы спрашиваете меня, сэр? Вы офицер армии Соединенных Штатов". Звуча совершенно уважительно, он каким-то образом научился превращать титул Моррелла в титул упрека.


Моррелл крепко задумался о том, чтобы ничего ему не делать. Когда повстанцы начнут стрелять в его сторону, ему придется отстреливаться, если он хочет продолжать жить. Но Моррелл не мог рисковать, не с кем-то, кто открыто признал, что надеялся на разрушение США.


"Я собираюсь отправить вас обратно в штаб дивизии", - сказал он. "Я не хочу, чтобы на линии фронта был человек, который в первую очередь предан не своей стране и людям по обе стороны от него".


Он не знал, что штаб дивизии делал с такими людьми, как Фрэнсис. Солдат-мормон знал; у него было больше стимулов изучать такие вещи. "Тогда лагерь для меня", - сказал он, ничуть не смутившись. "Я буду молиться за вас, сэр. Для язычника вы хороший человек".


Не зная, что делать с такой слабой похвалой, Моррелл повернулся к Крэддоку. "Отведите его обратно в дивизию", - сказал он. "Скажи им, что он не чувствует, что с чистой совестью может продолжать быть солдатом". Он старался не думать о том, что ждет Фрэнсиса. Он тоже не придавал особого значения тому, чтобы узнавать о лагерях для военнопленных, но у них была дурная репутация.


"Да, сэр", - с энтузиазмом сказал Крэддок. Он повернулся к Фрэнсису. "Пойдемте, вы".


Наблюдая, как они бредут прочь с фронта, Моррелл покачал головой. Война была бы гораздо более простым делом, если бы не было политики.


XII


Милли Пинкард посмотрела на будильник, который, как она делала каждое утро, вынесла из спальни на кухню. "О, боже, я опаздываю", - сказала она и залпом допила свой кофе.


Джефферсон Пинкард все еще расправлялся с яичницей с беконом. Однако он встал, когда его жена поставила свою чашку в жестяную раковину, и схватил ее. "Поцелуй меня, прежде чем уйдешь", - сказал он. Когда она это сделала, он крепче обнял ее. Ее губы и язык были теплыми, сладкими и многообещающими. "Мм", - сказал он, все еще держа ее. "Я не думаю, что хочу, чтобы ты уходила".


Она отвернулась от него. "Я должна, Джефф", - сказала она. "Ты можешь просто дойти до литейного цеха, но мне нужно сесть на троллейбус, если я хочу добраться туда, куда направляюсь. Они наказывают тебя за каждую минуту, когда тебя там нет. Увидимся вечером, милый ". Ее глаза сказали, что она имела в виду под этим. Это было все, на что он мог надеяться, и даже больше.


Он неохотно кивнул, не важно, как сильно ему хотелось сейчас отвести ее обратно в спальню. К тому времени, как они вернутся домой сегодня вечером, они оба будут измотаны до нитки. "Жалкая война", - проворчал он и сел обратно, чтобы доесть свой завтрак.


Эмили кивнула из прихожей. "Конечно, есть". Она указала на плиту. "У меня там готовится ужин. Не забудь замочить посуду перед уходом. Так их намного легче - и быстрее - мыть ". Она послала ему еще один воздушный поцелуй, затем поспешила к двери, закрыв ее за собой.


Джефф замочил посуду после завтрака. Чем быстрее Эмили ее почистит, тем больше времени у нее останется на другие дела. Он делал больше работы по дому, чем ожидал, когда она начала работать, просто чтобы она не слишком уставала и не испытывала желания заниматься любовью. Иногда жизнь становится сумасшедшей, тут двух вариантов быть не может.


Он схватил свое ведерко с ужином и сам направился к двери. Ходить на работу в одиночку все еще казалось неестественным, но Бедфорд Каннингем в эти дни таскал с собой оружие, а не кувалду, лом или грабли для сбора шлака с длинной ручкой. Дом Каннингемов выглядел печальным и пустым. Фанни тоже исчезла, направляясь на работу. Пинкард подумал, ехали ли они с Эмили в одном трамвае.


Однако у него была своя работа, о которой нужно было беспокоиться, и он потащился на литейный завод Слосса. Сначала нужно было позаботиться о своем бизнесе, а об остальном беспокоиться позже. То, что он сделал, не требовало большого количества мозгов, но его жизнь стала намного сложнее за эти месяцы, прошедшие с начала стрельбы.


Он привык приветствовать Веспасиана и Агриппу, когда каждое утро спускался на литейный цех. Это было не то же самое, что разговаривать с белыми мужчинами, которые были там раньше, но это было не так уж плохо. Оба они были достаточно взрослыми, чтобы родиться до освобождения, и оба понимали свое место в схеме вещей. С таким ниггером можно было бы работать, подумал Пинкард. Когда для них придет время вернуться к топке печей или к тому, чем они занимались до войны, они сделают это и оставят все жалобы, которые у них были, при себе.


Перикл, сейчас же… "Доброе утро, Перикл", - сказал Пинкард. Теперь он разговаривал с молодым чернокожим человеком так же, как с Агриппой и Веспасианом. Он решил, что жизнь слишком коротка, чтобы поднимать шум из-за мелочей, и проработка дня без болтовни с парнем рядом ни о чем так не напоминала ему, как о парне, который поссорился со своей женой, пытаясь показать ей, кто здесь главный, замолчав. Это не сработало дома, и здесь тоже не сработало.


"Доброе утро, мистер Пинкард", - ответил Перикл. В том, как он вел себя, не было ничего плохого, не то чтобы вы могли указать на это пальцем, но его манеры чем-то отличались от манер пожилых негров, работавших в ночную смену. Перикл вел себя с Джефферсоном Пинкардом так же почтительно, как и они, но, возможно, в этом все дело, подумал Пинкард, когда огромный тигель пронесся над его головой и занял позицию, чтобы залить свежую порцию расплавленной стали в большую чугунную форму, которая ждала его приема. Затем он на некоторое время перестал думать о таких вещах. Ты должен был следить за ливнем, как ястреб. Если что-то шло не так, ты должен был быть готов вскочить и убежать - либо так, либо ты сгорел дотла, умер или желал бы этого. Сид Уильямсон продержался неделю, прежде чем, наконец, умер, бедняга.


Это было особенно верно, поскольку новый оператор crucible все еще не был таким сговорчивым, как Херб, который пошел в армию, когда война была новой и, казалось, заканчивалась в спешке. Но Херб не возвращался. Где-то в Кентукки, недалеко от городка, о котором никто на два города дальше никогда не слышал, пока не началась война, он остановил пулю или снаряд. Его вдова тоже работала с Эмили и все время носила мрачное черное.


Заливка, однако, прошла хорошо. Из формы с шипением вырвалось большое облако пара, насыщенного кровавым запахом горячего железа. Джефф и Перикл работали бок о бок, подходя прямо к заливке и следя за тем, чтобы она не вытекла из формы до того, как начнет застывать. "Теплое сегодня утро", - сказал Перикл с усмешкой. Жар литейного цеха высушил пот на его лице так же быстро, как он пытался проступить.


Пинкард знал, что с ним произошло то же самое, но он сильно покраснел от перелива. Периклес казался невозмутимым, как будто он сам был сделан из железа холодной ковки. Он обращался со своими инструментами с небрежной уверенностью; еще немного опыта, и он стал бы таким же хорошим сталелитейщиком, каким когда-либо был Бедфорд Каннингем.


"Ты начинаешь понимать, что делаешь", - сказал Пинкард, признавая это.


"Спасибо, Мистух Пинкард", - ответил Периклес. Это было прекрасно. Как и его скромный тон голоса. Но затем он добавил: "Не так уж и сложно, не так ли? Я имею в виду, как только ты освоишься с этим ".


Ни Агриппа, ни Веспасиан не сказали бы ничего подобного. Даже если бы они так думали, они бы этого не сказали. Время от времени, однако, Периклес выступал с чем-то подобным, с чем-то таким, по сравнению с чем его поведение в присутствии Джефферсона Пинкарда казалось просто игрой. Вы не могли назвать его заносчивым; он никогда не проявлял неуважения или чего-то близкого к этому. Но даже уверенный в себе негр был чем-то новым на ментальном горизонте Джеффа.


Через некоторое время Перикл сказал: "Мистер Пинкард, вы знали Херба, не так ли?"


"Конечно, сделал", - сказал Пинкард. "Забавно: я думал о нем не так давно, когда тот парень наверху лил. Что насчет него?"


"Ты слышал, что они собираются вышвырнуть его вдову и ее детей из дома своей компании, потому что он больше здесь не работает и никогда не вернется?" Агриппа, он сказал мне это сегодня утром. Его жена, она пошла туда с каким-то сомом, чтобы провести свою последнюю ночь, и она вся плакала и вопила, чтобы победить группу. Едва ли это кажется правильным, но боссы так поступают ".


"Чертовски уверен, что нет", - согласился Пинкард. Он немного подумал об этом. "Это так раздражает, что я не уверен, что хочу это проглотить".


Перикл поднял правую руку. Нижняя часть бледного пятна на его ладони виднелась под краем кожаной перчатки. "Я не выдумываю это, клянусь Богом, я не выдумываю", - сказал он, теперь это звучало совершенно серьезно.


"Эмили узнает", - сказал Джефф. "Я спрошу ее, когда она вечером вернется домой. Если это так, то это довольно подлый вариант сделки, вот и все, что я могу сказать".


"Прежде чем я начал работать здесь, я думал о том, что всем белым во всей этой стране жилось легко, просто потому, что он был белым", - сказал Периклес. "Однако, чем больше я смотрю, тем больше я вижу, что это не так. Белые люди в костюмах, воротничках и высоких шляпах, они вытворяют с белыми фабричными рабочими то, что не так уж сильно отличается от того, что происходит с ниггерами каждый день ".


"Это естественный факт", - сказал Пинкард, ударяя кулаком в перчатке по ладони другой руки, чтобы подчеркнуть свои слова. "Хотя, черт возьми, все, что мы можем с этим поделать. У них есть деньги, у них есть заводы, как ты говоришь. Все, что у нас есть, - это наши руки, а вокруг всегда найдется еще много рук ".


"Ты абсолютно прав, Мистух Пинкард", - сказал Перикл. "То же самое и в полях - плантатору не нравится, что делает ниггер, он заводит себе другого ниггера. Не важно, что сделал первый. Не важно, что он вообще сделал. Он им не нравится, он ушел. Не думал, что это так для белых ".


"Не должно быть". Сравнение его положения в жизни с положением негра заставило Пинкарда сесть и обратить на это внимание. "Они не должны были иметь возможности вышвырнуть нас, как мудаков с дерьмом на шее. Если бы не та работа, которую мы проделали, что бы у них было? Ничего. Говорю вам, ничего подобного".


"В наши дни все занимаются жестким скандалом", - сказал Периклес. "Не должно быть сложнее, чем должно. Мужчины, которые работают на фабрике, они должны иметь какое-то право голоса в том, как работает фабрика. По-моему, у них на это больше прав, чем у толстосумов с набитыми денежными мешками." Он сделал паузу, как будто задаваясь вопросом, не сказал ли он слишком много.


Но Джефферсон Пинкард хлопнул в ладоши. "Чертовски верно!" - сказал он. "Все шло бы чертовски гладко, если бы всем заправлял кто-то, кто знал, что он делает, - если бы кто-то, кто делал всю работу сам, - а не большой шишка с бриллиантовым кольцом на мизинце".


Я говорю о политике с ниггером, понял он. И если бы это не победило всех, когда Перикл даже не мог голосовать. Но молодой чернокожий человек затронул собственное недовольство Пинкарда тем, как обстоят дела, и вынес это на всеобщее обозрение, чтобы он мог увидеть все это своими глазами.


После этого Перикл замолчал. Теперь Джефф хотел поговорить еще, а Негр занимался своей работой без лишних слов. Пинкард начал злиться, но через некоторое время его пыл остыл. Периклз ступил на опасную почву, сказав ровно столько, сколько сказал. Но Пинкард чувствовал себя почти таким же растоптанным, как и чернокожий. Он думал, что именно этим и занимались боссы: пытались превратить белых мужчин в ниггеров.


Когда прозвучал финальный свисток, Пинкард почти побежал домой, ему так хотелось узнать у Эмили, правду ли Периклсу рассказали о вдове Херба. Он вернулся в желтый коттедж раньше своей жены; вероятно, она все еще была в троллейбусе. Он занялся тем, что накрыл на стол для них двоих, как у него вошло в привычку делать, когда он первым приходил домой. Бедфорд Каннингем, знай он об этом, устроил бы ему из-за этого неприятности. Но в наши дни Беда беспокоили пулеметные пули, а не фарфор и дешевые железные столовые приборы.


Дверь открылась. Вошла Эмили. "Вы никогда не догадаетесь, что они сделали с Дейзи Уоллес", - сказала она.


"Вдова Херба? Вышвырнул ее на улицу, как собаку, из-за того, что ее муж застрелился, спасая жадные задницы семьи Слосс", - ответил Джефф.


Эмили уставилась на него. "Ради всего святого, откуда ты это знаешь?" Обычно он не слышал сплетен, которые она приносила домой.


"У меня есть способы", - ответил он немного самодовольно. "Конечно, воняет, не так ли?"


"Конечно, помогает", - согласилась она, вешая шляпу и снимая фартук, который прикрывал ее юбку. "Мне хочется плюнуть, вот что это делает". Она прошла мимо Джеффа на кухню, медленно переключаясь с работы на дом. Когда она увидела, что стол накрыт к ужину, она остановилась и сказала: "О, спасибо, дорогой", - голосом, предполагающим, что его заботливость удивила ее. Это заставило его почувствовать себя лучше, помогая, чем если бы он принял это как должное.


Даже за рагу из соленой свинины, мамалыги и зеленой фасоли они оба продолжали возмущаться тем, как обошлись с вдовой крусиблмена. Заимствуя идею Перикла, Джефф сказал: "Я думаю, нам всем было бы лучше, если бы рабочие имели право голоса в управлении заводами".


Он ожидал, что Эмили согласится с этим. Вместо этого она остановилась, не донеся кусочек мяса до рта. "Звучит так, как сказал бы Красный", - сказала она ему, ее голос был серьезным, может быть, даже немного испуганным. "В последнее время они почти все время предупреждают нас о красных, может быть, потому, что изготовление снарядов - такой важный бизнес. Говорят, никогда нельзя сказать, кто из нас переодетый революционер, швыряющий бомбы".


"Вы говорите не обо мне", - заявил Джефферсон Пинкард. "Не хочу никакой революции - ничего подобного. Просто хочу того, что правильно и что справедливо. Господь свидетель, нам этого было недостаточно ".


"Что ж, это так", - сказала Эмили, кивая. Она съела кусок, который так и застыл на месте. Хотя впоследствии ни один из них больше не говорил о политике.


Джефф работал с насосом, пока Эмили мыла посуду. После этого он обнял ее за талию. Ему не нужно было много говорить об этом, чтобы дать ей понять, что у него на уме. Судя по тому, как она улыбнулась ему, она думала о том же. Они пошли в спальню. Он задул лампу. В темноте железный каркас кровати заскрипел, сначала медленно, постепенно переходя в почти бешеный ритм.


После Эмили, измученная и вспотевшая, почти сразу уснула. Джефф бодрствовал еще немного, думая не о том, как его обнимают руки жены, а о красных революционерах. Насколько он мог видеть, в эти дни люди боялись красных и анархистов так же, как они боялись восстаний рабов до освобождения.


Перикл, Красный? Идея была нелепой. Он был просто бедным проклятым ниггером, которому надоело каждый раз попадаться на короткую соломинку. На его месте Джефферсон полагал, что чувствовал бы то же самое. Черт возьми, он действительно чувствовал то же самое, благодаря потрясениям, которые принесла война. Он думал, что белая кожа делает его невосприимчивым к подобному беспокойству, но оказалось, что он ошибался.


"Может быть, нам, в конце концов, нужна еще одна революция", - пробормотал он. Он был рад, что Эмили этого не слышала; это заставило бы ее волноваться. Но, сказав это, он, казалось, успокоился. Он перевернулся, зарылся лицом в подушку и заснул.


****


Голос с южным акцентом: "Мэм?" Рука в рукаве цвета орехового дерева, держащая пустую кофейную чашку. "Налейте мне еще, пожалуйста".


"Конечно, сэр", - сказала Нелли Семфрок, принимая чашку из рук мятежного подполковника. "Вы пили голландский ост-индский, не так ли?"


"Это верно", - ответил офицер. "Конечно, прекрасно, что у вас так много разных сортов на выбор".


"Нам повезло", - сказала Нелли. Она отнесла чашку к раковине, затем взяла чистую и наполнила ее пряным напитком, который, очевидно, понравился конфедератам. Она вернула его ему. "Вот, пожалуйста, сэр".


Он поблагодарил ее, но рассеянно. Он и другие повстанцы за столом были заняты повторным обсуждением боя в Саскуэханне, который произошел пару недель назад. "Проклятые янки наверняка перешли бы границу, - сказал капитан артиллерии, - если бы один из моих сержантов не подрался со своим орудием с ниггерами, таскавшими снаряды и заряжавшими их: его собственный расчет был подбит во время бомбардировки".


"Слышал об этом", - сказал подполковник. "Черт возьми, простите меня, мэм", - добавил он, бросив взгляд на Нелли, - "Я говорю, будь я проклят, если знаю, должны ли они приколоть медали к этим ниггерам или отвести их в какое-нибудь тихое место, заставить их встать на колени перед дырой, а затем застрелить их, прикрыть и попытаться сделать вид, что всего этого никогда не было". Все ребе, сидевшие за столом, кивнули. Подполковник кивнул капитану артиллерии. "Ты ближе всех к делу, Джеб. Что ты об этом думаешь?"


"Я?" Капитан - Джеб - был по-мальчишески красив, с небольшим пучком бороды под нижней губой, который должен был выглядеть нелепо, но почему-то вместо этого казался лихим. "Думаю, я бы тоже не отказался от еще одной чашки превосходного кофе нашей хозяйки". Он протянул свою чашку Нелли. Когда она поспешила наполнить его, он понизил голос - но не настолько, чтобы она не подслушала, - и сказал: "Я бы тоже не прочь попробовать с замечательной дочерью нашей хозяйки".


Раздался хриплый мужской смех. Нелли напряглась. Если бы Эдна судила по внешности - если бы Эдна судила по чему угодно - она, вероятно, тоже была бы не против попробовать с этим Джебом. Нелли долго думала, не подсыпать ли ему в кофе сильнодействующее слабительное. В конце концов, она этого не сделала. Все мужчины такие. Некоторые, по крайней мере, были честны в этом.


Когда она вернулась к столу, капитан артиллерии говорил: "... ниггеры, кажется, не важничают из-за этого. Они снова водят машину и доставляют еду, как и раньше. Вы спросите меня, стоит ли знать, что ниггеры могут драться, если их шеи на плахе. Из-за того, что мы теряем людей, в один прекрасный день нам могут понадобиться черные тела ".


Один из других офицеров - майор - достал посеребренную фляжку и налил изрядную порцию чего-то себе в кофе. "Это не самая веселая идея, которую я когда-либо слышал", - сказал он, делая большой глоток улучшенного напитка. "Ах! Мне не нравится идея, что ниггеры возьмутся за оружие. Мне также не нравится, что они взялись за военную дисциплину ".


"Мне самому это не нравится", - сказал подполковник. "У нас тут страна белого человека. Так должно быть, и так должно оставаться".


"Что ж, джентльмены, вы не услышите от меня несогласия, - сказал Джеб, - но если дело дойдет до победы в войне с неграми или проигрыша в ней без них, что нам тогда делать?"


За этим вопросом последовало неловкое молчание. Майор с фляжкой налил себе еще порцию в чашку. То, что у него там было, вероятно, было больше самогона, чем кофе. Это не помешало ему проглотить это, как воду. "Ах!" - снова сказал он, а затем: "Что мы делаем, так это молимся Богу, чтобы эта чаша не перешла к нам".


"Аминь", - сказал Джеб, и остальные офицеры кивнули. Но капитан артиллерии продолжал: "Война уже длится дольше, чем мы предполагали. Сейчас середина апреля, и конца этому не видно. Господи! Мы должны быть готовы на случай, если это затянется еще дольше ".


"Слава богу, не нам с вами решать такого рода вещи", - сказал подполковник, что вызвало очередную порцию кивков. "Президент и военный министр, они будут делать все, что захотят, и мы сделаем из этого все возможное. Для этого и существует армия".


Майор начал рассказывать длинную, запутанную историю о муле, который пытался забить самолет до смерти. Было бы забавнее, если бы ему не приходилось возвращаться назад, повторять и исправлять себя снова и снова. Вот что с тобой делает демонический ром, подумала Нелли; в ее сознании все спиртное смешалось в ром. Оно кальцинирует мозг, и поделом тебе.


У нее были другие столики, за которыми можно было прислуживать. Кофейня в эти дни процветала, дела шли лучше, чем до войны, может быть, лучше, чем когда-либо. Возможность достать столько кофе, сколько ей было нужно, там не повредила. Многие заведения в Вашингтоне пошли ко дну, точно так же, как она собиралась сделать не так давно.


Она задавалась вопросом, спросит ли кто-нибудь, как ей удается продолжать добывать кофейные зерна в центре города с ограниченным рационом. Но этого не произошло. Даже Эдна не проявила излишнего любопытства. Она, наверное, думает, что я с кем-то сплю, грустно подумала Нелли. Она боялась, что ее дочь поступила бы на ее месте именно так. Или, может быть, Эдна только заметила, что бобы были там, и действительно больше не думала об этом.


****


На следующее утро Нелли и Эдна подметали пол при свете пары керосиновых ламп - ни газ, ни электричество еще не вернулись в эту часть Вашингтона. Снаружи черная ночь светлела к рассвету; посетители кофейни начали собираться рано. Когда Нелли высыпала совок в мусорную корзину, на другой стороне улицы зажегся свет.


Маленький кофейник уже стоял на угольной плите, чтобы у них с Эдной открылись глаза до того, как начнут приходить посетители. Нелли налила чашку из кофейника и поставила ее на блюдце. "Я вижу, мистер Джейкобс тоже на ногах", - сказала она. "Я передам это ему. Это будет лучше всего, что он, вероятно, приготовит для себя".


"Хорошо, ма". Смех Эдны был не совсем добрым. "Хотя то, что ты видишь в маленьком морщинистом старом сапожнике, выше моего понимания".


"Мистер Джейкобс - очень хороший человек", - чопорно сказала Нелли. Ее дочь снова рассмеялась. Нелли перешла на высокомерный тон: "Твой разум, может быть, и в канаве, но это не значит, что мой тоже".


"А теперь расскажи мне еще что-нибудь, ма", - сказала Эдна; ее мысли, конечно же, были в канаве. Чтобы не разгорелась одна из их слишком частых ссор, Нелли позволила двери, которую она закрыла за собой, подать вместо гневного ответа.


Не успела она перейти улицу, как мимо проехала длинная вереница грузовиков, их ацетиленовые лампы превращали утренние сумерки в полдень. Она оглянулась на рычащих монстров. Почти все водители были неграми. Ей пришлось нажать дважды, чтобы мистер Джейкобс услышал ее.


Он всмотрелся сквозь увеличительные очки. Его морщинистое лицо сморщилось по-новому, когда он улыбнулся. "Вдова Семфрох! Входите", - сказал он. "И ты тоже принес мне кофе. О, это замечательно. Я боялся, что ты окажешься солдатом Конфедерации в ботинках, которые нужно было срочно починить, потому что он возвращался на фронт. Я рад ошибаться ". Он отступил в сторону и поклонился, как джентльмен Старого света, приветствуя ее.


Она поставила кофе на его рабочий столик последней. Закрыв за ней дверь, он подошел, взял чашку и сделал глоток. Услышав его одобрительный гул, Нелли сказала: "Большое вам спасибо за то, что помогли организовать доставку фасоли в мой магазин в первую очередь".


"Это мое удовольствие", - сказал он, а затем, снова сделав глоток, добавил: "Это мое удовольствие. И это так любезно с вашей стороны - приносить мне чашечку каждое утро ". Он склонил голову набок. "В кофейне вы слышите всевозможные интересные новости. Что ты слышал в последнее время?"


Нелли рассказала ему то, что слышала в последнее время, главной из историй была история о неграх, которые служили артиллеристами после того, как люди, на которых они работали, погибли, раненые или убитые. Она пересказала историю настолько подробно, насколько смогла. "Командиром батареи был капитан по имени Джеб, хотя я не знаю его фамилии", - закончила она.


"Я тоже этого не знаю, но думаю, у меня могут быть друзья, которые узнают". Мистер Джейкобс задумчиво кивнул. "Да, спасибо, что обратили на это мое внимание, вдова Семфрок. Я думаю, моим друзьям, возможно, будет очень интересно это услышать. Я очень рад, что мы смогли помочь вам в вашем затруднении ". Он допил кофе и поставил чашку обратно на блюдце. "Вот вы где. Ваши дела становятся более напряженными, чем мои, и я бы не стал отрывать вас от этого ".


"Эдна позаботится обо всем, пока я не вернусь", - сказала Нелли. Но она все равно взяла чашку с блюдцем и поспешила обратно в кофейню. Оставить Эдну там одну со всеми этими развратными сообщниками значило напрашиваться на неприятности.


И действительно, когда она вошла внутрь, там сидел тот самый красивый капитан артиллерии, с которым она познакомилась прошлой ночью, а Эдна наливала ему чашку кофе и смотрела, на желчный взгляд Нелли, так, словно собиралась плюхнуться к нему на колени. Но сцена была внешне благопристойной, поэтому Нелли, несмотря на то, что она думала, держала рот на замке.


Эдна этого не сделала. Придерживаясь мнения, что лучшая защита - это хорошее нападение, она сказала: "Привет, ма. Тебе потребовалось достаточно много времени, чтобы вернуться из сапожной мастерской. Что ты там вообще делал?" Ее тон был легким; Джеб, стрелок конфедерации, не заметил бы ничего необычного. Но Нелли знала, что она имела в виду что-то вроде: "Ты пошла туда и порвала с мистером Джейкобсом, не так ли?" И с тех пор, как ты это сделала, что ты делаешь, вмешиваясь в мою жизнь?


Но Нелли перешла улицу по патриотическим соображениям, а не из подлых. Она сказала: "Мы просто разговаривали - он хороший друг. Почему бы тебе не вернуться и не вымыть раковины?" Почему бы тебе тоже не прополоскать рот с мылом, пока ты это делаешь?


Эдна ушла походкой, которая, подумала Нелли, привела бы ее к аресту за домогательство, если бы она сделала это на улице - и если бы конфедераты потрудились арестовывать уличных проституток. В основном они этого не делали; их основная позиция, казалось, заключалась в том, что все женщины США были шлюхами, так какой смысл беспокоиться о нескольких в частности?


Джеб провожал Эдну глазами, пока она не исчезла. Затем он, казалось, вспомнил, что кофе перед ним остывал. Он проглотил его залпом, положил монету на стол и встал, водрузив на голову шляпу артиллериста с красным шнуром. Прикоснувшись к полям, он кивнул Нелли и сказал: "Обязан, мэм".


Нелли кивнула в ответ. Почему бы и нет? подумала она. Она тоже была обязана ему за то, что он так свободно разглагольствовал прошлой ночью. И он не добрался до Эдны: ошеломленный взгляд, которым он смотрел на нее, доказывал это. Она знала все о том, как мужчины смотрят на женщин. Если бы она была у него, его взгляд был бы более собственническим, более понимающим. Ему все еще было интересно, на что она похожа, и от этого он испытывал еще большее вожделение.


Продолжай задаваться вопросом, ты, вонючий рэб, подумала Нелли.


****


Вспашка земли имела древний, неподвластный времени ритм. Шагая позади лошадей, управляя плугом, наблюдая, как богатая, темная земля Манитобы бороздится по обе стороны лезвия, Артур Макгрегор вспоминал о своем деде, который делал то же самое в Онтарио; о своем многократном прадеде, который делал все возможное, чтобы добывать пропитание на каменистой почве Шотландии; и, иногда, о предке гораздо более далеком, чем этот, предке, который не говорил ни по-английски, ни по-шотландски гэльски, предке, который носил едва выделанные шкуры и ходил позади бык, выцарапывающий борозду в земле палкой, заточенной на огне.


Как и его предки, возвращаясь к тому древнему, наполовину воображаемому, Макгрегор посмотрел на небо, беспокоясь о погоде. Если бы он этого не сделал, его сын позаботился бы об этом за него. Сюда пришел Александр с кувшином холодной воды из колодца. "Думаешь, это безопасно - так скоро бросать семя в землю, па?" Александр спросил, как уже делал не раз. "Поздний мороз, и у нас большие неприятности".


Александр был хорошим мальчиком, думал Артур Макгрегор, но он достиг того возраста, когда все, что делал его отец, казалось ему неправильным, только по той причине, что это делал старик. "В этом году, сынок, я думаю, у нас много проблем, что бы мы ни делали", - ответил Макгрегор. "Но я хочу пахать и сеять как можно раньше, пока американцы не нашли повод прийти в себя и сказать мне, что я не могу".


"Они не могут этого сделать!" Воскликнул Александер. "Мы бы умерли с голоду".


"А если бы многие из нас это сделали, как ты думаешь, они бы пролили хоть одну слезинку?" Артур Макгрегор покачал головой. "Вряд ли".


На этот раз его сыну было трудно с ним не согласиться. Но Александер нашел, что задать другой вопрос: "Даже если мы соберем наш урожай, позволят ли они нам сохранить его в достаточном количестве, чтобы прокормиться?"


Его отец вздохнул. "Я не знаю. Но если у нас не будет урожая, я уверен, что мы не сможем на это прожить".


Артур Макгрегор посмотрел на север. Как и все его предки, за исключением пары счастливчиков, он беспокоился о войне едва ли меньше, чем о погоде. Сейчас фронт был еще далеко - но кто мог предположить, где он будет, когда наступит время сбора урожая? Захватили бы янки Виннипег к тому времени? Или канадцы и британцы сплотились бы и вытолкнули воров в серо-зеленой форме обратно на юг, за границу, где им самое место? Если вы читали газеты, вы полагали, что Канада находится в состоянии коллапса. Но если верить всей той лжи, которую американцы заставили рассказывать газеты, Виннипег уже дважды пал, Монреаль трижды и Торонто один раз - возможно, на удачу.


Александр настаивал: "Как вы относитесь к выращиванию урожая, когда американцам в конечном итоге придется съесть большую его часть, пока они воюют с Канадой?"


Макгрегор вздохнул. "Что я чувствую по этому поводу? Как птица-мать после того, как кукушка снесла яйцо в свое гнездо, сынок. Но что я должен делать, я спрашиваю тебя об этом? То, что американцы не возьмут, мы съедим сами".


Его сын пнул грязь ногой. Когда ты был молод, ты был уверен, что у каждой вещи есть ответы, черные или белые. Александру тыкали носом в серую реальность, и его это не очень заботило. Пытаясь избежать этого, он сказал: "Почему бы просто не засеять достаточно для нас, а остальные поля, - он махнул рукой в сторону широких плоских площадей, - оставить под паром на год?"


"Я мог бы сделать это, я полагаю, если бы мне не нужно было зарабатывать немного денег, чтобы купить то, что мы не можем вырастить на ферме", - сказал Артур Макгрегор. Он смотрел на своего сына с неподдельным уважением; мальчик - нет, молодой человек - мог придумать гораздо худшие идеи. Но - "Если я попробую и это тоже, другая вещь, которая, вероятно, случится со мной, - это фермерство на острие американского штыка".


"Если бы каждый фермер в Манитобе делал то же самое, они не смогли бы приставить штыки ко всем нашим спинам". Лицо Александра пылало от возбуждения. В течение пары предложений он предложил себе присоединиться к смелому и патриотическому движению. "Забастовка фермеров, вот что это было бы!"


Единственным недостатком движения было то, что его не существовало. Артур Макгрегор покачал головой: нет, в нем было больше. "Во-первых, сынок, учитывая всех янки в Манитобе в эти дни, у них, вероятно, действительно достаточно людей, чтобы приставить штык к каждой ферме. И, во-вторых, то, как они расстреливают заложников, они не стали бы ждать больше минуты или двух, прежде чем начать расстреливать фермеров. И как только они застрелили нескольких, остальные бы ...


"Восстаньте и вышвырните янки с нашей земли!" Вмешался Александр.


"Не так просто", - сказал Макгрегор со вздохом. "Хотел бы я, чтобы это было так, но это не так. Они застрелят нескольких, большинство остальных будут делать только то, что они скажут, и ничего больше, кроме. Другое дело, что здесь слишком много американцев, чтобы мы могли вышвырнуть их вон, даже если бы мы восстали. О, мы могли бы причинить себе неприятности, этого я не отрицаю, но не более. Янки, конечно, ублюдки, но мы видели слишком много, чтобы иметь представление о том, что они трусы и дураки. Они бы разбили нас, и мы бы зря пролили свою кровь ".


Александр все еще выглядел мятежным. В природе молодых людей его возраста было выглядеть мятежно, то есть их внешность точно отражала их мысли. Чтобы подавить мятеж, Макгрегор не кричал и не бушевал. Вместо этого он указал на проезжую часть. Небольшой на расстоянии, но неуклонно увеличивающийся по мере приближения, батальон американских солдат маршировал на север, к фронту. В колонне по четыре человека они напоминали серо-зеленую змею, ползущую по земле. Движение змеи было тяжелым, дорога все еще была грязной из-за растаявшего зимнего снега.


Вслед за войсками прибыли фургоны с припасами, крытые белым брезентом, прямые потомки Конестогас, в которых так много американцев - и немало канадцев тоже - отправились поселяться на запад. Копытам и колесам фургонов было еще труднее продвигаться по грязи, чем походным ботинкам.


Примерно в полумиле за этим батальоном шел другой, пока едва видимый на расстоянии, но слишком скоро, чтобы подойти в свою очередь. "Ты видишь, сынок?" Спросил Макгрегор, его голос был на полпути между нежностью и грубостью. "Их просто слишком много, и мы слишком мало разбросаны по земле, чтобы иметь смысл сражаться с ними. Либо мы найдем какой-нибудь другой способ свести их с ума, либо будем делать столько, сколько они нам скажут, и уповать на Бога, что в конце концов все получится правильно ".


"Это горькая пилюля, отец", - сказал Александр.


"Я никогда не говорил тебе, что это не так", - согласился Макгрегор. "И доверять Богу тяжело, потому что Он делает то, что хочет, а не то, чего хотим мы. Хотя я не знаю, что еще сказать. Мы ладим, и мы ждем, и мы смотрим, что произойдет ".


Он не мог бы дать своему сыну более трудный совет, и он знал это. Совет был труден и для него тоже. Он ничего так сильно не хотел, как нанести ответный удар американцам. Перед началом войны он начал подумывать о покупке трактора с бензиновым двигателем. Теперь он считал, что ему повезло, что у него есть упряжка лошадей. Он щелкнул вожжами; он достаточно долго простаивал без дела. Лошади фыркнули и зашагали вперед.


Когда в тот вечер солнце склонилось к плоскому горизонту, он и команда направились обратно к фермерскому дому и амбару. Он готовил карри для животных, поил их и кормил, а затем заходил посмотреть, что Мод приготовила на ужин.


Лошади остановились, фыркая, их уши подергивались. Макгрегор тоже остановился. На мгновение он не почувствовал ничего необычного. Затем он тоже уловил низкий рокот с севера. Годом раньше он подумал бы, что это отдаленный гром. Теперь он знал лучше, без образования он охотно бы обошелся. Это была артиллерия. Он не слышал этого какое-то время. В эти дни фронт был далеко. Бомбардировка должна была быть мощной, чтобы ее заметили на расстоянии стольких миль.


"И чьи это пушки?" поинтересовался он вслух. Наступила весна, приближалось лето: боевая погода. У него было ощущение, что в ближайшие дни он будет часто слышать выстрелы. Он надеялся, что они станут громче, а не тише: это означало бы, что фронт приближается, его соотечественники и те солдаты, которых могла выделить метрополия, оттесняют захватчиков.


За ужином он и его семья почти ни о чем другом не говорили: о тушеном кролике. Все, что они могли делать, это догадываться и надеяться. Артиллерийский обстрел продолжался всю ночь; он все еще гремел вдали, когда Макгрегор посетил уборную в предрассветные часы.


И он все еще гремел вдали, когда на рассвете он вывел лошадей в поля. Поезд, без сомнения, полный войск, с ревом мчался по рельсам к фронту; дорога была полна марширующих людей. К полудню машины скорой помощи и поезда Красного Креста покатили на юг. Были ли их раненые остатками наступления или отступления? Черт возьми, Артур Макгрегор никак не мог этого знать.


****


В День памяти Флора Гамбургер и другие социалисты, не только из Десятого округа и остальной части Нижнего Ист-Сайда, но и со всего Нью-Йорка, пришли на Бродвей посмотреть на парад. Появившись всего за девять дней до первомая, их собственного великого праздника, он стал центром притяжения энергии и преданности американского рабочего класса.


Как всегда, маршрут парада был переполнен в честь дня траура. Флаги развевались на шестах на крыше каждого здания, каждый из них был перевернут вверх ногами, символизируя бедствие Соединенных Штатов, когда им пришлось уступить силам Конфедерации, Англии и Франции и признать приобретение Конфедеративными Штатами Чиуауа и Соноры.


Дюжие полицейские оцепили делегацию Социалистической партии вдали от остальной толпы. Драки вспыхивали каждый год после парада в День памяти. Сейчас, когда идет война, кто может сказать, что может произойти?


Флора посмотрела через Бродвей на трехэтажное кирпичное здание, в котором размещались кафе "Слоссонз" и бильярд. Мужчины смотрели на улицу через зеркальное окно бильярдной, и мужчины, и женщины наблюдали за происходящим из окон верхних этажей, занавешенных тканевыми тентами. Она задавалась вопросом, что за начальники выжимали прибыль из их труда.


Стоявший рядом с ней Герман Брук сказал: "С нами гораздо больше людей, чем приспешники правящего класса, - он указал на полицейских, - когда-либо признались бы. Они позволят группам ветеранов, с их толстыми животами и умами, полными крови и железа, высказать им, что они думают ". Он сам выглядел как босс, в своем костюме из тонкого сукна и шляпе с дымоходом: возможно, младший сын или тот, кто только начинает управлять бизнесом. Но, заботилась Флора о нем или нет, она должна была признать, что он был социалистом до мозга костей.


"Так много людей потеряли мужей, братьев и сыновей, - сказала она, кивая, - и за что? Чем мы стали лучше? Что мы приобрели? Скольким еще молодым людям придется умереть на алтаре капитализма и национализма, прежде чем закончится война?"


"Все это верно, - вставила Мария Треска, - но некоторые скажут: "Мы зашли так далеко, так как же мы можем остановиться на полпути?" Это самый большой камень преткновения, который у нас есть на пути к преодолению поддержки войны массами ". Ее сестра Анджелина кивнула.


"Это проблема", - признала Флора. "Я сама сталкивалась с этим много раз".


"Это не должно быть проблемой". Брук казался сердитым. "Мы должны быть в состоянии ясно показать, почему эта война аморальна, неестественна и служит только интересам правящего класса".


В нескольких футах от него полицейский с красным ирландским лицом услышал это. Он повернулся к Бруку и, мерзко улыбаясь, делал движения, как будто пересчитывал деньги. Затем, с театральным презрением, он повернулся своей широкой, одетой в синее спиной.


"Вы видите?" Торжествующе сказала Флора. "Мы проголосовали за финансирование войны вместе со всеми остальными, и теперь никто не позволяет нам забыть об этом. Тогда я сказала, что это была ошибка".


"Так ты и сделал", - пробормотал Герман Брук. Он был в плохом положении, чтобы делать что-либо, кроме бормотания, поскольку он поддерживал оплату войны. Иногда он все еще так делал, но не тогда, когда полицейские насмехались над ним за это. И поэтому он с некоторым облегчением указал на Бродвей и сказал: "А вот и парад".


Во главе его, что превратилось в ритуал за последнее поколение, шел огромный солдат со Звездно-полосатым флагом, снова перевернутым вверх ногами. Оркестр морской пехоты в медленном марше последовал за ним; они играли "Звездно-полосатое знамя" в темпе панихиды. Когда знаменосец и оркестр проходили мимо, мужчины сняли шляпы и прижимали их к сердцу.


Флора узнала белобородого дирижера оркестра. "Это Соуза!" - воскликнула она с уважением, которое только можно оказать эффективному противнику. Зажигательные песни музыканта сделали больше для разжигания узкого национального патриотизма и заставили пролетариат забыть о своих международных связях, чем работа большинства джинго-политиков.


Тут и там в толпе за полицейскими кордонами мужчины не снимали шляп: вероятные кандидаты в социалисты. В прошлые годы из-за таких вещей начинались драки. Теперь, за исключением пары негромких возгласов "Позор!", никто ничего не предпринял. Почти никто из делегации Социалистической партии не раскрылся. Музыканты Морской пехоты не повернули голов, но косые взгляды говорили о том, что они приняли это к сведению.


Позади группы подкатил лимузин, в котором находился - Флора напряглась, когда увидела, кем был человек, стоявший на заднем сиденье машины, - Теодор Рузвельт. Президент только показал себя; он не помахал толпе. Его костюм был таким же черным и мрачным, как у Германа Брука, и почти такого же хорошего покроя. Несколько социалистов осыпали его ругательствами. Он проигнорировал их.


Затем шли ветераны. За лимузином маршировал контингент мужчин старше Джона Филипа Сузы, переживших войну за отделение. Некоторые все еще держались прямо и стройно, несмотря на свои годы. Другие тащились, как могли, опираясь на палку или тростинку. У некоторых один рукав болтался пустым или был приколот спереди к куртке. У некоторых была заколота штанина, и они передвигались на костылях. В тылу санитары толкали нескольких безногих мужчин в инвалидных креслах.


На лицах старых солдат, почти всех до единого, читалась мрачная печаль, которую не стерли прошедшие полвека. Флора сочувствовала им; США, несомненно, были более прогрессивными, чем феодально настроенные повстанцы. Но, какой бы бесспорной ни была историческая диалектика, она не всегда двигалась прямо вперед. Память о неудаче все еще жалила ветеранов войны за отделение.


Позади них маршировала другая группа ветеранов, людей среднего возраста, многие из которых были полноватыми и преуспевающими: мужчины, сражавшиеся во Второй мексиканской войне. В то время как их предшественники, казалось, гордились тем, что они сделали, даже потерпев поражение, у этих бывших солдат, некоторых из них, был почти безнадежный вид, как будто они чувствовали, что должны были добиться большего, но не совсем знали как.


Затем прибыл граф фон Бернсторф, посол Германии, фантастически украшенный медалями и ехавший в лимузине, окруженный цветной охраной немецких солдат, несущих черно-бело-красные знамена Германской империи. Это вызвало как приветствия, так и насмешки, многие из которых были либо на немецком, либо на идише, достаточно близком к немецкому, чтобы солдаты в шипастых шлемах и серой полевой форме могли их понять.


"Германия научила США игнорировать потребности пролетариата!" Герман Брук кричал, потрясая кулаком.


"Германия научила США обманывать пролетариат, заставляя думать, что его потребности удовлетворены", - воскликнула Флора мгновением позже, что принесло ей двойное удовлетворение от того, что она сказала правду и поправила самодовольного Брука.


Смесь аплодисментов и свиста продолжалась после того, как посол Германии и его эскорт прошли. За ним шел отряд мужчин, едва ли моложе ветеранов Второй мексиканской войны: члены солдатского круга первого класса, мужчины, отслужившие положенные два года в армии после того, как призыв был отменен после двух проигранных войн.


Флора и Брук, Мария и Анджелина Треска и все представители социалистов присоединились к своим однопартийцам в толпе, выкрикивая оскорбления в адрес марширующих мужчин из Солдатского круга, каждый последующий отряд из класса призывников на год позже, чем его предшественник. Люди, которые оставались в солдатском кругу после того, как отсидели свой срок, были склонны к реакционному складу ума: люди, которые с радостью служили штрейкбрехерами, подонками, головорезами, люди, для которых даже Тедди Рузвельт был опасным радикалом из-за беспокойства о неограниченной власти боссов.


Когда войска Солдатского круга проходили мимо, когда мужчины достигли возраста, в котором сражались их современники, раздались другие насмешки наряду с насмешками социалистов. Главным из них был нарастающий крик: "Почему ты не в армии?"


В то время как молодые люди, отсидевшие свой срок в качестве призывников, но еще не втянутые в войну, игнорировали насмешки и флегматично маршировали по Бродвею, насмешки были всем, что они получили. Но затем, недалеко от делегации социалистов, один из мужчин призывного класса 1901 года вышел из себя. Он повернул голову и крикнул обидчику: "Почему я сейчас не в армии? Пошел ты и трахни свою мать тоже, почему ты этого не делаешь?"


С ревом ярости парень, которого он проклинал, бросился на него, вытащил нож и вонзил ему в бок. Человек из Солдатского круга со стоном упал, на его белой рубашке ярко блестела кровь. Четверо его товарищей повалили человека с ножом на землю, пинками выбили лезвие и методично начали топтать нож.


Несколько человек в толпе зааплодировали, но другие выбежали, чтобы попытаться спасти человека, который пустил в ход нож. На них набросились еще люди из солдатского круга.


****


Кто-то - в быстро нарастающем хаосе Флора понятия не имела, кто и с какой стороны, - выстрелил из пистолета. Мгновение спустя прогремело несколько выстрелов, как будто война решила нанести визит Нью-Йорку.


"Иисус, Мария и Иосиф!" - крикнул ирландский полицейский, который показывал Герману Бруку, что пересчитывает деньги. Вместе со своими товарищами он бросился навстречу тому, что за полминуты превратилось из патриотического парада в беспорядки.


Флора Гамбургер повернулась к нему спиной. Обращаясь к своим коллегам-социалистам, она крикнула: "Оставайтесь здесь! Не присоединяйтесь к нему! Не позволяйте реакционерам эксплуатировать нас в газетах!"


Анджелина и Мария Треска громко присоединили свои голоса к голосу Флоры. Флора огляделась в поисках поддержки у Германа Брука. К своему ужасу, она увидела его вместе с несколькими другими горячими социалистами, бегущими прямо к мужчинам из круга солдат. У них был свой собственный призыв к сплочению: "Прямое действие!" Социалистический призыв к оружию звучал на шахтах и фабриках, в лесозаготовительных лагерях и на полях по всей территории США в течение целого поколения, но теперь ?.. Флора в смятении покачала головой. Место и время едва ли могли быть хуже.


Беспорядки распространились по всему параду, к маршировавшему впереди оркестру морской пехоты. С того направления Флора услышала пару взрывов, более громких и яростных, чем пистолетные выстрелы. "Бомбы!" - воскликнула она. "Они бросают бомбы!"


Она не знала, кто они такие, но с болезненным ужасом боялась, что вина ляжет на социалистов. В 1880-1890-х годах прямое действие часто значило больше, чем слова; в прошлом партии была кровь.


Еще одна бомба разорвалась, на этот раз пугающе близко. Раненые мужчины и женщины кричали. Над их криками раздался громкий голос, проревевший: "Справедливость для Юты!"


Нелепо, но облегчение затопило Флору: возможно, жесткая рука правительства коснется мормонов, а не партии. Мгновение спустя ей стало стыдно за себя. Сделайте это с ними, а не с нами, не было ответом; правительство, независимо от того, как ТР гремел о размахивании большой дубинкой, не имело права кого-либо угнетать.


Однако с полным анализом этого придется подождать. Она схватила Марию и Анджелину. "Нам лучше убираться отсюда", - сказала она. Секретарши энергично закивали.


Это было легче сказать, чем сделать. Большая часть толпы пыталась спастись от драк, которые бушевали посреди Бродвея, но почти столько же людей, как женщин, так и мужчин, напирали вперед, пытаясь ввязаться в драку. Раздался еще один пистолетный выстрел, на этот раз ужасно близко, ужасно громко. Анджелина Треска вскрикнула. Кровь, яркая, невероятно красная, окрасила белую переднюю часть ее блузки. Она стояла, уставившись в изумлении. Когда она открыла рот, чтобы что-то сказать, из него потекло еще больше крови - ни слова. Из ее носа тоже потекла кровь. Она покачнулась, опрокинулась, упала.


Раздалось еще больше хлоп-хлоп-хлоп, неуместно веселых. Крик Марии был громче, чем у ее сестры. Она даже не могла подбежать к Анджелине; толпа, охваченная паникой из-за стрельбы, разнесла их в стороны. Когда Мария попыталась воспротивиться, ее сбило с ног. Флора подняла ее, прежде чем ее могли слишком сильно растоптать, а затем утащила прочь.


Вцепившись друг в друга, рыдая, они вдвоем пытались выбраться с Бродвея на Двадцать третью улицу, чтобы спастись от беспорядков. "Уф!" Дородный мужчина столкнулся с Флорой. Он действовал так, как будто пытался отбиться от нее, но его руки скользили вверх по ее телу, пока не сомкнулись на груди, а толпа и суматоха предлагали скрыть то, что он сделал. Ей и раньше оказывали такое нежелательное внимание. Выхватив булавку из шляпки с цветочным узором, которую она носила, она уколола его ею. Он взвыл и отвернулся. Она снова ударила его, когда он убегал, на этот раз там, где он сел. Он снова взвыл, казалось, почти левитировал. Булавка была длинной и острой, и на значительной части ее длины была кровь. Чрезвычайно довольная этим, она воткнула ее обратно в искусственную зелень на своей шляпе.


Мария Треска никак не отреагировала, тупо уставившись на меня. Возможно, она была слишком ошеломлена, чтобы пока слишком много думать об Анджелине.


"Было бы лучше, если бы они знали, что не следует делать таких вещей", - сказала Флора, тоже не желая думать об Анджелине, - "но мы должны дать им образование, если они этого не делают".


Она пожалела, что ее сестра не воткнула шляпную булавку в Йосселя Райзена. Но нет, это было несправедливо. Он не взял у Софи ничего, что она не хотела отдавать. Это было всего лишь то, что он дал ей взамен…


Мужчина наступил ей на ногу. Он не пытался пощупать ее; он просто пошел своей дорогой, как будто ее не существовало. Что она не так уж сильно возражала; это могло произойти в любое время на улицах Нью-Йорка, самого большого и безразличного города в США. В некотором смысле, на самом деле, это почти утешило ее, показав, что мир не был лишен нормальности даже в разгар беспорядков.


За пределами Бродвея все было тише. Флора и Мария быстро шли по Двадцать третьей улице, чтобы увеличить дистанцию между собой и безумием, охватившим парад Солдатского круга.


"Из-за этого начнутся неприятности", - мрачно сказала Флора, а затем исправила это: "Я имею в виду еще больше неприятностей". Позади них Анджелина была почти наверняка мертва.


Как раз в тот момент, когда Мария кивнула, по ее лицу текли слезы, дородный полицейский схватил похожего на еврея парня в поношенном костюме и потребовал: "Ты бы не стал социалистом, не так ли?" Когда мужчина кивнул, полицейский ударил его дубинкой по голове. По его лицу текла кровь, парень повернулся, чтобы убежать. Полицейский пнул его ногой в заднюю часть штанов, крича: "Повезло, что я не застрелил тебя, подлый предатель!"


"Позор!" Флора плакала, и Мария добавила свой голос мгновением позже. Флора продолжала: "Ты не имеешь права бить человека за то, во что он верит, только за то, что он делает. Разве вы не слышали о Конституции Соединенных Штатов?" Да, думать о политике было легче, чем о смерти, разгуливающей по улицам Нью-Йорка.


Полицейский направился к ней и Марии, все еще с поднятой дубинкой. К облегчению Флоры, в последний момент он обнаружил, что у него не хватает духу избить двух женщин. Сдавленным от ярости голосом он сказал: "Убирайтесь отсюда сию же минуту, или я пристрелю вас обоих".


"По какому обвинению?" Спросила Флора, вызывающе выпятив подбородок.


"Уличная прогулка". Полицейский раздел ее и Марию своими глазами.


"Мы не из тех, кто продает себя, чтобы добыть хлеб насущный", - парировала Флора.


"Убирайтесь!" - заорал полицейский. Его лицо было пунцовым от ярости. Он плюнул на тротуар. "И это ради проклятой Конституции Соединенных Штатов. Сейчас идет война, и перчатки сняты. Убирайся!"


Он бы ударил их, если бы они задержались еще на мгновение. Флора была готова потерпеть побои за правое дело, но теперь Мария оттащила ее. "Мы не можем", - сказала секретарша. "Уже пролито достаточно крови. Пожалуйста, Флора, не после Анджелины".


Позже Флора решила, что госсекретарь была права; у социалистов сегодня уже было предостаточно мучеников, среди них сестра Марии Трески. Полные ненависти слова полицейского продолжали звенеть у нее в ушах. Перчатки сняты. Она вздрогнула. Если ТР чувствовал то же самое - а он, вероятно, чувствовал бы, - что правительство собиралось делать сейчас?


****


Горничная-негритянка подняла с подоконника свою метелку из перьев - не то чтобы она усердно работала, но повод остановиться всегда был желанным - в одной из комнат, выходящих окнами вперед, в Marshlands и сказала Сципио: "Сюда пришел мужчина из de Mercury с газетой для нас".


"Большое тебе спасибо, Гризельда", - серьезно ответил он и услышал, как она хихикнула в ответ. Он проигнорировал ее насмешливое презрение; пока он был на дежурстве в особняке, он был обязан говорить как образованный белый человек, а не негр из Конгресса.


Он проверил сам, прежде чем пойти в холл, чтобы открыть дверь; остальной персонал был не прочь пошутить. Но, конечно же, сюда приехал Вирджил Хобсон на муле, везя с собой экземпляр Charleston Mercury. Энн Коллетон тоже получила "Дейли курьер", а также "Южную Каролину" и "Южную стражу" из Колумбии. Болота были хорошим выходом из положения для всех них, но вы отказались оказать услугу их хозяйке на свой страх и риск.


Вирджил как раз слезал с мула, когда Сципио открыл ему дверь. "Добрый день, сэр", - сказал он. Хобсон был беднягой, который половину своего времени проводил за выпивкой, а другую половину - с похмелья, но он был белым народом - а белые люди, которые не заслуживали уважения, устраивали самый настоящий ад, если не получали его.


"Добрый день", - сказал Вирджил. Он шел прямо, но очень осторожно, как будто прикосновение к земле причиняло боль. Это означало, что он был после попойки, а не в разгаре. Он протянул "Меркурий" Сципио. "Ты здесь". Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел обратно к своему длинноухому скакуну.


"Спасибо, сэр", - сказал Сципио ему в спину. Он подождал, пока курьер уедет, прежде чем закрыть дверь. Кладя газету на поднос, чтобы отнести ее Энн Коллетон, он взглянул на первую страницу.


Крупные черные заголовки кричали на него: "СОЦИАЛИСТЫ И МОРМОНЫ РАМ


СТРАНИЦА В Нью-Йорке! КРАСНЫЕ И ФАНАТИКИ БУНТУЮТ, ВЫНУЖДАЮТ ЯНКИ ОБЪЯВИТЬ


ВОЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ! СООБЩАЕТСЯ О БЕСПОРЯДКАХ В АРМИИ США. Он не знал, как "Меркурий" узнал об этой истории или сколько в ней правды, но если это было хотя бы на четверть правдой, США были в большой беде.


Прочитав заголовки, он заметил еще одну вещь, менее радостную: армия США, несмотря на заявления о беспорядках в своих рядах, занималась тем, что держала под контролем Нью-Йорк Сити . Люди, на которых они закрывали глаза, могли быть социалистами, но они были белыми людьми. Если солдаты-проклятые янки подавили бы восстание белых, что бы сделали войска Конфедерации, если бы - когда - их чернокожие рабочие поднялись под красным флагом?


Он боялся, что знает ответ на этот вопрос. Он пытался рассказать об этом красным среди здешних полевых рабочих. Они продолжали смеяться над ним. Он решил не выпускать эту газету и другие, которые выходили в течение следующих нескольких дней, чтобы Кассиус и его коллеги-революционеры увидели, что происходит в реальном мире. Как вы могли ожидать, что банда фанатиков-марксистов захватит власть в стране? Казалось, они не понимали, насколько велика страна.


Продолжение этого спора, к счастью, могло подождать. Он отнес Чарлстон Меркьюри наверх, в кабинет Энн Коллетон: днем можно было ожидать застать ее там. Она разговаривала по телефону. Он стоял в дверях, ожидая, когда его заметят.


"Нет", - решительно сказала она в трубку. "Я сказала тебе покупать, а не продавать. Вы должны выполнять мои инструкции так, как я их даю, сэр, или я найду другого брокера, и вы столкнетесь с судебным иском… Что?… Оплошность? Я терпим к оплошностям не больше, чем к преднамеренным ошибкам. Что бы это ни было, это ваше первое, последнее и единственное предупреждение. Хорошего дня ". Она повесила трубку, пробормотав что-то ядовитое себе под нос, а затем, сменив гнев, улыбнулась Сципио. "Надеюсь, у тебя для меня новости получше, чем у этого болвана".


"Я так думаю, да". Не говоря больше ни слова, Сципио поставил поднос с "Меркьюри" на стол перед Энн Коллетон, поворачивая его при этом, чтобы убедиться, что заголовки расположены для нее правильной стороной вверх.


Ее глаза расширились. Ее рот скривился в нечто среднее между улыбкой и выражением, которое появляется у тигра, заметившего сочную овцу. Сципио был искренне рад, что это выражение появилось на газете, а не на нем. Хозяйка болот быстро прочитала истории, имеющие отношение к проблемам в США, продолжив их на внутренних страницах. Закончив, она посмотрела на Сципио и спросила: "Ты обратил на это какое-нибудь внимание?" Она сделала паузу. "Должно быть, обратил. Ты сказал мне, что новости были хорошими".


"Я просмотрел заголовки, да, мэм", - ответил Сципио. Вы не хотели оказаться в положении, когда придется лгать Энн Коллетон. Она была острой, как лезвие опасной бритвы, и даже более опасной.


Ее палец ткнул в один из этих заголовков. "Вот почему мы выиграем войну, Сципио. Соединенные Штаты разделены между собой. У них не хватит духу сражаться до конца. У нас здесь нет социалистов, клянусь Богом!" Это хищное выражение стало еще более свирепым. "У нас здесь тоже нет мормонов, но это не мешает нам использовать их против США. Наши штаты действительно едины, даже если у янки есть название. И из-за этого мы в конце концов будем диктовать им условия, как мы делали два поколения назад, а затем снова во времена моих родителей ".


"Да, мэм", - повторил Сципио. Часть пота, выступившего на его лице, была вызвана тем, что ему пришлось надеть фрак, жилет и вареную рубашку в душный весенний день, который угрожал лету. Однако отчасти это было вызвано его собственным страхом. Какой бы проницательной ни была Энн Коллетон, она смотрела прямо на негров - на каждого третьего в CSA - даже не видя их ... или, может быть, видя в них только рабочих, а не людей. Огромное количество белых людей видели - или не видели - чернокожих одинаково. Однако Энн Коллетон была умнее большинства из них. Если она когда-нибудь действительно смотрела, а не принимала все как должное, она смотрела… в сторону часов на стене. Выражение ее лица сменилось недовольством. "Вероятно, Кассиусу слишком поздно приносить пару индеек до наступления темноты. Пойди скажи ему, чтобы завтра поохотился. Тогда я хочу приготовить вкусный ужин ".


"Да, мэм". Сципио вытащил поднос из-под чарлстонского "Меркьюри" и отнес его обратно на столик в прихожей, где он и остался. Он всегда был рад ускользнуть от внимания госпожи - за исключением того случая, когда она отсылала его к Кассию. Ее глаза оставались закрытыми на двойную игру, которую вел Сципион. Что бы еще вы о нем ни говорили, у Кассиуса были широко-широко раскрытые глаза.


Он сидел на ступеньках перед своим коттеджем, протирая патчем стволы своего дробовика, когда подошел Сципио. Обветренное лицо охотника расплылось в жесткой ухмылке. Он вскочил на ноги, гибкий, как мужчина вдвое моложе его. "Кип! Чем ты можешь мне помочь, твой компаньон?" Не обращая внимания на иронию, Сципион сказал ему, чего хочет Энн Коллетон. Кассиус энергично кивнул. "Я делаю это". Он махнул Сципиону приглашающим жестом. "Заходи внутрь. Ты и я, мы разговариваем ".


Обычно Сципио боялся такого приглашения, хотя и считал невозможным отказаться. Однако сегодня он думал, что будет говорить больше, чем обычно. Как только Кассиус закрыл дверь, чтобы оставить их наедине, он начал: "Вы знаете, что делают де-социалисты в Нью-Йорке? Они восстают и творят Иисуса! они делают США ..."


Кассиус взмахом руки велел ему замолчать. "Кип, это старые новости", - презрительно сказал он. "Это случилось на прошлой неделе. С этим покончено прямо сейчас, кэп, ради ослабления давления. Ослабление давления, это длится долго. Всегда так ". Он звучал очень цинично, очень уверенно.


Сципио вытаращил глаза. "Но газеты только что сказали сегодня..."


"Газета белых людей". Кассиус придал своему голосу еще больше презрения, чем раньше. "Они должны подождать, они должны решить, о чем они хотят, чтобы эти хорошие маленькие мальчики и девочки услышали. Де бакра, ты сообщаешь им плохие новости, они теряют терпение".


"Откуда ты знаешь, что придет газета?" Спросил Сципио.


"Кто-то не так далеко, у них есть радиоприемник", - ответил Кассиус после минутного колебания. Вместо того, чтобы пялиться, Сципио опустил взгляд на выветрившиеся сосновые доски пола. Что кто-то - предположительно негр - среди красных потенциальных революционеров обладал знаниями для управления беспроводным устройством, что этот кто-то (и, если Сципио не ошибался, многие другие в CSA) приобрел такие знания под носом у властей Конфедерации… соедините это с несомненным отчаянием грядущего восстания, и, может быть, только может быть…


"Может быть, просто "может быть, в случае революции мы победим", - тихо сказал Сципио.


"Господи Иисусе! Черт возьми, да, мы победили", - заявил Кассиус. "Диалектика говорит, что когда восстанет весь пролетариат, капиталисты и буржуазия, они ни за что не смогут снова нас подавить".


Слова ничего не значат. Сципио знал это. Он даже пытался рассказать Кассиусу, Айленду и другим красным то же самое. Они слушали его не больше, чем слушал бы проповедник, если бы он отрекся от Иисуса. Если бы у них были люди с радиоприемниками - может быть, только может быть, у них были причины не слушать.


****


Честер Мартин нырнул за участок кирпичной стены, который доходил ему до пупка. Приземление было жестким; вокруг того, что осталось от стены, лежало еще больше кирпичей. Где-то неподалеку виднелись два побеленных куска дерева, прибитых друг к другу под прямым углом. Когда-то давно это была церковь на окраине Биг-Лика, штат Вирджиния. Теперь это предлагало ему спасение иного рода.


Пуля конфедерации чиркнула по другой стороне кирпичей. Возможно, она была направлена в него, возможно, выпущена наугад. У него не было способа узнать. Что он действительно знал, так это то, что кирпичи были хорошими и прочными и не давали ему вести ружейный и пулеметный огонь, пока он оставался пригнувшимся. Любой, кто к настоящему времени не научился пригибаться, был уже мертв или ранен.


Мартин воспользовался кратковременной передышкой, чтобы зарядить новую, полную обойму в свой Спрингфилд. Никогда нельзя было сказать, когда тебе придется попытаться убить кого-то - или нескольких человек - в спешке. Если бы у одного из повстанцев было больше патронов в винтовке, чем у тебя в твоей… "Ты бы пожалел", - пробормотал Мартин. "Я не хочу извиняться. Я хочу, чтобы другой сукин сын пожалел ".


Пол Андерсен подполз к нему. "Разве это не весело?" сказал он, также делая паузу, чтобы перезарядить пистолет.


"Теперь, когда вы упомянули об этом, - сказал Честер, - нет".


Усмешка Андерсена была кривой. "Позволь мне спросить по-другому. Разве это не забавно, после возвращения в Уайт-Сер-Спрингс?"


Мартин обдумал этот прекрасный философский момент. "Там, сзади, тебя никто не пытается убить", - сказал он наконец. "Впрочем, в остальном ты прав".


"Там, сзади, тебя никто не пытается убить?" Воскликнул Андерсен. "Ты хочешь сказать, ты не думал, что они пытались наскучить тебе до смерти?"


"Хм", - сказал Мартин, а затем: "Да, может быть, так и было. Я имею в виду, если вам не нравится лимонад и вам не нравится горячая вода, которая воняет так, будто в ней кто-то нарезал сыр, то там вам делать особо нечего ".


"Я слышал, что у них есть салуны - черт возьми, я слышал, что у них есть публичные дома - в небольших городах на территории, которая раньше была территорией Конфедерации", - сказал Андерсен. "Там командует армия, и армия знает, что хотят делать солдаты, когда они ненадолго уезжают с фронта. Но Уайт-Сер Спрингс, это снова в США, и там командует не армия. Это чертовы проповедники ".


"Никакого виски", - согласился Честер Мартин. "Никаких женщин, кроме девушек из Красного Креста, раздающих лимонад. Парочка из них была симпатичной, но как только я вернусь туда и приведу себя в порядок, я хочу сделать больше, чем просто смотреть на женщину, понимаешь, о чем я говорю?"


"Держу пари, что знаю", - ответил Андерсен. "Я тоже. Черт возьми, смотреть в некоторых отношениях сложнее, чем вообще не находиться рядом с ними".


"Я тоже так думаю", - сказал Мартин. "Я..." Затем он заткнулся и распластался среди кирпичей, потому что ребс начали забрасывать окрестности "свистящими снарядами". Снаряды рвутся повсюду, разбрасывая смертоносные осколки во все стороны.


Заградительный огонь - в основном эти проклятые трехдюймовки, которые, казалось, стреляли почти так же быстро, как пулеметы, но были и пушки побольше - продолжался около получаса. Санитары тащили стонущих, бьющихся американских солдат обратно к врачам. Некоторым мужчинам носилки были не нужны. Если бы все, что от тебя осталось, это твоя нога ниже колена, твоя ступня все еще в ботинке, врачи не принесли бы тебе никакой пользы.


Как только обстрел прекратился, Мартин и Андерсен выскочили, как чертик из табакерки. Черт возьми, вот и повстанцы, бросившиеся вперед через руины Биг-Лика. Они бежали низко и пригибались, не желая выставлять себя напоказ больше, чем это было необходимо. Солдаты-ветераны, подумал Мартин; у новичка меньше здравого смысла.


Он тоже был ветераном. Чем больше ты позволяешь другим парням пользоваться преимуществом бомбардировки, тем хуже тебе будет. Самое время разбить их, как только они выскочат из своих нор. Если тогда вам удавалось прикончить парочку, остальные теряли энтузиазм к порученной им работе.


Он нажал на спусковой крючок. "Спрингфилд" врезался ему в плечо. Повстанец упал ничком. Мартин передернул затвор и выстрелил снова. Упал еще один солдат Конфедерации, на этот раз схватившийся за руку. Казалось, у Мартина было все время в мире, чтобы направить винтовку на третью фигуру, одетую в мускатный орех, нажать на спусковой крючок и посмотреть, как парень падает.


Рядом с ним тоже стучал Пол Андерсен. Где-то невдалеке застучал пулемет. Погибло много повстанцев. Но многие из них тоже продолжали наступать. Они забросали американских солдат самодельными гранатами. Мартину не нравилась идея таскать с собой эти чертовы штуки - если пуля попадет в одну из них, в тебе проделается дыра, через которую можно пустить собаку. Но ему также не нравилось быть под обстрелом гранатами. Это было так, как если бы у пехоты появилась своя собственная артиллерия.


Тревожные крики слева заставили его резко обернуться. Конфедераты находились среди американских траншей и окопов, пытаясь оттеснить американцев обратно к Уайт-Сер-Спрингс, не дав им разрешения.


Мартин побежал к сражающимся, сыпля проклятиями. В такой драке ты использовал все, что у тебя было: винтовку, штык, нож, обрезанную лопату, которую ты носил, чтобы окопаться. Вопрос был жестоко прост: прорвется ли достаточное количество повстанцев под огнем американских винтовок и пулеметов, чтобы сокрушить обороняющихся и снова завладеть этим разрушенным участком пригорода, или люди, которые были на месте, и любое подкрепление, которое могло выдвинуться вперед, ослабят атаку и отбросят ее назад?


Ореховое масло, измазанное грязью и пятнами от травы, не сильно отличалось от такого же грязного серо-зеленого цвета. Быть уверенным в том, кто есть кто, было совсем не просто. Вы не хотели по ошибке напасть не на того человека, но вы также не хотели колебаться и дать себя убить.


Несомненно, Мятежник выскочил из-за кучи щебня и замахнулся одной из тех лопат с короткой ручкой на голову Честера Мартина. Он вскинул винтовку как раз вовремя, чтобы отразить удар. Сила удара все равно ошеломила его. Конфедерат, увлеченный своей работой, занес лопату для следующего удара. Прежде чем он смог нанести удар, пуля - американского солдата или повстанца, Мартин так и не узнал - попала ему в плечо. Лопата вылетела у него из рук. "Ах, дерьмо", - громко сказал он. "Теперь ты меня достал, Янки".


Мартин пронесся мимо него. Если бы он задержался там еще на мгновение, то выстрелил бы раненому повстанцу в голову. Принять капитуляцию человека, который делал все возможное, чтобы убить тебя, пока сам не был ранен, казалось крайне неестественным. Многие из таких попыток капитуляции так и не были осуществлены. Пулеметчики, в частности, имели обыкновение героически умирать на своих постах.


Крики с тыла говорили о приближении свежих американских войск. Конфедераты, все еще сражавшиеся среди своих врагов, не получали подкрепления; их заградительный огонь не заставил американских защитников сказать "дядя". "Сдавайтесь!" Мартин крикнул ребятам. "Мы превосходим вас численностью, и вы не сможете вернуться на свои позиции. Хочешь продолжать дышать, брось все, что у тебя есть ".


На несколько секунд он подумал, что от этого звонка не будет толку. Ребс были упрямыми ублюдками; он уже видел, как они умирали на месте. Но затем сержант в баттернате сказал: "К черту это", - и вскинул руки. Его примера было достаточно для его товарищей, которые побросали свои винтовки и любое другое смертоносное оборудование, которое они держали в руках.


Американские солдаты отобрали у своих пленников боеприпасы, гранаты и ножи, а также карманные часы и наличные деньги. Никто из конфедератов не сказал об этом ни слова. У некоторых из них в карманах были американские монеты и купюры, что свидетельствовало о том, что они сами раздели одного или двух заключенных.


"Хаммершмитт, Питерсон, отведите повстанцев туда, где они смогут с ними разобраться", - сказал Мартин. Остальные американские солдаты с завистью смотрели на двух мужчин, которых выбрал их сержант: они уберутся с фронта и исправятся, хотя бы ненадолго.


"Слышал, что еда в лагерях военнопленных янки не так уж плоха", - с надеждой сказал сержант конфедерации, который первым бросил свой "Тредегар".


Когда Спекс Питерсон и Джо Хаммершмитт жестами с примкнутыми штыками приказали военнопленным двигаться, Честер Мартин ответил: "Послушайте, ребс, я вас предупреждаю: что бы вы ни делали, не позволяйте им отправить вас в Уайт-Сер-Спрингс".


Сержант кивнул, благодарный за совет, затем выглядел озадаченным, когда американские солдаты начали смеяться. "Ну же, болваны", - сказал Питерсон так свирепо, как только мог любой человек в очках. Руки все еще подняты, конфедераты побрели в плен.


"Ты настоящий дьявол, сержант", - сказал Пол Андерсен, когда американские солдаты делили оружие и другую добычу, которую они получили от повстанцев. Все четверо мужчин хотели нож с латунной ручкой, сделанной в виде кастета; им пришлось опуститься на колени и бросить кости, чтобы решить, кому он достанется.


"Кто, я?" Сказал Мартин. "Послушай, какая на самом деле разница между лагерем для военнопленных и тем, куда они отправили нас? Ты не можешь делать то, что хочешь, ни в том, ни в другом месте, не так ли?"


"Не смотрел на это с такой точки зрения", - признался капрал после небольшого раздумья.


"И я скажу вам еще кое-что", - сказал Мартин, увлекаясь своей темой: "мы можем шутить сколько угодно, черт возьми, но они оба лучше, чем быть на передовой". На этот раз Пол Андерсен кивнул сразу.


XIII


Обычно Сципио или кто-нибудь из младших слуг выглядывал из окон, чтобы посмотреть, кто идет. На этот раз Энн Коллетон сделала всю работу сама. Это не дало бы неграм никаких неправильных представлений о ее месте и о них самих в системе мироустройства Болот, не тогда, когда в машине, которую она ждала, был ее брат.


Она задавалась вопросом, должна ли она по-сестрински обнять Тома и поцеловать или надрать за него его глупые уши. Первым намеком на то, что он был где угодно, только не в Вирджинии, был телефонный звонок из Колумбии менее чем за час до этого. Он сказал, что только что сошел с поезда и был в пути.


К ней подошел Сципио, высокий, импозантный, совершенно официальный. "У вас есть какие-нибудь особые предложения о том, как мы можем сделать пребывание вашего брата максимально комфортным и приятным?" спросил он своим голосом, похожим на органный.


Энн отмахнулась от него. "Я оставляю это в твоих руках, Сципио. Я не могу сейчас думать. Может быть, позже у меня появятся какие-нибудь идеи. Если появятся, я тебе скажу". Дворецкий поклонился и удалился. С начала войны он еще больше, чем обычно, закутался в панцирь служения, который носил вокруг себя, как броню. Он всегда был скрытным человеком, даже до того, как его готовили к высокой службе, но теперь это выглядело так, как будто он не хотел, чтобы кто-то имел хоть малейшее представление о том, что он думает или чувствует.


Вонючая война – она угнетает всех, подумала она. Иногда я жалею, что не была простым полевым ниггером, тогда мне не приходилось бы думать об этом. Но даже работники плантаций думали о войне, думали о том, как они могли бы заработать на ней деньги, пойдя работать на фабрики вместо того, чтобы оставаться здесь, где им самое место, и выращивать хлопок. Энн вздохнула. Даже для полевого ниггера жизнь больше не была простой.


Она хорошо выпрямилась. Жизнь была непростой. До сих пор она всегда наслаждалась сложностями и извлекала из этого выгоду. Ностальгия принадлежала прошлому столетию. Если вы не смотрели вперед, у вас были проблемы.


Затем все подобные тревоги вылетели у нее из головы. Вот подъехал автомобиль, подняв облако пыли с дорожки из красной грязи, которая вела к особняку. Водитель-негр остановил автомобиль, выскочил из него и достал сумки Тома Коллетона. Затем он открыл дверь на заднее сиденье и выпустил Тома, который вручил ему серебряную монету, сверкнувшую на солнце. Том взял свои сумки и отнес их к парадной двери Маршлендса.


Он не сделал бы этого до начала войны, подумала Энн, а затем, мгновение спустя, с беспокойством, скорее материнским, чем сестринским, Он так похудел.


Она поспешила к двери. Сципио каким-то образом добрался туда раньше нее; он поделился с кошками способностью уходить позже, чем вы, но все равно приходить раньше, и, похоже, не пересекал промежуточное пространство. Он открыл дверь, впустив теплый майский воздух, и сказал: "Добро пожаловать домой, капитан Колле..." Он остановился, на мгновение выглядя вполне по-человечески удивленным. Том Коллетон носил по одной звезде на каждом нашивке. Сципио поправился: "Добро пожаловать домой, майор Коллетон".


Энн бросилась в объятия своего брата. Он бросил свои сумки и крепко сжал ее. После радостных приветствий, "Я люблю тебя" и "приятно тебя видеть" Энн возмущенно сказала: "Ты не сказал мне, что тебя снова повысили".


Том пожал плечами. "Мы видели много жертв. Кто-то должен вмешаться и выполнить работу". Когда он вступил в армию, всего через несколько дней после начала войны, он прицепил к шляпе причудливое перо и весело ушел, как рыцарь, отправляющийся в крестовый поход. Теперь его голос звучал одновременно усталым и совершенно будничным по отношению к своему делу, больше похожим на краснодеревщика, чем на кавалера.


Он тоже выглядел усталым. На его лбу появились морщины, которых не было год назад - он был на восемнадцать месяцев младше Энн, - и у него были темные круги под глазами. Его щеки были впалыми; длинный розовый шрам пересекал одну из них. Энн нерешительно протянула руку, чтобы дотронуться до нее. "Ты мне об этом тоже не рассказывал".


Ее брат снова пожал плечами. "Его задел осколок снаряда. Помощник батальонного врача зашил рану. Я не терял времени на дежурстве, поэтому не подумал, что об этом стоит говорить ".


"Ты изменилась", - сказала Энн, возможно, более удивленно, чем следовало. Молодой человек, ушедший на войну, был младшим братом, которого она всегда знала: остроумный, покладистый, не слишком эффективный - конечно, недостаточно эффективный, чтобы захотеть заняться какой-либо работой в управлении болотами, когда его сестра казалась вполне счастливой, выполняя все это. И это вполне устраивало Энн; она радовалась силе, которую это давало ей. Но когда она посмотрела в глаза худощавого почти незнакомого человека, который был ее плотью и кровью, она не знала, что увидела. Это взволновало ее. Тома всегда было так легко прочитать, он был таким предсказуемым.


Сципио собрал сумки. "Я отнесу это в вашу комнату, сэр", - сказал он.


"Моя комната", - эхом повторил Том, как будто фраза была на иностранном языке. Он медленно кивнул. "Да, давай, сделай это, Сципио". Дворецкий внес сумки в особняк. Том сделал один шаг, чтобы последовать за ним, затем остановился, все еще находясь снаружи. "Очень странно", - пробормотал он. "Невероятно".


"Что такое?" Спросила Энн. Она не привыкла к тому, что не может уследить за ходом его мыслей.


"Что все это", - Том махнул в сторону особняка Маршлендов, - "и все это", - следующая волна охватила многие квадратные мили поместья Маршлендов, - "мое - частично мое; прости меня, дорогая сестра. И извините меня за то, что я говорю не совсем так, как раньше. Большую часть последних девяти месяцев мои горизонты были ограничены ямой в земле и тем, хватит ли бобов в горшке для меня и моих людей. Возвращаться к этому - все равно что засыпать и видеть во сне, что ты попал на небеса ".


"Это должно быть похоже на пробуждение от кошмара", - сказала Энн. "Вот где ты живешь. Вот где твое место". По крайней мере, до тех пор, пока ты не будешь путаться у меня в волосах, пока ты здесь. Раньше ты никогда этого не делал. Сделаешь ли ты это сейчас? Труднее сказать.


Рот ее брата сжался в жесткую линию: еще одно выражение, которого она никогда до сих пор не видела на его лице. "Я возвращаюсь на фронт через три дня", - сказал он ровным голосом. "Пока война не закончится, это мечта. И когда война закончится, она тоже может исчезнуть, как сон".


"О чем ты говоришь?" Из всех людей в мире Энн должна была быть в состоянии не отставать - опережать - своего брата. С тех пор, как они были маленькими, она была самой умной, доминирующей в семье. Она принимала это настолько как должное, что ей никогда не приходило в голову, что все может измениться.


"Неважно". Том прошел мимо нее в коридор. Его ухмылка была больше похожа на ту, которую она знала, хотя и не совсем та. "Приятно укрыться от солнца". Он продолжал идти и посмотрел вверх, в сторону галерей второго этажа. Как и в усмешке, в его смешке было что-то новое - возможно, сдержанность. Указывая, он сказал: "У тебя все еще висят на стенах забавные картинки, не так ли?"


"Некоторые из них", - сказала Энн; он дразнил ее по поводу выставки с тех пор, как у нее появилась идея для нее. "Марсель Дюшан тоже все еще здесь".


"Это он?" Губы Тома снова сжались. "У нас осталось немного спиртного и сколько должно родиться желтых младенцев?" Это было не поддразнивание, это было холодное презрение, еще одна вещь, которую она не привыкла слышать от него. То, что это соответствовало ее собственным чувствам к французу, было, по сравнению с непривычной резкостью, мелочью.


Она решила, что, возможно, лучший способ разрядить ситуацию - понимать Тома буквально: "Здесь осталось достаточно виски, чтобы ты мог выпить, если захочешь". Когда ее брат кивнул, она позвала Сципио. Как обычно, он ответил на звонок быстрее, чем это было возможно. "Два виски со льдом", - сказала она ему. Он поклонился и снова исчез.


"Лед", - сказал Том. "Прошлой зимой видел его вдоволь. Правда, не в моем напитке". Он встряхнулся, как будто осознав наконец, что действительно находится вдали от окопов долины Роанок. "Я получил известие от Джейкоба незадолго до того, как сел на поезд здесь. Он здоров, или был здоров тогда ".


"Я получила от него письмо буквально на днях", - ответила Энн. "Он сказал, что, похоже, янки что-то замышляют в Кентукки, но, похоже, никто не знает, что это и когда разразится шторм".


"Теперь это ненадолго", - сказал Том. "Все дороги должны быть сухими. Они могут построить свои склады снабжения до такой величины, как им захочется, разместить свои резервы на месте. Как только они будут готовы, они нанесут по нам удар ". Он снова заговорил как человек, обсуждающий все тонкости бизнеса, который он хорошо знал. Размышляя, он продолжил: "Шоу, вероятно, уже началось бы там, если бы им не пришлось привлекать людей для подавления восстания в Юте".


Энн кивнула. "Между мормонами и социалистами у них так много проблем внутри их собственных границ, что им больно, когда они пытаются бороться с нами". Она говорила с мстительным удовольствием. Тут вернулся Сципио, на серебряном подносе поблескивали два бокала, наполненных янтарным виски. Мягко звякнул лед. Энн сделала один глоток, Том - другой. Она сказала: "Слава Богу, здесь все не так. Мы все поддерживаем это дело".


К ее изумлению, ее брат запрокинул голову и рассмеялся. "Да, это мечта", - сказал он и залпом выпил виски движением запястья. "Ты живешь не в реальном мире, это точно".


То, что она стала объектом презрения своего брата, разозлило ее. "Кто в Конфедеративных Штатах бросает бомбы и восстает против правительства?" она потребовала, а затем ответила на свой собственный вопрос: "Никто, вот кто".


"Нет?" Том с силой поставил стакан на поднос, который все еще держал Сципио. "За последние несколько месяцев они казнили пару дюжин ниггеров только в моем подразделении. Красные, все до единого, отъявленные красные. Хуже, чем старые добрые социалисты и мормоны, вместе взятые, если вы спросите меня ".


"Это не то же самое, что..." - начала Энн.


Ее брат бросил ее, еще одна вещь, которую он не сделал бы - не осмелился бы сделать - до войны. "И это только в одном моем подразделении. С другими было хуже. И одному Богу известно, как глубоко распространилась гниль вдали от фронта ".


"Я это слышала. Я в это не верю", - твердо сказала Энн. "Здесь это не проблема, я могу сказать тебе многое".


Когда она говорила таким тоном, предполагалось, что это заставит Тома заткнуться и смириться. Так всегда было в прошлом. Больше этого не было. "Все говорят одно и то же - пока их не ткнут в это носом", - сказал он ей. "Плантация такого размера, если где-нибудь на ней нет Красной клеточки, я съем свою шляпу". Он указал на коричневую фетровую ткань, которую повесил сразу за дверью, и перевел тяжелый и вдумчивый взгляд на Сципио.


Это было слишком для Энн. "Том, прекрати это немедленно, или ты заставишь меня пожалеть, что вернулся домой", - сказала она. "Сципио растил нас обоих с тех пор, как мы были младенцами. Мысль о том, что он мог быть красным - это отвратительно. Это единственное слово, которое я могу подобрать для этого ".


"Все меняется". Том Коллетон снова повернулся к ней. Он немного наклонился вперед. Подразумеваемая угроза нападения заставила Энн отступить на полшага назад, прежде чем она поняла, что натворила. И ее брат действительно атаковал, хотя и только словами: "Ты та, кто всегда говорит о переменах. Это не так весело, как ты это изображаешь, не всегда это не так. И если вы думаете, что это не может произойти прямо здесь, в Маршлендсе, вы намеренно ослепляете себя ".


Энн уставилась сначала на него, затем на Сципио. Лицо ее брата было мрачным и сосредоточенным. Сципио ничем не показал, что он думает, но, с другой стороны, он никогда этого не делал. Энн допила виски, затем, еще сильнее, чем это сделал ее брат, со стуком поставила стакан на поднос, который держал дворецкий. Кусок льда выскочил наружу, оставляя небольшой мокрый след, когда он скользил по полированной серебристой поверхности.


"Налей мне еще выпить, Сципио". Она понизила голос, но даже так он был ломким от ярости. Дворецкий поспешил прочь. Когда он вернулся мгновение спустя со вторым виски, она тоже быстро его выпила. Она чувствовала, как алкоголь воздвигает прозрачную стену между ней и миром, но даже это оцепенение не могло скрыть тот факт, что возвращение домой ее младшего брата оказалось далеко не таким праздником, какого она ожидала, а больше походило на катастрофу.


****


Перси Стоун был одет в летную форму, а рядом с ним лежала камера, но это не помешало ему принять участие в игре в покер, пока он ждал, пока Джонатан Мосс закончит готовиться к полету. Судя по выражению его лица, это также не помешало ему проиграть деньги механику Левти. Он был там в хорошей компании; почти все, кто был достаточно опрометчив, чтобы сесть за стол с Левти, заканчивали тем, что становились печальнее, если не обязательно мудрее.


"О, слава Богу, долг зовет", - сказал Стоун, когда вошел Мосс. "Думаю, я скорее пойду туда и попаду под пулю, чем останусь здесь и с меня снимут шкуру". Под смех он изучил свои карты, затем бросил в банк большую серебряную монету. "Поднимите доллар".


"И еще один". Механик по имени Байрон бросил сложенную банкноту.


Двое других игроков всплеснули руками с различными возгласами отвращения. Левша сказал: "Я посмотрю на это и подброшу еще три". Он заработал свои пять долларов золотым полуорлом.


"Для меня этого достаточно", - сказал Стоун и сбросил карты. Байрон выглядел обеспокоенным, но сделал колл - и тут же пожалел об этом. Посмеиваясь, Левти подхватил банк.


"Я мог бы сказать тебе не играть в карты с Левшой", - сказал Мосс, когда Стоун взял камеру, и двое летчиков направились к своему Райту 17. "На самом деле, я говорил тебе не играть в карты с Левшой".


"Это социалист во мне", - ответил Стоун. Мосс вопросительно хмыкнул. Обозреватель объяснил: "Я зарабатываю больше денег, чем Левти, но за покерным столом мы перераспределяем богатство". Он покачал головой. "Я бы не так сильно возражал, если бы перераспределение происходило в мою пользу немного чаще".


Мосс выпустил воздух через губы с фыркающим звуком, как лошадь. "Я демократ", - сказал он. "Всегда был и, вероятно, всегда буду. Если я что-то зарабатываю, я считаю, что это мое, и я хочу это сохранить. Я тоже не очень люблю беспорядки, поэтому социализм был для меня трудной покупкой даже до ужасов Дня памяти ".


"Это было довольно плохо, если верить тому, что вы читаете в газетах", - согласился Стоун. Он поднял камеру в свою кабину, затем забрался за ней. Однако, установив его в крепление, он добавил: "Конечно, если вы верите тому, что читаете в газетах, мы уже выиграли войну четыре или пять раз к настоящему времени, что заставляет меня задуматься, что мы вдвоем делаем, поднимаясь на этой хитроумной штуковине". Он похлопал по легированной льняной ткани, покрывающей боковую часть фюзеляжа. Она была натянута и стучала, как барабан.


У него были такие обезоруживающие манеры, что даже политические споры, которые в спешке могли стать горячими и тяжелыми, были разряжены. "Зарабатываем нашу зарплату, так что вы можете отдать свою наземному экипажу", - ответил Мосс, забираясь в переднюю кабину.


"Вы меньше верите в мою игру в карты, чем я сам, и я не думал, что это возможно", - сказал Стоун. Он ударил пилота по плечу обрезком резиновой трубки, к которой была прикреплена дешевая жестяная воронка. "Приложи это к уху, и давай посмотрим, как это работает".


Резиновая трубка была из тех, что тянутся от спидометра к трубке Пито на дальнем конце крыла. Мосс отвинтил воронку и просунул ее в одно ушное отверстие своего летного шлема, затем снова прикрепил к трубке. Стоун бросил ему еще один отрезок резиновой трубки с воронкой. Этот Мосс оставил у себя на коленях; его наблюдатель прижал бы другой конец к уху.


Голос Стоуна металлически зазвучал у него в ухе: "Ты меня хорошо слышишь?"


Мосс заговорил в трубу второго канала: "Да, конечно, здесь, внизу, когда тихо. То, что мы будем делать на высоте восьми тысяч футов при работающем двигателе, вероятно, будет другим шаром из воска ". Он усмехнулся. "Это, черт возьми, не намного причудливее, чем привязать пару консервных банок к веревочке, как мы делали, когда были детьми".


"Конечно, нет", - согласился Стоун. "Однако за внешность не платят, по крайней мере, не в армии этого человека. Если у нас получится, кто-нибудь другой рано или поздно сделает это красиво ".


Мужчины из наземной службы вышли, чтобы помочь им завести двухместный автомобиль. Левти ухмылялся сквозь насмешки по поводу выпуклостей на его брюках, которые имели больше отношения к его финансовым возможностям, чем к мужским. Он крутанул пропеллер. Мотор Райта сразу же ожил, загудев.


Тахометр, указатель уровня бензина, индикатор расхода бензина, индикатор давления в системе подачи бензина, датчик масла, манометр давления масла, индикатор температуры радиатора - все приборы были исправны. Мосс помахал рукой людям из наземной команды. Байрон и другой механик, парень по имени Эдвин, сняли амортизаторы с колес. Мосс увеличил скорость. "Райт-17" покатился по взлетно-посадочной полосе. После достаточного количества отскоков он не вернулся на землю.


Голос Перси Стоуна прозвучал у него в ухе: "Ты меня слышишь?"


Он поднес другую трубку ко рту. "Я уверен, что могу. Вы меня слышите?" Когда обозреватель заверил его, что может, Мосс продолжил: "Послушайте, это здорово. Теперь мы действительно можем поговорить друг с другом ". Перси Стоун тут же начал петь "America the Beautiful". Мосс поспешно внес поправку: "Может быть, это не так уж и здорово в конце концов".


Оба молодых человека рассмеялись, довольные своей изобретательностью. Теперь Стоун сказал более серьезно: "Мы должны распространить информацию об этом. Самая большая проблема двухместных самолетов заключается в том, что пилот и наблюдатель не могут разговаривать друг с другом ".


"Я видел это, когда мы работали вместе", - согласился Мосс. "Теперь, когда мы знаем, что трубка Пито делает хорошую переговорную трубку, бьюсь об заклад, мы могли бы предложить наушники и мундштуки получше, чем эти воронки. Играя с ними, я чувствую себя так, словно вернулся домой из школы на летние каникулы ".


"Это неплохо", - сказал Стоун. "В любом случае, это лучше, чем думать об этом так, как будто это школа. Если ты здесь провалишься, тебя не заставят вести урок заново. Тебя исключат - навсегда ".


"Да", - сказал Мосс; это было не то, на чем он хотел бы зацикливаться. Он посмотрел вперед. "Фронт приближается. Приготовься к некоторой ненависти".


Земля, за которую уже сражались американская и канадская армии, была бесплодной, изжеванной в клочья, как будто безумный великан некоторое время грыз ее, а затем, решив, что это ему не по вкусу, снова выплюнул. Над самим фронтом высоко в воздух поднимались дым и пыль - наследие обстрелов, которыми продолжали обмениваться обе стороны. Перси Стоун сказал: "Можно подумать, что к настоящему времени мы выпустили достаточно снарядов, чтобы убить всех канадцев, которые там есть, попав им по голове, если нет другого способа".


"Разве я не хотел бы, чтобы у нас были, - сказал Мосс, - и они, и англичане". Британское подкрепление для доминиона прибыло не в большом количестве, но те, кто прибыл, укрепили волю "Кэнакс" продолжать сражаться, несмотря на численное превосходство США и их вооружение. И, несмотря на численное превосходство и огневое превосходство, канадцам было далеко до победы.


Как только "Уилбур" пролетел над фронтом, "Кэнакс" доказали это. Они обрушили на американский самолет всю ненависть, какую только можно пожелать. Черные клубы дыма заполнили небо по всему периметру машины Райта. Те, что разрывались близко, звучали как лай больших злобных собак: вау! вау! вау!


"Приятно знать, что они любят нас", - сказал Стоун. Мосс рассмеялся. Он ускорялся, замедлял ход и сворачивал то влево от своего курса, то вправо, все в попытке помешать артиллеристам на земле всадить удачный снаряд прямо туда, где должен был находиться самолет. Он никогда не был уверен, что уклонение и изменение скорости настолько улучшают шансы, но они не могли навредить.


"Фронт какое-то время почти не двигался", - печально сказал он. Он ожидал, что ситуация улучшится с приходом весны, но этого еще не произошло. Увидев грязь на аэродроме, он понял, какой она была густой и липкой. Пытаться продвигаться по ней было совсем не просто. Наступление Кэнаков и британцев к югу от Виннипега началось тревожно хорошо, но противнику оказалось не легче продвигаться по грязной, разбитой местности, чем американцам.


Как только он пролетел над зоной досягаемости американской артиллерии, города и богатые сельскохозяйственные угодья южного Онтарио представили ему гораздо более привлекательные виды, чем у него были до этого. Фермы сияли зеленью от ранних всходов: "кэнакс", еще не вышедшие на передовую, собирали урожай, какой могли.


Однако даже сельскохозяйственные угодья носили шрамы. Посмотрев вниз и увидев то же самое, Перси Стоун сказал: "Они готовятся к долгой борьбе". Канадцы и британцы, безусловно, готовились к ней. Линии траншей прочерчивали темно-коричневые борозды через зеленые поля примерно через каждую милю, а зигзагообразные траншеи сообщения тянулись от одного участка к другому. Точно так же, как на полуострове Ниагара, если армия США выбьет их с одной позиции, они отступят на следующую и продолжат сражаться.


"Они тоже упорно сражаются", - сказал Мосс, выражая неохотное уважение к противнику. "Каждую ночь я ложусь спать на колени и благодарю Бога за то, что он не сделал меня пехотинцем".


"Ах, мужчины!" Перси Стоун пропел, как будто в конце гимна. Затем, совершенно другим тоном, он сказал: "Иисус!" Он подчеркнул это: "Бандит у нас на хвосте и пикирует на нас!"


Мосс задрал нос "Райта" вверх, пока самолет почти не заглох, затем резко откатился вправо, пытаясь ускользнуть от преследователя, которого он не видел. Страх и возбуждение пробежали по его телу, толчок сильнее, чем ром 151-й выдержки. Ром тебя не убьет, даже если на следующее утро ты пожалеешь об этом. Враг, хотя и благодарил Бога за переговорную трубку. Без нее у Стоуна было бы дьявольски много времени, чтобы предупредить его, что в небе есть компания. Предполагалось, что у них не было компании; предполагалось, что авиационные силы противника были настолько разбиты, что вылеты на одном самолете снова были разрешены. Как и многое из того, что должно было произойти, этого не произошло.


Он дал самолету полный газ, описав быстрый круг в небе, чтобы попытаться сесть противнику на хвост, а не наоборот. Ускорение и центробежная сила швырнули его в кабину.


На полпути к повороту он впервые увидел вражеский автобус: Avro, самолет, характеристики которого полностью соответствовали характеристикам Wilbur. Канадский пилот - или, может быть, насколько знал Мосс, он был англичанином - выполнил маневр, похожий на его собственный, так что две летательные машины отвернули друг от друга.


Позади него Перси Стоун выпустил очередь из своего пулемета. Наблюдатель Avro открыл ответный огонь; Мосс увидел, как из дула вражеского пулемета вырвалось пламя. Трассирующие пули заискрили в открытом, пустом воздухе.


Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Пули пробивали ткань фюзеляжа со звуком, похожим на отскок камней от туго натянутого тента. Огонь Стоуна внезапно прекратился. "Я ранен!" - прозвучало металлическим голосом в ухе Мосса.


Мгновение он не мог ответить; ему понадобились обе руки, чтобы развернуть самолет в крене, в котором земля и небо кружились головокружительно вокруг него. Где был Avro? В небе было больше вражеских самолетов? Поскольку его наблюдатель был ранен, он не мог дать отпор. Он снова пожалел о "Супер Хадсоне", на котором больше не летал. Конечно, если бы он был в том автобусе, пули могли бы пройти сквозь него, а не Стоуна.


Его голова дико завертелась, когда он выровнялся и понесся обратно к американским позициям. Его высотомер все еще раскручивался; он был не в состоянии уследить за его головокружительным погружением. Ему не нужно было этого, чтобы сказать, что он снизился на несколько тысяч футов. Его уши тупо болели. Они несколько раз подпрыгивали при снижении, но, как и высотомер, не догоняли его до конца.


Он не видел ни Кэнакс, ни лайми. Схватив переговорную трубку, он крикнул в нее: "Перси! Ты там? Насколько ты плох?"


"Один в бок, другой срикошетил от чертовой камеры и попал мне в ногу", - ответил Стоун. Мгновение спустя из него вырвалось другое слово: "Больно".


Мосс летел прямо и ровно, жертвуя всем ради скорости, пока трассирующие пули не пронеслись мимо "Райта-17". Затем он снова начал уворачиваться. Вы не могли убежать от пули; вашей лучшей надеждой было уклониться от нее. Позади него застрекотал пулемет наблюдателя. Он понятия не имел, насколько точно стрелял Перси Стоун. То, что он вообще стрелял, казалось хорошим знаком.


Но трассирующие пули летели более чем с одного направления, что, по неприятной логике, означало, что у него на хвосте было больше одного самолета. Это не было хорошим знаком. Все, что вы делали, чтобы уклониться от одного, могло привести вас прямо под прицел другого.


И затем, подобно ангелам с пылающими мечами, группа американских самолетов спикировала на "Кэнакс" или "лайми", которые за считанные секунды превратились из преследователей в преследуемых. "Они отрываются", - сказал Стоун. Моссу не понравилось, как тихо и устало прозвучал его голос. Он должен был кричать от радости, наклоняясь вперед, чтобы похлопать своего пилота по спине. Прямой и ровный, это был ответ: попасть камнем в кость пилы на двойном.


Вражеские зенитчики послали бурю ненависти, когда Мосс пролетал над линией фронта. Он не стал тратить время на уклонение, не сейчас. Шансы были не так хороши, как если бы он петлял по всему ландшафту, но они все еще были на его стороне.


Ему это сошло с рук. "Почти дома, Перси", - сказал он. Стоун не ответил. Мосс оглянулся через плечо. Наблюдатель завалился набок, его глаза были закрыты. Мосс попытался лететь еще быстрее, но Уилбур уже шел на пределе.


Он приземлился на максимально возможной скорости, используя всю взлетно-посадочную полосу, и вырулил на остановку рядом с казармами. Он махал рукой, призывая на помощь, прежде чем самолет перестал вращаться. Как только это произошло, он забрался обратно в кабину наблюдателя.


Кровь была там повсюду: на стенах, на сиденье, на полу, на камере - и на летающей одежде Перси Стоуна. Мосс оттянул рукав наблюдателя и ткнул пальцем вниз, на внутреннюю сторону запястья Стоуна. Он вскрикнул, когда нащупал пульс.


"Поторопись, черт возьми!" - крикнул он. "Он сильно ранен!"


К тому времени наземная команда уже была в автобусе. У них были с собой носилки. Левти помог Моссу отстегнуть Стоуна и вытащить его обмякший вес из кабины на землю. "Я не могу позволить ему умереть", - сказал механик. "Мне нужны его деньги". Если он и шутил, то он шутил честно.


Они с Байроном увели Стоуна прочь. Джонатан Мосс посмотрел на себя сверху вниз. Кровь его друга была на его летном костюме, на ботинках, на руках. Он устало поплелся, чтобы доложить капитану Франклину. Никаких снимков для проявки, по крайней мере сегодня; Стоун получил ранение до того, как у него появился шанс сделать хоть один снимок - и камера, похоже, тоже была боевой.


Кто-то принес ему виски. Он залпом выпил его, не почувствовав вкуса. Спустя, как показалось, очень долгое время, зазвонил телефон. Левти взял трубку прежде, чем Мосс успел даже сдвинуться со стула. "Да?" сказал механик, и снова: "Да? Все в порядке. Хорошо. Спасибо ". Он повесил трубку, затем повернулся к Моссу. "Коллапс легкого, и он потерял много крови, но они думают, что он выкарабкается".


"Слава Богу", - сказал Мосс и заснул там, где сидел.


****


Стивен Рамзи отхлебнул кофе из жестяной кружки, затем сказал: "Капитан Линкольн, сэр, разве это не адская война? Я долгое время был кавалеристом. Когда мы попали сюда, в Окмулджи, я был не против сражаться как драгун, потому что это то, что ты должен делать, когда сражаешься в густонаселенной местности. Но теперь они загнали нас в пехоту - и это даже не пехота Конфедеративных Штатов. Ну, не совсем так, - поправился он.


"Теперь ты капитан, Рамзи", - сказал Линкольн. "Я хочу, чтобы ты помнил, что в наши дни я полковник". Его рука потянулась к воротнику. Он больше не носил три нашивки капитана Конфедерации или три звезды полковника конфедерации. Вместо этого у него были две красные бижутерии - новоиспеченный знак отличия полковника не менее новоиспеченной армии Крик Нэйшн.


Рамзи тоже сбросил свои сержантские нашивки. Он носил по одному красному бижутерному камню по обе стороны воротника. И у него, и у Линкольна также были красные повязки на левых рукавах мундиров. Кроме этого, они, в отличие от солдат, которыми они теперь командовали, сохранили обычную форму конфедерации.


"Капитан? Я?" Рамси фыркнул. "Это кажется нереальным". Он отпил еще кофе. Он был горячим и крепким. После этого он не мог придумать ничего хорошего, чтобы сказать об этом. Проглотив, он продолжил: "В прошлый раз, когда мне платили, это были деньги капитана, так что я не могу возмущаться этим".


"То же самое и здесь - у меня есть деньги полковника", - сказал Линкольн. "И мы зарабатываем то, что они нам платят, клянусь Богом. Ты сомневаешься в этом?"


"Когда вы ставите это таким образом, нет, сэр". Рамси слегка рассмеялся. "Безумно, как все складывается, не так ли? Мы были первыми белыми солдатами в городе, мы помогли крикам отбросить проклятых янки, поэтому шеф Фиксико считает, что именно мы превратим его храбрецов в настоящих солдат ". Вполголоса он добавил: "Дурацкие чертовы значки звания, любой хочет знать".


"Я сказал ему то же самое". Усмешка Линкольна была кривой. "Оказалось, что это была его идея, так что мы придерживаемся их до тех пор, пока выполняем эту работу". Он пожал плечами. "Я слышал, как рассказывали английским офицерам, когда их нанимают, чтобы вывести из строя ополчение индийского магараджи - я имею в виду, их разновидность индийской, а не нашей, - они тоже должны носить форму местного образца. Могло быть хуже - они могли бы выкрасить нас в боевую раскраску и перья ".


"Крики, похоже, не особо увлекаются такого рода вещами", - сказал Рамзи. "Вы оглядываетесь на это место - во всяком случае, таким, каким оно было до начала боевых действий, - и это может быть чей угодно город. Вы бы не знали, что его построили краснокожие - э-э, индейцы".


Здесь нужно было быть осторожным со словом "краснокожие". Индейцам это не нравилось из-за фасоли. У Рамзи была идея, что неграм тоже не нравится, когда их называют ниггерами, но он не позволил этому остановить его. Однако с the Creeks все было по-другому. Они были не просто дровосеками и ящиками с водой. По закону и договору они были такими же гражданами Конфедерации, как и он. Вплоть до освобождения они держали своих собственных рабов.


"Капитан Рамзи?" Это был Моти Тайгер, вероятно - нет, определенно - лучший сержант, который был у Рамзи. Он был тем молодым парнем, который извинился перед Рамзи, когда внезапно получил урок того, чего стоят окопы. Теперь его широкое бронзовое лицо выражало беспокойство.


Когда Моти Тайгер забеспокоился, Рамси решил, что ему тоже следует беспокоиться. "Что случилось, Моти?" спросил он, поднимаясь на ноги.


"У меня проблема с дисциплиной, капитан", - осторожно сказал сержант из "Крик".


"Что ж, давайте посмотрим, что мы можем с этим сделать", - сказал Рамзи. Индеец с колоритным именем повернулся и повел его вниз по траншее, предположительно к тому, кто был вовлечен в проблему дисциплины.


Рамзи, следуя за ним, пинал грязную землю. У армии Крик Нэйшн - у обоих ее полков - было непомерное количество проблем с дисциплиной. Отчасти это было связано с тем, что солдаты находились под военной дисциплиной всего несколько недель. Они изнемогали под ней, как едва объезженные лошади. И отчасти это было из-за того, что они были индейцами и, возможно, менее привыкли подчиняться чьим-либо приказам, чем было бы такое же количество белых.


Им особенно не нравилось получать приказы от своих людей. Они лучше воспринимали это от своих белых офицеров. Рамзи не думал, что это потому, что он был белым, как он сделал бы, если бы имел дело с неграми. Но Крики, казалось, считали, что, будучи настоящим работающим солдатом, он знал, что делает, в то время как для них их сержанты были такими же любителями, как и они.


"Тен-шун!" Крикнул Моти Тайгер, подходя к кучке индейцев, собравшихся вокруг костра. Крики поднялись на ноги, не с такой готовностью, какую продемонстрировали бы завсегдатаи Конфедерации, но достаточно быстро, чтобы Рамзи не успел подшутить над ними по этому поводу. Вместо униформы, которая еще не прибыла с дальнего Востока, они носили джинсовые брюки, фланелевые рубашки с красными повязками на рукавах, как у Рамзи, и разнообразные шляпы с опущенными полями.


"Хорошо, что здесь происходит?" Спросил Рамзи с чем-то близким к искреннему любопытству.


"Он снова задал мне дерьмовую задачу!" - воскликнул один из Криков.


"У кого-то это должно быть, Перриман", - сказал Рамзи. "Если мы не отнесем ведра с медом в яму и не прикроем его, от нас будет вонять еще хуже, чем уже есть, и мы тоже вскоре начнем болеть. Невозможно поддерживать чистоту или что-то близкое к этому, но мы должны делать то, что в наших силах ".


"Эти чертовы ведра отвратительны", - сказал Перриман. "Таскать их - работа негра, а не солдата".


"Майк, у нас здесь нет ниггеров", - сказал Моти Тайгер более терпеливо, чем ожидал Рамси. "Все, что у нас есть, - это мы сами, и если мы этого не сделаем, этого не сделает никто. И теперь твоя очередь ".


"Твоя очередь?" Рамзи спросил Майка Перримана; всегда была вероятность, что Моти Тайгер придирается к своему собрату-индейцу, и это нужно было бы остановить, если бы это происходило. Но Перриман неохотно кивнул. "Тогда ты должен выполнить эту работу", - сказал ему Рамзи. "Я делал это сам, на маневрах и в полевых условиях. Отведи их в яму, брось их туда, прикрой все, а потом можешь притвориться, что этого никогда не было ".


"Ты действительно сделал это?" Спросил Перриман, его черные глаза изучали лицо Рамзи в поисках лжи.


Но это была правда. Рамзи кивнул с чистой совестью. "Теперь ты солдат", - сказал он. "Это не развлечение и не игра. Это некрасиво. Это не очень весело. Но это то, что нужно делать. Итак, ты собираешься стать солдатом, или ты будешь старым солдатом, кем-то, кто всегда жалуется и продолжает, когда у него нет для этого причин? Ты сам сказал, что твой сержант не был несправедлив. Если ты не выполнишь эту работу, это придется сделать кому-то другому, и это было бы несправедливо по отношению к остальным людям в твоем отделении ".


Он ждал, чтобы посмотреть, что произойдет. Он не хотел наказывать Майка Перримана. Он уже видел, что наказание с криками срабатывало не так хорошо, как с белыми солдатами. Индейцы только сильнее возненавидели тебя.


Перриман пробормотал что-то, что Рамси расслышал лишь наполовину. Он не думал, что это было по-английски. Это было бы даже к лучшему. Если он этого не понимал, ему не обязательно было это замечать. Но затем, медленно и без всякого энтузиазма или даже смирения, Крик поднялся на ноги и направился к отхожему месту, вырытому в главной траншее. Никто не наблюдал за ним, когда он уносил ведра в мусорную яму. Также никто не наблюдал, как он приносил их обратно - больше вежливости, чем белые солдаты проявили бы к одному из своих товарищей в такой же ситуации.


"Спасибо, капитан", - тихо сказал Моти Тайгер, когда они вдвоем возвращались туда, где Рамси пил свой кофе.


"Не за что", - ответил Рамзи. "Ты был прав, поэтому я поддержал тебя. Очень скоро у всех появится эта идея, и тебе не нужно будет, чтобы я тебя поддерживал ".


"На этот раз у меня не должно было быть". Крик звучал сердито на самого себя.


Будучи сам старым сержантом, Рамзи понимал это. Но здесь все было иначе, чем в армии Конфедерации или любой другой давно существующей силе. "В следующий раз, или, может быть, через некоторое время после этого, все пройдет гладко", - сказал Рамзи. "Что вы хотите сделать, так это вот что - вы хотите убедиться, что они сделают то, что вы им скажете, прежде чем "дамнянкиз" попытаются еще раз вторгнуться в Окмулджи. Это сохранит жизнь гораздо большему их числу, независимо от того, достаточно ли они умны, чтобы понимать это или нет. Они не поблагодарят вас за это, но они будут здесь ".


"Я понимаю", - сказал сержант Крик. Он поколебался, затем спросил: "Если солдаты Соединенных Штатов действительно нападут здесь, сможем ли мы их сдержать?"


"У нас есть армия Крик Нэйшн, у нас есть хорошая техасская пехота, у нас есть артиллерия за городом и на холмах", - сказал Рамси, а затем, поскольку честность вынуждала его: "Будь я проклят, если знаю. Зависит от того, насколько сильно янки будут настаивать на своем. Атака стоит дороже, чем защита, но у них тоже больше людей, чем у нас ".


Моти Тайгер серьезно кивнул. "Это не война, как мы, крики, говорим о войне. Это не воин против воина. Это целая нация, бросающаяся на другую нацию. Это не приносит мужчинам славы. Оно использует их и хоронит, а затем протягивает руку и использует еще больше ".


"Вы ошибаетесь только в одном", - сказал Рамзи. Индеец вопросительно посмотрел на него. Он объяснил. "Большую часть времени эта война здесь не утруждает себя захоронением людей, которых она израсходовала".


Моти Тайгер обдумал это. Он оскалил зубы в гримасе боли, но спорить с Рамзи не стал. Вместо этого, серьезно кивнув, он развернулся и пошел обратно по траншее, обратно к своему отделению. Они и он - и Рамзи - не были израсходованы ... пока.


****


Поезд, содрогнувшись, остановился. Пол Мантаракис, сознавая, что две темно-зеленые полоски на рукаве его мундира означают, что ему предстоит выполнить более важную работу - и что ему приходится выполнять ее под более пристальным вниманием, - чем раньше, сказал: "Мое отделение, приготовьтесь к выступлению".


Солдаты зашевелились на полу товарного вагона. Не так давно в нем перевозили лошадей. Сильный запах сохранился. Некоторые мальчики с фермы находили его успокаивающим. Что касается Пола, то это была их проблема, а не его. Они схватили свои винтовки, убедились, что у них есть все снаряжение, и, кряхтя, закинули рюкзаки за спины.


Неподалеку Гордон Максуини, также с нашивками капрала, говорил своему отделению: "Собственно говоря, эти мормоны даже не христиане. Они отправятся в ад независимо от того, пристрелим мы их или они умрут в постели. Тогда не жалейте розги, ибо они не только еретики, но и вооруженные повстанцы против Соединенных Штатов Америки ".


Лейтенант Норман Хиншоу обращался ко всему взводу: "Мы должны искоренить этих бандитов и мятежников и вернуть Юту под Звездно-полосатое знамя. Помните, большинство людей, с которыми мы столкнемся, будут лояльными американцами. Лишь немногие продались "Кэнакс" и Ребс, и именно они являются причиной всех проблем. Как только мы избавимся от них, Юта должна стать мирным штатом, таким же, как все остальные. Он сделал паузу, чтобы дать этому осмыслиться, затем продолжил: "Когда они впервые вынашивали свой заговор, эти безумцы-мормоны взорвали железнодорожную линию прямо на границе и захватили оружие во всех арсеналах штата. Сейчас мы продвинулись более чем на полпути к Солт-Лейк-Сити. Город впереди называется Прайс. Мы возьмем его, отремонтируем пути и двинемся дальше ". Он не задавал вопросов. Он отодвинул защелку на двери товарного вагона и открыл ее. "Поехали!"


После столь долгого сидения взаперти в поезде глаза Мантаракиса наполнились слезами, когда он вышел на яркий солнечный свет. Первый глоток свежего воздуха сказал ему, что он больше не в Кентукки, да и не в Филадельфии тоже. Было жарко и сухо, с привкусом щелочи. Лето еще не наступило, но так казалось. Впереди - на западе - и на севере он увидел вдали покрытые лесом горы. Более близкая зеленая линия отмечала реку Прайс. Но на земле, где он стоял, были только разбросанные по ней полынь, перекати-поле и другие растения пустыни. Все, что требовалось, - это выбеленный череп быка, чтобы создать идеальную картину засушливой пустоши.


"Это мерзость запустения, о которой говорилось в Книге Даниила", - сказал Максуини, и Мантаракис на этот раз не был склонен не соглашаться.


Товарный вагон, из которого они вышли, был одним из десятков, сотен, перевозивших две дивизии, выведенные из Кентукки на их новый театр военных действий. Они выгружали людей, лошадей, мулов, фургоны, грузовики, оружие - все инструменты, необходимые для ведения войны в современную эпоху и для продолжения ее в такой стране, как эта, где им было бы трудно доставлять припасы с суши.


Каждый офицер в звании капитана или выше бегал со списком и карандашом, проверяя все так быстро, как только мог. За удивительно короткое время то, что было двумя окруженными дивизиями, превратилось в две дивизии, готовые к действию. Вопреки себе, Пол был впечатлен. Солдаты проводили много времени, стеная по поводу офицеров, но время от времени они показывали, чего они стоят.


Пыль вздымалась под сапогами Мантаракиса, когда он маршировал. Пыль витала повсюду вокруг тысяч марширующих мужчин. В ней ощущался более сильный щелочной привкус, который он замечал раньше. Как, черт возьми, вы должны были выращивать урожай на такой почве?


Очевидно, это сделали мормоны. Он промаршировал мимо большого фермерского дома, подобного которому он никогда раньше не видел: казалось, он был сделан из утрамбованной земли. В стране, где дожди идут чаще, такой дом развалился бы чертовски быстро. Казалось, что этот дом простоял поколение, может быть, два.


Сейчас он был открыт. Как и сарай рядом. Кто бы ни жил здесь, он не хотел оставаться поблизости и приветствовать армию Соединенных Штатов широкой улыбкой и американским флагом. Им нравятся повстанцы, подумал Мантаракис, не очень довольный этой идеей. Если в восстании участвовала только горстка людей, почему отделение наткнулось на некоторых из них так скоро?


Затем впереди и справа раздался знакомый звук выстрелов. "Мы перейдем к стрельбе, чтобы поддержать наших солдат в атаке", - провозгласил лейтенант Хиншоу. Весь взвод - вся рота - сделала именно это.


Мормоны отсиживались в другом фермерском доме. Над ним развевался большой флаг на том, что должно было быть самодельным шестом. Пол не мог разобрать, что это был за флаг, но это были не звезды и полосы. Он видел вспышки выстрелов из нескольких окон; мормоны распыляли в воздухе много свинца, делая все возможное, чтобы сдержать американские войска.


Однако они построили это место не для обороны. Сарай открывал солдатам единственный путь, по которому они могли незаметно подойти. Колодец, стога сена и пристройка давали другие подходы. Вскоре вся рота Мантаракиса обстреливала фермерский дом с довольно близкого расстояния. Поднялся пулемет и загрохотал вдали. Из самана полетела пыль, когда пули прошивали его взад-вперед. Его древко подрезано, флаг упал в грязь перед домом. Мантаракис и его товарищи приветствовали.


"Вперед!" Крикнул лейтенант Хиншоу. Под прикрытием пулемета он бросился к фермерскому дому. Мантаракис и остальная часть его отделения последовали за ним. То же самое сделали Максуини и его люди. Если у офицера хватало смелости отправиться туда, вы не могли позволить ему отправиться одному.


Пуля просвистела над головой Пола - не все в фермерском доме были убиты. Пулемет выстрелил в окно, из которого был произведен выстрел. Пол растоптал упавший флаг - он увидел, что это был пчелиный улей со словом DESERET под ним - по пути к входной двери. Вместе с несколькими мужчинами он колотил по ней прикладом своей винтовки. Кто-то внутри выстрелил через дверь. Американский солдат со стоном упал.


Затем дверь рухнула. Солдаты уже карабкались в дом через окна. Мантаракис ворвался внутрь. Кто-то выстрелил в него в упор - и промахнулся. После последней очереди наступила тишина: в живых там остались только американские солдаты.


Из мормонских защитников пятеро были мужчинами и две женщины. У всех у них были винтовки, и все они знали, что с ними делать. Мантаракис видел много смертей, но никогда до сих пор не видел женщину в белой блузке с жемчужными пуговицами и длинной черной юбке - и с снесенной половиной головы. Он отвернулся, чувствуя легкую тошноту. "Они сражались упорнее, чем когда-либо бились рэбы", - пробормотал он.


"Фанатики", - сказал лейтенант Хиншоу. "Это то, о чем они предупреждали нас, об этих гнездах маньяков. Но большинство людей лояльны США. Мы увидим это, когда войдем в Прайс. Вперед, ребята ". Он вывел своих солдат на улицу. Оказавшись там, он поднял флаг мормонов. "Военная добыча. А теперь - вперед, в наступление".


Если жители Прайса, штат Юта, были лояльны Соединенным Штатам, никто не потрудился сказать им об этом. У них была линия траншей к востоку от города, и они яростно защищали ее, пока пулеметный и артиллерийский огонь не загнал их обратно в здания. Но когда американские солдаты попытались продвинуться в Прайс, ружейный огонь и пара пулеметов мормонов отбросили их назад с большими потерями.


"Похоже, мы будем в следующей волне", - с несчастным видом сказал Мантаракис своей команде. Он оцепенел от перспективы атаковать прямо на линию фронта противника: именно так действовала Первая армия.


Но командир дивизии проявил немного больше воображения, чем когда-либо генерал Кастер. Вместо того, чтобы утопить Прайса в американской крови, он решил превратить его в руины. За линией фронта США развернулась еще одна артиллерия и начала с ревом отходить. У мормонов были пулеметы, но, очевидно, не было своей пушки. Огромное облако дыма и пыли поднялось над городом в штате Юта.


Абстрактно говоря, Мантаракис сочувствовал мормонам, которые были достаточно глупы, чтобы восстать против мощи Соединенных Штатов. На его позиции слишком часто обрушивались артиллерийские обстрелы; он знал, на что похоже находиться под одним из них. Однако он надеялся, что этот бой будет настолько ошеломляющим, настолько смертоносным, что обороняющихся либо разнесет в клочья, либо они будут слишком потрепаны, чтобы сопротивляться. После того, как заградительный огонь утихнет, на кону окажется его шея.


Это продолжалось три часа. Когда это прекратилось, раздались свистки, приказывающие американским солдатам выдвигаться. Пол выбрался из окопа, в котором он прятался, и побежал к окраинам Прайса.


Он не пробежал и пятидесяти ярдов, как мормонский пулемет начал издавать смертоносный треск. После этого он больше не бежал. Он перебирался от одного укрытия к другому, стреляя на ходу. То же самое сделали и люди с ним. Они прошли тяжелую школу.


Он не знал, чему научились мормоны. Где бы это ни было, они заслужили высокие оценки. Они защищали каждый разрушенный магазин и груду щебня так, как будто потерять их означало проиграть войну. Они бы не отступили. Они бы не сдались. Иногда они прекращали огонь, пока мимо не проходила группа американских солдат, затем стреляли в них сзади, паля без надежды на спасение, пока они не были либо мертвы, либо слишком тяжело ранены, чтобы держать винтовку.


Мужчины, женщины, дети примерно до восьмилетнего возраста - каждый мормон в Прайсе - сражались, и сражались насмерть. Каждый разрушенный дом приходилось прочесывать комнату за комнатой, каждый подвал проверять на наличие скрывающихся с оружием. Это был более мрачный, кровавый и дорогостоящий кошмар, чем Пол когда-либо мог себе представить.


Он присел на корточки за поваленными досками, которые, вероятно, когда-то были фальшивым фасадом, и закурил сигарету. Мгновение спустя Гордон Максуини укрылся вместе с ним. "Табак - это грязный сорняк", - сказал Максуини.


Насколько мог видеть Мантаракис, рослый шотландец не одобрял ничего. "Я не заставляю тебя это курить", - подчеркнул он. Он выпустил струйку дыма в сторону небольшого участка Прайса, за который все еще цеплялись мормоны. "Все еще думаете, что это всего лишь несколько фанатиков, сражающихся с нами? Если остальная часть Юты будет чем-то похожа на это, следующий мормон, которому мы понравимся, будет первым ".


"Возможно, вы правы на этот счет", - сказал Максуини. "Но что, если это так? Я продолжаю говорить вам, мормоны будут гореть в аду независимо от того, что они делают здесь, на земле".


"Большое спасибо, Гордон", - пробормотал Мантаракис. Максуини этого не видел, но для него сражаться с целой кучей людей, которые все тебя ненавидели, отличалось от борьбы с фанатиками, которые ненавидели тебя, спрятавшись среди людей, которые в большинстве своем этого не делали. Если все мормоны ненавидели правительство США, кем это делало их, когда они восстали против него? Патриоты?


Чем бы это ни делало их, это делало их опасными. Пара пуль просвистела слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Пол затушил сигарету о камень, убедился, что в его "Спрингфилде" полная обойма, и вернулся к очистке мормонов от Прайса.


****


Сильвия Энос в смятении посмотрела на своего мужа. "Ты уверен, что это то, что ты должен сделать?" - спросила она вместо того, чтобы закричать: "Ты что, с ума сошел?" "Ты не был дома достаточно долго, чтобы быть в чем-то уверенным".


"Я уверен в этом", - ответил он, и она могла слышать, что он имел в виду именно это.


Но быть уверенным - это не то же самое, что быть правым. "Ты не можешь подождать еще немного, прежде чем вступать во флот?" Сильвия знала, что умоляет. Ей было все равно.


"Ты бы предпочел, чтобы я записался на рыбацкую лодку?" Спросил Джордж. Сильвия вздрогнула вместо ответа. Конфедераты, канадцы и британцы заминировали Джорджес-Бэнк и другие рыбацкие районы вокруг Бостона. Не проходило недели, чтобы не взорвалась лодка. Если поблизости была другая лодка, она иногда привозила выживших. Однако чаще всего вы знали - или думали, что знаете, - что рыбацкое судно подорвалось на мине только тогда, когда оно не вернулось на пристань Т.


"Я бы предпочла, чтобы ты вообще не выходил в море", - сказала Сильвия. Это было самое худшее, что жена рыбака могла сказать своему мужчине. Сильвия знала это и все равно сказала. Она слушала, как Джордж-младший и Мэри Джейн храпят в своей спальне. Они оба оправлялись от простуды, и их головы были полны соплей. Они тоже что-то значили. Она продолжала: "Я бы предпочла, чтобы ты остался на берегу, вот что я бы предпочла".


Он не разозлился, как она ожидала. Он просто покачал головой в знак абсолютного неприятия. "У меня было много времени подумать об этом там, в лагере в стране повстанцев. Никто на суше не нанял бы меня. Рыбалка - это все, что я умею ".


"Они возьмут любые тела, которые смогут достать", - парировала Сильвия. "Я не знала ничего, о чем можно было бы говорить, и они наняли меня".


"Да, но призыв не потащит тебя в армию, в отличие от меня", - ответил Джордж. "Я бы не продержался и месяца, прежде чем пришло письмо. Если я собираюсь пойти драться, я бы предпочел сделать это на воде. Я тоже думал об этом. Я действительно много думал ".


У Сильвии не было хорошего возвращения. У нее уже был ранен двоюродный брат. Армия захватывала людей и калечила их - во всяком случае, такое ощущение возникало, когда ты каждый день просматривал списки погибших. Она печально, побежденно вздохнула. "Тебя так долго не было. Тебе пришлось заново заводить друзей со своими детьми после того, как ты сошел с поезда. Как долго тебя не будет, если ты поступишь на флот? Возможно, годы за раз. Останься здесь ненадолго ".


Он снова покачал головой. "И жить на деньги, которые ты зарабатываешь? Это не то, что должен делать мужчина. Я знаю, тебе пришлось искать работу, пока меня не было. Тебе приходилось держать хлеб на столе. Но я чувствую себя бесполезным, сидя здесь. Если я буду служить на флоте, они будут ежемесячно присылать часть моего жалованья домой, чтобы помочь тебе и детям. Это более выгодная сделка ".


"Гордость", - сказала она с горечью, как будто это было ругательное слово. Насколько она была обеспокоена, так оно и было. "Мужская гордость". Наряду с храпом детей она слышала неустанное тиканье будильника из спальни, которую она теперь снова делила со своим мужем. Делила сейчас… но надолго ли? Каждый тик означал на секунду меньше. У нее не было в запасе так много тиков. "Что в этом хорошего? Если бы не мужская гордость, у нас не было бы этой войны".


"Я ничего об этом не знаю", - сказал ей Джордж. "Все, что я знаю, это то, что мне не понравилось, что со мной сделали ребс - мне точно как дьяволу не понравилось, что они убили бедного Лукаса Фелпса, - и я собираюсь вернуть им часть этого, когда у меня будет шанс".


Это тоже было мужской гордостью, но какой смысл об этом говорить? Он заполучил меня, так что я собираюсь вернуть его. Вы слышали это на школьных дворах, на улицах. Вы видели это во вражде между капитанами рыболовных судов, вражде, которая иногда заканчивалась битьем бутылок или пистолетов. И вот началась война, бросившая полмира в огонь. Он заполучил меня, так что я собираюсь вернуть его.


"Хотела бы я быть китайкой-язычницей", - сказала Сильвия. "У них больше здравого смысла, чем впутывать себя в подобную глупость".


"Нет, они этого не делают", - ответил ее муж. "Они на стороне повстанцев, так же, как и японцы. Я помню, как один из охранников злорадствовал по этому поводу и по поводу всех людей, которые есть в Китае. И капитан О'Доннелл, он посмотрел на того конфедерата и сказал: "Да, и все они, вместе взятые, не стоят полка морской пехоты Соединенных Штатов вместе взятых". Этот ребекка, он был зол, но не знал, что сказать ".


"Капитан О'Доннелл!" Свет, вспыхнувший в голове Сильвии, был ярче газовых ламп, освещавших их квартиру; он пылал, как электрический. "Ты провел все это время там, в Северной Каролине, слушая его. Он - причина, по которой ты так сильно хочешь поступить на флот ".


Когда Джордж ответил не сразу, она поняла, что попала в точку. Наконец, медленно, он сказал: "Мы говорили об этом, конечно, но я бы не сказал, что принял решение только из-за него".


"Вы бы так не сказали? Значит ли это, что это неправда?"


Когда она овладела им, он сдался. К его чести, обычно он не блефовал и не бушевал, как это делали многие мужчины. Он застал ее врасплох, не сдавшись сейчас. "Дело было не только в капитане", - настаивал он. "Как я уже сказал, во многом из-за того, как ребс обращались с нами там, внизу, как с грязью, потому что мы приехали из США. Они застрелили бедного Лукаса. И то, что они сделали с Чарли Уайтом… Он тоже вступает во флот. Насколько я знаю, он, возможно, уже записался - я не видел его последние пару дней ".


Это тоже удивило Сильвию, но по-другому. Она сказала: "Я не знала, что цветных пускают на флот".


"Не в армии, нет, - сказал Джордж, - но на флоте служат. Даже во время войны за отделение они служили. Грузчики угля, повара, что-то в этом роде. То, как Чарли управляется со сковородкой, он добился бы любого звания, которое присваивают поварам номер один в любой квартире ".


Сильвия не очень любила негров в целом, но Чарли не был негром вообще. Он был негром в частности, и тем, кто кормил ее мужа по крайней мере так же часто, как и она. Она видела в нем больше мужчины и меньше цветного, чем в ком-либо другом его расы, которого она когда-либо знала, - не то чтобы это был какой-то большой образец негритянской общины Бостона.


"Я могу понять, почему Чарли хотел отомстить, но ..." - начала она, а затем остановилась в смятении от собственных слов. Он заполучил меня, так что я собираюсь отплатить ему тем же. Боже на небесах, чем это закончилось?


"Как я уже сказал, мы все в долгу перед РЕБС", - сказал Джордж, почувствовав ее колебания. "И мое вступление в военно-морской флот - это лучшее, что я могу сделать. В наши дни безопаснее, чем быть рыбаком, с большой вероятностью безопаснее, чем служить в армии. Если я буду сидеть без дела или найду работу на суше, Армия меня точно поймает ".


Если смотреть на вещи логически, то то, что он сказал, имело смысл. Сильвия не хотела смотреть на вещи логически. Чего она хотела, теперь, когда Джордж наконец вернулся домой, так это чтобы он остался дома. Он не хотел оставаться дома. Даже если у него были причины не хотеть оставаться дома, это все равно причиняло боль. Она закрыла лицо руками и заплакала. Она так долго защищала детей, что, когда плотину наконец прорвало, она широко разверзлась.


"Милая, прекрати это". Джордж казался нервным, почти встревоженным. Сильвия плакала не очень часто, и он не знал, как справиться, когда она плакала. Беспомощно он продолжил: "Это ни к чему хорошему не приводит".


Он был прав, но Сильвия не могла остановиться. "Ты только что вернулся, а теперь ты ... снова уходишь", - всхлипывала она. Вот и все, вкратце.


Джордж придвинулся ближе на диване. Он неловко протянул руку, чтобы погладить ее мокрую щеку. Его рука не была такой твердой и шершавой, какой была до того, как его схватили ребс. Что бы они ни заставляли его делать там, в лагере для военнопленных, это было проще, чем ловить рыбу. "Все будет хорошо", - сказал он и обнял ее.


Вскоре они оказались в спальне. С тех пор, как он вернулся домой, они занимались любовью чаще, чем даже когда только поженились; Сильвия пошутила, что время от времени останавливалась, чтобы взглянуть на пол, потому что все, что она когда-либо видела, был потолок. В этом было больше чувства отчаяния. Даже когда она задыхалась и дрожала так сильно, как никогда в жизни, страх в той же степени, что и здоровое возбуждение, довели ее до такой высоты.


И впоследствии, лежа там в темноте рядом со своим мужем, она поняла, что занятия любовью приносят не больше пользы, чем слезы. Когда ты закончил, мир ничуть не изменился.


"Будь проклята война", - прошептала она, вставая, чтобы надеть ночную рубашку. Джордж ее не слышал. Он уже дышал глубокими, ровными вдохами сна. Она легла рядом с ним. Она знала, что утром ей нужно идти на консервный завод, но все равно долго лежала без сна.


****


Уродливая, как пьяный белый мужчина с поленом в руке, ищущий негра, которого можно было бы поколотить, баржа медленно приближалась к Ковингтонской пристани. Однако, в отличие от пьяного белого мужчины, он полностью контролировал ситуацию. Парень, пилотировавший его, на самом деле был мастером; Цинциннат никогда не видел, чтобы кто-нибудь лучше справлялся с управлением таким неуклюжим судном.


Армейцы на борту бросили веревки паре рабочих на пристани. Еще до того, как баржа была полностью пришвартована, они тоже подняли трап на пристань. Это было то, чего ждал лейтенант Кеннан. "Ладно, вы, ленивые ниггеры, - крикнул он рабочей бригаде, частью которой был Цинциннат, - вы достаточно долго бездельничали. А теперь тащите свои черные задницы туда и принимайтесь за работу. Два человека на ящик. Так гласит мой приказ, и именно так мы собираемся это сделать. Двигайтесь, черт бы вас побрал!"


"Господи, помилуй", - сказал седовласый негр по имени Геродот. "Я работаю, занимаюсь бардовской работой со времен рабства, и у меня никогда не было надсмотрщика с таким подлым языком, как у этого янки".


"Смотри, чтобы он тебя не услышал", - предупредил Цинциннат, хотя другой негр, не будучи дураком, понизил голос. "Злобен не только его рот. Он бы скорее пнул чернокожего, чем посмотрел на него ".


Вместе с остальной рабочей командой он и Геродот спустились на баржу. Ящики, которые они должны были разгрузить, были забавной формы, длиной с человека, но всего в фут или около того высотой и шириной. Они были из более прочного дерева, чем обычные коробки, и тоже скреплены железными ремнями. Что бы там ни было, люди в США, которые это упаковывали, не хотели, чтобы это вынималось.


На каждом ящике было аккуратно выведено по трафарету: БАТАРЕЯ F, а под ней - ДЕЗИНФЕКЦИЯ. ЦИНЦИННАТ ПОЧЕСАЛ В ЗАТЫЛКЕ. ТЫ ПОЛОЖИЛ ЭТИ ДВЕ


ВМЕСТЕ ОНИ НЕ ИМЕЛИ БОЛЬШОГО СМЫСЛА. НО ТОГДА ВЫ МОГЛИ БЫ


СКАЗАТЬ ЭТО О МНОЖЕСТВЕ ВЕЩЕЙ, КОТОРЫЕ ОН ВИДЕЛ С ТЕХ ПОР, КАК НАЧАЛАСЬ ВОЙНА.


Он и Геродот подняли ящик. Он был достаточно тяжелым, чтобы на нем, конечно же, потребовалось двое мужчин. "Вы, ниггеры, следите за тем, что делаете", - сказал лейтенант Кеннан, когда они начали подниматься по трапу. "Любой, кто уронит один из этих ящиков, получит не просто увольнение по заднице. Он попадает в черный список - для него вообще нет работы. И ты хочешь знать, что я думаю по этому поводу, я надеюсь, что этот ублюдок умрет с голоду, и все маленькие придурки, которых он породил, тоже ".


"Дайте этому человеку кнут и отправьте его на хлопковое поле, он получит пятьсот тюков с акра", - сказал Геродот.


"Да, пока в одно прекрасное утро его не нашли с проломленной головой, и какой позор, никто не знает, кто это сделал", - сказал Цинциннат. "Это тоже не заняло бы много времени". Геродот кивнул. Такого рода вещи случались время от времени.


Но у лейтенанта Кеннана было больше, чем кнут, чтобы поддержать его. На его стороне была армия Соединенных Штатов. Если с ним что-нибудь случится, янки возьмут заложников и расстреляют их. Это тоже случалось раньше.


Цинциннат и Геродот погрузили длинный узкий ящик в кузов грузовика. Что бы это ни было, это говорило о том, что это имело определенную важность, потому что вещи, которые не были высокоприоритетными, доставлялись на фронт в повозках, запряженных лошадьми. Вокруг грузовиков тоже стояло больше обычного американских солдат, наблюдавших за погрузкой, но, конечно, не снизошедших до помощи в том, что они, как и белые в CSA, называли работой негров.


Взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед. Цинциннат был рад, что на нем кожаные перчатки. Его руки были твердыми, но грубые доски ящиков все равно порвали бы их. Он не хотел останавливаться на обеденный перерыв. Он вошел в ритм. Перерыв на еду выбивал его из колеи. Когда работаешь как машина, такое иногда случалось. Но он остановился. Если вы не пользовались теми льготами, которые вам предоставляли янки, они могли решить, что они вам не нужны, и не предоставлять никаких; они были отвратительны более эффективным и хладнокровным способом, чем белые Конфедерации.


Конечно же, когда он вернулся к работе после свиной грудки с зеленью и фляги, полной холодного кофе, ему потребовалось некоторое время, чтобы снова привыкнуть ко всему, и он так и не смог полностью обрести то состояние транса, в котором работал до обеда. Из-за размышлений о том, что он делал, день, казалось, длился в три раза дольше, чем утро.


Примерно в середине дня другая большая баржа пересекла реку из Цинциннати. Она тоже была загружена почти до отказа длинными узкими ящиками с надписями "БАТАРЕЯ F" и "ДЕЗИНФЕКЦИЯ". ПОКА чернорабочие-негры разгружали ящики, американские солдаты подвесили электрические лампы, чтобы другая бригада могла в конце концов заменить их и продолжать работать всю ночь.


Геродот поднял бровь. "Никогда раньше не видел, чтобы они это делали", - сказал он. Цинциннат кивнул; он тоже не видел, чтобы они это делали раньше.


Наконец лейтенант Кеннан крикнул: "Ладно, ниггеры, завязывайте. Любой, кто вернется сюда даже на минуту позже семи часов завтрашнего утра, он может поцеловать меня в задницу, но он все равно не получит никакой работы. Давай, убирайся к черту, и мы отправим на работу несколько свежих мулов ".


"Вот как он думает о нас - мулах", - сказал Цинциннат, когда они с Геродотом выстроились в очередь за дневной зарплатой. Цинциннат знал, что надорвал свой горб, но Кеннан никому не раздавал пятидесятицентовые бонусы, не сегодня.


"Это его время месяца", - сказал Геродот. "Он, конечно, достаточно капризный".


Несколько рабочих стояли на остановке троллейбуса и ждали, когда их подвезут обратно в негритянский район Ковингтон. Другие - люди, которые экономили каждый цент, - покидали их, помахав рукой и устало крикнув: "Увидимся утром", - и отправлялись пешком на юг, прочь от Огайо. Цинциннат был одним из таких. Он не ездил на троллейбусе с тех пор, как узнал, что у Элизабет семейный уклад.


Немного южнее центра города он отделился от группы рабочих. "Нужно купить мне новые шнурки для ботинок", - сказал он. "Здесь так много узлов, скрепляющих их вместе, что это все равно что положить камни в мои ботинки".


"Вы могли бы выбрать место получше", - сказал Геродот. "Вон тот Конрой", - он указал на имя на навесе над витриной магазина, - "ему не очень нравятся чернокожие. Фелдман, живущий дальше по улице, - лучшая ставка ".


"У меня никогда не было проблем с Конроем, и покупать у него дешевле, чем у еврея", - ответил Цинциннат. Геродот пожал плечами, помахал рукой и продолжил свой путь.


Универсальный магазин Конроя был типичным для этой породы. Владелец, крупный краснолицый парень с внушительными седеющими усами и пачкой табака за одной щекой, выглядел гораздо более беременным, чем Элизабет. Справа от магазина у него были галантерейные товары, сзади - товары для дома, слева - бакалея, а перед прилавком стояли бочки с мукой, сахаром и крекерами. Сигары и конфеты лежали в стеклянных банках на прилавке.


В магазине были белый мужчина и пара белых женщин. Цинциннат снял кепку и подождал, пока Конрой их обслужит. Другой белый мужчина пришел после Цинцинната, но до того, как кладовщик закончил заботиться об остальных. Его тоже обслужили раньше Цинцинната.


Наконец подошла очередь рабочего. Лавочник купил ему три пары шнурков и вернул девяносто центов сдачи с дневного доллара, который вручил ему Цинциннат. Некоторые монеты были конфедеративными, другие - американскими.


"Увидел кое-что интересное", - заметил Цинциннат, убедившись, что Конрой его не обсчитал. Небрежно, как будто это не имело особого значения - и, насколько он знал, это было не так, - он описал бесконечные груды ящиков, которые он таскал весь день, и странные слова на них.


Конрой подергал себя за кончик уса. "Это факт?" сказал он. "Что ж, вы правы. Возможно, это интересно". Он сплюнул и немного не долетел до плевательницы. Судя по коричневым пятнам на светлых сосновых досках рядом с плевательницей, он пропустил большую часть времени.


****


Позвякивая девяноста центами мелочи в кармане, Цинциннат иррационально чувствовал себя богаче, чем с одним серебряным колесиком. Он вышел из магазина так быстро, как только мог; подобное времяпрепровождение с белым мужчиной казалось ему неестественным, и, судя по поведению Конроя, для владельца магазина тоже.


Когда он вернулся домой, Элизабет приготовила тушеную курицу с бамией и рисом, ожидая его. "Я начала беспокоиться о тебе", - сказала она, а затем зевнула. Она все время уставала с тех пор, как ждала ребенка, но работала ничуть не меньше. Из-за войны и оккупации все подорожало, и она не могла себе этого позволить.


"Потратил немного дополнительного времени", - объяснил Цинциннат. "Не получил за это никаких дополнительных денег, но и выбора у меня не было. А потом я зашел к Конрою, купил себе шнурки ".


"Правда?" Сказала Элизабет и испустила долгий вздох. "Дорогой Боже, я бы хотел, чтобы мы не имели ничего общего с Конроем или любым другим человеком, который все еще шпионит здесь в пользу CSA".


"Господи, помилуй, я тоже, - сказал Цинциннат, - но после того, как мы не отдали Тома Кеннеди "янкиз", они взяли нас в свои руки".


"Ничего хорошего из этого не выйдет", - мрачно предсказала Элизабет. "Совсем ничего хорошего".


Цинциннат не мог спорить, да и не пытался. Пока Кеннеди был в палате представителей, он одерживал верх над белым человеком. Однако, как только Кеннеди ушел, несмотря на все его обильные благодарности, преимущество снова оказалось за ним, потому что он мог шантажировать Цинцинната и Элизабет, угрожая сообщить властям США, что они сделали. Он никогда не высказывал такой угрозы, но когда он попросил Цинцинната сообщить Конрою, владельцу магазина, о чем-нибудь интригующем, что он подцепил на пристани, его бывший водитель не видел, как он мог сказать "нет".


"Кроме шнурков, зачем ты зашел к Конрою?" Спросила его Элизабет. Он объяснил. Его жена кивнула. "Это странно, конечно. Конрой говорил что-нибудь об этом, когда вы рассказали ему?"


"Ни слова", - ответил Цинциннат. "Но он бы не стал. Если я этого не знаю, я не могу проболтаться".


"Это так", - сказала Элизабет. "Как ты думаешь, что в этих ящиках?"


"Нет способа узнать, - ответил он, - но я ожидаю, что мы это выясним".


XIV


Люсьен Галтье посмотрел на небо с чем-то вроде одобрения. Зимы были длинными. Зимы были суровыми. Они изматывали мужчину; казалось, он неделями не видел солнца. Но весна, когда он, наконец, расцвел, компенсировала это… по крайней мере, до тех пор, пока снова не наступит зима.


Пушистые белые облака плыли с запада на восток, их тени плыли по сельскохозяйственным угодьям, как клиперы по гладкому морю. Погода - он сделал паузу, чтобы поблагодарить Бога - была очень хорошей в этом году. Правда, время от времени на дороге встречались американцы, в грузовиках, верхом на лошадях или в длинных пеших колоннах, но Бог не позаботился обо всех мелочах вашей жизни. Часть работы приходилось делать самому. Если ферма пережила опустошение кроликами, крысами и насекомыми, то, скорее всего, она переживет и опустошение американцев.


Тут появился Жорж, взбегая по тропинке, которая отделяла картофель с одной стороны от ржи с другой. "Папа!" - позвал он и помахал рукой, когда Люсьен оторвался от прополки картофельной грядки. "Папа, отец Паскаль вернулся в дом с американским офицером, и они хотят тебя видеть".


"Калисс", - сказал Галтье; он был так поглощен рыхлением, что некоторое время не обращал внимания на движение на дороге. Теперь он повесил мотыгу на плечо, как будто это была винтовка. "Что ж, если они хотят меня видеть, то увидят. Это приглашение, от которого я не могу отказаться, не так ли?"


Глаза его младшего сына блеснули. "Они хотят видеть тебя, но они не потрудились спросить, хочешь ли ты видеть их", - сказал Джордж с галльской точностью.


"Им все равно. У них нет причин беспокоиться. Они - власти, а я? Я всего лишь фермер самого скромного сорта". Люсьен звучал слишком скромно, чтобы быть вполне убедительным, но именно это и происходило, когда ты брался за незнакомую роль. И, как он сказал, хотел ли он их видеть, не имело значения. Он потопал обратно к фермерскому дому, Жорж бежал впереди, чтобы сообщить важным посетителям, что он приближается.


Отец Паскаль и американский офицер, кем бы он ни был, приехали в коляске священника; лошадь наклонила голову, чтобы пощипать траву у перил, к которым она была привязана. Увидев багги, Галтье почувствовал облегчение. Он подумал бы, что им овладевает маразм, если бы пропустил шумное прибытие автомобиля.


Внутри Мари и Николь уже представили священнику и офицеру - Люсьен увидел, что это был тот самый грузный майор, с которым отец Паскаль разговаривал, когда Галтье впервые вошел в Ривьер-дю-Лу вскоре после прибытия американцев, - кофе и пирожные. Он был бы удивлен, если бы его жена и старшая дочь сделали что-то меньшее. Даже если уход ваших гостей был бы более желанным, чем их приход, у вас были обязанности хозяина - или хозяйки.


"А вот и он", - сказал отец Паскаль, поднимаясь с дивана с широкой улыбкой на гладком пухлом лице. "Позвольте мне представить вам поистине превосходного земледельца Люсьена Галтье. Люсьен, я привел сюда майора Джедидайю Куигли".


"Очаровывайте, месье Галтье", - сказал Куигли на элегантном парижском французском, который Люсьен слышал от него в городе. "Отец Паскаль громко пел вам дифирамбы".


"Он чтит меня гораздо больше, чем я того стою", - ответил Галтье, желая, чтобы священник предпочел броситься в реку Святого Лаврентия, а не восхвалять его перед оккупационными властями. Чем меньше внимания он привлекал к себе с их стороны, тем счастливее он был.


"Вы скромный человек", - сказал отец Паскаль. "Это признак благочестивого человека, христианина твердой добродетели. Я также взял на себя смелость передать майору Куигли вашу великодушную готовность информировать меня обо всех, кто неправильно понял мою роль в сложившейся ситуации ".


Галтье развел руками. Они были твердыми и шершавыми, с мозолистыми ладонями и грязью под ногтями, въевшейся в складки кожи на каждом суставе. "Я опустошен, отец, тем, что мне нечего тебе сообщить. Весна - напряженный сезон для фермера, и в последнее время я мало с кем общался".


"Galtier, Lucien." Майор Куигли достал листок бумаги из одного из многочисленных карманов, которыми была украшена его форма. Из другого кармана он достал очки в стальной оправе, которые водрузил на нос. Он развернул бумагу и мгновение изучал ее. "Ах, да. Я сожалею, что прошлой зимой реквизиции с этой фермы были такими тяжелыми. Я не удивлюсь, если окажется, что солдаты, которые выполняли программу, делали это с чрезмерным рвением. В результате вы, должно быть, думаете об американском военном правительстве в этом округе не слишком благожелательно ".


"Майор, на войне каждая сторона делает все возможное для победы", - ответил Галтье, пожав плечами. "Сейчас я не солдат, но вы должны знать, что я отслужил свой срок. Я знаю эти вещи ". Он с большой осторожностью подбирал слова. Этот американский майор, который говорил как парижский аристократ, мог быть таким же опасным, как полдюжины таких, как отец Паскаль.


Куигли сложил газету и положил ее в карман. Он достал трубку, кисет с табаком и спичечный коробок. Бросив взгляд на Мари в поисках разрешения, он раскурил трубку. Как только все стало получаться хорошо, он задумчиво произнес: "Я уверен, что, когда снова придет время реквизиции, будет легче сдерживать энтузиазм солдат, выполняющих свои обязанности".


Нет, возможно, их будет легче сдерживать - если вы будете сотрудничать. Большинство мужчин, пытаясь наладить такое сотрудничество, изложили бы условия сделки, которую нужно заключить. Например, именно так действовал отец Паскаль. Не майор Куигли. Он начал с того, что согласился на сотрудничество, и пошел дальше. Действительно, с этим человеком приходилось считаться.


И, конечно, было бы невозможно скрыть, чтобы соседи не узнали, что он и отец Паскаль были здесь. Некоторые из них предположили бы, что само по себе это означало, что Люсьен сотрудничал с американцами: иначе зачем бы приехали майор и священник? Галтье пришлось бы потрудиться, чтобы сохранить свое доброе имя.


Он хотел взглянуть на Мари, чтобы понять, о чем она думает. Зима без реквизиций - или что-то близкое к этому - почти гарантировала бы успешный год. Сытый желудок, спокойствие перед лицом того, что по сути было ограблением под дулом пистолета, - это были не мелочи на балансе… при условии, что он отрастил бороду, чтобы ему не приходилось смотреть на себя в зеркало, когда он брился каждое утро.


Но посмотреть на себя в зеркало тоже было немалым делом. "Как я уже сказал, майор, я всего лишь фермер и большую часть времени провожу здесь, на своей земле. Я не из тех, кто часто слышит что-либо подобного - уж точно не скандалы и клевету, которые здесь говорят о благочестивом отце ".


"Нет, а? Отец Паскаль заставил меня поверить, что могло быть иначе. Какая жалость", - сказал майор Куигли. Он не рычал и не бушевал на Люсьена. Он также не обернулся и не бросил сердитый взгляд на отца Паскаля. Он просто развел руками. "Такова жизнь". Он поднялся на ноги, что означало, что священнику тоже пришлось поспешно подняться. Майор Куигли поклонился Мари. "Благодарю вас, мадам Галтье, за ваше щедрое гостеприимство. Мы не будем больше отнимать ваше время или вашего мужа - он, как он говорит, занятой человек ".


Он даже не предупредил Галтье, что реквизиции, вместо того чтобы быть особенно мягкими, когда придет время сбора урожая, будут очень жесткими. Если Люсьен не мог понять этого сам, он научится осенью.


Но Люсьен прекрасно знал, что произойдет осенью. Он также знал, что ему придется потратить почти столько же времени на то, чтобы заставить ферму казаться бедной, сколько на то, чтобы убедиться, что это на самом деле не так. Как сказал майор со странным христианским именем, такова жизнь.


Майор Куигли забрался в коляску. Отец Паскаль отвязал свою лошадь, затем присоединился к американскому солдату. Священник яростно протестовал и жестикулировал с такой страстью, что едва мог справиться с поводьями. Но лошадь, должно быть, привыкла к его театральности. Он развернулся и двинулся обратно по дороге в сторону Ривьер-дю-Лу.


Люсьен Галтье вздохнул. Теперь он действительно повернулся к Мари, задаваясь вопросом, собирается ли она накричать на него за то, что он гарантирует всей семье тяжелые времена, когда наступит осень. Вместо этого она подбежала к нему и выбила из него дух самыми крепкими объятиями, которые она дарила ему за пределами спальни за многие годы. Мгновение спустя Николь и Жорж тоже навалились на него, а после этого и три его младшие дочери, которые, должно быть, слушали где-то вне поля зрения. Только его сын Шарль, занятый в сарае, не догадался присоединиться к нему и устроить погром, а Галтье прекрасно знал, как Чарльз относился к американским оккупантам.


"О, папа, ты был таким храбрым!" Воскликнула Николь.


"Я был?" Сказал Люсьен: это не приходило ему в голову. "Что я должен был сделать, завернуть пальто? Еще немного посидеть в сарае?" Оно того не стоит".


"Ты был очень храбр, Люсьен", - сказала Мари; если она так думала, это, вероятно, было правдой. "Мы любили бы тебя, что бы ты ни сказал американцу, но после того, что ты сделал - мы гордимся тобой".


"Что ж, - сказал Галтье, - я уверен, все это очень хорошо, и я рад, что вы гордитесь мной, но гордость никак не поможет прополоть картофельную грядку. Сегодня мне придется работать усерднее из-за Boche americain и глупого священника. Я не благодарю их за это. Я и так работаю достаточно долго ". Он высвободился из объятий - гордых объятий - своей семьи, вышел на улицу, взял мотыгу, взвалил ее на плечо и направился обратно к картофелю.


****


От Слотерса, штат Кентукки, в нескольких милях к северу от Мэдисонвилля, мало что осталось. американским войскам, продвигавшимся на восток, удалось выбить оттуда конфедератов всего за несколько дней до этого, после боев, которые полностью соответствовали названию места, за которое сражались. Что касается Абнера Доулинга, то сражение, как и большинство запланированных генералом Кастером, обошлось гораздо дороже, чем оно того стоило.


Как бы ему ни хотелось, он не мог сказать этого военному репортеру, идущему рядом с ним по разрушенным улицам Бойни. Знаменитое имя Кастера было тем, что привлекло Ричарда Хардинга Дэвиса в Кентукки посмотреть на американские войска в действии.


Дэвис видел много войн по всему миру. Его репортажи из Манилы, когда японцы входили в город, были по-своему классическими. Как и его отчеты о том, что они сделали с захваченными испанскими пленными, хотя они не были представлены, пока он благополучно не покинул Филиппины.


И теперь он был здесь, в Первой армии Кастера, и у него был шанс, даже если он не знал об этом, когда попал сюда, написать рассказы о чем-то новом в военных действиях на североамериканском континенте.


"Вы уверены, что генерал позволит мне отправиться прямо на фронт?" репортер спросил Даулинга примерно в четвертый раз. Дэвису было лет пятьдесят или около того, он был сурово красив (хотя цвет его кожи был не таким, каким мог бы быть, и он слегка запыхался, идя рядом с Доулингом) и носил зелено-серую куртку, что-то среднее между военным стилем и тем, который мог бы носить охотник на крупную дичь. У него было больше карманов, чем вы могли бы достать палкой. Доулинг пожалел, что у него нет такого.


"Мистер Дэвис, - ответил он, - генерал Кастер отправляется на фронт. Он хочет увидеть это своими глазами. Он уже неоднократно говорил мне, что вы можете сопровождать его и меня. "Теперь, когда вы здесь, мистер Дэвис, генерал Кастер задушил бы своими собственными покрытыми пятнами от печени руками любого, у кого хватило бы наглости попытаться встать между ним и заголовками, то есть между вами и ним.


Кастер разместился в одном из немногих домов в Слотерсе, который пострадал лишь незначительно: двухэтажном викторианском здании, в окнах которого были только зазубренные осколки стекла, но стены и крыша остались нетронутыми. Пара часовых стояла у входной двери. Неподалеку они вырыли окопы, в которые могли нырнуть на случай, если повстанцы снова начнут обстреливать город. Они отдали честь Доулингу и с почтительным любопытством посмотрели на Ричарда Хардинга Дэвиса. Он был не просто репортером, но и имел известность как романист и драматург.


"Проходите", - сказал один из них, открывая дверь. "Генерал, должно быть, уже заканчивает свой завтрак, и я знаю, что он будет рад вас видеть".


Как и сказал часовой, Кастер сидел за кухонным столом. Вид из эркерного окна, вероятно, был прекрасным, прежде чем он превратился в перспективу обугленных обломков и воронок от снарядов. Генерал набрасывался на свою тарелку с ножом, вилкой и большим аппетитом.


Он повернулся, когда в комнату вошли Доулинг и Дэвис. Указывая на свой завтрак, он воскликнул: "Сырой лук!" Его восторг был таков, что, если бы он писал, он, вероятно, использовал бы заглавные буквы и четыре восклицательных знака.


Доулинг не разделял этого восторга. Он кашлял и изо всех сил старался не вдыхать, но его глаза начали слезиться, когда он обыгрывал группу, несмотря на улучшенную вентиляцию, которую обеспечивало разбитое эркерное окно на кухне. Он знал о любви Кастера к луку - любой, кто имел какое-либо отношение к Кастеру, знал об этом, - но почему генерал выбрал для них именно сегодняшний день из всех?


Ричард Хардинг Дэвис сделал все возможное, чтобы спокойно относиться к мощным овощам. "Разминка перед оставшейся частью дневного шоу, а?" - сказал он, но не смог удержаться, чтобы не вытереть глаза рукавом.


"Совершенно верно, клянусь джинго!" Сказал Кастер, отправляя в рот еще одну пахучую вилку. Он продолжал, пока не доел. Когда он съел всю тарелку, он задумчиво произнес: "Этому луку не помешало бы немного соли. Что ж, ничего не поделаешь. Не пойти ли нам продезинфицировать нескольких повстанцев, джентльмены?"


Они ушли. Автомобиль Кастера, несмотря на то, что ему пришлось пару раз съезжать с дороги, чтобы объехать воронки, проехал мимо артиллерийских постов, где люди без рубашек стояли под июньским солнцем, ожидая приказа обрушить смертоносный дождь на позиции конфедерации. Кастер все это время весело говорил о Кастере. Дэвис время от времени делал заметки. Доулинг хотел, чтобы командующий генерал заткнулся, не только потому, что он слышал все эти истории раньше, но и потому, что, даже несмотря на ветер, дующий в открытом автомобиле, дыхание Кастера все еще было отвратительно мерзким.


Как только они оказались в тылу системы траншей, автомобиль не мог продвигаться дальше. Доулинг задавался вопросом, доберется ли Кастер до фронта своим ходом. Командующий генерал был далек от того бодрого, лихого солдата, каким был тридцать с лишним лет назад, хотя, очевидно, он был убежден, что морщинистая рука времени его вообще не коснулась.


Однако он был достаточно проворен, чтобы без особых трудностей добраться до окопов. Ричард Хардинг Дэвис оказался тем, у кого там возникли проблемы. "Ветер уже не тот, что раньше", - сказал он извиняющимся тоном, на мгновение положив руку на грудь, как будто у него защемило сердце. Он зажег сигарету и храбро продолжил.


Кое-где по пути следования куски ящиков с надписями "БАТАРЕЯ F" и "ДЕЗИНФЕКЦИЯ" использовались в качестве вельвета на полу траншеи или в качестве навесов и других укрытий, вырубленных в земле у стены траншеи. Кастер только начал рассказывать о них, когда над головой с жужжанием пролетел самолет Конфедерации.


"Пристрелите его!" - крикнул генерал, его обвисшие черты исказились в тревоге. "Если повстанцы увидят, что мы замышляем, им не поздоровится!"


На этот раз Доулинг полностью согласился со своим командиром. Однако крики посреди линии траншей не показались ему лучшим способом заставить зенитчиков приступить к работе. К счастью, они не нуждались в поощрении Кастера. Они открыли огонь по разведчику Конфедерации со всем, что у них было. Воздух вокруг его самолета наполнился черными клубами дыма, такого интенсивного шквала Доулинг никогда не видел. Ребе, должно быть, чувствовал то же самое. Он развернулся и рванул к своим позициям. Зенитный огонь преследовал его, пока он не оказался вне зоны досягаемости.


Тогда продвигаться вперед стало трудно, потому что окопы были забиты людьми в серо-зеленой форме, их марлевые маски делали их всех похожими друг на друга, готовыми броситься вперед, когда будет отдан приказ. Теперь осталось недолго. Мощь Доулинга и магия имени Кастера расчистили путь настолько, что генерал, его адъютант и Дэвис смогли своевременно добраться до самых передовых траншей.


Перед этими траншеями на расстоянии нескольких ярдов друг от друга стояли металлические цилиндры длиной с человека, каждый из которых был выкрашен в темно-синий цвет. Рядом с каждым цилиндром стоял человек в маске с гаечным ключом, готовый открыть фитинг и выпустить его содержимое в воздух.


"Который час, майор?" Спросил Кастер.


У него были собственные карманные часы, но задать этот вопрос Доулингу было проще, чем вынуть их и посмотреть на них. "Сэр, сейчас 06:25", - покорно сказал Доулинг, посмотрев на свои часы.


"Великолепно!" Сказал Кастер. "Превосходно! Лучше и быть не может. Мы планируем начать в 06.30, при условии, что ветер продержится ". Он лизнул палец и поднял его в воздух. На самом деле, он поднял мяч достаточно высоко, и ему повезло, что он не получил пулю в руку. "Держался очень красиво - прямо с запада, как мы и хотели".


"Когда немцы применили газообразный хлор против французов и англичан при Ипре, они добились успехов, но не прорыва", - сказал Дэвис. "Как вы убедитесь, что мы действуем лучше, чем наши союзники?"


Это был хороший вопрос. Доулингу было интересно, как Кастер ответил бы на него. Доулингу было интересно, сможет ли Кастер ответить на это. Правда заключалась в том, что США, как и все остальные участники войны, жадно хватались за все, что могло дать хоть малейшее преимущество в кровопролитной борьбе. Сегодня каждая армия США в Кентукки испытывала газообразный хлор. Добиться успехов, не теряя людей десятками тысяч, выглядело очень хорошо, даже для Кастера, который обычно использовал солдат так, словно они были кусками промокательной бумаги.


Но вместо ответа Кастер крикнул: "Сбрось газ!" По часам Доулинга было еще на минуту раньше, но часы Кастера, возможно, бежали быстрее - не то чтобы он проверял, чтобы выяснить это.


Мужчины у ближайших баллонов с хлором повернули гаечные ключи против часовой стрелки. Из баллонов вырвались клубы бледно-зеленого дыма. Кастер был прав в одном: ветер дул с запада. Он превратил клубы дыма в одно грязно-зеленое облако и отправил это облако катиться к траншеям конфедератов.


"Это сдвинет их с места!" - Ликующе сказал Кастер. Он поднялся на ступеньку для обжига, чтобы понаблюдать за подачей газа. Дэвис встал рядом с ним. Если бы он не следил за поступлением газа, у него не было бы большой истории. И Доулинг тоже поднялся туда. Пока он был адъютантом Кастера, это было настолько близко к настоящему бою, насколько он мог приблизиться.


Время от времени небольшие участки возвышенности между линиями США и К.С. оставались видимыми над облаком хлора, которое, будучи тяжелее воздуха, держалось близко к земле, за исключением тех случаев, когда ветер раздувал его в маленькие клубы и клочья. Несмотря на устойчивый ветер, от резкого, похожего на отбеливатель запаха газа у Доулинга пересохло в горле, заболел нос, а глаза слезились еще сильнее, чем от порочного лука Кастера.


Как только облако хлора перекатилось через окопы конфедерации, наблюдатели передали сообщение по телефону на огневые позиции американской артиллерии. Они открыли яростный обстрел. Взрывы разбрасывали грязь и заставляли газ прыгать и извиваться, как тарелку с желатином.


Вскоре баллоны с газообразным хлором опустели. Артиллерия прекратила обстрел передовых траншей конфедератов и отступила в траншеи поддержки, чтобы не допустить подхода подкреплений. По всей линии обороны США раздались офицерские свистки. Раздались крики "Вперед!" и "Пошевеливайтесь!". Один из находившихся поблизости офицеров добавил: "Да ладно, чем ближе мы будем к задней границе этого газового облака, тем в худшем состоянии будут повстанцы, когда мы нанесем по ним удар". Через вершину прошли войска.


Этого было бы достаточно, чтобы вдохновить Абнера Доулинга последовать за хлором. Только в книгах писателей, которые никогда не нюхали пороха (более того, которые никогда не нюхали дерьма из выпущенных кишок), солдаты хотели честного боя. Чего хотели солдаты, так это прохода, при котором никто из них не пострадает. Они не очень часто получали то, что хотели. Может быть, сегодня…


"Храбрые люди", - тихо сказал Ричард Хардинг Дэвис, наблюдая за солдатами в серо-зеленой форме, которые на фоне хлорки казались почти невидимыми, выбегающими из американских окопов к окопам конфедератов. "Очень храбрые люди".


Тут и там американцев встречал ружейный и пулеметный огонь. Не все повстанцы были поражены ядовитым газом. Люди, оказавшиеся между линиями траншей, падали, иногда по одному, иногда рядами. Но большая часть американских солдат двинулась вперед. Одно за другим нацеленное на них оружие замолкло.


"Знают ли повстанцы, как блокировать действие хлора?" Спросил Дэвис.


"Я бы не удивился", - сказал Доулинг, в то же время, как генерал Кастер огрызнулся: "Я сомневаюсь в этом".


Кастер сердито посмотрел на своего адъютанта. Доулинг опустил голову и пробормотал извинения. Однако сообщения из Европы показывали, как можно противостоять хлору. Даже такая простая вещь, как помочиться в тряпку и прижать ее ко рту и носу, может вывести большую часть газа из ваших легких, хотя это все равно будет жечь ваши глаза. И "лайми" и "фрогз" должны были использовать такие же маски, какие были у немецких, а теперь и американских войск.


"Я не буду вдаваться в подробности, - сказал Дэвис, - хотя сомневаюсь, что Конфедеративным Штатам нужно читать мои колонки, чтобы получить военную разведку". Это, несомненно, было правдой; если бы у США были немецкие отчеты о воздействии хлора, CSA получило бы подробности из Парижа и Лондона.


Однако, что бы ни говорилось в отчетах, повстанцы не обратили на это особого внимания. Американские солдаты все еще продвигались вперед, и теперь пленные конфедераты, которых вели ликующие американцы - некоторые в масках, у некоторых они висели на шее, - спотыкаясь, возвращались к американским позициям.


Некоторые из повстанцев были обычными пленниками, либо мужчинами, которые сдались в бою, либо были захвачены после ранения. Но на других было заметно действие ядовитого газа. У некоторых изо рта текла кровь или пузырилась из носа. Другие, казалось, делали все возможное, чтобы вообще не дышать. Почувствовав слабый привкус хлорки, который получил Доулинг, он попытался представить, на что похожи их горла и грудные клетки. Он был рад, что потерпел неудачу. Пара конфедератов пытались кричать при каждом вдохе, но издавали лишь негромкие хриплые звуки агонии.


"Здесь не так уж много славы", - заметил Доулинг, наблюдая за несчастными пленными.


"Победа над врагами моей страны - это слава с избытком для меня", - заявил Кастер. По-своему, он имел в виду именно это, но его собственный путь включал в себя просмотр своего имени в газетах, предпочтительно буквами высотой в несколько дюймов.


И, судя по тому, как развивалось наступление, он мог бы добиться славы на своих собственных условиях. Крупная победа здесь, и Рузвельту было бы трудно удержаться от того, чтобы передать ему командование в Канаде, которого он так отчаянно жаждал. Подошел посыльный и сказал взволнованным тоном: "Сэр, мы только что захватили целую батарею этих чертовски скорострельных трехдюймовых орудий, которые есть у повстанцев. На них не было ни одного человека: большинство артиллеристов побежали, а остальных добил бензин ".


"Это первоклассно", - сказал Кастер. "Определенно первоклассно. Мы должны продолжать бросать на них людей, пока они не сломаются. Налейте, клянусь Богом! Налейте!"


"У вас есть наготове больше хлора, чтобы сделать еще одну брешь в их рядах после того, как им удастся закрыть эту брешь?" Спросил Дэвис.


Доулинг кивнул. И снова репортер нашел правильный вопрос. Правильный ответ, к сожалению, был отрицательным. США не производили - или не выпускали - хлор в том количестве, в каком производила Германия, химическая держава. Если мысль о том, что у него не будет большего, и беспокоила Кастера, он не подал виду. "Нам больше не понадобится", - величественно сказал он. "Теперь, когда мы обратили их в бегство, мы позаботимся о том, чтобы они продолжали бежать. Я пошлю кавалерию, чтобы завершить их деморализацию. Патовая ситуация на этом фронте, мистер Дэвис, закончилась, и вы можете процитировать меня ".


Дэвис записал эти слова. Он больше не задавал никаких вопросов. Возможно, это означало, что Кастер убедил его. Возможно, с другой стороны, это означало, что репортер сам видел достаточно войны, чтобы понимать, что генерал, командующий Первой армией, говорит сквозь шляпу. Абнер Доулинг был мрачно уверен в том, на что бы он поставил.


****


Отступление. Это было уродливое слово. Джейк Физерстон ненавидел его звучание. Но гораздо больше он ненавидел звук уничтожения. Если бы первые гаубицы Ричмонда не отошли от Саскуэханны, когда они это сделали, они были бы не в состоянии сделать это позже.


"Я знал, что у нас проблемы, когда мы не добрались до Делавэра", - бормотал он, тащась по грунтовой дороге, которая покрывала его, лошадей, оружие и все остальное поблизости красно-коричневым облаком пыли.


Он не ожидал, что его подслушают, не из-за цокота лошадиных копыт и грохота и скрипа орудийного лафета. Но новый заряжающий части, юноша по имени Майкл Скотт, сказал: "Почему это, сержант?"


Физерстон нахмурился. Он почти не ответил. Насколько он был обеспокоен, Неро и Персей укомплектовали пушку лучше, чем те, кто приходит на замену в наши дни. Одному Богу известно, чему они научились, когда служили по призыву. Физерстон не был уверен, что они чему-то научились. Но он ответил так терпеливо, как только мог: "Когда мы не закончили большое колесо в Делавэр, это позволило "проклятым янки" продолжать поставлять припасы в Балтимор. И это позволило ублюдкам вырваться и из Балтимора. Если они нас отрезают, у нас все равно могут быть большие неприятности ".


"Этого никогда не случится", - заявил Скотт. "Ни за что на свете. Мы разобьем их, как делали дважды подряд".


"Я думал о том же, когда начались боевые действия", - ответил Физерстон. "Это уже продолжается чертовски долго, чем я предполагал. На этот раз "янкиз", похоже, настроены серьезно, так же, как и мы ".


Они пересекли ручей Кодорус, колеса орудийного лафета загрохотали по доскам моста. На юго-западном берегу ручья чернокожие рабочие и пехота конфедерации окапывались, стремясь сдержать наступающие американские войска, по крайней мере на некоторое время, и удержать город Ганновер, расположенный в паре миль к западу.


Физерстон был мрачно уверен, что они долго не удержат Ганновер. Поскольку кусок земли, который они отрезали от территории янки, был откушен у базы, им пришлось бы продолжать отступать к Вашингтону, и с умом, иначе американские солдаты отрезали бы их. Но они не могли просто смыться, если только не хотели бесконечного горя от проклятых янки, которые остановили их в Саскуэханне.


Скотт сказал: "Если бы все пошло так, как предполагалось, мы бы уже давно были в Филадельфии".


"Да, и если бы у свиней были крылья, мы бы все носили зонтики", - фыркнув, ответил Физерстон. "Когда ты пройдешь еще через несколько сражений, парень, ты увидишь, что все идет не так, как должно. У янки есть свой собственный набор "предполагаемых", а мы получаем то, что остается, когда наши сталкиваются с их ".


Заряжающий уважительно кивнул. Физерстон был не только сержантом, он был еще более возвышенным существом, ветераном. Это сочетание придавало его взглядам авторитет, на который могли претендовать немногие смертные.


Снова стук копыт: вот появился Помпей, верхом на одной из прекрасных лошадей капитана Стюарта. "Привет от капитана, сержант", - сказал он своим тягучим голосом, "и "мы собираемся зайти в бэттери у того сланцевого карьера вон там". Он указал на запад от дороги.


"Хорошо", - коротко сказал Физерстон. Ему по-прежнему было наплевать на то, как Стюарт использовал негра для передачи приказов, но каким бы авторитетом он ни обладал по отношению к Майклу Скотту, для командира батареи он был просто еще одним сержантом, который делал то, что ему говорили. Помпей поехал дальше, чтобы передать слово остальным орудиям батареи.


Джейк признался себе, что Стюарт выбрал хорошее место для установки гаубиц. Они находились всего в паре миль позади Кодорус-Крик, на хорошей позиции, чтобы нанести удар янки, когда те приблизились к линии, которую создавали конфедераты. Что еще лучше, груды добычи из шахты служили прекрасным прикрытием для орудий, и негры уже были заняты рытьем огневых ям, чтобы защитить их еще лучше.


Пока Физерстон руководил установкой своей гаубицы, капитан Стюарт подъехал сам. Физерстон отдал честь. Стюарт наблюдал за чернокожими мужчинами в туниках цвета сливочного масла более простого и мешковатого покроя, чем носили солдаты. С хитрой ухмылкой он сказал: "На этот раз приготовь себе целую боевую команду на случай, если та, которую тебе выдало правительство, выйдет из строя".


"Э-э, да, сэр", - сказал Джейк немного нервно. Он все еще был недоволен тем, что использовал Нерона и Персея в качестве бойцов. Больше никто этому тоже не обрадовался, за исключением, возможно, двух негров - а их мнение не учитывалось. Реакция начальства сводилась к тому, что Физерстон сделал то, что должен был сделать, и это было чертовски плохо, что ему пришлось это сделать. Примерно так же он сам к этому относился.


Стюарт спрыгнул с лошади и привязал поводья к молодому деревцу. "Что действительно усложняет жизнь, так это то, что вы поставили ниггеров на мушку сразу после того, как этот майор Поттер начал вынюхивать все со своими безумными разговорами о том, что каждый второй ниггер в армии - чертов краснокожий. Вы не поверите, он хотел забрать Помпея для допроса ".


"Это факт, сэр?" Спросил Физерстон тоном, который, как он искренне надеялся, не был разоблачающим. В конце концов, именно он предположил, что Помпею не помешало бы провести некоторое расследование.


"Это действительно так". Джеб Стюарт III ударил ногой по земле, чтобы показать свое возмущение. Удар был направлен не на Джейка, из чего он заключил, что Стюарт не знал, кто не доверял его высокомерному слуге. "Мне пришлось связаться с моим отцом в военном министерстве, и ему пришлось довольно откровенно поговорить с армейской разведкой Северной Вирджинии, прежде чем они отпустили Помпея. Когда эти люди допрашивают кого-то, ему повезло, если он выходит из этого целым и невредимым, особенно если он ниггер ".


Со времен Роберта Э. Ли конфедераты использовали этих людей, произносимых особым тоном, как эвфемизм для обозначения врага. Физерстон никогда не слышал, чтобы это слово использовалось таким образом для обозначения части армии Конфедерации, по крайней мере до сих пор. Он надеялся, что не услышит такого употребления еще лет пятьдесят-шестьдесят.


Итак, Джеб Стюарт-младший спас Помпея от нежной милости армейской разведки, не так ли? Если Помпей был не более чем обычным чернокожим слугой, оказавшимся не на своем посту из-за того, кому он служил, это было прекрасно. Если Помпей был змеей в траве, это было что угодно, только не прекрасно. Но как вы могли предположить, что именно, если не пытались выяснить?


"Семья Помпея была с моей семьей со времен моего прадеда", - сказал капитан. "Он скорее был бы лоялен к Стюартам, чем присоединился бы к шайке красных революционеров только потому, что у них черная кожа".


Физерстон не ответил. В споре с вашим начальником не было будущего. В споре с вашим начальником, когда он также принадлежал к третьему поколению ведущей семьи военных Конфедерации, было меньше, чем вообще никакого будущего.


И, в любом случае, у него было достаточно других дел. Убедившись, что орудие установлено настолько хорошо, насколько это возможно, убедившись, что тормоза на колесах установлены, а лопата в конце трассы врыта в землю, убедившись, что между боеприпасами и экипажем был хороший, толстый земляной вал, чтобы удачное попадание снаряда не разнесло их всех к Чертям Собачьим… все это требовало времени и работы.


Готовя позицию, он продолжал всматриваться в ручей, высматривая на далекой земле следы гусениц, обозначающие наступающую пехоту янки. Конечно же, вот они пришли. Большие точки, подчеркивающие рябь, были лошадьми. Кавалерия, подумал Физерстон со смесью уважения к их храбрости и презрения к их бесполезности.


Затем точки рассеялись. Они знают лучше, чем подпускать своих драгоценных лошадей – и самих себя – слишком близко к пулеметам, подумал Джейк. Бедняжки могут пострадать. Однако кавалерия атаковала бы по приказу. Присмотревшись с минуту, он узнал рисунок, который образовывали лошади.


"Это не кавалерия!" крикнул он. "Это полевая артиллерия".


Джеб Стюарт III трусцой подъехал к нему. Он кивнул, приставляя к глазу латунную подзорную трубу. "Полевая артиллерия, черт возьми, это точно", - согласился он. "Я делаю дистанцию примерно в две с половиной мили - скажем, четыре тысячи ярдов для начала. Давайте поприветствуем их, хорошо?"


Он начал орать на всю батарею. Физерстон взялся за ружье. Это был второй выстрел батареи. Снаряд упал в паре сотен ярдов от американского полевого орудия. Следующий снаряд, несколько секунд спустя, был длинным. После этого они начали приземляться в нужном общем районе. Если вы выпустили достаточно снарядов в нужном общем районе, вы нанесли урон. Янки, вероятно, решили, что смогут вывести свою батарею на позицию и вступить в бой до того, как отступающие конфедераты будут готовы ответить. Они допустили ошибку, и им предстояло за это заплатить.


Американская батарея сделала несколько выстрелов, снаряды упали на линию траншей за Кодорус-Крик. Но такого рода беспорядочная стрельба продолжалась каждый день войны. Вряд ли это стоило замечать даже чернорабочим-неграм, которые были более взбалмошными, чем солдаты, когда дело доходило до получения пуль. Поскольку они не могли отстреливаться, Джейку было трудно винить их за это.


Он взглянул на Неро и Персея. Они стояли рядом с лошадьми и были явно готовы нырнуть в окоп, если проклятые янки начнут забрасывать батарею снарядами. Они открыли ответный огонь. Физерстон от души надеялся, что им больше никогда не придется этого делать.


Через несколько минут полевые орудия США не выдержали жары от развертывания на открытой местности. Они снова начали движение, на этот раз против течения наступающей американской пехоты. "Пока!" Физерстон кричал на них. "Расскажите своей маме, каково это, когда вам действительно приходится зарабатывать на жизнь". Его артиллерийский расчет кричал и размахивал шляпами. По приказу капитана Стюарта они начали поливать снарядами пехотинцев, приближавшихся к ручью.


Они устроили ужасную резню и среди них, но пару часов спустя им пришлось оставить свои позиции и отступить еще на милю или две: где-то дальше на запад янки форсировали ручей.


"Это кажется неправильным", - проворчал Майкл Скотт, когда Неро и Персей запрягали лошадей к орудиям. "Мы убивали ублюдков".


"Не столько то, что они сделали перед нами, заставило нас начать это отступление", - ответил Физерстон. "Это было то, что произошло на фланге и в тылу. Вы можете выиграть свою часть сражения и все равно проиграть всей армии".


"Лучше бы ты этого не говорил", - сказал ему заряжающий. После того, как Джейк немного подумал об этом, он тоже пожалел, что сказал это.


****


Когда Флора Гамбургер спустилась вниз из офиса Социалистической партии, чтобы пройтись по Центральной рыночной площади и купить сэндвич на рынке, Макс Флейшман спорил с двумя громилами возле своей мясной лавки.


"Нет, у меня нет ветчины", - сказал он им. "Не берите свиные ножки. Не берите головку сыра. Не берите бекон. У меня тоже нет времени ни на какие глупости. Я еврей. Возможно, вы заметили ".


"Да, пап, мы заметили", - сказал один из громил. Его мерзкая ухмылка обнажила пару сломанных зубов. "Может быть, ты заметил это". Он поднял дубинку, которую держал в правой руке. Повязка, обернутая вокруг его левого рукава, гласила: "Мир и порядок". Он и его не менее неприятный друг выглядели как пара людей из Солдатского круга и помогали удерживать стойкий социалистический район основными силами.


"Оставь этого человека в покое", - решительно сказала Флора. Ее английский был точным и почти без акцента. Двое полицейских-добровольцев уставились на нее, когда она продолжила: "Он не только ничего вам не сделал, но если вы побьете его, вы побьете одного из немногих демократов в этой части Нью-Йорка".


"Здесь нет демократов", - сказал громила с дубинкой наготове. "Только евреи и социалисты". Он хитро посмотрел на нее. "Кто вы, леди?"


"И то, и другое", - ответила Флора. Головорезы, несомненно, знали это; они околачивались возле офиса Социалистической партии, чтобы беспокоить завсегдатаев вечеринки, и, если не считать Марии Трески, сюда приходило мало неевреев. Анджелина Треска больше никогда бы этого не сделала. Партийная принадлежность Флоры, однако, была мечом, который резал в обе стороны. "И если вы победите меня сегодня - или если вы победите мистера Флейшмана - каждая социалистическая газета в стране опубликует эту историю завтра".


Это было правдой. Судя по несчастному выражению лиц головорезов, они тоже это знали. Тот, что поднял дубинку, опустил ее. "Давай, Пэдди", - сказал он с отвращением. "Мы найдем игры, в которые можно поиграть где-нибудь еще". Они бездельничали, ища людей, более готовых к запугиванию.


"Спасибо", - сказал мясник Флоре по-английски, прежде чем снова перейти на идиш. "Когда пойдешь домой, зайди сюда. У меня будет для тебя кое-что, чтобы отнести обратно в квартиру. Может быть, не что-то большое, но хоть что-то ".


"Тебе не нужно этого делать", - сказала она, также на идише.


"Тише", - сказал ей Флейшман суровым голосом. "У тебя есть сестра, которой сейчас не помешает хорошая еда. Прими это ради нее, если не ради себя ". Его напряженная поза говорила о том, что он не допустит никаких разногласий.


Флора сдалась. "Я остановлюсь", - пообещала она, задаваясь вопросом, откуда Флейшман знал о Софи. Сплетни в переполненном Нижнем Ист-Сайде были удивительной вещью. Без сомнения, Флейшман также знал, что ребенок будет незаконнорожденным. Флора вздохнула. Даже если вы не одобряли буржуазные условности, вы не могли их избежать.


Еще больше головорезов патрулировали Центральный рынок. Беспорядки в День памяти дали властям предлог, в котором они нуждались, чтобы подавить оплоты социалистов по всему Нью-Йорку, хотя никто не доказал и не мог доказать, что беспорядки начал социалист.


Флора купила сэндвич с копченым языком в маленьком ларьке на рынке, пару маринованных помидоров у мужчины, который вез на тележке свой огромный чан с рассолом, приправленным специями, и кофе у другого парня с тележкой, на этот раз устанавливавшего самовар. Она быстро поела, затем вернулась наверх, где провела вторую половину дня, сочиняя одно письмо за другим, все они были направлены на то, чтобы добиться отмены репрессивных ограничений Рузвельта в Нью-Йорке.


"Если президент не отстает от них, - сказал Герман Брук, который также писал, - он спровоцирует восстание рабочего класса в сто раз хуже, чем все, что мы видели в девяностые. Это сыграет хобу на руку в продолжении его глупой войны ".


Его синяки поблекли. Рентгеновские снимки показали, что его левая рука в конце концов не была сломана. Он носил как знак почета щель в своей улыбке, которая появилась у него, когда кто-то в тяжелом солдатском кольце ударил его кулаком в лицо во время беспорядков, и громко заявил всем, кто был готов слушать, что он предпочитает это походу к дантисту для восстановления мостовидного протеза. Флора сочла это абсурдным, но не сказала об этом; всякий раз, когда она спорила с Бруком о чем-либо, он думал, что это означает, что она заинтересована в нем. Мария Треска, в траурно-черном, была очень тихой.


Флора закончила писать письмо, попрощалась и спустилась вниз. Макс Флейшман стоял и ждал ее, словно в засаде. Он сунул ей в руки завернутый в бумагу пакет. Ее брови взлетели вверх от тяжести этого. "Это слишком!" - воскликнула она.


"Извините, я сегодня не очень хорошо слышу", - сказал мясник и вернулся в свою лавку. Это оставило ей выбор преследовать его, когда он явно не хотел, чтобы его преследовали, и возвращаться домой. Покачав головой, она пошла домой.


"Что у тебя там?" спросила ее мать, когда она вошла в переполненную квартиру.


"Я уберегла мясника мистера Флейшмана от неприятностей с хулиганами TR, поэтому он дал мне это", - ответила она и открыла его на кухонном столе. "Мозговые кости и тушеная говядина: их должно быть фунта три-четыре".


"Это очень вкусно", - сказала ее мать. "Мы можем использовать это - может быть, ячменный суп с луком и морковью, как любит твой отец".


"Да, мама", - сказала Флора; для ее матери полезность делала стоящим все, даже социализм. "Я положу это в холодильник".


Затем вошли ее братья, подшучивая над ней и их младшей сестрой Эстер, пока они вешали свои куртки и кепки. Дэвид закурил сигарету - привычка, которую он только что приобрел, и от которой Флоре хотелось бы избавиться. От резкого дыма в квартире воняло; он не был таким ароматным, как трубочный табак, который использовал их отец - даже более дешевые сорта, которые он использовал в настоящее время, пахли лучше, чем эта мерзкая травка.


Когда вошел Бенджамин Гамбургер, он сразу же пустил в ход трубку, возможно, в целях самозащиты. Софи втянулась последней. Война выдвинула безжалостные требования к швеям в Нью-Йорке, по всей территории США и, без сомнения, по всему миру. Боссам было все равно, родишь ты ребенка или нет. Ты должен был появиться и ты должен был работать, независимо от того, насколько ты устал, независимо от того, насколько ты болен. Если ты этого не делал, кто-то другой ждал, чтобы выполнить твою работу.


За маленькими порциями тушеного мяса и большими порциями картофельного кугеля Бенджамин Гамбургер заметил по этому поводу: "Учитывая, что сейчас требуется выполнить так много работ, заработная плата может возрасти. Алевай", - добавил он, втягивая суеверие в обсуждение того, что должно было стать самым неподобающим взглядам исследованием экономики.


Прежде чем Флора смогла перевести дискуссию в более рациональное русло, кто-то постучал в дверь. Мать Флоры вскочила на ноги и решительным шагом направилась к двери, сказав: "Разносчик, который приходит к нам во время ужина, заслуживает порки, которую он будет помнить целый год, и я ему устрою, вот увидишь, если я этого не сделаю".


Но когда она распахнула дверь, это был не разносчик, продающий ножи, ручки или стереоскопические слайды по многоквартирному дому. Вместо этого, это был незнакомый мужчина в серо-зеленой униформе. "Йоссель!" Воскликнула Софи, узнав его без бороды, которой не было у Флоры.


"Могу я войти?" Спросил Йоссель Райзен, когда Сара Гамбургер не выказала никаких признаков того, что собирается уступить ему дорогу.


"Ты можешь войти", - крикнул Бенджамин через плечо жены. Когда она развернулась, чтобы возразить, он махнул ей, чтобы она успокоилась, продолжая: "Как долго ты останешься, зависит от того, что ты скажешь в свое оправдание, когда окажешься здесь".


Успокоенная таким образом, Сара неохотно отступила в сторону. Йоссель прошел мимо нее в квартиру. Эстер быстро встала. "Вот, найди стул и съешь что-нибудь", - сказала она, поспешив на кухню и вернувшись с тарелкой, доверху наполненной картофельным кугелем.


"Спасибо". Райзен действительно сел и нервно огляделся. Гримаса, с которой он приветствовал Софи, без сомнения, предназначалась для улыбки, но не достигла своей цели. "Привет", - сказал он осторожно, как будто она была вооруженным мятежником за стеной. "Как дела?"


"Настолько хорошо, насколько я могла бы ... учитывая", - ответила она. "Ты знаешь, какая я ... впрочем, все остальное. Ты, должно быть, получал мои письма, даже если я ничего от тебя не слышала." Она смотрела на него вызывающе, как солдат Конфедерации при оружии.


У него был набит рот кугелем, и он использовал эту передышку с пользой. "Да, я знаю", - сказал он, а затем: "Прости, Софи. Я не предполагал, что это произойдет ".


Не предполагал, что так случится? Флора задумалась. Не собирался спать с Софи или не собирался делать ей ребенка? Но она придержала язык, чтобы посмотреть, что сделает ее старшая сестра.


"Люди не хотели, чтобы это произошло", - сказала Софи, поняв, что он имел в виду, что он не планировал ее оплодотворение. "Но это происходит, и тогда они должны решить, что делать дальше".


"Вот почему я приехал сюда", - ответил Йоссель. "Мне удалось получить четырехдневный отпуск. Я потратил большую часть одного дня, возвращаясь из Мэриленда, и мне понадобится большая часть другого, чтобы вернуться. Между делом, - он облизнул губы, - мы можем пожениться".


Буржуазная респектабельность, подумала Флора, когда Софи один раз хлопнула в ладоши и кивнула. В этой идее должно было быть больше презрения, чем было на самом деле. Так или иначе, чувство презрения к буржуазным ценностям было труднее вызвать, когда эти ценности приносили пользу ее сестре.


Бенджамин Гамбургер тоже кивнул, как будто ничего другого от Йосселя и не ожидал. Возможно, он ничего другого и не ожидал. Но он выдвинул возражение: "Даже во время войны вам будет трудно найти раввина, который провел бы церемонию в такой короткий срок".


Йоссель Райзен пожал плечами. "Тогда мы найдем судью и раввина, когда я получу более длительный отпуск или после окончания войны".


"Ты так говоришь?" Воскликнула Флора. "Ты, который ничего не хотел делать, кроме как сидеть на своем тохусе и весь день изучать Талмуд?"


"Флора!" Возмущенно воскликнула Софи. Флора поняла, что все остальные, должно быть, восприняли ее слова как оскорбление. Она не это имела в виду; то, что она выражала, было изумлением.


К удивлению, Йоссель понял это. Он поднял руку, которая через мгновение утихомирила гневные возгласы остальных членов семьи Флоры. "Да, я говорю это", - ответил он. "Когда вы были там, где был я, когда вы видели то, что видел я, когда вы делали то, что делал я ..." Его голос затих. Он сидел за столом напротив Флоры и смотрел в ее сторону, но не на нее. Он смотрел сквозь нее, в какое-то место, которое видел только он, в какое-то место, возможно, более реальное для него, чем переполненная квартира, в которой он сидел. Ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он замолчал, и пару раз кашлянул, прежде чем продолжить: "Когда все это правда, вы знаете, вплоть до подошв ваших ботинок, вы знаете, как мало времени осталось. И когда у вас есть немного этого небольшого времени, вы делаете с ним все, что можете, а то, что вы не можете сделать сейчас, вы сделаете позже, если Бог позволит вам ".


Минуту или около того после этого никто не произносил ни слова. Затем Бенджамин Гамбургер тихо спросил: "Софи, ты не против?"


"Да", - также тихо ответила Софи. Возможно, сама по себе, ее левая рука легла на живот, который начал выпирать. "Как сказал Йоссель, у нас совсем немного времени. Мы сделаем с этим все, что в наших силах ".


Отец Флоры посмотрел на ее мать. Сара Гамбургер не сказала "да", но и "нет" тоже не сказала. "Это не идеальное соглашение, - сказал Бенджамин, - но что в жизни идеально, кроме Бога? Если Софи согласится, это подойдет".


Флора была темпераментно настроена против компромиссов любого рода: она была единственной, кто хотел бороться до конца против голосования за оплату войны Рузвельта. Здесь, однако… когда это была ее собственная семья, все выглядело по-другому. В любом случае, это был не ее выбор; это был выбор Софи.


"Сегодня ты будешь спать здесь, на диване, - сказал ее отец Йоссель, - как будто ты снова пансионер". Все улыбнулись этому. Бенджамин Гамбургер встал и пошел на кухню. Он порылся в кладовой и в шкафу и вернулся с бутылкой виски и достаточным количеством стаканов для всех; Братья Флоры рассказали, как старики в синагоге дали каждому из них по первой рюмке как раз перед его бар-мицвой.


Под тосты "За чай!" все опрокинули бокалы. Виски, возможно, придало Айзеку смелости, потому что он спросил Йосселя Райзена: "Каково на фронте?" Осмелел он или нет, но голос его звучал неуверенно.


Йоссель заглянул в глубину своего стакана так же, как он смотрел сквозь Флору. Наконец, он ответил: "Подумай обо всех худших вещах, которые ты знаешь в мире. Подумай о них всех в одном месте. Думай о них в десять раз хуже, чем они есть на самом деле. Затем думай о них в десять раз хуже. То, о чем ты думаешь, когда делаешь это, составляет одну десятитысячную того, на что похож фронт ".


Никто больше не задавал ему никаких вопросов.


****


Где-то на позициях янки, в руинах Биг-Лика, штат Вирджиния, раздался винтовочный выстрел. Примерно в пятидесяти футах от Реджи Бартлетта неосторожный солдат Конфедерации упал обратно в траншею с простреленным лицом. Он не был мертв, пока нет; сквозь кровь, хлынувшую из его носа, рта и раны между ними, вырвался крик.


"Черт бы побрал этого гребаного снайпера к чертовой матери", - прорычал кто-то, когда двое мужчин потащили своего раненого товарища обратно к врачам, чтобы посмотреть, смогут ли они что-нибудь для него сделать. "Это четвертый из нас, кого он держит в этом секторе на этой неделе. Если мы когда-нибудь поймаем его, я прострелю ему кишки и посмотрю, как он умирает".


Бартлетт едва поднял глаза, то ли на выстрел, то ли на крики и проклятия, последовавшие за ним. Он охотился на вшей, и это могло бы занять большую часть его бодрствования, если бы не вмешались обязанности, которых требовали его офицеры. Каждый из маленьких ублюдков, которых ты раздавил ногтями больших пальцев, был еще одним, который не укусил бы тебя, еще одним, который не оставил бы язв и струпьев на твоих волосах, еще одним, который не оставил бы зудящих рубцов на твоем теле.


Он попытался вспомнить свой отпуск в Ричмонде. Он знал, что был там, видел старых друзей, завел новых, напился, переспал в солдатском борделе, полном скучающих цветных девушек. Это было вопросом нескольких недель, не месяцев или лет, но казалось гораздо более отдаленным, чем это. Когда ты был на фронте, все остальное было далеким.


Если вы подпалили швы на своей тунике и брюках, вы уничтожили гнид и выгнали вшей туда, где вы могли схватить их и раздавить. Реджи зажег свечу, сбросил тунику и провел пламенем по рукаву, время от времени останавливаясь, чтобы уничтожить паразитов, которых он вымел.


Жирная крыса прогуливалась по середине траншеи. Было достаточно светло, чтобы не увязнуть в грязи после недавних дождей; Бартлетт пожалел, что не мог сказать то же самое. Крыса сделала паузу и уставилась на него своими черными глазками-бусинками. "Я украду твой паек, посмотрим, если я этого не сделаю", - казалось, говорило оно. И если я этого не сделаю, однажды снаряд янки превратит вас в паек – для меня.


Казалось, что снаряды никогда не убивают крыс - или, может быть, просто их было так много, что ни одно артиллерийское орудие в мире не смогло бы уничтожить их всех. Что ж, если оптовая торговля не сработала, всегда была розничная. Реджи схватил лежавший рядом инструмент для рытья траншей и швырнул его в крысу. Крыса была быстрой и бдительной, но он правильно угадал, в какую сторону она прыгнет, и она не смогла увернуться от заточенного лезвия лопаты, которое разрезало ее почти надвое. Бартлетт подобрал инструмент и с его помощью размозжил голову дергающейся крысе. Подергивания прекратились. Он огляделся, нет ли поблизости еще крыс. Не обнаружив ни одной, он вернулся к мытью туники.


"Ты поколотил этого жирного, уродливого ублюдка", - сказал капрал Роберт Э. Маккоркл.


"Конечно", - согласился Бартлетт. Маккоркл сам был толстым, уродливым ублюдком, но такие слова показались Реджи невежливыми. "В наши дни они становятся ужасно смелыми, шествуют парадом по окопам, как будто у них на воротниках венки со звездами".


Маккоркл рассмеялся над этим. Реджи снова зажег свечу, которая погасла, и вернулся к уничтожению вшей. Он только начал с другого рукава, когда сначала один человек, а затем несколько начали колотить шанцевыми инструментами по гильзам, которые были подвешены, как храмовые колокола, к треногам, сделанным из досок. С немузыкальным грохотом предупреждающий крик пронесся вверх и вниз по линии траншей: "Газ! Янки используют газ!"


Быть обстрелянным, когда повсюду падают артиллерийские снаряды, даже выходить между линиями траншей, чтобы проложить проволоку или совершить налет, - Реджи привык ко всему этому, почти в той же степени, в какой он привык ждать трамвая на углу Ричмонда, чтобы тот подобрал его по пути из его квартиры в аптеку, где он работал. Дело было не в том, что он был бесстрашен; дело было гораздо больше в том, что все, даже худший из ужасов, становится рутиной, а то, что является рутиной, больше не пугает.


Но газ, газ был новым. Американские солдаты не использовали его на фронте в Роаноке, по крайней мере до сих пор. Маски, которые выглядели как пухлые версии тех, что хирурги надевали на рот и нос, и гипосульфитный раствор, в котором их замачивали, прибыли за несколько дней до этого. Он выхватил свою маску из нагрудного кармана туники, куда спрятал ее, и с голой грудью побежал к гипосульфитной банке.


Там он обнаружил, что договоренности могли быть и получше. Все остальные были так же напуганы ядовитой дрянью, которую извергали проклятые янки, как и он, и большая жестянка стояла в центре борющейся группы мужчин.


"Построиться!" Капрал Маккоркл крикнул у него за спиной. "Черт бы тебя побрал, постройся в шеренгу, и в два счета!"


Дисциплина сохранялась; когда командный голос говорил людям, что делать, они это делали. Бартлетт окунул свою маску в большую жестяную банку с широким горлышком и завязал ее на лице, когда первые желто-зеленые струйки газообразного хлора опустились в траншею, подобно множеству ядовитых змей, ползущих под лучами позднего весеннего солнца.


Его глаза горели. Он провел ладонью по маске, с которой капала вода, а затем по глазам. Это немного помогло. Он понятия не имел, повредит ли раствор гипосульфита его глазам. Однако он чертовски хорошо знал, что хлор подействует.


Его легкие тоже горели. Он чувствовал резкий запах хлорки в носу, ее вкус во рту. Маска, которую он носил как холодную, липкую вуаль, была какой угодно, но только не идеальной. Но мужчины, которые не надели масок или не завязали их туго, кашляли и задыхались, хватаясь за горло и синея. Не идеально, нет, но, черт возьми, намного лучше, чем ничего.


"Если вы не можете добраться до химиката, помочитесь на свою маску!" Это был капитан Уилкокс, его голос был приглушен маской, которую он носил. "Это отвратительно, но это может сохранить вам жизнь".


Когда хлор распространился из траншей на передовой в те, что находились дальше в тылу, американская артиллерия открыла огонь, обрушив на конфедератов жестокий обстрел. Реджи Бартлетт скорчился в грязи рядом с убитой им крысой. Любой из этих снарядов мог распороть его так же, как его инструмент для рытья окопов распорол крысу. Он закрыл лицо руками, как для защиты от осколков, так и для того, чтобы натянуть маску.


Обстрел был резким, но и коротким: не более пятнадцати минут. "Вверх, черт возьми, вверх!" Капитан Уилкокс закричал. Дальше по траншее командир батальона, майор Коллетон, повторил команду: "Вставайте и сражайтесь, как американцы! Сюда идут проклятые янки!"


Глаза Бартлетта горели сильнее, чем когда-либо; слезы текли по его лицу. Но он не был убит, он не был искалечен. Спасибо тебе, Иисус. Он вскочил на ноги и побежал к огневому рубежу. Конечно же, янки прорубали себе путь через проволоку. Большинство из них были в масках, как у него. Квадраты белой ткани служили хорошими мишенями. Он стрелял снова, и снова, и снова. американские солдаты падали. Однако продолжали прибывать новые, их униформа была почти цвета хлорки.


Открыли огонь пулеметы конфедерации. Дамнянки начали падать быстрее. Но они все еще наступали, настойчивые крики вырывались из-под пропитанных гипосульфитом марлевых повязок на их ртах. Некоторые из них подобрались достаточно близко, чтобы бросить гранаты. Одна разорвалась рядом с Бартлеттом, оглушив его наполовину. Через мгновение он понял, что у него болит левая нога. Осколок, или гвоздь, или что-то еще, должно быть, задело меня, подумал он. Когда он перенес вес на ногу, она выдержала. Тогда он сможет побеспокоиться о ране позже.


Несколько янки спрыгнули в траншею конфедератов, но рядом с ним никого не было: эти люди были мертвы или ранены, или бежали, или ползли обратно к своим позициям. Рявкнул пистолет, его резкий звук походил на тявканье терьера среди ретриверов. Вероятно, майор Коллетон участвовал в какой-то собственной драке. Нельзя винить его за мужество.


"Черт возьми", - благоговейно произнес мужчина в баттернате рядом с Реджи, когда стрельба замедлилась. "Мы отбили этих сукиных детей".


Бартлетту потребовалось мгновение, чтобы узнать Джаспера Дженкинса в маске на лице, хотя в то утро на завтрак они делили кукурузный хлеб с джемом и кофе. "Чертовски уверен, что сделал это, Джаспер", - ответил он, используя имя своего друга, чтобы скрыть собственное смущение. "Эти маски действительно помогают. Приятно знать, что у нас хоть что-то получилось хотя бы частично".


Санитары-негры с повязками Красного Креста на левом рукаве и масками на лицах вышли вперед, чтобы забрать отравленных газом мужчин и других пострадавших обратно, где врачи могли бы с ними поработать. Глядя на желтоватую пену на губах одного бедняги, который стонал при каждом вдохе, Реджи задавался вопросом, что шарлатаны могли бы для него сделать, и могли ли они вообще что-нибудь сделать. Он поднес руку к своей маске. Если бы он был в конце этой очереди, а не ближе к началу…


"Я бы помочился на свою маску", - сказал он. "Все, что угодно, лучше, чем ничего". Он расстегнул ширинку и повернулся лицом к стене траншеи. Он заметил, что мочится на дохлую крысу. Никто не бил по ней шанцевым инструментом: как и у отравленного газом солдата, которого он видел, у нее на усах была желтая пена.


Когда он шел вдоль траншеи, он видел еще больше крыс, либо замерзших при смерти, либо бьющихся, как солдаты, которые вдохнули то, что не было смертельной дозой хлора. Он пнул пару трупов и растоптал жизнь из пары, которые все еще дышали.


"Газ должен вытащить сукиных детей из их нор", - сказал Джаспер Дженкинс.


"Думаю, да", - согласился Реджи. "Они выходят подышать свежим воздухом, но здесь совсем нет свежего воздуха. Может быть, у нас будет несколько дней без того, чтобы они воровали и жевали трупы". Он поднял тунику, которую сбросил, когда началась газовая атака. "Интересно, эта хлорная дрянь тоже убивает вшей. Если убивает, то, возможно, в этом все-таки что-то есть". Он присел на корточки, чтобы осмотреть тунику и выяснить.


****


Нелли Семфрок ходила от стола к столу с подносом для пустых тарелок и кофейных чашек и влажной тряпкой, чтобы вытереть столы от пролитого кофе и кусочков хлеба от сэндвичей. Благодаря мистеру Джейкобсу у нее не было проблем с получением хорошего хлеба и мяса, несмотря на то, что говорилось в ее продовольственных книгах. Никакие пронырливые инспекторы Конфедерации не вошли и не начали задавать вопросы; мистер Джейкобс, очевидно, тоже знал способ не допустить этого.


Она оглядела кофейню. Дела шли хорошо. Бизнес, на самом деле, процветал. Если бы она не была осторожна, она бы разбогатела. Инспекторы Конфедерации могли и не заходить в кофейню, но офицеры Конфедерации заходили, и они рассказали своим друзьям, и... - Она напряглась. Там сидел Николас Х. Кинкейд, угрюмо потягивая кофе из чашки. Он зашел не за едой или питьем. Он пришел, чтобы попытаться соблазнить Эдну, однажды уже подойдя к этому так близко.


Почему, обиженно подумала Нелли, он не пошел и не позволил себя убить? Ей хотелось подойти к нему и дать ему пощечину. Поскольку он был оккупантом, а она одной из оккупированных, она не могла этого сделать. Что она могла сделать, и сделала, это, слава богу, что Эдна мыла посуду на заднем дворе, а не здесь, у входа, обслуживала столики. Бросив последний сердитый взгляд на Кинкейд, она отнесла поднос обратно дочери.


"Привет, ма", - сказала Эдна, отрывая взгляд от раковины. "У тебя есть еще подарки для меня? Почему бы тебе не подарить мне кольцо с бриллиантом и автомобиль, вместо всей этой жалкой, вонючей, чертовой посуды?"


"Мыло у тебя вон там". Нелли указала на него. "Почему бы тебе не прополоскать им рот?"


Мать и дочь впились взглядами друг в друга. Мать и дочь в последнее время часто так делали. Чем больше Нелли пыталась приглядывать за Эдной, тем больше Эдна старалась скрытничать. Нелли не знала, что с этим делать. Ей нужно было спать, ей нужно было есть, ей нужно было следить за посетителями - а Эдна в эти дни была такой безудержной к жизни - так, во всяком случае, называла это молодежь; для Нелли это было просто другим словом, обозначающим распущенность, - что пятнадцати-двадцати минут без присмотра вполне могло хватить.


"Почему ты не оставляешь меня в покое?" Сказала Эдна.


"О, нет", - ответила Нелли. "Я слишком хорошо тебя знаю". Ты слишком похож на меня, более половины жизни назад. Ей никогда не приходило в голову отступление, как и мысль о том, что часть необузданности Эдны могла возникнуть из-за того, что за ней слишком пристально наблюдали слишком часто и слишком долго.


С мученическим вздохом Эдна взяла чашки, блюдца и тарелки с подноса и поставила их в мыльную воду в раковине. Нелли кивнула - это было то, что должна была делать ее дочь. Оставив Эдну мыть посуду, Нелли вернулась посмотреть, что нужно ее клиентам.


Пара повстанцев подняла пустые чашки и попросила налить еще. Один из них тоже попросил еще один сэндвич с ветчиной. Хорошо, что она получала эти дополнительные пайки, благодаря мистеру Джейкобсу; если повстанцы сражались хотя бы вполовину так же хорошо, как ели, у Соединенных Штатов было больше проблем, чем они думали.


Она только что подала сэндвич, когда в кофейню вошел штатский. Такое случалось время от времени; некоторые вашингтонцы вступали в бой рука об руку с офицерами Конфедерации, и у многих из тех, кто этого не сделал, все еще был лощеный, преуспевающий вид людей, которые преуспевали, ладя с врагом. Она назвала пару имен мистеру Джейкобсу в надежде помочь коллаборационисту покончить с собой.


У этого парня не было такого взгляда. Это был мужчина средних лет с седыми бакенбардами из баранины, и за последние пару дней он ни разу не брил остальную часть лица. На нем были костюм и галстук, но он уже давно не снимал воротничок, а у его пиджака были блестящие локти и пара пятен спереди.


Нелли на видном месте вывесила свои цены. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы большинство клиентов, не вооруженных ни суммой Конфедерации, ни хорошими связями, выбежали на улицу. Незнакомец изучил список, вздохнул, пожал плечами и сел за угловой столик. Нелли подошла к нему. "Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?"


Он поднял на нее взгляд, острый, почти смущающий. Его глаза были налиты кровью. Возможно, он выпил пару рюмок, но от него не слишком сильно разило выпивкой. "Сэндвич с индейкой и чашку кофе", - сказал он.


"Да, сэр", - ответила Нелли. Когда клиент не говорил, какой кофе он хочет, он брал самый дешевый, который у нее был. "С вас ровно доллар", - продолжила она тоном, предполагающим, что она хотела увидеть доллар, прежде чем подавать ему.


Поняв невысказанное сообщение, парень порылся в кармане брюк. Большое серебряное колесико для тележки сладко звякнуло на крышке стола. "Вот ты где", - сказал он, все еще изучая ее.


Она проигнорировала это. Она умела игнорировать мужчин, когда они смотрели на нее более пристально, чем следовало. Она не проигнорировала доллар. Который она собрала. Может быть, этот парень думал, что сможет оставить это там, пока она не отдаст ему его заказ, затем забрать это и выскользнуть за дверь. В Вашингтоне всегда было полно мошенников, и тем более с тех пор, как его оккупировали повстанцы.


С деньгами в руке она вернулась за стойку, налила кофе и приготовила мужчине сэндвич. Поскольку он смотрел на свою удачу свысока, она положила копченой индейки больше, чем положила бы для чертовой ребрышки, и положила рядом пару сладких маринованных огурцов, хотя обычно добавляла к ним по лишнему никелю за штуку.


Она поднесла ему сэндвич с индейкой и чашку с дымящимся кофе. Он улыбнулся, отчего его рот растянулся почти до кончиков бараньих отбивных. "Выглядит очень аппетитно", - сказал он, заправляя салфетку за воротник, чтобы защитить перед рубашки. "Спасибо тебе, Малышка Нелл".


Нелли замерла. Никто не называл ее так с тех пор, как за пару лет до рождения Эдны. Она надеялась - она думала, - что никто никогда больше не назовет ее так, пока она жива. "Ешь свой сэндвич, кто бы ты ни был", - сказала она бесцветным голосом. "Ешь свой сэндвич, пей свой кофе, убирайся и никогда больше сюда не возвращайся".


"Было время, когда вы давали мне кое-что получше за мой доллар, чем мясо и хлеб", - сказал мужчина с вызывающей ухмылкой. Да, от него пахло виски.


"Убирайся сейчас же", - сказала Нелли, возможно, тише, чем намеревалась, потому что почувствовала, как внутри нее закипает крик, который потряс бы все вокруг, если бы она дала ему волю. "Убирайся сейчас же, или я прикажу здешним ребятам вышвырнуть тебя вон".


Он изобразил оскорбленное выражение лица. "Не воспринимай это так, Малышка Нелл. Разве ты не помнишь Билла Рича из "Вечерней звезды"}"


И, как это ни удивительно, она это сделала. В те дни он жаждал историй. Он тоже жаждал всего, что попадалось ему под руку, и он доставал ее раз в неделю или около того в течение нескольких месяцев подряд. Он был лучше некоторых, но это мало о чем говорило, не с учетом того, что она видела там в течение пары лет. Мужчины были скот, мужчины были тварями, без сомнения.


"Твой голос совсем не изменился", - сказал он, что объясняло, как он узнал ее. "Хотя ты уже не такая блондинка, как раньше".


Ее золотистые кудри были сделаны из бутылочки. Они привлекали клиентов, поэтому она сохраняла их такого цвета, пока ей не удалось сбежать от жизни, которую она вела. Внешность Билла Рича была уже не той, что раньше, по крайней мере, в долгосрочной перспективе. Он тоже выглядел примерно в двух шагах от бродяги. Так ему и надо, подумала она.


Но, поскольку он был лучше некоторых - только для собственного удовольствия, а не активно жесток, - она сказала: "Хорошо, поешь перед уходом. Но не возвращайся. Никогда больше сюда не возвращайся".


"Разве так можно разговаривать со старым другом?" возмущенно спросил он. Может быть, именно так он думал о себе. Как будто она подружилась с мужчинами, которые кладут деньги на тумбочку! От этой идеи ей захотелось рассмеяться в его щетинистое лицо. Единственное, что они когда-либо делали, чтобы сделать ее счастливой, - это вставать, одеваться и уходить.


Рядом с ней вырисовалась крупная фигура: офицер Конфедерации. "Этот человек беспокоит вас, мэм?" Спросил Николас Х. Кинкейд. Явный подтекст заключался в том, что, если бы она сказала "да", Билл Рич долгое время сожалел бы об этом.


Она была бы счастливее, если бы кто-нибудь, кроме Кинкейда, пришел ей на помощь. Он помогал ей не потому, что ему хотелось помочь ей; он помогал потому, что, если бы она одобрила его, у него было бы больше шансов уложить Эдну. Она знала, как работают мужские умы, о да, знала, слишком хорошо.


"Все в порядке", - сказала она, удивив Риджа и разочаровав Кинкейда. "Он не хотел причинить никакого вреда". Она посмотрела предупреждающим взглядом на бывшего репортера "съешь и убирайся". (Что он делал сейчас? Судя по его виду, не слишком хорошо.) Неохотно Кинкейд вернулся к своему столу и снова сел.


Нелли оставалась у входа, пока Рич не поел и не ушел. Затем она собрала его грязную посуду и посуду с нескольких других столов и отнесла их Эдне.


"В чем дело, ма?" спросила ее дочь. "У тебя такой вид, будто ты увидела привидение или что-то в этом роде".


"Может быть, и так", - ответила Нелли. Ее дочь почесала в затылке.


XV


Майор Ирвинг Моррелл ждал, пока закипит кастрюля с тушеным мясом, полная всякой всячины, когда к нему подбежал бегун. "Сэр, - сказал парень, отдавая честь, - я должен был немедленно доставить вас обратно в штаб дивизии".


"А ты?" Моррелл поднял бровь. "Ну, тебе все равно придется подождать минутку". Он повысил голос: "Шефер!"


"Сэр?" - позвал старший капитан батальона.


"Мне приказано возвращаться в дивизию, Датч", - сказал ему Моррелл. "Постарайся не позволить ребятам захватить нас, пока я не вернусь".


"Я сделаю все, что в моих силах", - сказал капитан Шефер, посмеиваясь. "Пока вы возвращаетесь туда, посмотрите, не пошлют ли они вперед еще пару пулеметов. Мы можем использовать огневую мощь ".


"Я сделаю это", - пообещал Моррелл. Он повернулся к бегуну. "Хорошо, показывай дорогу".


К тому времени, как он выбрался из прифронтовых окопов, он весь вспотел; бегун понял его буквально и задавал жесткий темп. Его раненая нога говорила об этом печальные вещи. Он сурово велел ему вести себя тихо. Оно не хотело слушать. Он проигнорировал жалобы и двинулся дальше сквозь жаркую, душную летнюю ночь.


Личный состав дивизии был слишком экзальтирован, чтобы пытаться выжить под парусиной. Они захватили несколько домов в маленьком городке Смилакс, штат Кентукки. Тот, к которому посыльный привел Моррелла, был со всех сторон окружен часовыми, а перед ним развевался флаг США. Он бросил на парня испуганный взгляд. "Вы не сказали, что генерал Фоулк хотел меня видеть".


"Да, сэр, это он", - сказал курьер. Он обратился к одному из часовых: "Это майор Моррелл". Солдат кивнул и вошел внутрь. Он появился мгновением позже и придержал дверь открытой, чтобы Моррелл мог войти и встретиться с командиром дивизии. Когда Моррелл поднимался по лестнице, бегун побежал вниз по улице, возможно, выполняя другое задание, возможно, чтобы избежать его.


Генерал-майор Уильям Дадли Фоулк сидел в гостиной и строчил записку, когда вошел Моррелл. Генерал был полным мужчиной лет шестидесяти пяти, с лысиной на макушке, обрамленной белой бахромой, и густыми седыми усами. Он больше походил на французского генерала, чем на американского; все, что ему было нужно, - это кепи и небольшая трость для развязности, чтобы дополнить впечатление.


"Вольно, майор", - сказал Фоулк после того, как они обменялись приветствиями. "С сегодняшнего дня я отстраняю вас от командования вашим батальоном".


"Сэр?" Моррелл вообще не ожидал, что его вызовут к командиру дивизии, и уж точно не по этой причине. "На каком основании, сэр?"


"На каком основании?" Фоулк хрипло рассмеялся, затем поднял пухлую розовую руку. "На том основании, что Филадельфия попросила у меня офицера помоложе, который мог бы занять там штатную должность, и что ваше имя возглавило список. Это удовлетворительные основания, майор?"


"Э-э, да, сэр", - сказал Моррелл. "Я не могу представить ничего лучшего и целую кучу всего, что еще хуже". Когда генерал Фоулк сказал ему, что его отстраняют, он представил себе множество худших причин, хотя и не думал, что давал повод ссылаться на какую-либо из них. Однако упрямая честность заставила его добавить: "После того, как я так долго провел в госпитале, сэр, я сожалею, что меня снова уволили с действительной службы, если вы не возражаете, если я так скажу".


"Я совсем не возражаю", - сказал генерал Фоулк. "На самом деле, я был бы разочарован, если бы вы сказали что-нибудь еще. Штабной офицер, которому нравится быть штабным офицером, потому что у него мягкая позиция вдали от линии фронта, - это не тот человек, который нужен стране. Мужчины, которые хотят выйти и сражаться, из тех, кто хорошо работает в генеральном штабе. Вы будете сражаться, я обещаю вам; единственная разница будет в том, что вы будете делать это с картой и телеграммой, а не с винтовкой ".


"Да, сэр". Моррелл знал, что должен был быть вне себя от радости; поездка в Генеральном штабе очень хорошо бы вписалась в его послужной список. Но он наслаждался суровой жизнью на свежем воздухе, будь то в пустыне Сонора или в горах Кентукки. Застрять за письменным столом казалось ему слишком похожим на пребывание на больничной койке.


Уильям Дадли Фоулк думал вместе с ним, по крайней мере, до определенного момента. Сцепив пальцы домиком, генерал сказал: "Штабная работа может способствовать воспитанию многообещающего молодого офицера. Если вы видите возможность, во что бы то ни стало воспользуйтесь ею. Вот. Он протянул Морреллу книгу. "Кое-что для вас, почитайте в поезде: мой перевод римского военного писателя Вегеция. Либо это заинтересует вас, либо поможет вам уснуть за много миль отсюда ".


"Большое вам спасибо, сэр", - сказал Моррелл, задаваясь вопросом, будут ли наставления древнего писателя иметь какое-либо отношение к современному военному искусству.


"С удовольствием". Фоулк вздохнул. "Когда я был мальчиком, я думал, что буду юристом или ученым. Но мне было четырнадцать лет, когда повстанцы победили нас в первый раз, и тогда я понял, что хочу провести остаток своей жизни на военной службе своей страны. Боюсь, этот маленький томик - пережиток того, что могло бы быть, и не более того ". Он снова оживился. "Ну, вы же не хотите слушать, как старик бормочет о себе. Во всяком случае, я точно не слушал, когда был молодым офицером".


Моррелл покраснел. Это смутило его, что только заставило его покраснеть еще больше. "Я буду беречь эту книгу, сэр", - сказал он.


"А может быть, и нет", - сказал Фоулк. "В любом случае все в порядке, майор. Я отправил в Филадельфию телеграмму, сообщив им, что вы в пути. Теперь фокус в том, чтобы доставить вас туда. Эту часть Кентукки нельзя назвать перегруженной железными дорогами. Мы отправим вас по дороге Хайден-Хазард, а оттуда на восток в Хазард, где вы сможете сесть на поезд. Я полагаю, теперь вы готовы ехать ".


"Э-э, две вещи, сэр", - сказал Моррелл. "Во-первых, я обещал, что попрошу еще пару пулеметов для моего батальона".


"Они их получат", - пообещал Фоулк. "Что еще?"


Моррелл оглядел себя сверху вниз. "Если я еду в Филадельфию, не следует ли мне сначала немного прибраться?"


Фоулк втянул воздух сквозь усы. "Увидеть, как выглядит настоящий солдат на передовой, пошло бы Филадельфии на пользу, но, возможно, вы правы". Он позвал своего адъютанта - "капитана Ротбарта!" - и сказал: "Приготовьте майору Морреллу горячую ванну, дайте ему свежую форму и проводите его в Хазард, чтобы он мог сесть на поезд до Филадельфии".


"Есть, сэр!" Ответил Ротбарт и эффективно позаботился о Морреле. Если он справился со всем так же гладко, как и командир дивизии, генералу Фоулку было оказано должное содействие.


Не прошло и часа, как Моррелл, чистый и заново разодетый, трясся в автомобиле по грунтовым дорогам, никогда не предназначенным для автомобильного движения. У автомобиля было три прокола, прежде чем он добрался до Хазарда, что в свете того опыта казалось удачным названием. Моррелл стоял на страже с винтовкой, пока водитель чинил первые два прокола; бродяги и повстанческие партизаны все еще бродили в тылу США, выглядя как невинные гражданские лица, когда они не совершали набеги. Что касается третьего прокола, Моррелл присоединился и помог с ремонтом . Он подумал о состоянии своей формы только после того, как его колени были уже грязными.


Никто из повстанцев не стрелял в автомобиль, но поезд, на который он сел в Хазарде, трижды подвергался перестрелке, прежде чем выехал из Кентукки, и однажды ему пришлось разворачиваться на запасной путь, когда конфедераты взорвали мост на северном пути. Восточный Кентукки мог быть оккупирован; покоренным он не был.


Под белым сиянием ацетиленовых ламп поезда Моррелл размышлял о Вегеции. Некоторые части книги, те, что касались римской военной техники, оказались такими сухими и пыльными, как он и опасался, а предложенные самим Вегецием изобретения не произвели на него впечатления каких-либо значительных улучшений. Он начал задаваться вопросом, почему генерал Фоулк потратил свое время на перевод такой бесполезной работы.


Но когда Вегеций начал говорить о принципах военного искусства, книга ожила. Как будто прошло более пятнадцати столетий, оставив Моррелла лицом к лицу с кем-то, кто беспокоился обо всем том же, что и он: о засадах, способах обмануть врага, важности разведки и других подобных проблемах, столь же жизненно важных в двадцатом веке, как и в четвертом.


И одна фраза привлекла его внимание и не отпускала его: "Пусть тот, кто желает мира, готовится к войне". Готовность сражаться, думал он, введение воинской повинности и все остальное удержало Соединенные Штаты от необходимости вести новые боевые действия после поражения во Второй мексиканской войне.


Закончив книгу, он отложил ее не только с уважением, но и с искренним сожалением. Это было интересно не только само по себе, но и то, что генерал Фоулк писал изящно, - черта, более распространенная среди офицеров Войны за отделение, чем у их занятых современных преемников.


Он пересел на другой поезд в Уилинге, Западная Вирджиния. Новый поезд прибыл на Пенсильванскую железнодорожную станцию на углу Тридцатой и Маркет посреди ночи. На вокзале его ждал подтянутый молодой капитан, который мог бы быть двоюродным братом Ротбарта. Шнурки его шляпы были переплетены черным с золотом; на манжетах у него были черные кружева и значок с гербом Соединенных Штатов, наложенным на пятиконечную звезду - знаки офицера Генерального штаба.


Его приветствие, казалось, было отточенным. "Майор Моррелл?" сказал он, его голос был таким же четким, как складки на его брюках. После кивка Моррелла он продолжил: "Я Джон Эйбелл. Как только мы заберем ваши вещи, я отвезу вас в военное министерство, и мы найдем жилье для вашего пребывания в городе ".


"У меня нет никаких сумок", - сказал ему Моррелл. "Когда генерал Фоулк сообщил мне, что меня откомандировали из моего батальона, он дал мне время принять ванну и надеть чистую форму, а затем усадил меня в автомобиль. Я ожидаю, что мое снаряжение в конце концов догонит меня ".


"Без сомнения", - сказал капитан Абелл, глядя на грязь на коленях Моррелла. Что ж, если офицер Генерального штаба не знал, что автомобили получают проколы на плохих дорогах, то это был его наблюдатель. Капитан пожал плечами, явно решив не делать из этого проблему. "Тогда пошли".


Пара зенитных орудий подняла свои стволы в воздух за пределами железнодорожной станции. "Филадельфия участвовала в войне", - заметил Моррелл.


"Так и есть". капитан Абелл махнул рукой. К нам подошел водитель "Форда" с открытым верхом. Он открыл дверь на заднее сиденье для двух офицеров, затем нажал на ручную педаль газа, чтобы придать автомобилю больше мощности, и, пыхтя, поехал на восток по улицам Филадельфии к штаб-квартире Военного министерства. Абелл продолжал: "Когда повстанцы ворвались из Вирджинии, мы боялись, что нам придется либо сражаться за город, либо объявить его открытым городом и уйти. Это было бы очень плохо ".


"Я скажу, что так и было бы", - согласился Моррелл. Со времен войны за отделение, и особенно со времен Второй мексиканской войны, Филадельфия была фактической столицей Соединенных Штатов: Вашингтон был просто слишком уязвим для орудий Конфедерации на холмах на южном берегу Потомака. Могли ли Соединенные Штаты продолжать войну после потери обеих своих столиц де-юре и де-факто? Возможно. Моррелл был рад, что им не пришлось узнавать.


Несмотря на поздний час, по городу продолжало с грохотом проезжать автомобильное движение, вероятно, нарушая сон бюрократов. Филадельфия была не просто административным центром; это был также ключевой пункт сбора направлявшихся на юг людей и техники. Тут и там Моррелл видел дома, магазины и постройки, получившие повреждения. "Повстанцы никогда не попадали в зону досягаемости вашей артиллерии, не так ли?" он спросил.


"Нет, сэр", - ответил Абелл. "Однако они посылают над нами бомбардировочные самолеты, когда могут. Вокруг Военного министерства упало много бомб, но на него всего пара." Его губы скривились. "Они не могут целиться в бобы".


Военное министерство тоже не было маленькой мишенью. Оно занимало большое пространство между Монетным двором Соединенных Штатов и площадью Франклина. Думать об этом как об одном здании тоже было ошибкой; это был целый огромный комплекс, некоторые сооружения из мрамора, некоторые из известняка, некоторые из обычного кирпича. Водителю пришлось несколько раз нажимать на тормоз, чтобы не сбить людей в форме, спешащих от одного здания к другому.


Когда он, наконец, остановился, это было перед зданием, которое больше походило на дом магната, чем на что-либо, находящееся в ведении правительства. "Один из способов остаться незамеченным - выглядеть бедным и никчемным", - сказал капитан Абелл, заметив выражение лица Моррелла. "Другой способ - выглядеть богатым и бесполезным".


Если бы конфедераты не знали точно, где находится штаб-квартира Генерального штаба армии США, Моррелл был бы поражен. Однако он ничего не сказал, но выпрыгнул из "Форда" и последовал за капитаном Эйбеллом в здание. По рассуждениям капитана, часовые снаружи должны были быть одеты в ливреи слуг и нести подносы для карточек посетителей, а не винтовки. Моррелл с облегчением увидел, что они этого не сделали.


Внутри помещение было освещено электрическими лампами. Моррелл несколько раз моргнул. Офицер службы безопасности, к которому привел его капитан Эйбелл, был бойким, обстоятельным, эффективным. Убедившись, что Моррелл действительно был Морреллом, он выдал ему временный пропуск и сказал: "Рад, что вы с нами, майор".


"Спасибо", - ответил Моррелл, все еще далекий от уверенности, что он рад быть здесь. Что бы ни говорил Уильям Дадли Фоулк, вы действительно могли бы вести войну в таком шикарном месте, как это?


Затем Абелл повел его в комнату с картами. Моррелл всегда питал слабость к картам; чем больше ты их изучал, чем лучше приспосабливал стратегию и тактику к местности, тем лучше у тебя получалось.


И здесь была вся война, раскинувшаяся перед ним синими и красными линиями и стрелками. Оба фронта в Онтарио продолжали испытывать трудности, противник владел инициативой в Манитобе, Кентукки все еще не был выбит из боя. Гуаймас оставался в руках повстанцев. (У Моррелла заныла нога.) Юта тоже все еще была в огне. Но конфедератов вытесняли из Пенсильвании, США откусили большие куски секвойи, а повстанцев гнали от Нью-Мексико до самого Техаса. Другие карты показывали беспорядочные бои на море.


Его голова раскачивалась взад-вперед, как на шарнире. Рассматривая все карты вместе, он чувствовал себя генералом, а не просто майором, беспокоящимся о своей крошечной части общей картины. "Я думаю, мне понравится это место", - сказал он.


****


Автомобиль, перевозивший Джейкоба Коллетона, поднял столб красно-коричневой пыли, когда ехал по тропинке в сторону болот. "Все готово?" Анна Коллетон спросила Сципио резким голосом.


"Да, мэм", - ответил он; она была бы удивлена, услышь он что-нибудь еще. "Комната ждет его. Доктор Бенвенист должен быть здесь с минуты на минуту, и мы готовы сделать все, что в наших силах ".


"Все, что мы можем", - эхом повторила Энн. Там, на заднем сиденье автомобиля, сидел ее брат, напряженный и бледный, как манекен. Он бы сидел или стоял долгое время, возможно, до конца своей жизни. В телеграмме ее предупреждали, что если он ляжет, жидкости в его пораженных газом легких могут привести к удушью.


Она открыла дверь, когда автомобиль резко остановился. Сципио выкатил кресло на колесиках, которое принадлежало ее прадедушке после того, как у него начались инсульты. Но он был стариком. У Джейкоба должна была быть долгая, здоровая жизнь, простирающаяся впереди. Она все еще могла быть долгой. Вопрос был в том, хотел ли Джейкоб, чтобы она была короткой?


Шофер-негр (Энн подумала, не тот ли это человек, который привез Тома из Колумбии, но который уделял достаточно внимания неграм, чтобы быть уверенной?) открыл дверь, чтобы Джейкоб мог выйти из машины. Усилие, с которым он скользнул, выбрался и сделал два шага к креслу, заставило его закашляться, а это вызвало у него стон. Он вздохнул, когда сел в кресло, и это вызвало у него новый стон.


Энн дала шоферу два доллара. "Спасибо, мэм!" - воскликнул он, приподнимая кепку. На его черном лице расплылась широкая белозубая улыбка; она сильно переплатила ему. Ей было все равно. Ее брат того стоил. Негр забрался обратно в машину, дал задний ход, чтобы он мог отвернуться от особняка и людей, которые вышли из него, и уехал.


Джейкоб Коллетон поднял глаза на свою сестру. "Не совсем такое возвращение домой я представлял, когда отправлялся на войну", - сказал он. Его голос был хриплым шепотом, как будто ему было сто лет и каждый из этих лет он выкуривал по сто сигар в день.


"Ты помолчи, Джейкоб. Мы устроим тебя так удобно, как только сможем", - ответила Энн. Голос ее брата, так далекий от того вибрирующего баритона, который она помнила, заставил ее заскрежетать зубами от неадекватности того, что она только что сказала. Как и фиолетовые круги у него под глазами, почти единственный цвет на его мертвенно-бледном лице. "Ты возвращаешься домой героем, таким же, каким они вернулись после Войны за отделение".


"Герой?" Его смех был похож на кашляющий хрип. "Я выпил две чашки кофе и направлялся в уборную, когда "проклятые янки" отравили нас газом. Только по счастливой случайности мои люди взяли меня с собой, когда они отступали. Иначе я был бы в лагере для военнопленных или в госпитале янки. В этом нет ни черта героического ".


От столь долгих разговоров он покраснел, но нездорового оттенка: все его лицо приобрело свинцово-фиолетовый оттенок, как будто его душили. Таким он и был, изнутри наружу. Он говорил во многом так же, как и Том, совершенно забыв о патриотизме, который побудил его примкнуть к борьбе против США.


"Когда мы доставим тебя в твою комнату, что мы можем тебе принести?" Спросила Энн.


"Виски", - ответил Джейкоб. "Морфий, если сможешь, раздобудь".


"Доктор Бенвенист уже в пути", - сказала она. "Он это пропишет". Если он этого не сделает, он пожалеет. Она кивнула Сципио. "Отведите его наверх. Вскоре мы обсудим условия постоянной службы для него".


"Да, мэм", - сказал дворецкий, а затем, обращаясь к Джейкобу: "Я буду настолько осторожен, насколько смогу, сэр".


Джейкоб издал звук, полный боли, только один раз, когда Сципио не смог плавно перенести стул через порог. Затем, в холле, ему пришлось остановиться, потому что Марсель Дюшан стоял там и не двигался. Художник жадно уставился на Джейкоба Коллетона. "Современный человек как неисправная деталь на конвейере войны", - пробормотал он. "Или это человек как совершенная деталь?- конечный продукт, для производства которого предназначена война".


Он, вероятно, не хотел показаться оскорбительным; он, должно быть, видел в Джейкобе не раненого брата Энн, а источник вдохновения для искусства. В тот момент ей было все равно, что он имел в виду. "Убирайся", - сказала она холодным, убийственным голосом. "Собирай свои картины и уезжай из этого дома к завтрашнему дню".


"Но куда мне идти?" Дюшан воскликнул в ужасе, на его лбу выступили капельки пота.


"Ты можешь отправиться в Колумбию. Ты можешь отправиться в Чарльстон. Или, если уж на то пошло, ты можешь отправиться в ад", - решительно сказала ему Энн. "Мне все равно. Тебе здесь больше не рады ". Он попытался перехитрить ее взглядом, заставить передумать. Мужчины пытались проделать это с ней раньше, и все они уходили побежденными. Как и Марсель Дюшан.


Затем он попытался оставить за собой последнее слово: "Вы не современны. Вы всего лишь богатый атавизм, играющий с новым, но принадлежащий старому".


В этом было достаточно правды, чтобы причинить боль. Глядя сверху вниз на бедного Джейкоба, Энн увидела, как на самом деле важны для нее такие вещи, как семейные узы. Если бы этим вещам отводилось меньше места в мире, населенном Дюшан, она бы повернулась спиной к этому миру или к тем его частям, которые ей не нравились. Она не позволила французу увидеть ничего из этого. "Я рискну", - сказала она. "И то, что я тебе сказала, остается в силе. А теперь убирайся с дороги, или я вышвырну тебя сию же минуту".


"Надо было вышвырнуть его до того, как он попал сюда", - прохрипел Джейкоб; как и Тому, ему была ни к чему выставка современного искусства. "Но тебе не нужно вышвыривать его сейчас из-за меня. Насколько я могу видеть, он был прав. Вот что делает война: создает много-много вещей, похожих на меня ".


"Отведи его наверх, Сципио". Энн прямо не ответила брату, но она была не из тех, кто меняет свое решение, раз уж приняла его. Дюшан уйдет, или она вышвырнет его вон.


Доктор Сол Бенвенист прибыл несколькими минутами позже: невысокий, темноволосый, умный мужчина, который выглядел, как ей показалось, так, как мог бы выглядеть отец-основатель Конфедерации Джуда П. Бенджамин, будь он таким же худым, как Александр Стивенс. Доктор поднялся наверх и спустился через несколько минут. "Я дал ему морфий", - сказал он. "Я оставлю здесь запас, чтобы вы могли дать ему еще, когда боль станет очень сильной. Мимо этого... - Он развел руками и пожал плечами.


"Вы можете назначить какое-нибудь лечение?" Спросила Энн. "Что-нибудь, что улучшит состояние его легких, я имею в виду, а не просто облегчит боль".


"Я ни о чем таком не знаю", - ответил доктор, его карие глаза были печальными. "Но тогда, никто много не знает о бизнесе с ядовитыми газами, хотя я ожидаю, что мы все узнаем. Вы должны понимать - ткань внутри сгорела. Я не могу починить это снаружи. Дыхание теплым, влажным воздухом может помочь, а в Маршлендс его предостаточно. Он тоже может вылечиться самостоятельно. Я не могу дать долгосрочный прогноз. Я слишком невежественен ".


"Спасибо, что были честны со мной", - сказала она.


"Я сделаю для него все, что в моих силах", - сказал Бенвенисте. "Однако я не хочу, чтобы у вас сложилось преувеличенное представление о том, насколько это вероятно".


"Спасибо", - повторила Энн. Затем она сказала: "Он хочет виски. От этого ему станет хуже?"


"Вы имеете в виду его легкие? Я не понимаю почему", - сказал ей доктор Бенвенисте. "В большинстве случаев я не могу сказать ничего хорошего о том, что пью виски. Теперь, однако... - Он снова пожал плечами. "Если он не так больно пьян, это так плохо?"


"Ни в малейшей степени", - сказала она. "Хорошо, доктор. Я позвоню вам, когда вы мне понадобитесь".


Бенвенисте кивнул и уехал. Его "Форд" с грохотом завелся и отрыжкой умчался прочь.


Энн поднялась наверх. Ее брат сидел в постели, обложенный подушками. Он был немного румянее, чем когда приехал в Маршлендс. Кивнув Энн, он сказал: "Вот и я, пережиток войны", - своим надломленным голосом.


"Доктор Бенвенист сказал, что они, возможно, вскоре придумают новые способы сделать тебя лучше", - сказала ему Энн. Доктор Бенвенист не совсем так сказал, но он сказал, что мало что знает о лечении случаев отравления ядовитыми газами, так что, несомненно, он и другие медики узнают о них что-то новое. И дать надежду ее брату тоже было очень важно.


"Лучшее, что он мог для меня сделать, это выстрелить мне в голову", - сказал Джейкоб. "Хотя морфий - следующая лучшая вещь. У меня все еще горит внутри, но это не такой большой пожар ". Он зевнул; наркотик нагонял на него сонливость. Хотя в его спальне было довольно сумрачно, зрачки его серых глаз были такими маленькими, как будто он побывал на ярком солнце.


Он снова зевнул, затем начал что-то говорить. Слова превратились в тихий храп. Он, казалось, не осознавал этого, его веки закрылись. Храп стал глубже, хриплее; Энн слышала, как дыхание с клокотанием входит и выходит из его измученных легких, как будто у него пневмония.


Она вышла в холл и позвала одну из служанок: "Джулия!" Когда негритянка вошла в спальню Джейкоба, она сказала: "Я хочу, чтобы ты сидел здесь и следил, чтобы мой брат не лег, несмотря ни на что. Если он начнет сползать с подушек, которые его поддерживают, вы должны поправить его. Кто-то должен быть рядом все время, пока он спит. Я договорюсь об этом со Сципио. Ты понимаешь, что я тебе сказал?"


"Да, мэм", - сказала Джулия. "Не позволяйте Мистуху Джейкобу сложить с себя руки, несмотря ни на что".


"Это верно. Ты останешься здесь, пока он не проснется или пока кто-нибудь не займет твое место". Когда Джулия снова кивнула, Энн вышла из комнаты, наполовину прикрыв за собой дверь. Довольно хладнокровно она решила устроить так, чтобы претендентки Джейкоба выбирались из числа более молодых и симпатичных девушек в доме. Она не знала, сможет ли он, будучи раненым, что-нибудь сделать с ними или попросить их сделать что-нибудь для него. Если бы он мог, она дала бы ему шанс.


В ее кабинете, через несколько дверей от комнаты Джейкоба, зазвонил телефон. Она поспешила по коридору, шелк ее платья шуршал вокруг лодыжек. Взяв трубку, она произнесла в микрофон: "Энн Коллетон".


"Как поживаете, мисс Энн?" В голосе на другом конце провода слышалась провинциальная хрипотца: совсем не каролинский акцент и уж точно не почти английская речь ее брокера, который, скорее всего, позвонил бы в этот час и который происходил из старинной чарльстонской семьи. Она не смогла сразу определить, кто звонил, хотя он показался ей смутно знакомым. Когда она несколько секунд ничего не говорила, он продолжил: "Это Роджер Кимболл, мисс Энн. Как у тебя дела?"


Ей понадобилось время, чтобы вспомнить имя, хотя он писал ей не раз после их встречи в поезде до Нового Орлеана: "похотливый шкипер подводных лодок". "Здравствуйте, лейтенант Кимболл", - сказала она. "У меня все хорошо, спасибо. Я не ожидала вас услышать. Откуда вы звоните?"


"Теперь лейтенант-коммандер Кимболл, - гордо сказал он ей, - хотя, я полагаю, вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы называть меня Роджером". Это было правдой в библейском смысле, но, вероятно, ни в каком другом. "Где я нахожусь? Я в Чарльстоне, вот где. Рыбалка на другом побережье настолько плоха, что многих из нас перевели обратно сюда ".


"Я желаю тебе удачи на рыбалке", - сказала Энн. Это было правдой. После того, что проклятые янки сделали с ее братом, она хотела, чтобы каждый корабль, плавающий под их флагом, отправился прямиком на дно моря. Правда это или нет, но она пожалела, что не сформулировала это по-другому. Кимбалл подумал бы…


Кимболл действительно думал. "Поскольку я сейчас так близко, я рассчитывал получить немного свободного времени, а потом приехать туда и ..." Он позволил своему голосу затихнуть, но она знала, что у него на уме. Поскольку она уже отдалась ему, он думал, что может обладать ею в любое время, когда захочет.


То, что она сделала похожие расчеты относительно Джейкоба и ее служанок, ни разу не приходило ей в голову. То, что вошло в нее, было гневом. "Лейтенант-коммандер Кимболл, мой брат только что прибыл с фронта в Западном Кентукки, страдая от попадания хлора в легкие. На самом деле я не в лучшем положении, чтобы развлекать посетителей" - пусть он воспринимает это как угодно - "в настоящее время".


"Мне очень жаль это слышать, мисс Энн", - сказал подводник после короткого молчания. Жаль слышать что? Энн задумалась. Что Джейкоба отравили газом, или что я не позволю тебе уложить меня прямо сейчас? Не успела эта мысль прийти ей в голову, как Кимболл продолжила: "Этот хлор, это отвратительная дрянь, судя по всему, что я слышала о нем. Надеюсь, твоему брату не стало слишком плохо".


"Это нехорошо", - сказала Энн, что было большим признанием, чем она сделала бы кому-то, с кем она была более близка в социальном плане. Физическая близость, которую она знала с Кимбаллом, каким-то образом носила иной характер; несмотря на это, они двое оставались почти незнакомцами.


"Я действительно надеюсь, что ему станет лучше", - сказал Кимболл, а затем, наполовину про себя: "Приятно знать, что в этой войне есть что-то, о чем тебе не нужно беспокоиться на борту подводного аппарата". Покончив с кратким самоанализом, он продолжил: "Хорошо, я не поднимусь туда прямо сейчас - ты будешь занят и все такое. Может быть, через несколько недель, после того, как я совершу патрулирование или два ".


От его высокомерия захватывало дух, настолько, что Энн, вместо того чтобы перейти от простого гнева к ярости, восхитилась качеством его самообладания. Он был приятным в поезде и в Новом Орлеане, городе, созданном для наслаждений, если таковые вообще существовали. Думая о Джейкобе, она также подумала, что ей, вероятно, нужно отвлечься от мыслей о Джейкобе. Она постучала ногтем по корпусу телефона; нерешительность была на нее не похожа. "Хорошо, Роджер, может быть, через несколько недель", - сказала она наконец, но затем предупредила: "Сначала позвони".


"Я обещаю, мисс Энн", - сказал он. Она не знала, чего стоят его обещания, но подумала, что он, скорее всего, сдержит это. Он начал насвистывать, прежде чем повесить трубку. Энн хотела бы, чтобы у нее была хоть какая-то причина быть такой счастливой.


****


Джордж Энос положил свой разделочный нож на палубу парового траулера "Спрей", открыл наполненный льдом трюм и бросил туда пикшу и палтуса, которые он только что закончил чистить. Затем он вернулся к последней партии рыбы, которую трал только что поднял со дна Браунс-Бэнк.


Моряк, который помогал ему чистить рыбу, парень по имени Харви Кеммел, говоривший с резким среднезападным акцентом, совершенно непохожим на диалект Эноса в Новой Англии, вытер лицо рукавом и сказал: "Этот человек зарабатывает на жизнь рыбной ловлей, это чертовски тяжелая работа, вы знаете?"


"Вообще-то, я это заметил", - сухо ответил Джордж, поднимая с палтуса еще одного извивающегося палтуса, вспарывая ему брюхо и вытаскивая кишки. Он бросил рыбу в трюм и схватил другую.


Патрик О'Доннелл прошел на корму, зажав в правой руке кружку хорошего кофе "Куки". Левой он хлопнул по стенке трюма. "Приятно, что лодка так похожа на рябь", - сказал он. "Это значит, что мне почти не нужно думать, чтобы понять, где что находится".


"Я того же мнения, шкипер, - согласился Джордж Энос, - и я слышал, как Чарли говорил то же самое о камбузе. Мне нравится, что мы все еще вместе - я имею в виду, кроме бедняги Лукаса".


"Я тоже", - согласился О'Доннелл. Он взглянул на рыбу, которую потрошили Энос и Кеммел. "Мы привезем их в Бостон, мы заработаем на них довольно приличные деньги". Его взгляд метнулся на север. Берег Брауна лежал к северу и востоку от берега Джорджес, где обычно действовал "Риппл". В мирное время это имело бы значение только потому, что им стоило больше топлива, чтобы добраться туда. Теперь, когда южное побережье Новой Шотландии, часть которого все еще не была завоевана, находилось не так далеко, другие проблемы также имели значение. Вполголоса О'Доннелл добавил: "Если мы вернемся в Бостон".


Работа продолжалась. Работа всегда продолжалась, и никогда не хватало людей для ее выполнения. Как и Харви Кеммел, несколько других моряков впервые работали на борту парового траулера. Это означало, что О'Доннелл, Энос и даже Чарли Уайт тратили непомерно много времени на объяснения, что нужно делать, что, в свою очередь, означало, что у них было не так много времени, как им хотелось бы, для выполнения своей собственной работы.


Один из новичков, высокий, тощий парень по имени Шунховен, который начал жизнь на ферме в Дакоте, первым заметил приближающуюся лодку. "Шкипер", - позвал он, его голос дрожал от того, что могло быть тревогой, или возбуждением, или смесью того и другого, - "скажите мне, что это не подводная лодка".


О'Доннелл поднес к глазу подзорную трубу - точно такую же, какая была у него на борту "Риппл". "Хорошо, Уиллем, я скажу тебе, что это не подводная лодка", - сказал он, а затем, после идеально рассчитанной паузы, добавил: "Если ты хочешь, чтобы я тебе солгал".


Забыв о чистке камбалы, Энос поспешил к поручням и выглянул за Атлантику. Это действительно была подводная лодка, которая теперь плыла по поверхности, потому что брызги не могли причинить ей вреда. На случай, если рыбаки не заметили его присутствия, он выстрелил из палубного орудия. Снаряд поднял столб морской воды в паре сотен ярдов перед траулером.


Патрик О'Доннелл нырнул в кабину, затем поспешно вышел снова. "Поднимите белый флаг!" - крикнул он. "Может быть, они позволят нам добраться до лодок, прежде чем они потопят траулер". Когда сигнал о капитуляции развевался под американским флагом, над которым летали брызги, О'Доннелл еще раз посмотрел в подзорную трубу на подводный аппарат. "Это лодка конфедерации", - выдавил он. "Эти ублюдки курсируют в Канаду и обратно, так же, как "Кэнакс" курсируют в своих портах".


Подводный аппарат быстро приближался. Вскоре Энос тоже смог разглядеть звезды и полосы, летящие над ним. Матрос выбежал на палубу судна Конфедерации и начал зажигать сигнальную лампу. "Покинуть судно". Вместе с остальной командой "Спрея" Энос читал азбуку Морзе, когда она вспыхивала над водой, букву за буквой, слово за словом. "Мы-стремимся- потопить-ее".


"Вот это сюрприз", - сказал Чарли Уайт со смешком. "Я подумал, что они собираются купить у нас нашу рыбу".


"Побережье Новой Шотландии-в 100 милях-к северу", - гласил сигнальный фонарь. "Какой-то-янки-удержался-Удачи-добраться-туда".


"Чертовски большое спасибо", - сказал Энос. Он помог Шунховену и Кеммелу перевалить лодку за борт. Она выглядела очень маленькой, а сто миль океана - невероятно большими. Он свирепо посмотрел на подводный аппарат повстанцев, пробормотав: "И лошадь, на которой ты приехал, тоже".


Один за другим члены экипажа со "Спрея" спустились в лодку. Капитан Патрик О'Доннелл спустился последним. "Давайте отчаливать", - сказал он. Они работали веслами и отходили от траулера. Если не поднимался шторм, можно было проплыть сотню миль. На лодке были еда, вода и компас. Тем не менее, Энос надеялся, что им не придется пробовать это.


По другую сторону от брызг он заметил нечто, похожее на отрезок трубы, торчащий из воды и направляющийся к подводной лодке Конфедерации. Он намеренно отвернулся от нее. Повстанцы на борту подводного аппарата не обратили на это никакого внимания. Они были полны решимости подойти прямо к "Спрею", чтобы в упор потопить его. Если вы не промахнулись, вы не потратили снаряды впустую. Обратите внимание на траулер, подумал он, глядя на конфедератов. Обратите внимание на траулер еще немного.


Он только начал думать об этом снова, когда трое мужчин в лодке, которые не смогли заставить себя не смотреть на этот движущийся отрезок трубы, заорали во все горло. В возгласе О'Доннелла были слова: "Рыба ушла!"


Все перестали грести. Вместе со всеми Джордж наблюдал, как кильватерный след торпеды приближается к подводному аппарату Конфедерации. Он никогда не видел, чтобы что-то так быстро двигалось в воде. "Беги верно", - выдохнул он. "Давай, беги верно".


Торпеда действительно попала точно. Ей оставалось пролететь не более пятисот ярдов: к тому же это был выстрел в упор. Трое повстанцев стояли, высунув головы и плечи из боевой рубки. За мгновение до того, как торпеда попала в цель, один из них заметил ее. Энос увидел, как он указывает. Возможно, он что-то крикнул, но это было заглушено глухим грохотом! торпеда врезалась в подводную лодку чуть раньше миделя.


Вода и брызги взметнулись от взрыва, на мгновение скрыв подводный аппарат. Когда он снова стал виден, он развалился пополам. Носовая и кормовая части затонули удивительно быстро. Дизельное топливо с подводной лодки растеклось по воде, расплющив легкую отбивную. В масле плавали обломки и трое плескавшихся мужчин - вероятно, те, что были в боевой рубке, подумал Джордж. Большая часть экипажа не знала, что они в опасности, пока не попала торпеда.


"Пойдем, подберем их", - сказал О'Доннелл, и они поплыли к борющимся в Атлантике конфедератам. Когда они это сделали, американская подводная лодка, которая торпедировала лодку повстанцев, всплыла, как вырывающийся кит. Люди высыпали из боевой рубки и побежали к палубному орудию, чтобы прикрыть моряков-конфедератов.


Энос протянул руку одному из них и помог втащить его в лодку, заполненную командой "Спрея". Рэб был перепачкан мазутом и под этим темно-коричневым налетом выглядел ошеломленным. "Меня зовут Бриггс, Ральф Бриггс", - выдохнул он с акцентом, который Джордж научился ненавидеть в Северной Каролине. "Старший лейтенант Военно-морского флота Конфедерации Штатов". Он продиктовал номер своей зарплаты.


"Добро пожаловать на борт, старший лейтенант Бриггс", - сказал О'Доннелл, когда матросы втаскивали в лодку двух других выживших повстанцев. "Вы пленник военно-морского флота Соединенных Штатов".


Бриггс посмотрел на американскую подводную лодку, затем впился взглядом в О'Доннелла. "Ты самый везучий чертов рыбак в мировой истории, приятель, раз эта чертова лодка появилась как раз тогда, когда мы собирались разнести тебя к чертям собачьим".


О'Доннелл разразился смехом. То же самое сделал Джордж Энос. То же сделали все остальные моряки со "Спрея". "Это была не удача, реб", - сказал О'Доннелл с широкой ухмылкой на лице. "Мы охотились за лодками, как и ты. "Блюфин" все время тащили за нами на буксире. Когда вы подошли, я позвонил им, они сорвали леску и положили рыбу в вашу лодку, пока вы были заняты с нами ".


"Нам также не нужно отдавать вас "Синеперым", чтобы сделать вас пленниками ВМС США", - радостно добавил Энос. "Мы тоже ВМС США, но я не обязан называть вам свое имя, звание и номер".


Моряки и бывшие рыбаки, входившие в экипаж "Спрея", снова расхохотались. Чарли Уайт спросил: "Как вы думаете, сколько еще субмарин повстанцев мы сможем потопить, прежде чем ваши ребята догадаются?"


Бриггс и другие конфедераты выглядели потрясенными, обнаружив ловушку, в которую они попали. Старший лейтенант, несмотря на то, что был мокрым и ошеломленным, набрался храбрости. Свирепо он выдавил: "Надеюсь, вы, сукины дети, отбуксируете эту чертову лодку прямо на мину".


"Ты идешь к черту", - сказал Энос, ужаснувшись этой мысли. Несколько других моряков вторили ему.


Офицер с "Голубого плавника" использовал мегафон, чтобы прокричать через воду: "Должны ли мы забрать ваших друзей из ваших рук? У нас на борту больше людей, чтобы присматривать за ними".


"По-моему, звучит неплохо", - крикнул в ответ Патрик О'Доннелл. Они поплыли к подводному аппарату. Тамошние моряки - моряки в белой форме военно-морского флота, а не в рыбацких комбинезонах - помогли выжившим солдатам Конфедерации подняться на палубу "Голубых плавников", а затем провели их в боевую рубку и вниз. Когда они исчезли, О'Доннелл сказал: "Хорошо, теперь мы можем идти домой".


Они вернулись к "Спрею", который покачивался на волнах. Оказавшись на палубе, Чарли Уайт встряхнулся, словно пробуждаясь от счастливого сна. "Господи, это было мило", - сказал он.


Для чернокожего человека глумление над повстанцами должно было быть вдвойне восхитительным. Для Джорджа это было достаточно мило тоже. "Не думал, что я просто продолжу заниматься рыбацкой работой после того, как поступил на флот", - сказал он. "Тем не менее, все получилось довольно хорошо - лучше и быть не могло". Он повернулся к Патрику О'Доннеллу. "Вся эта затея с охотой была твоей идеей. Ты думаешь, они произведут тебя в офицеры теперь, когда это сработало?"


"Я слишком стар и слишком упрям, чтобы сейчас делать из меня офицера", - сказал О'Доннелл. "Старший сержант меня вполне устраивает". Он махнул в сторону Печенья. "Чарли, почему бы тебе не открыть лечебный ром? Возможно, это первое подводное судно, когда-либо затонувшее на рыбацкой лодке, но оно не будет последним".


"Да, сэр!" С энтузиазмом сказал Уайт. Вы не должны были называть главного старшину сэром, но О'Доннелл не поправил его.


****


Сэм Карстен шел вдоль причала по направлению к "Дакоте", когда все зенитные орудия в Перл-Харборе начали стрелять одновременно. Ориентируясь по клубам черного дыма, внезапно расцветшим в небе, он заметил самолет, летящий так высоко, что он казался не более чем точкой в небе, слишком высоко, чтобы он мог уловить звук его двигателя.


Мгновение он стоял, наблюдая за этим зрелищем, задаваясь вопросом, смогут ли пушки сбить самолет. Затем он понял, что, если они стреляли по нему, это должно было быть враждебно. И вражеский самолет не мог прилететь откуда-либо с Сандвичевых островов, которые находились под твердым контролем Соединенных Штатов. Это, должно быть, было запущено с вражеского корабля, и вражеский корабль находился не слишком далеко.


"А вражеский корабль означает вражеский флот", - сказал он вслух. "А вражеский флот означает чертовски большое сражение".


Он побежал обратно к Дакоте. Как только он это сделал, клаксоны и гудки начали выкрикивать сигнал тревоги, о котором первыми сигнализировали пушки. Когда он добрался до палубы линкора, он снова огляделся в поисках самолета. Вот он, уносящийся на юго-восток.


Он указал на него. "Мы следуем по этому пеленгу и найдем лайми или японцев".


Один из матросов рядом с ним сказал: "Да". Другой, однако, сказал: "Большое спасибо, адмирал". Карстен покачал головой. Ты сказал что-нибудь на корабле, кто-нибудь устроил бы тебе разнос из-за этого.


"Боевые посты!" - кричали люди, которые действительно были офицерами. "Всем занять боевые посты. Приготовьтесь трогаться в путь".


Карстен вздохнул и побежал к своему посту. Внутри спонсона ничего не было видно. Все, что вы когда-либо получали, - это приказы и слухи, ни один из которых не мог рассказать вам то, что вы больше всего хотели знать.


Как обычно, Сэм добрался до пятидюймового орудия после Хайрема Кидда, но всего через несколько мгновений после него, потому что, когда он прибыл, там не было никого, кроме помощника наводчика. "Ты точно знаешь, в чем дело, "кэп"?" - спросил он.


Кидд покачал головой. "Лаймы или японцы, не знаю, кто именно". Это Карстен выяснил для себя. Помощник стрелка продолжил: "Мне тоже все равно. Они где-то там, мы разобьем их ".


Остальная команда не сильно отставала. Люк Хоскинс сказал: "Я слышал, это были японцы". Один из других оболтусов, Пит Джонас, слышал, что это были англичане. Они поспорили об этом, что показалось Карстену глупым. Какой смысл поднимать шум из-за того, что ты не можешь доказать?


Палуба вибрировала под ногами Карстена, когда двигатели набирали мощность. Лейтенант-коммандер Грейди, который отвечал за все орудия вспомогательного вооружения правого борта, просунул голову в тесный спонсон, чтобы убедиться, что все готово, хотя они все еще находились в гавани. Он не знал, кому принадлежал самолет.


После того, как Грейди поспешно удалился, Карстен сказал: "Вот видишь? Если лейтенант-коммандер не знает, что происходит, любой, кто говорит, что знает, просто выпускает дым из своей трубки".


"Мы выдвигаемся", - сказал Кидд несколько минут спустя, а затем, после этого: "Интересно, как им - кем бы они ни были; Сэм прав насчет этого - удалось провести флот мимо наших патрулей и самолетов. Как бы они это ни сделали, они пожалеют об этом ".


Смотреть было особо не на что. Делать тоже особо было нечего, по крайней мере, до тех пор, пока они не догонят те вражеские корабли, которые посмели приблизиться к Сандвичевым островам. Орудийный расчет по очереди выглядывал в свои узкие смотровые щели. Хоскинс и Джонас прекратили спор о том, кто был врагом, и начали спорить о том, сколько сил флота совершило вылазку с "Дакотой". Учитывая, как мало они могли видеть, этот аргумент был примерно таким же бесполезным, как и другой.


После того, как он больше не мог видеть Оаху, Карстен перестал смотреть вдаль. Он много повидал океана с тех пор, как поступил на службу во флот, и один его бездорожный участок был чертовски похож на другой. Ему было нелегко наскучить, что было одной из причин, по которой из него получился хороший моряк.


Вернулся лейтенант-коммандер Грейди, на этот раз его худое лицо было красным от возбуждения. "Это японцы", - сказал он. "Один из наших самолетов заметил их. Похоже на отряд крейсеров и эсминцев - должно быть, они решили, что смогут незаметно совершить налет, забросать нас несколькими снарядами, а затем снова отправиться домой, на Филиппины. Мы должны показать им, что они неправы. Похоже, они тоже не знают, что их заметили ". Он в предвкушении потер руки.


"Я же говорил вам, что это японцы", - торжествующе произнес Хоскинс.


"Ах, иди к черту", - сказал Джонас: не слишком удачное возвращение, но лучшее, что он мог сделать, когда его идея налетела на мину.


"Тупые косоглазые ублюдки", - сказал Хайрам Кидд. "Если они совершают налет на нас, они не хотят, чтобы их чертов самолет заметили. Этот пилот присоединится к своим достопочтенным предкам, когда они узнают, что он вот так бросил мяч ".


"Крейсеры и эсминцы", - мечтательно произнес Сэм. Он похлопал по казенной части пятидюймового орудия. "Они пожалеют, что вообще столкнулись с нами. Большие пушки наверху разнесут их в клочья с гораздо большей дистанции, чем они смогут нанести ответный удар ".


"Вот почему мы их создали", - сказал Кидд. В его голосе не было мечтательности. Он звучал хищно.


Судя по звуку, по ощущениям, двигателей, они развивали скорость больше двадцати узлов. Прошел час после того, как они вышли из Перл-Харбора, затем еще один. Чернокожий стюард принес с камбуза сэндвичи и кофе. Пит Джонас достал колоду карт. Кидд махнул ему, чтобы он положил ее обратно в карман. Он скорчил кислую мину, но подчинился.


Внезапно "Дакота" резко развернулась влево. Рев двигателя увеличил скорость на фланге. "Какого черта..." - сказал Люк Хоскинс за мгновение до того, как торпеда врезалась в левый борт корабля.


Палуба дернулась под ногами Карстена. Если вас ударили правильно - или, скорее, не в ту сторону, - ударная волна от такого взрыва может сломать вам лодыжки. Этого не произошло, но Сэм тяжело опустился на стальные пластины палубы. Электрические огни в "спонсоне" замерцали. Затем, на ужасную секунду или две, они отключились. "О, Боже милостивый", - простонал Джонас, что было в значительной степени тем, о чем думал и Карстен.


Он с трудом поднялся на ноги. Он только что поднял их, когда снова зажегся свет. Он взглянул на дверь, которая вела из "спонсона", к лестнице на верхнюю палубу, на саму палубу, к спасательным шлюпкам. Он не двинулся к двери, ни на шаг. Никто другой тоже не сделал этого, несмотря на рев клаксонов и крики снаружи в коридоре. Они все еще были на боевых постах. Никто не отдавал никаких приказов об оставлении корабля.


Опасность - черт возьми, страх - заставила его мозг работать очень быстро, очень четко. "Нас надули", - воскликнул он. "Ничего больше, кроме. Японцы высадили свой маленький флот там, где мы должны были его обнаружить - Господи, они послали тот самолет, чтобы привести нас прямо к нему. И они разместили подводные аппараты прямо здесь, между ним и Перл, и просто сидели там, ожидая, когда мы выбежим. Что мы и сделали - и посмотрите, к чему это нас привело ".


"Как получилось, что ты, черт возьми, намного умнее адмирала?" Голос Кидда звучал наполовину сардонически, наполовину уважительно.


"Вряд ли", - ответил Сэм. "Теперь, когда нас торпедировали, держу пари, он тоже понял, что происходит".


"Если двигатели откажут, у нас проблемы", - сказал Люк Хоскинс. "Это будет означать, что котлы затоплены". Он стоял совершенно неподвижно, с задумчивым выражением лица. "Я думаю, мы кренимся на левый борт".


Карстен тоже это чувствовал: палуба не была ровной, больше нет. Он снова взглянул на дверь. Если он уйдет без приказа, его ждет трибунал. Если бы он остался, а линкор затонул, трибунал был бы наименьшей из его забот. Но двигатели продолжали работать, и список не спешил ухудшаться.


Вошел лейтенант-коммандер Грейди. "Похоже, у нас все получится", - сказал он. "Разделение отсеков держится, двигатели в безопасности, и кормовой магазин не взорвался". Он почесал подбородок. "Если бы это произошло, я думаю, мы бы знали об этом".


"Итак, что у нас есть, сэр?" Спросил Кидд. "В нас пара тысяч тонн воды?"


"Что-то вроде этого", - согласился Грейди. "Мы доковыляем обратно до Перл-Харбора, если сможем, встанем в сухой док на шесть месяцев или сколько потребуется времени, чтобы нас снова подлатали, а затем вернемся на войну". Черты его лица, худощавые, ученые - скорее профессорское лицо, чем лицо морского офицера, - стали мрачными. "Нам повезло. Они потопили "Денвер", и не похоже, что у многих из его команды было время сойти на берег до того, как он пошел ко дну. В Тихоокеанском флоте нет лучшего крейсера, чем "Денвер ".


"Они готовились к нам", - сказал Карстен. "Они показали флот и самолет, чтобы вывести нас, а затем..."


"Я бы сказал, что ты прав", - ответил Грейди. "Корабли также запасли подводным лодкам топливо и припасы: маловероятно, что у них хватило бы дальности плавания из Манилы сюда и обратно без пополнения запасов по пути. Я надеюсь, что остальной флот сумеет наказать их. На данный момент мы вышли из боя ".


Выбыл из боя. Слова, казалось, эхом отдавались в "спонсоне", когда Грейди ушел, чтобы передать новость остальным орудийным расчетам под его командованием. "Дакота" совершила длинный, медленный поворот, неуклюжая, как лошадь с хромой задней ногой, и заковыляла обратно к Перл-Харбору. Они не сделали ничего плохого, разве что преследовали слишком рьяно, но они были чертовски уверены, что вышли из боя.


"К черту это. Мы живы", - сказал Люк Хоскинс.


Сэм в последний раз оглянулся на дверной проем. Ему не придется выбегать через него, надеясь, что он сможет выбраться на палубу до того, как вода или огонь поглотят его. Когда вы взялись за дело, это была не такая уж плохая сделка. "Мы живы", - повторил он, и слова прозвучали очень красиво.


****


Мэри Макгрегор подпрыгивала вверх-вниз на сиденье фургона рядом со своим отцом. "Что мы собираемся получить?" - сказала она. Она говорила это с тех пор, как они покинули ферму и отправились в Розенфельд, Манитоба.


Как он делал каждый раз, когда она спрашивала, Артур Макгрегор ответил: "Я не знаю. Тебе сегодня исполняется семь. У меня в кармане пятьдесят центов, и ты можешь потратить их так, как тебе заблагорассудится ".


"Я куплю куклу из магазина, с настоящими стеклянными глазами", - заявила Мэри. Затем она покачала головой, отчего ее каштановые кудри разметались вокруг лица. "Нет, я не буду. Я куплю конфет. Сколько конфет я могу купить за пятьдесят центов, па?"


"Достаточно, чтобы ты заболел на неделю", - ответил Макгрегор, смеясь. Его младший ребенок был полон экстравагантных идей. Он полагал, что еще несколько лет жизни на ферме излечат ее от большинства из них.


Далеко на севере грохотала артиллерия. Мэри не обращала на это внимания, весело болтая обо всем, на что она могла бы потратить свои полдоллара. Если бы она получила все, что хотела, это легко могло бы обойтись Макгрегору в пятьдесят раз дороже. Более того, ее выбор был сильно ограничен: если у Генри Гиббона не было этого в его универсальном магазине, она не могла его приобрести. Ее отец все равно позволил ей продолжать. Мечты были бесплатными, даже если подарки - нет.


Снова загрохотала артиллерия. Артур Макгрегор вздохнул. Хотя мечты были бесплатными, они не всегда сбывались. Когда началось англо-канадское наступление и американцы были отброшены к югу от Виннипега, он мечтал, что они вообще вышвырнут янки из Канады. Но Розенфельд никогда не видел ни одной униформы цвета хаки, если только янки не переправляли через нее пленных. Город и его ферма даже не подходили на расстояние артиллерийского обстрела фронта. Сейчас был разгар лета, и все вокруг в этих краях оставалось под мускулистым каблуком


США.


Приехав в Розенфельд, он увидел, каким мускулистым был этот большой палец. Солдаты в серо-зеленой форме заполонили улицы, некоторые, без сомнения, направлялись на фронт, некоторые возвращались за помощью. Их ботинки, шины легковых автомобилей и больших ворчащих белых грузовиков заставляли пыль клубиться, как туман, по всему городу.


У них были солдаты, служившие дорожными полицейскими, которые то останавливали поток грузовиков, чтобы офицер в автомобиле мог пересечь его, то останавливали колонну людей, которые выглядели только что сошедшими с поезда, чтобы могли проехать другие грузовики, а теперь задерживали Макгрегора, чтобы пропустить другую колонну солдат, этих мужчин-ветеранов. От ветеранов, чья униформа была выгоревшей на солнце и несовершенно чистой, исходил запах, который напомнил ему о фермерском доме утром перед наполнением ванны. Он тоже чувствовал этот запах в казармах, и особенно на маневрах - у людей на передовой было мало стимулов и меньше способности поддерживать чистоту.


"Съезжай с главной дороги, Кэнак", - крикнул один из солдат, направляя фургон на маленькую боковую улочку. В приказе не было никакой особой враждебности. Макгрегор мог даже видеть необходимость в этом. Но "Что такое Кэнак, папа?" Спросила Мэри, когда он перестал мешать движению.


"Ты такая", - ответил он, выходя из фургона, чтобы привязать лошадь к коновязи. "Я такой". Он поднял ее и поставил на дощатый тротуар. "Так американцы называют канадцев, когда мы им не очень нравимся".


"О". Она подумала об этом, затем кивнула. "Ты имеешь в виду то, как мы называем их чертовыми вонючими янки?"


"Да, именно так", - сказал он и кашлянул. "Но мы не называем их так там, где они могут нас услышать. И, если уж на то пошло, кто назвал их так там, где вы могли его услышать?"


"Это был не он - это была Ма", - ответила Мэри, отчего Макгрегор снова закашлялся. Ему нужно будет поговорить с Мод, когда он вернется домой. Мэри продолжала: "Почему они могут обзывать нас, когда им заблагорассудится, а мы не можем обзывать их, когда нам заблагорассудится? Это несправедливо".


"Потому что у них больше оружия, чем у нас, и они выгнали наших солдат из этой части страны", - сказал он ей. "Если на войне у тебя больше оружия, ты можешь говорить то, что справедливо".


Она обдумала это. К его облегчению, она не стала с ним спорить по этому поводу. Он взял ее за руку и направился к универсальному магазину. Несколько американских солдат улыбнулись ей по пути. Многие из них были примерно того же возраста, что и Макгрегор: резервисты, призванные на войну, вероятно, с дочерьми такого же возраста, как Мэри, или, может быть, даже старше. Она не обращала внимания на американцев. Она взяла за правило не обращать внимания на американцев.


"Доброе утро, Артур", - сказал Генри Гиббон, когда они вошли в универсальный магазин. Гиббон лучезарно улыбнулся Мэри. "И тебе доброго утра, маленькая леди".


"Доброе утро, мистер Гиббон", - ответила она очень вежливо: владелец магазина, будучи канадцем, заслуживал не только внимания, но и уважения.


"Причина, по которой мы здесь, - сказал Макгрегор, - в том, что кое-кому здесь только что исполнилось семь лет, и у нее есть полдоллара, который она может потратить, как ей заблагорассудится. Она захочет посмотреть на твои игрушки, куклы и конфеты, если я не ошибаюсь в своих предположениях ".


"Вероятно, мы можем сделать что-нибудь в этом роде", - сказал Гиббон. Он поманил Мэри к банкам со сладостями на своем прилавке. "Почему бы тебе не взглянуть на это, маленькая леди, а я посмотрю, что у меня есть из игрушек". Он взглянул на отца Мэри. "Мы склонны к тому, чтобы нас немного перебирали, пока все остается как есть".


"Я понимаю это", - ответил он. "Но если у кого-то в Розенфельде есть что-то хорошее, то это ты".


"Это я", - торжественно согласился владелец магазина. Он как раз обернулся, чтобы посмотреть, что находится в картонной коробке, когда на другой стороне улицы что-то взорвалось. Витрина с зеркальным стеклом в передней части универсального магазина разлетелась вдребезги, осколки полетели внутрь. Один блестящий осколок задел рукав Макгрегора; другой торчал из досок пола всего в нескольких дюймах от его ноги.


Мэри закричала. Он подбежал к ней и подхватил на руки, опасаясь, что несколько осколков стекла, похожих на шрапнель, порезали или закололи ее. Но у нее нигде не было кровотечения, хотя стеклянная пыль сверкала в ее волосах, как бриллианты. Она дрожала в его объятиях.


"Святой Иисус!" Сказал Генри Гиббон. Он посмотрел на то, что было его окном, и сказал "Святой Иисус!" снова, громче. Затем он выглянул через то, что раньше было его окном, и сказал "Святой Иисус!" в третий раз, еще громче. На этот раз он несколько усилил это: "Это Регистрационное бюро, разнесенное ко всем чертям и исчезнувшее".


Макгрегор был слишком обеспокоен своей дочерью, чтобы даже думать о том, что могло там взорваться. Теперь он тоже смотрел. Конечно же, здание из дерева и кирпича, в котором размещалась еженедельная газета Розенфельда, теперь представляло собой не что иное, как руины, и начинало гореть. Если бы пожарные машины не прибыли сюда в отчаянной спешке, весь этот квартал мог бы задымиться, и, возможно, этот тоже, если бы ветер разнес искры по улице.


На улице лежали американские солдаты, некоторые лежали и корчились, некоторые лежали неподвижно. Пара лошадей тоже была повержена, крича, как женщины в муках. Офицер подошел к ним и быстро прекратил их мучения своим пистолетом. Макгрегор был о нем хорошего мнения за это; он поступил бы так же.


С таким настроем он поставил Мэри на землю и вышел из магазина, чтобы посмотреть, не может ли он что-нибудь сделать для раненых американских солдат. Они были врагами, да, но смотреть, как кто-то страдает, было нелегко. У одного из них была согнута нога под неестественным углом. Макгрегор знал, как вправлять сломанные кости.


У него не было шанса. Офицер, застреливший двух лошадей, вскинул пистолет и прицелился в голову Макгрегора. "Не двигайся, Кэнак", - рявкнул он. "Ты будешь заложником номер один. Мы возьмем двадцать таких, как вы, ублюдки, и, если террорист не сдастся, мы поставим вас в ряд у стены и преподадим вам урок, который вы запомните на всю оставшуюся жизнь ". Он рассмеялся.


Макгрегор замер. Он знал, что янки делают подобные вещи, но он никогда не представлял, что это может случиться с ним.


Мэри вылетела из универмага. "Не смей направлять пистолет на моего папу!" - закричала она офицеру. Макгрегор схватил ее прежде, чем она смогла броситься на американца. Для этого ему пришлось пошевелиться, но мужчина не выстрелил.


Генри Гиббон тоже вышел из магазина. "Имей сердце, Крейн", - сказал он американскому офицеру. "Артур Макгрегор не террорист, и он не живет в городе, так что из него тоже не получится хорошего заложника. Единственная причина, по которой он пришел, это то, что сегодня у его маленькой девочки седьмой день рождения ". Он указал на Мэри.


Американский офицер - Крейн - нахмурился, но через мгновение опустил пистолет. "Хорошо", - сказал он Макгрегору. "Убирайся отсюда к черту".


Ноги Макгрегора ослабли и стали легкими от страха и облегчения, так что казалось, он парит над землей, а не ходит по ней. Он повел Мэри к боковой улочке, на которой оставил фургон.


"Но я не получила подарков на день рождения!" - сказала она и заплакала.


"О, да, ты это сделала", - сказал он ей.


"Нет, я этого не делала!" - сказала она. "Ничего, даже одной мятной капельки".


"О, да, ты это сделала", - повторил он так настойчиво, что она посмотрела на него с озадаченным любопытством. Он указал на себя. "Ты знаешь, что у тебя есть? Ты должна удержать меня".


Она продолжала плакать. Он не был куклой, или мячиком, или волчком, или мятной конфеткой. Ему было все равно. Он был жив, и он собирался оставаться таким еще какое-то время.


****


Джефферсон Пинкард пришел в литейный цех Sloss works, как обычно, на несколько минут раньше. Веспасиан и Агриппа, два негра, заступившие на ночную смену, кивнули и сказали: "Доброе утро, мистер Пинкард", - вместе.


"Доброе утро", - сказал Пинкард. Оба чернокожих показали себя надежными работниками, достойными того, чтобы с ними разговаривали почти так, как если бы они были белыми людьми. Он огляделся. "Где Перикл? Обычно он приходит сюда раньше меня ".


После паузы Веспасиан сказал: "Он сегодня не в деле, Мисту Пинкард".


"О?" - сказал Джефф. "Он болен?" Перикл и Веспасиан были родственниками, или родственниками мужа, или чем-то в этом роде; он не мог точно вспомнить, чем. То, что ты общался с чернокожими мужчинами, не означало, что ты должен был отслеживать каждую мелочь о них.


Веспасиан покачал головой. "Нет, сэр, он не болен", - ответил он. Он казался смертельно уставшим, не только из-за ночной работы, но и из-за усталости, накопленной за всю жизнь. Мгновение спустя, слова вылетали из него одно за другим, он продолжил: "Нет, сэр, как я уже сказал, он не болен. Он в тюрьме".


"В тюрьме? Перикл?" Это застало Пинкарда врасплох. "Какого дьявола он натворил? Напился и набросился на кого-то с разбитой бутылкой?" Это не было похоже на Перикла, трезвомыслящего молодого самца, если таковой когда-либо существовал.


И Веспасиан снова покачал головой. "Нет, сэр. Он сделал что-то подобное, мы можем это исправить. Он в тюрьме за подстрекательство к мятежу". Он прошептал это слово, произнося его с преувеличенной осторожностью.


"Подстрекательство к мятежу?" Теперь Джефферсон Пинкард откровенно уставился на него. Веспасиан был прав, подумал он. Вы могли бы достаточно легко выдвинуть обвинение в драке против чернокожего человека - при условии, конечно, что он не ударил белого. Если бы он был хорошим работником, пара слов от его босса в адрес полиции или судьи отделали бы его небольшим штрафом, возможно, просто лекцией о том, как держать нос в чистоте. Но подстрекательство к мятежу - это был еще один шарик из воска.


Ни Веспасиан, ни Агриппа больше ничего не сказали об этом. Они подождали, пока им не пришло время заканчивать смену, а затем в спешке ушли. Пинкард не предполагал, что он мог винить их. Когда кто-то из ваших попал в беду, вы не тратили много времени на разговоры об этой беде с посторонним.


Ему пришлось начинать смену в одиночестве, из-за чего он был слишком занят, чтобы думать о чем-то другом. Примерно через полчаса после начала смены к нему присоединился цветной парень, представившийся Леонидасом. Джефф от всей души надеялся, что Леонидас не займет место Перикла навсегда. Он был достаточно силен, но не очень умен, и он не помнил с минуты на минуту, что сказал ему Пинкард. Джефф не давал ему пораниться или испортить работу по меньшей мере полдюжины раз в то утро. Это действовало на нервы сильнее, чем если бы он делал все сам, потому что он никогда не знал заранее, когда или как Леонидас пойдет не так, и ему приходилось каждую секунду быть настороже.


Когда прозвучал сигнал к обеду, Пинкард вздохнул с облегчением - полчаса, когда ему не придется беспокоиться. "Увидимся в час, сэр", - сказал Леонидас, забирая свое ведерко с ужином и отправляясь ужинать с другими неграми.


"Да", - сказал Пинкард. Он задавался вопросом, мог ли Леонидас найти какой-нибудь способ покончить с собой, когда его не было рядом с литейным цехом. Он бы ни капельки не удивился: негр был несчастным случаем, который должен был произойти, и, вероятно, мог произойти в любом старом месте.


Пинкард открыл свою собственную посудину для ужина. Там у него был ломоть кукурузного хлеба и пара кусочков жареного цыпленка: остатки со вчерашнего вечера. Он только начал есть, когда к нему подошла пара парней средних лет в серой полицейской форме. "Вы Джефферсон Дэвис Пинкард?" спросил тот, у кого были такие же седые усы.


"Это я", - сказал Джефф с набитым ртом. Он прожевал, проглотил, а затем спросил более четко: "Кто ты?"


"Я Боб Малкахи", - ответил полицейский с усами. Он указал на своего гладко выбритого напарника. "Это Билл Фитцколвилл. Мы расследуем дело негра по имени Периклес. Слышал, что он некоторое время работал бок о бок с вами ".


"Это факт", - согласился Пинкард и откусил еще кусочек курицы. Они не собирались ставить вещи на пол, потому что он разговаривал с полицией. Если бы он не накормил свое лицо, ему пришлось бы голодать до ужина.


"Этот Перикл, он был возмутителем спокойствия, наглецом, что-нибудь в этом роде?" Спросил Малкейхи.


"Вряд ли". Пинкард покачал головой. "Мне не понравилась идея работать с ниггером, ни капельки, говорю вам. Но получилось не так уж плохо. Он делает свою работу - делал свою работу, наверное, я должен сказать. Этот ниггер Леонидас, которого мне дали вместо него, не годится таскать кишки медведю, не похож. Но Перикл, он выдержал свой вес ".


Фицколвилл записал его слова в блокнот. Малкахи переложил изрядный кусок табака с правой щеки на левую, затем спросил. "Этот ниггер Периклес, он умный парень или тупой?"


"В нем нет ничего глупого", - ответил Джефф. "Ты показываешь ему что-то один раз, ты рассказываешь ему что-то один раз, тебе не нужно делать это дважды, потому что он это помнит и сам все делает правильно".


"Угу", - Фицколвилл хмыкнул, как будто Пинкард сказал что-то в совокупности обличительное.


Малкахи продолжал задавать свои вопросы, уверенно, невозмутимо: "Он когда-нибудь говорил о чем-нибудь политическом, пока вы двое работали вместе?"


"Политический?" Пинкард сделал паузу, чтобы откусить кусочек кукурузного хлеба. "Какого черта у ниггера должна быть политика? Он же не может голосовать или что-то в этом роде".


"О, у ниггеров есть политика, все в порядке", - сказал Малкахи. "Красная политика, их чертовски много. Этот Перикл, он когда-нибудь говорил о том, как шла война или как война изменила положение вещей здесь, дома?"


Красная политика. Эмили сказала что-то подобное, и он не воспринял это всерьез. Полиция Бирмингема сделала. Джефф сказал: "Однажды мы говорили о том, как после того, как Херб Уоллес погиб на войне, люди Слосса выселили его вдову из здания фабрики здесь. Перикл не считал это справедливым ".


"Угу", - снова сказал Фитцколвилл и нацарапал еще несколько заметок.


"Ты собираешься называть его за это Рыжим?" Потребовал Пинкард. "Тебе лучше в то же время называть меня Рыжим, потому что я думаю, что то, что они сделали с Дейзи, тоже воняет дерьмом. Здесь ее муж пропал и был убит ради жирных котов в Ричмонде, и они вышвырнули ее из дома, как собаку. Ты называешь это тем, как все должно быть?"


Он зашел слишком далеко. Он мог видеть это по тому, как двое полицейских смотрели на него - на самом деле смотрели сквозь него. "Может быть, ты и красный, - сказал Малкахи, - но я сомневаюсь в этом. У большинства из тех, кто красный, слишком много здравого смысла, чтобы пускать пыль в глаза, как это делаешь ты. С другой стороны, белые мужчины в значительной степени могут говорить все, что им заблагорассудится - это свободная страна. Ниггеры, теперь мы должны следить за ниггерами ".


"Я наблюдал за этим чертовым ниггером Леонидасом каждую чертову минуту утренней смены", - сказал Пинкард. "Ты даешь мне выбор между ним и Периклом, я выбираю Перикла каждый чертов раз. Когда он здесь, он делает свою работу. Я не знаю, что он делает, когда его здесь нет, и мне все равно ".


"Это не ваша работа", - сказал Малкахи. "Это наша работа, и мы обнаружили, что этот ниггер замешан во всевозможных делах, в которые ниггеры не должны совать свой нос".


"Кем бы еще он ни был, он стальной человек", - ответил Джефф. "Сталь, которую он помогал создавать, я считаю, что она нанесла больше вреда "проклятым янки", чем все остальное, что он сделал, причинило вреда нам".


Двое полицейских посмотрели друг на друга. Может быть, они не думали об этом с такой точки зрения. Может быть, им также просто не понравилась идея белого человека, выступающего за черного. Это второе, возможно, вскоре подтвердилось, потому что Малкахи сказал: "Тебе очень нравится этот ниггер, не так ли?"


Пинкард вскочил на ноги. "Убирайтесь отсюда", - сказал он, его голос был хриплым от гнева и кукурузного хлеба одновременно. Оба полицейских тоже отступили на шаг. Литейный цех также не был местом, где непривычный к нему человек мог чувствовать себя комфортно. У Джеффа было преимущество, и он им воспользовался. "У тебя чертовски много нервов, ты знаешь это? Называешь меня любителем ниггеров, как будто я не настоящий белый мужчина. Давай, убирайся к черту ".


"Я не это имел в виду, Пинкард", - сказал Боб Малкахи. "Просто пытаюсь докопаться до сути, с кем связался весь этот чертов ниггер".


"Он не особо издевался надо мной, и он тоже знает, что делает, не то что этот хромой недоумок, которого они мне навязали теперь, когда ты его забрал", - сказал Пинкард. "Судя по всему, довольно скоро они потащат мою задницу на войну - чертовски много белых мужчин уже ушло. Если вы хотите продолжать производить сталь, то работать в основном будут ниггеры. Может быть, тебе стоит почаще думать о подобных вещах, прежде чем ты начнешь тащить трудолюбивых бабок в тюрьму без всякой причины ".


"Мы думали об этом", - сказал Билл Фитцколвилл, доказав, что у него действительно было больше слов, чем у уб-баба. "Нам тоже не нравятся ответы, которые мы получаем".


"Но этот вот Перикл, мы поймали его абсолютно правильно", - сказал Малкахи. "У него дома нашли всевозможную подрывную литературу: Маркс, Энгельс, Линкольн, Хейвуд и я не знаю, кто еще. Ниггерам не разрешается иметь такого рода материалы. Он проведет некоторое время в тюрьме, это уж точно. Мы пытаемся отследить, какой ущерб он причинил, вот что мы здесь делаем ".


"Как я уже сказал, он не причинил мне никакого вреда, о котором я знаю", - сказал Пинкард. Полицейские пожали плечами и ушли. Но он не думал, что это означало, что он собирался вернуть Перикла в ближайшее время. Ему просто нужно было пойти и посмотреть, не сможет ли он превратить Леонидаса во что-то немного похожее на сталевара. Шансы были против него; он уже мог видеть это. Он вздохнул. Иногда жизнь могла быть настоящим дерьмом, тут двух вариантов быть не может.


XVI


Капитан Элайджа Франклин протянул руку. "Мы будем скучать по тебе здесь, Мосс", - сказал он. Все пилоты и наблюдатели эскадрильи Джонатана Мосса кивнули. Механики тоже. Мосс знал, почему Левти будет по нему скучать: больше никакой легкой добычи за покерным столом.


"Я тоже буду скучать по вам, сэр, и по всем остальным здесь", - сказал он. "Но я был чем-то вроде пятого колеса с тех пор, как получил травму Перси, и когда появился этот шанс перейти, он выглядел слишком хорошим, чтобы его упустить".


"Боевые скауты? Я должен так сказать", - сказал Стэнли Макклинток. Он покрутил один из навощенных кончиков своих усов. "Вам никогда не нравилась идея компании в вашем самолете, не так ли?"


"Ну, дорогая, я не знал, что ты будешь так по мне скучать", - лукаво сказал Мосс. Смех, который у него вырвался, позволил ему проскользнуть мимо факта, что Макклинток был прав. Он был тем, кто дольше всех жаловался на появление двухместных автомобилей Wright 17s. На старых Super Hudsons тебе некого было винить, кроме себя, если ты там допускал ошибку. Новые боевые скауты тоже были такими. Ты делал то, что делал, и, если ты делал это правильно, ты жил и должен был продолжать это делать. Если нет, то это была твоя собственная чертова вина, и ничья больше.


Люди столпились вокруг него, запихивая ему в карманы шоколад и фляжки с бренди и виски. Они хлопали его по спине и желали удачи. Макклинток был не единственным, кто выглядел ревнивым. Если вы выполняли свою работу в двухместном автомобиле, ваш наблюдатель делал свои снимки, а вы возвращались домой и проявляли их. Если вы выполняли свою работу в качестве боевого разведчика, вы сбивали вражеские самолеты, и солдаты в окопах орали за вас во все горло. То же самое делали репортеры. Если ты сбивал достаточное количество вражеских самолетов, люди дома орали за тебя во все горло.


"Давай, поехали", - сказал Левти. Мосс закинул на плечо свою спортивную сумку и забрался в "Форд", который выполнял функции эскадронного транспорта. В отличие от моделей, сошедших с конвейера, эта была модифицирована и могла похвастаться кнопкой электрического стартера на приборной панели. Левша раздавил ее большим пальцем. Двигатель с грохотом ожил. Когда они отъезжали от аэродрома, Левти вручил Моссу пару игральных костей. "Ты когда-нибудь попадал в горячую дерьмовую игру, где тебе срочно требовалось несколько семерок, вот такие малыши должны родиться".


Мосс уставился на кубики из слоновой кости на своей ладони. Без сомнения, Левти хотел сделать им продуманный подарок на прощание. Они заставили его задуматься, все верно. Он подумал о том, какое выгодное время провел Левти с тех пор, как эскадрилья отправилась в Канаду.


Словно прочитав его мысли, механик сказал: "Я сам никогда ими не пользуюсь, и никто никогда не сможет доказать, что я это делаю. То же самое касается покера, лейтенант, на случай, если вам интересно. Знай, что ты делаешь, и тебе никогда не придется жульничать ".


Этим он хотел сказать, что Мосс не знал, что он делал в карты или кости. Он, вероятно, тоже знал, о чем говорил.


"Форд" с грохотом мчался вперед. Дорогой похвастаться было нечем, что делало большие колеса автомобиля и высокий дорожный просвет еще более ценными. Однако в удерживаемом американцами Онтарио похвастаться было нечем. За каждый дюйм велись бои, каждый дюйм был разрушен. То, что раньше было маленькими фермами на обочине дороги, теперь превратилось в изрытую воронками землю и щебень, где едва ли уцелел хоть один дом. Тут и там тощие люди выходили из руин, чтобы сердито посмотреть на проезжающий мимо автомобиль.


Левша съехал с дороги на новую трассу, проложенную американскими машинами после того, как война миновала этот участок Канады. Боевые разведчики, имевшие меньший радиус действия, чем самолеты наблюдения, базировались ближе к фронту. На полосе, на которой они взлетели и приземлились, было так много свежей грязи, что было совершенно очевидно, что незадолго до этого ее обстреливали, а затем земля была расчищена тракторами или, что более вероятно, множеством усердно работавших мужчин.


Вдоль полосы стояли одноэтажные "Мартины". Рядом с громоздкими "Уилбурсами", на которых он летал, они выглядели маленькими, низкими и быстрыми. Рядом с новенькими Super Hudsons, толкателями с таким количеством проводов и стоек, что палкой не пошевелишь, они выглядели как что-то из 1930-х, может быть, 1940-х годов, а не просто модель следующего года.


"Вы должны отдать должное ребятам кайзера Билла", - сказал Левти, нажимая на не слишком эффективный тормоз, чтобы остановить Ford (когда нужно было остановиться в спешке, лучше было нажать на задний ход). Пухлые летние облака лениво плыли по небу. "Они знают, как делать самолеты, тут двух слов быть не может".


"Да", - сказал Мосс с легким вздохом. Братья Райт, возможно, и запустили первый аэроплан в 1904 году, но в Европе машины развивались быстрее, чем в США. Одноэтажный самолет был прямой копией монопланов Fokker, которые сейчас летают над Францией и Бельгией . Также подделкой был пулемет, установленный над двигателем, почти единственная выпуклость, портящая плавные линии самолета. "Приятно знать, что кто-то наконец-то придумал, как создать приличный прерыватель. Даже если это были не мы, мы можем позаимствовать его".


"Совершенно верно, лейтенант", - сказал Левти. "Пожуй за меня "Кэнакс" и "лайми" к чертям собачьим, слышишь?" Он протянул руку. Мосс пожал ее, затем схватил свою спортивную сумку и выпрыгнул из "Форда". Левша снял ногу с тормоза, прибавил газу ручным управлением и рванул с места.


Взвалив сумку на плечо, Мосс направился к брезентовым палаткам, в которых размещалась его новая эскадрилья. Сейчас, при теплой погоде, все это было очень удобно, но смогли бы вы жить в палатке в середине зимы? Может быть, война закончилась бы, и ему не пришлось бы узнавать. Он прищелкнул языком между зубами. Годом раньше он верил в подобную чушь. Теперь его было труднее продать.


Кто-то вышел из ближайшей палатки и заметил его. "Мосс, не так ли?" - окликнул мужчина, дружелюбно помахав рукой. "Добро пожаловать в обезьянник".


"Спасибо, капитан Прюитт", - сказал Мосс, позволяя сумке упасть, чтобы он мог отдать честь. Шелби Прюитт лениво ответила на жест. Мосс уже понял, что здесь ему придется привыкать к новому стилю; капитан Франклин, его командир с начала войны, был из тех, кто расставляет точки над i и зачеркивает все "т". Пруитт, казалось, не из тех, кто поднимает много шума из-за мелочей, пока все в порядке.


Теперь он сказал: "Пойдем со мной. Мы дадим тебе то или иное место, где ты сможешь приклонить свою усталую голову". Он не особенно походил на летчика – он был невысоким, темноволосым и коренастым, - а его юго-западный акцент делал его похожим на рэбиста. Однако, когда вы наблюдали за его движениями, у вас возникала мысль, что он всегда точно знал, где находится каждая его часть в каждый момент, и это было то, что, безусловно, было необходимо пилоту.


Он провел Мосса вдоль ряда серо-зеленых брезентовых навесов, пока тот не откинул один клапан. "А, так и думал", - сказал он. "У нас есть комната в здешней гостинице".


Заглянув внутрь, Мосс увидел, что в палатке стоят четыре койки, пространство вокруг одной из которых заметно опустело. Один летчик сидел на краю своей кровати и писал письмо. Он посмотрел на Мосса и сказал: "Ты новичок, не так ли? Я Дэниел Дадли - в основном они называют меня Дад ". Он покорно пожал плечами. У него было бледное, костлявое лицо и улыбка, которая была привлекательной, хотя и немного трупной.


"Джонатан Мосс", - сказал Мосс и пожал руку. Он положил свое снаряжение на пустую койку. Пруитт кивнул ему, затем ушел по каким-то другим делам, которые у него были. Мосс понимал свою бесцеремонность: на самом деле он не был бы частью эскадрильи, пока не выполнил бы свое первое задание.


Дадли устроил небольшую постановку, приклеив колпачок обратно на свою авторучку. Это позволило ему фактически ничего не предпринимать, пока капитан Пруитт не окажется вне пределов слышимости. Затем он спросил: "Что вы пока думаете о Hardshell?"


Моссу потребовалось мгновение, чтобы осознать прозвище. "Ты имеешь в виду капитана?" он спросил, чтобы убедиться, что все правильно понял. Когда Дадли не сказал "нет", он продолжил: "Мне он кажется нормальным. Дружелюбнее, чем парень, которого я покидаю, это ясно. Что ты о нем думаешь?"


"Он подойдет, в этом нет сомнений". Дадли достал "панателу" из портсигара из тикового дерева. Он предложил портсигар Моссу, который покачал головой. Пилот откусил кончик своей сигары, зажег ее и вздохнул от удовольствия.


"Кто еще здесь спит?" Спросила Мосс, указывая на две другие койки.


"Том Иннис и Лютер Карлсен", - ответил другой пилот. "Они оба молодцы. Лютер - крупный красивый блондин, и думает, что он волк. Если бы девушки тоже так думали, он бы неплохо устроился сам ".


"Это правда о многих парнях, которые думают, что они волки", - сказал Мосс, на что Дадли кивнул. Однако Мосс в спешке посерьезнел. "Что вы можете рассказать мне о Martin, чего я не усвоил, тренируясь на нем?"


"Хороший вопрос", - сказал Дадли. Широкая улыбка сделала его еще более похожим на череп, чем когда-либо, но он ничего не мог с этим поделать. "Мы сами только что летали на Мартинсах месяц или около того. У них не так много недостатков, которые мы обнаружили: хорошая скорость, хороший обзор, хорошая акробатика ". Он сделал паузу. "О. Есть одна вещь".


"Что это?" Мосс наклонился вперед.


"Время от времени привод прерывателя будет немного смещаться".


"Как вы узнали об этом?"


"Ты сбиваешь свой собственный реквизит и сам себя сбиваешь", - ответил Дэниел Дадли. Его лицо омрачилось. "Это то, что случилось со Смитти, парнем, у которого раньше была эта раскладушка. Если это случится с вами, зверю придется туго с носом. Вы должны следить за этим в своем скольжении ".


"Спасибо. Я запомню". Мосс начал распаковывать свою сумку. "Как ты думаешь, когда мне разрешат сесть в такую же?"


"Завтра, если только я не буду весь мокрый", - ответил Дадли. "Hardshell не верит в то, что люди будут сидеть без дела и заржавевать".


Он был прав. Капитан Пруитт отправил Мосса в качестве замыкающего Чарли на рейс из четырех Мартинов - себя и своих товарищей по палатке - на следующее же утро. Его самолет-разведчик был новым с завода, все еще вонявшим наркотой, которая делала ткань крыльев и фюзеляжа непроницаемой для воздуха. Но здешние механики модифицировали его так же, как и три других Martins of the flight: установив на левой стороне деревянной рамы кабины зеркало заднего вида, подобное тем, что установлены на некоторых автомобилях новейших моделей. Мосс нашел это очень умной идеей, которая удержала бы его шею от создания поворотного крепления.


Роторный двигатель заработал сразу, когда механик крутанул винт. Пары касторового масла из выхлопных газов ударили ему в лицо. Рядный двигатель "Райта", на котором он летал, был смазан бензином, что сделало его кишечник более счастливым, чем он мог быть сейчас.


Один за другим взлетели четыре одноэтажных самолета. Мосс пытался разобраться с Иннисом и Карлсеном по тому, как они управляли своими самолетами; у него не было возможности поговорить с ними накануне. Карлсен всегда был именно там, где ему полагалось быть в полете, которым руководил Дад Дадли. Капитан Франклин одобрил бы такой точный, привередливый подход. Иннис, с другой стороны, был повсюду. Было ли это проявлением воображения или беспечности, еще предстоит выяснить.


Они летели впереди. Дадли повернул нос своего "Мартина" так, что он полетел параллельно фронту, на американской стороне трассы. Затем последовала остальная часть полета, Иннис немного резвился, вверх-вниз, из стороны в сторону. У них были настолько строгие приказы, насколько капитан Пруитт мог заставить их не переходить на территорию, удерживаемую врагом, несмотря ни на что. Ни у канадцев, ни у британцев еще не было работающего прерывателя, и никто в США не хотел преподносить им его на блюдечке.


Полет в боевом патруле был совсем не похож на обучение на новом аэроплане. Мосс обнаружил это, когда пересел с Су Пер Хадсон на Райт 17, и теперь выяснил все заново. Когда вы были на тренировке, вы концентрировались на своем самолете и изучали его особенности. Когда ты был здесь, в патруле, все, о чем ты заботился, - это самолет другого парня, а твой собственный в твоих мыслях превратился в инструмент, с помощью которого ты мог бы его сбить.


Он заметил Avro в этом новомодном зеркале заднего вида. Вероятно, он выполнял разведывательную миссию по американскую сторону линии соприкосновения, а теперь направлялся обратно на канадскую территорию со своими фотографиями, или эскизами, или что там у него было. Мосс оторвался от флайта и, вложив в свой одноэтажный "Мартин" всю свою мощь, помчался к Avro.


Его пилот заметил его и попытался уйти в сторону, что также дало наблюдателю лучший обзор по нему. Он нырнул, а затем быстро набрал высоту. Все, что ему нужно было сделать, это направить нос своего самолета на врага и нажать кнопку стрельбы на своем пулемете. Он практиковался в стрельбе на тренировках, но то, что пули не попали в опору, все еще казалось ему наполовину черной магией.


Avro все еще пытался занять позицию, с которой он мог бы эффективно защищаться. Он продолжал стрелять, пуская поток пуль так, словно это была вода из шланга. Внезапно Avro перестал уворачиваться и устремился носом к земле. Как и в случае со своим первым убийством, когда война только начиналась, он, должно быть, вывел пилота из строя. Наблюдатель продолжал стрелять еще долго после того, как у него появилась хоть какая-то надежда на попадание. Мартин уважал его мужество и задавался вопросом, о чем он думал во время долгого погружения навстречу смерти.


Он огляделся, чтобы посмотреть, не увидит ли он еще британских или канадских самолетов. Он не увидел ни одного, но все его товарищи по полету были рядом. Он не заметил, как они пришли к нему на помощь; он думал об Авро, ни о чем другом.


Дадли, Иннис и Карлсен махали ему и посылали воздушные поцелуи. Он помахал в ответ. Возможно, днем ранее он не был полностью вписан в свою новую эскадрилью, но теперь он вписался.


****


Сержант армии США, исполняющий обязанности казначея, протянул полтора доллара через стол в "Цинциннате" и отметил свое имя в списке. "Сегодня вы снова получите премию", - сказал он. "Это уже дважды на этой неделе, не так ли? Обычно не вижу, чтобы лейтенант Кеннан так свободно распоряжался правительственными деньгами".


Обычно не вижу, чтобы он давал негру что-то близкое к равному, вот что он имел в виду. Цинциннат не сомневался, что это правда. Но - для белого человека, для солдата США - казначей казался достаточно порядочным. Решив, что он должен ему ответить, Цинциннат сказал: "Что бы ты ни делал, ты должен делать это как можно лучше".


"Да, это неплохой взгляд на вещи", - согласился сержант. "Но ты заставил Кеннана заметить, как хорошо у тебя это получается - у тебя черная шкура, и ты справляешься с этим, у тебя, должно быть, чертовски хорошо получается".


"У моей жены будет ребенок", - сказал Цинциннат. "Дополнительные полдоллара время от времени, это много значит". После этого он резко оборвал разговор; нет смысла злить ла бьюреров, стоящих в очереди позади него.


Он был примерно на полпути к дому, когда начался дождь. Геродот и пара других негров, с которыми он шел, нырнули под навес для защиты. Навес, что было удобно для них, находился перед салуном. Они вошли внутрь. Цинциннат продолжал идти. Он снял шляпу и подставил лицо теплому дождю, позволяя ему смыть с него пот. Это было приятно. Иногда, после жаркого, душного дня, он чувствовал себя покрытым соленой корочкой, как крендель.


Когда он проходил мимо универсального магазина Конроя, он заглянул в витрину, как он часто делал. Там был одинокий белый мужчина с продавцом. После второго взгляда Цинциннат напрягся. Этим белым человеком был Том Кеннеди.


Кеннеди тоже увидел его и махнул рукой, приглашая войти. Он вошел, его сердце было полно дурных предчувствий. По другой стороне улицы шел патруль армии США. Один из мужчин остановился, чтобы намазать вазелин на штык, чтобы остановить дождь. Все, что им нужно было сделать, это оглянуться и узнать Кеннеди, и все превратилось в дым. Они этого не сделали. Они просто продолжали идти, один из них отпустил непристойную шутку о том, что еще можно сделать жирной рукой.


"Привет, Цинциннат", - сказал Кеннеди примерно так сердечно, как если бы Цинциннат был белым. Он не знал, нравится ему это или нет. Это заставляло его нервничать; он знал это. Он хотел бы, чтобы Кеннеди никогда не стучал в его дверь посреди ночи.


Но Кеннеди был. "Добрый вечер", - неохотно ответил Цинциннат. "Что я могу сделать для тебя сегодня?"


"Рад, что вы зашли", - сказал Кеннеди, снова звуча так, как будто Цинциннат был любимым клиентом, а не чернорабочим-негром. "Был бы кто-нибудь рядом, чтобы навестить тебя сегодня вечером, если бы ты этого не сделал".


"Это факт?" В голосе Цинцинната звучало сомнение. Последнее, чего он хотел, это чтобы какой-то белый мужчина приходил к нему домой поздно ночью. Ему повезло, что никто из соседей ничего не сказал американским солдатам после того, как Кеннеди нанес ему визит в тот первый раз. Однако "Повезло один раз" не имело никакого отношения к "Повезло дважды". Половина - вероятно, больше половины - негров в Ковингтоне предпочитали США CSA, хотя чума на оба их дома тоже пользовалась широкой популярностью среди них. "Кто хочет навестить меня и как это произошло?"


Кеннеди и Конрой посмотрели друг на друга: Кеннеди продолжал говорить, что было разумно, потому что Цинциннат доверял ему больше, чем владельцу магазина. Он сказал: "У нас есть доставка, которую вы должны осуществить". Он ухмыльнулся. "Как в старые добрые времена, не так ли?"


"Не настолько, чтобы ты заметил", - ответил Цинциннат. "Что ты имел в виду? Подъехать на грузовике к моему дому? Не думаю, что мне бы это очень понравилось ". Его учили быть осторожным и вежливым с белыми, чтобы не дать им узнать все, что происходит у него в голове. Это было единственное, что удержало его от крика: "Вы что, с ума сошли, мистер Кеннеди, сэр?"


"Ничего подобного", - сказал Кеннеди, успокаивающе поднимая руку. "Мы попросим кого-нибудь пригнать фургон, запряженный мулом - ничего такого, что выглядело бы неуместно в вашей части города". Невысказанное предположение, что именно так и должно быть в негритянском районе Ковингтон, раздражало Цинцинната. Не обращая внимания, Кеннеди продолжил: "У нас тоже будет цветной парень за рулем, так что вам тоже не нужно беспокоиться об этом".


"У вас уже есть фургон и водитель, я вам не нужен, мистер Кеннеди", - сказал Цинциннат. Он снова надел шляпу и прикоснулся указательным пальцем к полям. "Увидимся в другой раз. Добрый вечер, мистер Конрой".


"Вернись сюда", - рявкнул Конрой, когда Цинциннат повернулся, чтобы уйти. "Мы знаем, где ты живешь, парень, помни это".


Цинциннату угрожали всем, что он мог вынести. Шантаж был двусторонним. "Я тоже знаю, где вы находитесь, мистер Конрой. У меня никогда не было причин разговаривать с солдатами-янки, но я знаю ".


Тупик. Конрой взглянул на Цинцинната. Он не ответил свирепым взглядом; в Конфедерации, даже на оккупированных ее частях, черные проявляли уважение к белым, заслуживали они этого или нет. "Мы бы действительно предпочли, чтобы это сделал ты, Цинциннат", - сказал Кеннеди. "У нас есть еще один парень, да, но мы не знаем, насколько он надежен. Мы можем доверять тебе".


"Вы можете доверять мне?" Спросил Цинциннат. Рассудительный тон Кеннеди, по-своему, раздражал его больше, чем бахвальство лавочника. С горечью он спросил: "Откуда я знаю, что могу вам доверять? Почему я должен? Предположим, Конфедеративные Штаты действительно выиграют эту войну. Каким местом они станут для цветных людей после этого? Все остается по-прежнему, ради нас не стоит жить, вряд ли ".


Конрой выглядел так, словно только что откусил большой кусок флоридского лимона. Том Кеннеди вздохнул. "Думаю, это будет немного по-другому", - сказал он. "Все ниггеры, работающие в эти дни на фабриках, CSA вряд ли смогло бы вести войну без них. Вы думаете, они смогут отправить их всех собирать вещи, отправить их обратно собирать хлопок, выращивать рис и табак, когда война закончится? Они могут попытаться, но вы не сможете позвонить в колокол. Я не думаю, что это сработает ".


То, что он сказал, заставило владельца магазина выглядеть еще более несчастным. "Вообще не следовало освобождать ниггеров", - пробормотал Конрой.


"Немного поздновато беспокоиться об этом сейчас, вы не находите?" Кеннеди чиркнул спичкой о ботинок и зажег сигару. "Черт возьми, я слышал, что ходят разговоры о том, чтобы посадить негров в "баттернат" и дать им винтовки. Когда ввязываешься в такую войну, как эта, тебе приходится сражаться всем, что у тебя есть ".


"Чертова глупость", - сказал Конрой. Он посмотрел Цинциннату прямо в глаза. "И если вы хотите передать янкиз, что я так сказал, вперед". Он был, по крайней мере, честен в своих симпатиях и антипатиях.


Том Кеннеди выпустил колечко дыма, затем умиротворяюще подержал сигару в руке. "Мы не хотим здесь ссориться, Джо", - сказал он, из чего Цинцинна тас узнала христианское имя Конроя. "Но если ниггер сражается за CSA, как вы собираетесь отобрать у него пистолет и сказать ему, что он должен вернуться к тому, чтобы быть ниггером, как только бой закончится? Он плюнул бы тебе в глаз, и ты бы обвинил его?"


"Черт, - сказал Конрой, - даже у проклятых янки хватило ума не раздавать ниггерам оружие".


"Мистер Конрой, - тихо сказал Цинциннат, - у меня нет винтовки "Тредегар", но разве я не сражаюсь за CSA? Янки поймают меня, они не дадут мне никакой медали. Все, что они делают, это ставят меня к стене и расстреливают, так же, как они сделали бы с тобой ".


"Он прав, Джо", - сказал Кеннеди. "Давай, скажи ему, что это не так".


"Он не хочет везти посылки в коптильню Кентукки, он совсем не прав - просто чертов лживый ниггер", - сказал Конрой.


"Коптильня в Кентукки? Черт возьми, вам не нужно, чтобы я что-нибудь туда брал", - сказал Цинциннат. "Вы все могли бы пойти сами, и никто бы не заметил ничего необычного". Это было лишь малейшим преувеличением. В коптильне Кентукки готовили лучшее барбекю где-либо между Северной Каролиной и Техасом. Так утверждал владелец, огромный цветной парень по имени Апициус, и, судя по толпам негров и постоянному потоку белых, которые приходили в полуразрушенную лачугу, в которой он работал, он вполне мог быть прав.


"Проще отправить цветного - к тому же безопаснее", - сказал Кеннеди, что, вероятно, было правдой. "Если вы осуществляете доставку, люди подумают, что вы везете ему помидоры, или специи, или что-то в этом роде. Джо или я, мы бы слишком долго таскали ящики ".


Это тоже, вероятно, было правдой. Цинциннат вздохнул. Чувствуя, что он слабеет, Конрой сказал: "Поставил фургон и мула сзади в переулок, ждут, когда их погрузят".


Цинциннат снова вздохнул и кивнул. "Хороший парень", - сказал Кеннеди и бросил ему что-то, что он автоматически поймал. "Это за то, что рискнул". Цинциннат посмотрел вниз на пятидолларовую бумажку в своей руке. Мгновение спустя золотая монета была у него в кармане вместе с полутора долларами, которые он заработал (включая премиальные) за одиннадцать с половиной часов изнурительного труда в доках.


Не говоря больше ни слова, Конрой провел его в заднюю комнату и указал на пару ящиков и брезент. Он открыл дверь, ведущую в переулок. Цинциннат поднял ящики, которые казались очень полными и тяжелыми для своего размера, затем накрыл их брезентовым полотном. Дождь прекратился, но никто не мог предположить, может ли он начаться снова. Вес ящиков и необходимость в брезенте навели Цинцинната на мысль, что в них были какие-то брошюры или документы.


Он некоторое время не водил мула; Кеннеди купил грузовики за три года до этого. Но, как он обнаружил, он все еще умел. И мул, усталое животное с поникшими ушами, не доставлял ему никаких хлопот.


Кеннеди и Конрой сделали одну вещь правильно: никто, ни черный, ни белый, не обратил никакого внимания на негра в потрепанной повозке, запряженной ленивым мулом. Если бы они хотели, чтобы он оставил бомбу перед штабом армии США, он мог бы сделать и это, подумал он, и ускользнул, так и не оставив никого в курсе.


Его нюх привел его к коптильне в Кентукки. Поблизости было припарковано множество багги и фургонов, а также пара легковых автомобилей. Опять же, он оставался неприметным. От сладкого запаха дыма и готовящегося мяса у него потекла слюна, когда он вошел внутрь. Там стоял Апициус, поливая кисточкой соусом тушу свиньи на вертеле.


"У меня для тебя пара коробок от Мистуха Конроя", - сказал Цинциннат, подойдя поближе, чтобы никто другой не мог услышать.


Толстый повар кивнул. "Феликс!" - заорал он. "Лукулл!" Двое молодых людей с его внешностью, но без его веса, поспешили к нему. Он ткнул большим пальцем в Цинцинната. "Он получил посылки, которых мы так долго ждали".


Его сыновья - а именно так их представлял Цинциннат - поспешили наружу и отнесли коробки в заднюю комнату ресторана. Один из них передал Цинциннату пакет, завернутый в газеты, сквозь которые начал просачиваться жир. "Лучшие ребрышки в городе", - сказал он.


"Я это уже знаю", - сказал Цинциннат. "Обязан".


Он отвез фургон Конроя обратно в универсальный магазин, затем пошел домой пешком.


Запах ребрышек мучил его всю дорогу туда. Когда он открыл дверь, Элизабет начала кричать на него за опоздание. Этот вкусный пакет помог ей успокоиться. Пятидолларовая золотая монета довершила дело.


Из-за введенного янки комендантского часа ночи обычно были тихими. Звуки ударов - не выстрелов, а чего-то другого - пару раз будили Цинцинната. Когда на следующее утро он направился к докам, каждый второй телеграфный столб и оградительный столб были украшены полноцветным плакатом с изображением Тедди Рузвельта, возглавляющего отряд американских солдат, все они были в шлемах немецкого образца с шипами, у каждого на штыке его винтовки был изображен младенец, на котором было написано: "Мир, свобода".


Мысленным взором Цинциннат видел множество негритянских мальчиков с молотками и гвоздями, бегающих туда-сюда, расклеивающих плакаты глубокой ночью. Своими реальными глазами он видел, как американские солдаты срывают их. Он не был уверен, что имеет к этому какое-либо отношение. Изо всех сил стараясь не обращать внимания на разъяренных американских солдат, он продолжал идти к докам.


****


Когда-то Прово, штат Юта, вероятно, был симпатичным городком. На востоке и северо-востоке возвышались горы; на западе лежало озеро Юта . Улицы были широкими, и вдоль них росли тенистые деревья. В июле этого года, по мнению Пола Мантаракиса, это место было не чем иным, как узким местом, сдерживающим продвижение американских войск к Солт-Лейк-Сити. Деревья были либо разнесены на куски артиллерийским огнем, либо срублены, чтобы образовать баррикады поперек широких улиц. Благодаря горам и озеру, вы не могли объехать Прово. Тебе пришлось пройти через это.


Мантаракис поцарапал свой левый рукав. Вероятно, он снова был паршивым. Единственное, что он обратил внимание на третью полоску на этом рукаве, это то, что двойная толщина ткани затрудняла царапание.


Капитан Норман Хиншоу - капитан из-за потерь, тот же самый сын Мантаракис был сержантом - присел на корточки в окопе рядом с ним. Он указал вперед. "Большой комплекс зданий - я бы сказал, тот большой комплекс руин - это то, что осталось от колледжа Бригама Янга. Там же у проклятых мормонов тоже есть все их пулеметы. Это то, что удерживает нас от захвата всего города ".


"Да, сэр", - сказал Мантаракис. Он точно знал, где у мормонов были их пулеметы. Они убили из них достаточно американцев. Невозмутимый, он продолжал: "Конечно, это всего лишь несколько чертовых фанатиков воюют. Все остальные мормоны любят США".


Узкое, кислое лицо Хиншоу выглядело еще более узким и кислым, чем обычно. "Они все еще скармливают эту чушь людям на родине", - сказал он. "Некоторые из них, возможно, даже все еще верят в это. Единственные солдаты, которые все еще верят в это, - это те, кого застрелили прямо с поезда ".


"Примерно так оно и есть, сэр", - согласился Мантаракис. Говоря это, он проверил справа, слева и сзади. Как и в Прайсе, у мормонов в Прово была отвратительная привычка позволять американским солдатам захватывать свои позиции, а затем разворачиваться и стрелять им в спину. Пол подытожил это как мог: "Если ты мормон из Юты, ты ненавидишь США".


"Разве это не печальная правда?" Сказал Хиншоу. "Единственные люди, которые вообще оказывают нам какую-либо помощь, - это те, кого мормоны называют неевреями, и они убивают их при каждом удобном случае". Он фыркнул. "Даже шини в Юте - язычники, если вы можете в это поверить".


"Я бы поверил во что угодно об этом чертовом месте", - сказал Пол. "Любой, кто видел то, что видели мы, зайдя так далеко, поверил бы во что угодно".


В тылу, за железнодорожной станцией, американская артиллерия снова открыла огонь по колледжу Бригама Янга. Вверху зажужжал самолет, высматривая орудия. Мормоны стреляли по нему, но он был слишком высоко, чтобы их пулеметы могли дотянуться.


Хиншоу посмотрел на самолет. "Молодец, - сказал он. "Он узнает, где находятся ублюдки, и мы их взорвем. Мне это нравится. Чем больше их мы убьем, тем меньше останется тех, кого можно убить ".


"Вы это сказали, сэр", - согласился Пол. "Они действительно сражаются упорнее, чем ребс, каждый из них, черт возьми".


"Аминь этому", - сказал капитан. "Ребе, они сукины дети, но они солдаты. Когда начинается война, гражданские убираются с дороги, как им и положено. Здесь, однако, любой человек старше восьми лет, мальчик или девочка, имеет равные шансы стать франтирером. Я слышал, что они подложили взрывчатку под ребенка, и когда один из наших солдат поднял ребенка – бум".


Мантаракис задавался вопросом, было ли это правдой, или что-то, что кто-то выдумал ради истории, или что-то, что кто-то выдумал, чтобы держать войска в напряжении. Невозможно сказать наверняка. То, что это было даже в пределах возможного, говорило все, что нужно было сказать о том, какую борьбу вели мормоны.


Как будто для того, чтобы напомнить ему, что это была за битва, мормоны в передовых окопах и укрытиях в развалинах снова открыли огонь по американским позициям к югу от Сентер-стрит. Винтовочный огонь усилился по всей линии, когда правительственные солдаты начали отстреливаться. Залаяли и застрекотали пулеметы. Тут и там кричали раненые.


"Будьте там начеку!" Крикнул Пол своим людям, поднимаясь на ноги. "Они могут напасть на нас". Мормоны сделали это с другим полком бригады, недалеко от города Спэниш-Форк. Фермеры и торговцы в комбинезонах и мешковатых костюмах, пара даже в галстуках, отбросили американских солдат на несколько сотен ярдов и в придачу захватили четыре пулемета.


Цвета этого полка были с позором отправлены в отставку; в эти дни он где-то нес службу по охране заключенных, будучи признанным непригодным ни к чему лучшему. Мантаракис не хотел, чтобы такой же позор пал на его подразделение.


Но религиозные фанатики – религиозные маньяки, вот что думал о них Мантаракис, даже если это делало его неприятно похожим на Гордона Максуини самому себе - не атаковали. Они больше не горели желанием пробиваться с боем через колючую проволоку. Несколько ужасных избиений от рук войск, более бдительных, чем этот несчастный полк, вдолбили им этот урок. Даже если у них не было формы, они начинали больше походить на регулярные войска, чем были на самом деле: эффект, без сомнения, борьбы с регулярными войсками США в течение нескольких недель.


Однако в них все еще оставалось больше оригинальности, чем в большинстве регулярных войск. Что-то пролетело по воздуху и врезалось в окопы позади Мантаракиса. Он ошеломленно покачал головой. Это выглядело как бутылка. Ему было интересно, что в ней было. Не виски, это точно - бедные тупые чертовы мормоны были даже суше, чем пустыня, в которой они жили.


Еще одна бутылка полетела в сторону позиций США. Мормоны использовали что-то вроде большой рогатки, чтобы бросать самодельные гранаты в солдат, сражавшихся за подавление их восстания; Пол мог бы поспорить, что они бросали свои бутылки точно так же. Но почему?


За вторым снарядом тянулся столб дыма. Он разорвался примерно в двадцати ярдах от Мантаракиса, и пламя выплеснулось на дно траншеи. "Господи!" - закричал он и перекрестился. "У них там есть керосин или что-то в этом роде".


"Это грязный способ сражаться", - сказал капитан Хиншоу. Наполовину идя, наполовину переваливаясь, он направился вдоль линии траншей. "Позвольте мне добраться до полевого телефона. Мы научим их играть с огнем, будь я проклят, если мы этого не сделаем ".


"Осторожно, капитан!" Крикнул Пол. Мормоны, должно быть, копили бутылки, потому что у них их было много. Вот появилась еще одна. Хиншоу пригнулся. Это ему не помогло. Она попала ему в спину и разлетелась вдребезги, облив его тело горящим керосином.


Он кричал. Он бился. Он катался по земле, пытаясь потушить этот огонь. Он не хотел гаснуть. Теперь горел не только керосин, но и его форма и его плоть. Резкий, едкий запах паленой шерсти смешивался со сладковатым запахом, очень похожим на запах жареной свинины. Если бы Мантаракис почувствовал этот запах при других обстоятельствах, он, возможно, был бы голоден. Сейчас ему просто хотелось выбросить свои кишки на дно траншеи.


У него не было такой роскоши, как время, чтобы поболеть. Он прыгнул на капитана Хиншоу, затушил пламя своим телом, бил по нему руками, а затем засыпал его землей.


Хиншоу продолжал вопить, как проклятая душа. Мантаракис вспомнил, что просил Бога проклясть его. Даже когда грек боролся с огнем, сжигавшим его капитана, он дрожал. Когда ты говорил что-то подобное, ты напрашивался на неприятности.


Подбежала пара других солдат и помогла Мантаракису потушить гиш Хиншоу. Все больше бутылок с керосином продолжали падать вокруг. Еще больше мужчин тоже издавали эти ужасные вопли.


Капитан Хиншоу все еще курил, но, похоже, нигде больше не горел. Он сел. Это дало Мантаракису и двум другим мужчинам возможность впервые взглянуть на его лицо с тех пор, как в него попала бутылка. Мантаракису захотелось отвернуться. "Господи", - тихо сказал один из солдат. Это было уже не лицо живого человека, а череп, покрытый тут и там кусочками обугленного мяса.


Устрашающе спокойным голосом Хиншоу сказал: "Не мог бы кто-нибудь из вас, пожалуйста, взять свое оружие и убить меня? Поверьте мне, вы оказали бы мне услугу".


"Мы не можем этого сделать, сэр", - ответил Мантаракис онемевшими губами. Он повысил голос, чтобы позвать санитаров. Стараясь говорить успокаивающе, он продолжил: "У них будет морфий для вас, сэр".


"Морфий?" От смеха Хиншоу волосы Пола встали дыбом. Офицер нащупал свой собственный пистолет и вытащил его из кобуры. Мантаракис знал, что должен остановить его, но присел, застыв. Ни один из двух других солдат не пошевелился. Рука Хиншоу тоже была обожжена, но не настолько, чтобы вытащить триггер. Он упал, к счастью, мертвый.


Несколько минут спустя артиллерия прекратила обстрел колледжа Бригама Янга и начала обстреливать мормонов на передовых позициях. Пара снарядов тоже не долетела, вспахав землю слишком близко от Пола, чтобы чувствовать себя комфортно.


Раздались пронзительные свистки. В кои-то веки Мантаракис был рад перелезть через край, рад пробиваться через тропинки в проволоке, которых было недостаточно, - все, что угодно, лишь бы уйти от ужаса, в который превратился капитан Хиншоу, похожий на жареное мясо. Кроме того, пули, свистевшие мимо него, были помехой, отвлечением внимания, не более того. Судя по тому, как кричали его люди, бросаясь на ряды мормонов, они чувствовали то же, что и он.


Он спрыгнул в длинную траншею. Мормоны сражались упорно. Они всегда сражались упорно. Вряд ли кто-то из них бросил свои винтовки, даже перед лицом смерти. Это не имело значения, не сегодня это не имело значения. В любом случае, он не планировал брать пленных.


****


Из спальни наверху донесся настойчивый звон колокольчика. "Я поговорю с тобой позже, Гризельда", - сказал Сципио. Слуга, который подал Энн Коллетон прогорклое масло, выглядел соответственно удрученным, но не успел он отвернуться, как она показала ему язык.


Ей придется уйти, понял он, торопливо поднимаясь по лестнице. Означало ли это другую ситуацию в помещении где-нибудь в другом месте или работу в поле, он не знал, но такое неподчинение недопустимо. И затем, примерно на три ступеньки выше, он вспомнил, что является частью революционного движения, которое, в случае успеха, навсегда покончит с рабством негров. Однако, пока это не увенчалось успехом, самое большее, что он мог сделать, чтобы помочь этому, - это сделать так, чтобы все казалось настолько нормальным, насколько это было возможно. Да, Гризельде придется уйти.


"Иду, капитан Коллетон", - позвал он, потому что звонок звучал все громче и громче. Он был слишком хорошо натренирован, чтобы выглядеть как человек, который куда-то спешит, но к тому времени, как он добрался до спальни Джейкоба Коллетона, он шел очень быстро.


"Это заняло у вас достаточно много времени", - сказал Коллетон невнятным хрипом. Это было вызвано не только действием газа; он был пьян, как и большую часть времени: граненый графин из-под виски, почти все виски, которое в нем когда-то было, теперь перелилось, стоял на столе рядом с креслом, на котором он сидел.


"Я сожалею, что причинил вам неудобства, сэр", - сказал Сципио. Ему приходилось бороться, чтобы сохранять подобострастную отстраненность в присутствии Джейкоба Коллетона. Вы знали, что люди возвращались с войны ранеными, даже искалеченными. Однако вы не думали, что они могут вернуться такими разрушенными, обреченными, возможно, на ад, достойный целой жизни.


Газообразный хлор ... это было нечто более ужасное, чем кто-либо мог представить до войны. Если бы конфедераты подумали об этом, они бы не использовали его против США, по крайней мере, поначалу они бы этого не сделали. Они использовали бы это, чтобы держать своих черных в узде. У него возникло внезапное, ужасное видение чернокожих мужчин и женщин, выстроенных в ряд и заставленных дышать этой дрянью. Намного эффективнее, чем просто стрелять в них…


Задыхающимся шепотом Джейкоб Коллетон сказал: "Я хочу увидеть Черри. Приведи ее сюда, ко мне. Она может рассказать мне историю, одну из тех конгарийских небылиц, которые вы, ниггеры, плетете, отвлекая мои мысли от того, как прекрасен мир для меня в эти дни ". Он кашлянул. Его лицо, и без того цвета пергамента, стало еще бледнее, до оттенка молока, который бывает после снятия сливок.


"Вы понимаете, сэр, что в настоящее время она на поле боя", - сказал Сципио. Коллетон нетерпеливо кивнул. С лицом, не показывающим ничего из того, о чем он думал, Саи пио сказал: "Я немедленно приведу ее сюда".


Душная жара ударила его, когда он вышел на улицу. Он почувствовал, что начинает потеть. На этот раз это был настоящий пот, пот, не имеющий ничего - ну, совсем немного - общего со страхом. Истории, которые Черри рассказывала Джейкобу Коллетону, не имели ничего общего со словами. Коллетон, конечно, понятия не имел, что Черри была кем-то еще, кроме как очередной негритянкой, которая отвлекала его и отвлекала от боли.


Сципио было труднее разгадать, что она о нем думала. Она дала Коллетону то, чего он от нее хотел; дворецкий был в этом почти уверен. Он бы не продолжал просить за нее, если бы она этого не сделала. Понять, почему она это сделала, было сложнее. После революции Джейкоб Коллетон, как и любой другой белый аристократ в CSA, был честной добычей.


Может быть, он рассказал ей кое-что, когда они были там вместе при закрытых дверях. Кассий мог знать об этом; Сципион - нет. У него тоже не хватило смелости спросить охотника. Возможно, Черри наслаждалась тем, что заставляла себя чувствовать себя хуже сейчас, чтобы месть была еще слаще, когда она свершится. И, возможно, тоже, с революционными настроениями или нет, она также чувствовала что-то похожее на жалость к Джейкобу Коллетону. Люди не были единым целым, ни белые, ни чернокожие, никто. Сципион был уверен в этом.


Он отправил маленького мальчика, на котором не было ничего, кроме ухмылки и рубашки, доходившей ему до колен, на поиски Черри. Это означало, что ему придется отдать маленькому негодяю пару пенни, когда он вернется, но выходить в поле за конкретной женщиной было ниже достоинства дворецкого.


Ожидая возвращения мальчика с Черри, он оглянулся на особняк Маршлендов. Полутоновые фотографии в газетах показывали, как выглядели города после того, как по ним прошлись грабли войны. Он попытался представить Болота как сгоревшую оболочку. Ужас пронзил его, когда он это сделал. Он сам любил и ненавидел это место одновременно.


А вот и Черри, в простой хлопчатобумажной блузке поверх такой же простой хлопчатобумажной юбки, но с огненно-красной банданой, повязанной поверх ее волос. Сципио дал мальчику три пенни, чего было достаточно, чтобы заставить его радостно скакать прочь. "Зачем я тебе нужна?" Спросила Черри.


"Это не я". Сципио отрицательно покачал головой. "Масса Джейкоб, он хочет тебя. Скажи, что он хочет, чтобы ты рассказал ему историю".


"Он это сказал?" Спросила Черри. Сципио кивнул. Теперь он весь вспотел от нервов. Если Черри рассказала Джейкобу Коллетону неверную историю, он сам был покойником. Он надеялся, что она на самом деле не неравнодушна к брату мисс Энн. Если бы это было так, она могла бы проболтаться больше, чем следовало. Это было последнее, чего хотел Сципио. Она сказала: "Ну, ему наверняка понравится история, которую он получит".


Сципио бы в этом не сомневался. Она была привлекательной женщиной, с высокими скулами, которые говорили о том, что в ней есть что-то индийское. С ней тебе никогда не было бы скучно в постели; в этом Сципио был уверен. Все равно, зная то, что знал он, он скорее затащил бы в постель пуму.


Черри направилась в сторону Маршлендз. Сципио проводил ее взглядом. У любого мужчины был бы рулет, который она прижала к бедрам. Она открыла дверь, закрыв ее за собой, когда вошла внутрь. Кое-что еще пришло в голову Сципио, о чем он раньше не думал. Черри поднималась в ту спальню, чтобы сделать то, чего хотел Джейкоб Коллетон. Коллетон, вероятно, не очень заботился о том, было ли это тем, чего она хотела. Если бы восстание, о котором она мечтала, когда-нибудь началось, Сципио не захотел бы оказаться в шкуре брата мисс Энн, которая была - или, в данный момент, скорее всего, не была - одета.


Что ж, это был наблюдательный пункт Джейкоба Коллетона, а не Сципио. У дворецкого было достаточно забот о поддержании Маршлендс в рабочем состоянии, когда слуги постоянно уходили на более высокооплачиваемую работу, а угроза восстания со стороны полевых рабочих усиливалась с каждым днем.


И, как он помнил, с дерзостью со стороны слуг, которые у него были. Общение с Гризельдой входило в нормальную сферу его обязанностей. То, что это было нормально, делало это еще более привлекательным для него сейчас. Выпрямившись, пока не стал таким же чопорным и суровым, как сержант Конфедерации на призывном плакате, расклеенном на каждом втором телеграфном столбе, он промаршировал обратно к особняку.


Гризельда, как и следовало ожидать, выкрикнула ему оскорбления, когда он сказал ей, что она должна идти. "Хватит об этом", - сказал он, используя свой образованный голос: теперь он говорил как агент Энн Коллетон, а не как он сам. "Если ты будешь вести себя достойно, я уговорю любовницу написать тебе письмо, которое позволит тебе найти хорошую работу в другом месте. В противном случае ..."


Но это было не так эффективно, как это было бы годом ранее. "К черту твое письмо, и ты тоже к черту", - крикнула Гризельда. "Мне не нужно никакого письма, по крайней мере, в эти дни мне не нужно. Отправляюсь в Колумбию, пусть меня устроят на одну из фабрик, которые у них там есть. Ни одному ниггеру, говорящему как белые, не нужно объяснять, что ему тоже нужно пойти посрать ". Она выбежала из "Маршлендс", хлопнув за собой дверью.


Сципио смотрел в окно, пока она бежала по тропинке, ведущей к дороге. Она даже не потрудилась зайти в свою комнату и забрать свои вещи. Может быть, она вернется за ними позже, или, может быть, она попросит кого-нибудь прислать их ей, когда она найдет жилье в городе. Где бы ни была правда, она никогда бы так себя не повела до того, как война позволила ей найти работу, не беспокоясь о своей сберкнижке, рекомендательном письме или о чем-либо еще, кроме сильной спины и пары рук.


"Война", - пробормотал он. Она перевернула все, включая, одному Богу известно, его собственную жизнь.


Энн Коллетон вышла из своего кабинета и посмотрела на него сверху вниз со второго этажа. "Что все это было значит?" - спросила она. "Или я не хочу этого знать?"


"Одна из сотрудниц палаты сочла нужным подать в отставку со своей должности, мэм", - бесцветно ответил Сципио.


Мисс Энн подняла бровь. "Я не знала, что в наши дни при увольнении требуется артиллерийское сопровождение", - заметила она, но, похоже, не была склонна развивать эту тему дальше, за что Сципио был должным образом благодарен.


Хозяйка болотистых земель отворачивалась от перил, когда наверху открылась другая дверь. Черри прошла мимо Энн Коллетон, кивнув ей почти, хотя и не совсем, как равной. Мисс Энн посмотрела на нее, оглянулась на дверь, из которой она вышла, и вернулась в свой кабинет, на ходу качая головой.


Черри остановилась возле Сципио. "Я слышу, как один из домашних ниггеров встает и уходит?" - спросила она. Когда дворецкий кивнул, она сказала: "Как насчет того, чтобы ты передал работу, которую она проделывала со мной? Держу пари, я справлюсь с этим лучше, чем она".


Сципион облизал губы. Она вполне могла быть права, но– "Я мог бы спросить Кассия, посмотрим, что он скажет". Использование этого диалекта внутри особняка, даже когда он говорил тихо, как сейчас, заставляло его нервничать. Кассий, вероятно, был бы рад иметь дополнительную пару глаз и ушей в Болотистых землях, но если по какой-то причине он хотел, чтобы его последователи оставались как можно более незаметными, Сципион не хотел перечить ему. Сципион ни по какой причине не хотел переходить дорогу Кассию. Охотник в целом был слишком хорош с ружьем, ножом или любым другим смертоносным оружием, которое попадало ему в руки.


Черри вскинула голову. "Не спрашивай Кассиуса. Его здесь нет".


"Что вы имеете в виду, говоря, что его здесь нет?" Спросил Сципио, возвращаясь к английской форме, которая казалась ему более естественной - или, по крайней мере, безопасной - в Болотистых землях. "Он отправился на охоту в болота на несколько дней?"


"Он ушел, но не в болоте", - согласилась Черри. Она тоже понизила голос до хриплого шепота. "Кто знает, какие хорошие вещи он привозит с собой, когда возвращается домой?"


Что, черт возьми, это должно было значить? Сципио не мог прямо подойти и спросить: в таком месте, как Маршлендс, слишком много ушей, и не всем из них - ни одному из белых и слишком мало черных - можно доверять. Он сосредоточился на том, что лежало прямо перед ним. "Очень хорошо, Черри", - чопорно сказал он. "Мы испытаем тебя некоторое время в помещении и посмотрим, как ты проявишь себя на твоей новой должности. У тебя есть что-нибудь более подходящее для ношения в болотистых местностях?"


"Шо делать". Ее глаза дьявольски сверкнули. "Просто топор Марса Джейкоба". Она выскользнула на улицу, смеясь, в то время как Сципио все еще был в приступе кашля.


****


Честер Мартин почесал в затылке. На этот раз этот жест не имел ничего общего со вшами, которые были эндемичны на линии фронта возле Роанока - и повсюду еще. "Сэр, это самые безумные приказы, которые я когда-либо слышал", - сказал он.


Капитан Орвилл Уайатт сказал: "Это самые безумные приказы, которые я когда-либо слышал, сержант. Однако это не имеет никакого отношения к цене на пиво. Мы их поймали, так что будем им подчиняться ". Но за очками в проволочной оправе его глаза были такими же озадаченными, как и у Мартина.


"О, да, сэр", - сказал Мартин. "Но как мы должны выбрать этого конкретного ниггера? Эти ублюдки часто дезертируют". Он снова почесал в затылке. Вы должны были самым ужасным образом хотеть выбраться из своей страны, если вы были готовы проползти через колючую проволоку, готовы рисковать быть застреленным, чтобы сбежать. И это не было похоже на то, что США были раем для цветных людей, даже близко. Что это говорило о CSA? Ничего хорошего, подумал Мартин.


Капитан Уайатт сказал: "Он даст нам знать, кто он. И когда он это сделает, мы должны обращаться с ним так, как будто он белее президента". Он сплюнул в грязь траншеи. Это застряло у него в горле, так же, как и у Мартина.


Сержант вздохнул. "Сукин сын должен был бы выбрать наш сектор для того, что он задумал. Я передам слово людям".


Спекс Питерсон, протиравший очки тряпкой, которая, скорее всего, могла их испачкать, поднял взгляд, его серые глаза были водянистыми и расфокусированными. Однако его голос был очень четким: "Что за шумиха из-за одного чертового ниггера". Остальные солдаты отделения кивнули.


То же самое сделал Честер Мартин, если уж на то пошло. Но он ответил: "Когда приходит приказ из Филадельфии, вы не спорите с ним, если не знаете, что для вас лучше. Любой, кто застрелит этого парня, когда он будет проходить через проволоку, пожалеет, что вместо этого не застрелился ".


"Но, сержант, что, если все это - какой-то план, состряпанный ребятами, и они тайком проводят рейдерскую группу? Мы тоже не будем стрелять в них, пока не станет слишком поздно ", - запротестовал Джо Хаммершмитт.


"Тебе следовало бы писать для Scribner's, а не как-там-его-там, этого Дэвиса", - сказал Мартин. "Может быть, ты тоже сможешь сделать так, чтобы газовая атака звучала захватывающе, а не отвратительно. Но если повстанцы настолько умны, они, вероятно, собираются захватить нас. Однако, если вы спросите меня, они не настолько умны, а если и умны, то наверняка не показали этого ".


Этим мужчинам - и самому Мартину - пришлось довольствоваться. Этого тоже оказалось достаточно, потому что две ночи спустя Хаммершмитт разбудил Мартина, разбудив его. Как он всегда делал, когда просыпался, он схватился за свой Спрингфилд, который лежал рядом с ним. "Не нужно этого делать, сержант", - сказал рядовой. "Кажется, со мной тот ниггер, о котором ты говорил на днях".


"Да?" Мартин сел, протирая глаза. В траншее было темно; у конфедератов были снайперы, которые следили за любым светом и за всем, что он показывал, так же, как и в США. Человек рядом с Хаммершмиттом был не более чем тенью. Мартин всмотрелся в него. "Как ты собираешься доказать, что ты тот, кого мы ждали?"


"Потому что я один из тех, кто поднимает восстание пролетариата перед белыми людьми из КСА", - ответил негр. "Покончи с феодальным давлением, покончи с капиталистическим давлением, покончи со всем "давлением. В КСА наступает диктатура пролетариата." Его глаза заблестели, когда он посмотрел на Мартина. "И в США тоже придет революция, подожди и увидишь". Его акцент был густым, как патока, но, если уж на то пошло, он придавал мрачную напряженность тому, что он говорил.


"Господи Иисусе, сержант, - взорвался Хаммершмитт, - он гребаный красный".


"Он, конечно, такой", - ответил Мартин. Очевидно, негр был не просто социалистом. Мартин голосовал за социалистов как можно чаще, хотя на последних выборах он отдавал предпочтение ТР. Негр был заядлым краснокожим, бросающим бомбы, красным, как русский большевик, возможно, краснее, чем рудокоп ИРМ или сборщик фруктов на Западе.


Мартин с трудом поднялся на ноги. "Я отведу вас к капитану, э-э– как вас зовут? Они не сказали нам об этом".


"Я Кассиус", - ответил негр. "Ты шо, зря тратишь время с капитаном? У меня важные дела здесь, в Янкиленде".


"Ты высокого мнения о себе, не так ли, Кассиус?" Сухо сказал Мартин. "Да, тебе нужно повидаться с капитаном Уайаттом. Ты удовлетворишь его, и он пропустит тебя дальше по службе. А если ты этого не сделаешь... - Он не продолжил. Кассиус говорил как человек с головой на плечах. Он мог бы разобраться в этом сам.


Кассиус пробирался по спящим мужчинам и обходил ямы на дне траншеи с легкостью, с которой кошке было бы трудно подобраться, а Мартин не мог приблизиться. Негр не смог бы обрести такое чувство грации и равновесия, весь день рубя хлопок. Мартин задавался вопросом, что он натворил.


Случилось так, что капитан Уайатт не спал и изучал карту при слабом свете свечи, прикрытой жестяной банкой. Он поднял глаза, когда Мартин и Кассиус приблизились. "Это тот человек, которого мы ищем, сержант?" он спросил.


"Я думаю, да, сэр", - ответил Мартин. "Его зовут Кассиус, и он красный". Ему было интересно, как бы негр отреагировал на это. Он просто кивнул, как ни в чем не бывало, как будто его назвали высоким или тощим. Он был красным.


Уайатт нахмурился. Мартин знал, что он демократ, и притом консервативный демократ. Но через мгновение его лицо прояснилось. "Если ребс устроят себе славное красное восстание на собственных задворках, им от этого не станет легче одновременно сражаться с нами". Он перевел взгляд на чернокожего мужчину. "Не так ли, мистер Кассиус?" Мартин никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь называл негра "мистер".


Кассиус кивнул. "Это верно, но мы совершаем эту революцию для самих себя, а не для вас, янки. Как я и говорил "тебе", сержант, в один прекрасный день ты совершишь свою собственную революцию ".


"Да, когда у свиней есть крылья", - твердо сказал Уайатт. Двое мужчин уставились друг на друга в полумраке, ни в малейшей степени не уступая. Затем капитан сказал: "Но теперь мы оба беспокоимся о CSA, а?" и Кассиус кивнул. Уайатт продолжил: "Я все еще не знаю, они или "Кэнакс" натравили Юту на уши, но ваши люди поступят с ними хуже, чем "Юта" когда-либо поступала с нами". Он указал на Мартина. "Отведите его обратно в окопы поддержки и скажите им, чтобы передали его в штаб дивизии. Они проследят, чтобы он получил то, что ему нужно".


"Да, сэр", - сказал Мартин. Он направился к ближайшей траншее сообщения, Кассиус последовал за ним. Когда они возвращались через зигзагообразную траншею, соединяющую первую линию со второй, Мартин заметил: "Я чертовски надеюсь, что вы устроите этим ребятам неприятности".


"О, мы делаем это", - сказал Кассиус. С темной кожей, одетый в грязную форму рабочего конфедерации, он мог бы быть почти невидимым голосом в ночи. "Мы делаем это. Мы долго ждали этого дня, отплатим им за то, что они делали со всеми нами эти годы ".


Честер Мартин попытался подумать об этом как офицер, взвесив все, что он знал о ситуации. "Даже с учетом того, что ребсам тоже придется сражаться с нами, у вас, э-э, негров, будет чертовски много времени, чтобы революция закрепилась. Гораздо больше белых с гораздо большим количеством оружия, чем у вас ".


"Вы, янки, можете помочь оружием - я здесь для этого", - сказал Кассиус. "И это не просто восстание ниггеров против КСА. Это восстание пролетариата, как я уже говорил раньше". Борьба за спасение..."


"Что?" Спросил Мартин.


"Белые люди", - нетерпеливо сказал Кассиус. "Как я уже сказал, де по бакра, он тоже настаивал, работая на фабрике и мельнице для босса с автомобилем, бриллиантом на мизинце и модным сигаром в муфте. Грядет революция, весь пролетариат восстанет вместе". Он отошел на пару шагов. "Что вы делаете, когда идете в армию?"


"Работал на сталелитейном заводе в Толедо", - ответил Мартин. "Я оттуда".


"Ты тоже из пролетариата, ден", - сказал Кассиус. "Твой босс вышвыривает тебя на улицу всякий раз, когда ему вздумается это сделать. И что ты собираешься с этим делать? Ничего не можешь сделать, потому что его родственники нанимают десять человек, что родственники делают ту же работу, что и ты. Вы называете это справедливым? Вы называете это правильным? Следовало бы наставить оружие на этих толстобрюхих паразитов, высасывающих кровь из ваших рабочих ".


"Говорить солдату восстать против его собственной страны - это измена", - сказал Мартин. "Больше так не делай".


Кассиус тихо рассмеялся. "Призыв пролетариата восстать ради своего класса - это не измена, сержант. Скоро наступит день, и ты увидишь это сам ".


Сержант во второстепенных траншеях бросил вызов, который больше походил на зевок. Если бы Мартин и Кассиус были рейдерами Конфедерации, феллоу, вероятно, умер бы до того, как он закончил. Как бы то ни было, он проснулся в спешке, когда Мартин опознал своего товарища. "О, да, сержант", - сказал он. "Нам сказали ожидать его".


Мартин с большим, чем просто облегчением отдал негра и поспешил обратно к линии фронта. Кое-что из того, что сказал Кассиус, тоже встревожило его более чем немного. Так же как и спокойное предположение красных о том, что революция вспыхнет, во что бы то ни стало, не только в Конфедеративных Штатах, но и в Соединенных Штатах.


Смог бы? Смог бы? Возможно, он пытался начаться в Нью-Йорке в День памяти, но тогда его разгромили. Останется ли он разгромленным? Капитал и рабочая сила не очень ладили в довоенные годы. Множество забастовок обернулось кровопролитием. Если бы их волна прокатилась по всей стране…


После войны в смесь вошло бы и что-то новое. Многие мужчины, которые видели бои гораздо хуже, чем забастовщики против головорезов, вернулись бы на заводы. Если боссы попытаются проигнорировать их требования - что тогда? Ночь была ясной и мягкой, но Мартин дрожал.


****


Капитан Стивен Рамзи по-прежнему был убежден, что его значки звания армии Крик были глупыми и, с их безвкусицей, скорее всего, сделают его мишенью для снайпера. Он также оставался убежден, что окопаться в городе - или, точнее, перед ним - чертовски трудное занятие для кавалериста.


Не то чтобы Нуяка, Секвойя, была большим городом - сонная деревушка в нескольких милях к западу от Окмулджи. Но из-за того, что дамнянки перебрасывали силы в этом направлении, его пришлось защищать, чтобы не дать им обойти Окмулджи и вытеснить конфедератов из столицы Крика.


Там, где чернокожие сбежали, всем приходилось выполнять черномазую работу. Рамзи использовал инструмент для рытья окопов так, как будто он все еще был сержантом, которым был не так давно. Рядом с ним Moty Tiger также поднял шумиху. Остановившись на мгновение, журналист "Крик" ухмыльнулся Рамзи и сказал: "Добро пожаловать в Нью-Йорк".


"А?" Ответил Рамзи. Он тоже сделал паузу; он был рад удару. Из-за жары и влажности он казался мобильным. "О чем ты говоришь?"


"Нью-Йорк", - повторил Моти Тайгер, произнося название с преувеличенной осторожностью, почти так, как если бы он был родом из США. Затем он повторил это снова, произнося это так, как обычно произносил бы Крик. Уверен, черт возьми, это звучало очень похоже на Нуяку.


"Этот… маленький городок", - Рамси тщательно подбирал слова, не желая обидеть сержанта Крик, - "назван в честь Нью-Йорка?" Моти Тайгер кивнул. Рамзи спросил: "Как так вышло?"


"Во времена Вашингтона, когда крики все еще жили в Алабаме и Джорджии, он пригласил наших вождей в Нью-Йорк, чтобы заключить с ним договор", - сказал ему сержант. "Они были впечатлены тем, насколько большим и прекрасным оно было, и взяли это название с собой домой. Мы приняли это и здесь, когда правительство США заставило нас покинуть наши законные дома и отправиться по Тропе слез ". Его лицо омрачилось. "Ричмонд был честен с нами. США никогда не были. Быть в состоянии войны с США кажется правильным ".


"Конечно, имеет", - сказал Рамси. Но Крики сражались с США еще тогда, когда его предки были гражданами США. Это заставляло его чувствовать себя странно всякий раз, когда он думал об этом. Конфедеративные Штаты были частью Соединенных Штатов дольше, чем они были свободны. Если бы они проиграли войну за отделение, навязанную им проклятыми янки, они все еще были бы частью США. Он нахмурился, подумав: "Господи, какая ужасная идея".


Возможно, к счастью, у него не было времени много размышлять.


Когда ты копал, как суслик, пытаясь забраться под землю, прежде чем ястреб спикировал и унес тебя, беспокойство о том, что могло бы быть, не забивало твой разум.


Полковник Линкольн, чей знак отличия с двумя драгоценностями был вдвое нелепее, чем у Рамзи, подошел посмотреть на успехи, достигнутые Крикским полком. Он одобрительно кивнул. "Хорошая работа", - сказал он Рамзи. "У вас вырыты окопы по направлению к городу, так что вы можете отступить, если понадобится, у вас хорошо расставлены пулеметы, вы сделали все, что, по моему мнению, вам следовало сделать".


"Спасибо вам, сэр", - сказал Рамзи. "И это тоже необычный город". Он рассказал Линкольну историю о том, как Нуяка получила свое название.


"Это факт?" Сказал Линкольн.


"Да, сэр", - ответил Моти Тайгер, когда Рамзи посмотрел в его сторону. Полковник Линкольн ошеломленно покачал головой. Как и Рамзи, он был осторожен, чтобы не сделать или не сказать ничего, что могло бы оскорбить индейцев, которыми он командовал. Но Нуяка, с какой стороны ни посмотри, был чертовски забавным.


Линкольн оглянулся в сторону Окмалджи. Дым и пыль поднимались над холмами, обрамляющими долину, в которой находился город. Грохот артиллерии разносился на многие мили вокруг. "Они снова колотят друг друга", - сказал он.


"Конечно, звучит именно так, сэр", - согласился Рамзи. "Я рад выйти оттуда, вы хотите знать правду. Это здесь, - он махнул рукой в сторону Криков, подготавливающих позицию перед Нуякой, - это не кавалерийский бой, но это лучше, чем то, что было там. В любом случае, на данный момент так лучше ".


"На данный момент", - эхом повторил полковник Линкольн. "Борьба вокруг Окмалджи полностью завязла, как обстоят дела в Кентукки, Вирджинии и Пенсильвании: целая куча мужчин сражается за небольшой клочок земли. Но у Секвойи слишком много земли и недостаточно мужчин, чтобы на большей ее части было так. А там, где мужчин на земле меньше, вы можете немного пошевелиться ".


"Не кавалерийские зачистки", - скорбно сказал Рамзи. "Адская штука, годами тренироваться, чтобы уметь сражаться одним способом, а потом, когда приходит война, ты обнаруживаешь, что не можешь этого делать".


"Пулеметы", - сказал Линкольн. Судя по тому, как он это сказал, он не смог бы придумать более отвратительного ругательства, даже если бы пытался целую неделю. Он указал на те, что устанавливали Крики. "Они скосят янки, если те попытаются наступать в этом направлении, но лошадей они косят даже лучше, чем людей".


"Да, сэр, это факт", - сказал Рамзи. Он вспомнил те дни, когда конфедераты совершали набеги на Канзас, а не американские войска наступали на Секвойю. "Если эта война когда-нибудь действительно снова сдвинется с мертвой точки, то это должны быть бронированные автомобили, а не лошади".


"Бронированные автомобили?" Сказал Моти Тайгер. "Я читал о них в газетах. С ними плохо иметь дело, не так ли?"


"Вы стреляете в лошадь, она падает", - сухо сказал Рамзи. "Вы стреляете в один из этих автомобилей, пули в основном отскакивают. У него тоже есть пулеметы, и он продолжает стрелять в вас. Я просто рад, что у "проклятых янки" их не так уж много ".


"Больше, чем у нас". Голос капитана Линкольна звучал мрачно. "Еще до начала войны они строили намного больше автомобилей, чем мы".


"Они идут сюда, мы разберемся с ними, сэр", - сказал сержант из "Крик". Рамси не хотел обескураживать отвага подобным образом. Оказалось, что из криков получились гораздо лучшие, гораздо более стойкие солдаты, чем он когда-либо предполагал. Одной из причин было то, что они думали, что могут сделать все. Когда вы думали подобным образом, вы были на полпути - может быть, больше, чем на полпути - к правоте.


У них был остаток того дня, та ночь и первый час или около того дневного света на следующее утро, чтобы окопаться, прежде чем первые американские патрули начнут прощупывать их позиции. Пикеты в стрелковых окопах перед позицией мейн-Крик перестреливались с янки.


За последний год все изменилось. Когда война была новой, пехота, наталкиваясь на сопротивление, собиралась в массы, а затем бросалась вперед, стремясь сокрушить противника одним численным превосходством. Иногда они тоже побеждали врага, но ужасной ценой в убитых и раненых.


Больше нет. Дамнянки, наступавшие на Нуяку с севера, должно быть, были ветеранами. Когда по ним открыли огонь, они сами спустились на землю и открыли ответный огонь. Вместо того, чтобы бросаться вперед, они продвигались перебежками, одна группа перебегала от одного укрытия к другому, в то время как другие солдаты поддерживали их ружейным огнем, который заставлял криков пригибать головы, а затем меняли роли.


Рискуя быть отрезанными от своих товарищей, пикетчики отступили к главной линии. Когда американские войска подошли немного ближе, пулеметы открыли по ним огонь, поливая смертью весь фронт. И снова американские солдаты остановили свое наступление там, где год назад они бы атаковали. Это было так, как если бы они остановились, чтобы все обдумать.


Недалеко от Рамзи Моти Тайгер выглянул из-за передней стенки траншеи. "О-о", - сказал он. "Мне не нравится, когда они останавливаются таким образом. Следующее, что происходит, это то, что они начинают стрелять по нам из пушек ".


"Ты учишься", - сказал ему Рамзи. Он оглянулся через свое плечо. Конфедераты пообещали батарею трехдюймовых полевых орудий, чтобы помочь армии племени Крик удержать Нуяку. Рамси не видел никаких признаков этих пушек. Попасть под обстрел, когда ты не мог открыть ответный огонь, было одной из радостей жизни пехотинца, с которой он познакомился ближе, чем когда-либо хотел.


Однако вместо того, чтобы развернуть артиллерию, "дамнянкиз", как бы желая дать Моти Тайгеру то, чего он, по его словам, хотел, развернули пару бронированных автомобилей. Машины не подъехали прямо к линии траншей. Они курсировали взад-вперед в паре фарлонгов от нас, обстреливая позицию у ручья пулеметным огнем.


Рамзи распластался на земле, когда рядом прошили пули. Рядом разлетелась грязь, поднятая выстрелами. Он осторожно снова поднялся на ноги. "Прострелите им шины, если сможете", - крикнул он пулеметным расчетам "Крик". Шины не были бронированными, хотя на этих автомобилях, в отличие от первых, с которыми столкнулся Рамзи, были установлены металлические щитки, закрывающие часть окружности колес.


Один из бронированных автомобилей замедлил ход и остановился. Крики приветствовали. Однако, как они вскоре обнаружили, это была меньшая победа, чем они думали. Автомобиль, хотя и остановился, продолжал стрелять. "Где эти чертовы пушки?" Рэмси зарычал. "Цель, о которой можно только мечтать..."


Иногда мечты действительно сбываются. Он только что отправил гонца обратно в Окмалджи, чтобы потребовать артиллерийской поддержки, когда земля начала фонтанировать вокруг автомобиля. Его люки распахнулись. Экипаж из двух человек скрылся в ближайшем окопе янки за мгновение до того, как машина была подбита и загорелась. Другой бронированный автомобиль скрылся, вокруг него рвались снаряды. Он прятался за кустами и деревьями, пока его не вырубили. Крики орали до хрипоты.


"У проклятых янки уже есть один Нью-Йорк", - сказал Рамзи Моти Тайгеру, пытаясь произнести название так, как это делал индеец. "Какого черта им нужно с двумя?" Его сержант ухмыльнулся ему в ответ.


XVII


Ильвия Энос закончила завязывать ботинок Джорджа-младшего. Ее сыну только что исполнилось пять; довольно скоро она или, лучше, Джордж научат его самостоятельно завязывать шнурки на ботинках, и это будет на одну вещь меньше, о которой ей придется беспокоиться каждое утро. Вполне достаточно было бы оставить все как есть.


Она подняла глаза. За те полминуты, в течение которых она разбиралась с этими туфлями, Мэри Джейн исчезла. "Иди сюда сию же минуту", - позвала она. "Мы опаздываем".


"Нет!" - сказала Мэри Джейн из спальни, которую она делила со своим братом. "Нет" было ее стандартным ответом на все в эти дни; незадолго до этого она ответила "нет", когда ее спросили, не хочет ли она кусочек лакрицы. Она осознала эту трагическую ошибку слишком поздно и разрыдалась.


У Сильвии осталось не так уж много времени или терпения. "Ты хочешь, чтобы я отшлепала тебя по заднице?" потребовала она, хлопнув в ладоши.


"Нет!" - ответила Мэри Джейн, на этот раз с тревогой, а не с вызовом.


"Тогда выходи сюда и веди себя прилично", - сказала Сильвия. "Мне нужно идти на работу, а тебе нужно пойти к миссис Коневал. Выходи прямо сейчас, или ..."


Появилась Мэри Джейн, обеими руками прижимая к себе ягодицы, чтобы защитить их от ударов и стрел разъяренной матери. Сильвия знала, что ей не следует смеяться; это только поощряло озорство ее дочери, а двухлетняя девочка не нуждалась в подобном поощрении. Однако она ничего не могла с собой поделать.


Джордж-младший добродетельно сказал: "Я полностью готов, мама".


"Хорошо", - сказала Сильвия. "А теперь Мэри Джейн тоже готова, так что мы пойдем к миссис Коневал". Она протянула руки. Джордж-младший взял одну, а Мэри Джейн - другую. Они прошествовали по коридору к квартире Бриджид Коневал.


На стук Сильвии дверь открыла миссис Коневал. "А, это дети героя", - сказала она. "Заходите, вы двое". Джордж-младший выпятил свою маленькую грудь и выглядел внушительно и важно. Все это вылетело у Мэри Джейн из головы.


"Я увижу вас двоих сегодня вечером", - сказала Сильвия, наклоняясь, чтобы поцеловать своих детей.


"До свидания, мама", - сказал Джордж-младший. "Я буду хорошим".


"Я уверена, что ты справишься, ягненочек". Сильвия повернулась к Мэри Джейн. "Ты тоже будешь хорошей, не так ли?"


"Нет", - сказала Мэри Джейн, что могло быть предсказанием, или предупреждением, или - как надеялась Сильвия - не более чем ответом, который она давала на большинство вопросов в эти дни.


"С ней вообще нет проблем", - заверила Сильвию Бриджид Коневал. "Она хороша как золото ... большую часть времени. Но если я так долго справлялся со своими собственными дьяволами, ей придется немного потрудиться, чтобы вывести меня из равновесия ". Она склонила голову набок. "И каково это - чувствовать себя после того, как фотография твоего мужа появилась в газетах и все такое?"


"Это чудесно. У нас на кухне есть копия Глобуса в рамке", - ответила Сильвия, а затем: "Лучше бы они этого никогда не делали".


На вытянутом бледном лице миссис Коневал отразилось замешательство. "Прошу прощения, но я этого не понимаю".


"Теперь, когда газеты разболтали, что и как сделала та рыбацкая лодка, для них будет сложнее и опаснее сделать это снова", - объяснила Сильвия. "Я бы хотел, чтобы ребс не имели ни малейшего представления, какой трюк они использовали".


"А, теперь я понимаю", - выдохнула миссис Коневал. "Благослови вас Бог, миссис Энос, и пусть Он хранит вашего мужчину в безопасности". Она перекрестилась.


"Спасибо тебе", - сказала Сильвия от всего сердца. Она тоже много молилась. Это привело Джорджа невредимым из моря в Северную Каролину, а из Северной Каролины обратно в Бостон.


Что бы Бог ни решил с этим сделать, Он не позволил бы ей стоять и хлопать деснами с Бриджид Коневал. Она поспешила вниз. На улице воздух был прохладнее и свежее, чем в многоквартирном доме, но это мало о чем говорило. Обещало быть жарким и липким. В июле в Бостоне обычно было жарко и липко, но она не знала, что это значит, по-настоящему, пока не отработала несколько смен под крышей из гофрированной жести на рыбоконсервном заводе.


Она села в троллейбус. Мужчина, похожий на фабричного рабочего, встал и уступил ей свое место. Она села, пробормотав слова благодарности. Она обнаружила, что мужчины более склонны вести себя по-джентльменски утром, чем вечером после целого рабочего дня, когда они устали и хотели сбросить груз с ног. Тогда это был каждый за себя. Она слышала, как женщины жаловались и стыдили мужчин до полусмерти, но сама никогда этого не делала. Она знала все об усталости.


Поездка в трамвае дала ей несколько минут наедине с собой, даже в толпе незнакомцев. Половину времени она думала о свиных отбивных, которые поджарит на ужин, когда вернется домой тем вечером, другую половину, неизбежно, беспокоилась о Джордже. "Спрей" снова был в патруле. Больше всего она надеялась, что лодка вернется с берега с трюмом, полным хека и палтуса, поскольку не видела никаких военных кораблей конфедерации, Канады или Великобритании любого описания. Это уже произошло во время одного похода, и, вероятно, это было единственное, что военно-морской флот делал во время войны, чтобы получить прибыль.


Следующим лучшим решением было бы потопить вражескую подводную лодку. Джордж не согласился бы с этими приоритетами, но что он знал? Встреча лицом к лицу с Ребс и Кэнакс подвергла его еще большей опасности, чем просто выход в море, и так много мужчин так и не вернулись домой в мирное время.


И, конечно, роли могли поменяться. Теперь это стало еще более вероятным, благодаря предприимчивым репортерам, которые опубликовали свои истории о рыбацких лодках, которые были намного больше, чем казались. Если заставить противника насторожиться, это может побудить его стрелять с большой дистанции или заставить его более внимательно следить за буксируемой подводной лодкой или любым количеством других неприятных возможностей.


На этой жизнерадостной ноте она сошла с тележки и пошла на фабрику. Пара кошек уставилась на нее зелеными-зелеными глазами. Запах рыбоконсервного завода - и объедки снаружи - притягивал их как магнит. Она подумала, не завидуют ли они, наблюдая, как она входит в темное здание. Если они и были, то только потому, что не знали, чем она там занималась.


Несмотря на все усилия ее детей добиться обратного, она пришла на работу вовремя. "Машина вела себя нормально?" она спросила Елену Гомес, которая работала в ночную смену.


"Он не сильно джемовал - не слишком сильно", - ответила другая женщина. "Иногда мне кажется, что в нем есть дьявольщина, но сегодня вечером все было неплохо". Она пригладила свои блестящие черные волосы. Вместо того чтобы коротко подстричь их, как это делало большинство женщин на фабрике, она носила их под сеткой для волос, чтобы они не попадали на оборудование.


"В любом случае, это уже кое-что", - сказала Сильвия, хотя то, что машина для наклеивания этикеток делала в одну смену, не было гарантией того, что она будет делать в следующую. На данный момент, когда на консервном заводе сменились смены, на производственной линии было тихо.


"Ваш муж, он здоров?" Спросила Елена.


"Насколько я знаю, да", - сказала Сильвия. "Но его лодка снова вышла в море три ночи назад, так что я не буду знать наверняка, пока они не вернутся из поездки". И если что-то пойдет не так, она не узнает, пока не пройдут дни, может быть, недели. Мертв? Взят в плен? Однажды она прошла через мучительные размышления; она не знала, сможет ли выдержать это снова.


Португальская женщина осенила себя крестным знамением. "Я молюсь за него, как молюсь за своего собственного мужа".


"Спасибо", - сказала Сильвия, как и положено Бриджид Коневал. "Как твой Педро?" Муж Елены Гомес служил в армии, где-то на юго-западе. "Ты что-нибудь слышал о нем в последнее время?"


"Слава Богу, вчера я получила письмо", - сказала Елена. "Они переезжают дальше в Техас, в город под названием..." Она нахмурилась. "Ламмокс? Это правда?"


"Лаббок, я думаю". Сильвия вспомнила, что видела это имя в газете. "Я рада, что с ним все в порядке".


"О, я тоже", - ответила другая женщина. "Он говорит, что они думают о том, чтобы произвести его в капралы. Он преуменьшает это: он говорит, что это только потому, что - опять же, слава Богу - он остался жив. Но я могу сказать, что он гордится этим. Тем не менее, это совсем не похоже на то, что сделал ваш Джордж. Быть одним из членов экипажа, потопившего подводную лодку... - Ее глаза загорелись.


Что Джордж должен был сказать по этому поводу, так это то, что "Спрей" ушел в море с большим корытом me! вывеска, нарисованная на каюте, и что подводная лодка Конфедерации решила, что это часть бесплатного ланча в салуне. Он не думал, что роль приманки стоила того, чтобы так волноваться из-за нее, как это делали газеты.


Прежде чем Сильвия нашла способ выразить что-либо из этого словами, конвейерная лента пару раз дернулась. Она знала, что это значит - через минуту или две она заработает по-настоящему. Елена Гомес тоже это понимала. "Я собираюсь пойти домой и попытаться немного поспать, - сказала она со слабой улыбкой, - чтобы я могла вернуться сегодня вечером и повторить то же самое снова. Такова жизнь". Она поспешила прочь.


Такова жизнь, подумала Сильвия: тяжелая работа, изнеможение, никогда не хватает денег, никогда нет времени поднять голову и осмотреться. Разве не на прошлой неделе у нее был Джордж-младший, а позавчера она родила Мэри Джейн? Если это не так, то куда ушло время? Как оно ускользнуло от нее? Тогда она даже не работала - если, конечно, вы не называете воспитание детей работой. Люди, которым не нужно было этого делать, не думали, что это так, что, по ее мнению, только показывало, как мало они знали. Или, может быть, они думали, что это не работа, потому что женщинам за это не платили. Это было не что иное, как очередная глупость.


С грохотом конвейерная лента заработала по-настоящему. Сильвия подумала: "Проблема с этой работой в том, что мне не платят ... достаточно". Если бы она была мужчиной, она бы зарабатывала больше денег. С другой стороны, если бы она была мужчиной, она, вероятно, уже была бы в вооруженных силах. Солдатам и матросам тоже мало платили, и то, что они делали…


Она вспомнила, как Джордж рассказывал о торпеде, которая попала в подводный аппарат Конфедерации. "Она была там, - сказал он, - а потом развалилась на две части и затонула. Ни у кого не было шанса выбраться ". Он испытывал некоторую гордость за то, что участвовал в засаде, в результате которой судно затонуло, но также и ужас моряка при виде того, как любое судно идет ко дну.


Она потянула за рычаги на своей машинке. Как и сказала Елена, она вела себя довольно хорошо. Когда емкость для пасты иссякла, она налила в нее еще из большого ведра, стоявшего у ее ног. Она также должна была следить за этикетками, чтобы убедиться, что они не закончились в машине. Однажды она позволила податчику опустеть, и бригадир накричал на нее, потому что по конвейеру расходились немаркированные банки. Она никогда не хотела, чтобы это повторилось.


Она ужинала с Изабеллой Антонелли, чей муж был рыбаком и в эти дни воевал где-то в Квебеке. "Он сказал, что они собираются сделать что-то большое", - сказала она Сильвии. "Что это такое, я не знаю. Как ты говоришь?-цензор, он так много вычеркивает, что я не могу сказать, каким будет его большое дело ".


"Я надеюсь, с ним все будет в порядке", - ответила Сильвия, не зная, что еще сказать. Изабелла кивнула, а затем начала жаловаться на свою машину, которая запаивала полоски луженой стали в цилиндры, которые затем паялись для изготовления корпусов консервных банок. Если половина из того, что она сказала, была правдой, то по сравнению с ней этикетировочная машина была восхитительна. Но ей нравилось жаловаться, так что кто мог догадаться, была ли правдой хотя бы половина?


Когда она, наконец, притормозила около машины, она сказала: "Твой муж бэнд, он герой. Ты не получаешь за это дополнительных денег, значит, тебе не нужно здесь работать?"


"Хотелось бы мне этого", - сказала Сильвия. "Но чего я действительно хочу, так это чтобы мы вообще не воевали, чтобы он мог просто ловить рыбу и зарабатывать на жизнь, и нам не нужно было бы беспокоиться ни о чем другом. Я бы хотел, чтобы у нас никогда не было войны ".


"Я тоже", - сказала Изабелла Антонелли. "Но у нас это есть. Что ты можешь сделать?"


"Ничего", - мрачно ответила Сильвия. "Совсем ничего". Она залпом допила остывший кофе и вернулась к работе.


****


Позади Люсьена Галтье быстро нарастал моторный гул, дребезжание и грохот. Он не обратил на это внимания, пришпорив свою лошадь и сказав: "Через некоторое время мы будем в Ривьер-дю-Лу. Нет смысла спешить в такой прекрасный день - я уверен, вы согласны ". Если лошадь и была не согласна, она не сказала ему об этом.


Взвизгнули тормоза. Люсьен не оглянулся через плечо. Затем он услышал хриплый скрежет резинового шарика клаксона, когда его энергично нажимали снова и снова. Сквозь эти крики американец заорал на него: "Убирайся с дороги, ты, чертов вонючий канак, или мы тебя задавим!"


Теперь Галтье действительно оглянулся назад. Конечно же, он задерживал колонну больших, фыркающих белых грузовиков, все они были выкрашены в серо-зеленый цвет американской формы. "Я опустошен", - сказал он, отпуская поводья, чтобы развести руками в знак извинения. "Я не знал, что ты там".


Водитель ведущего грузовика погрозил ему кулаком через запыленное ветровое стекло. "Убирайся к черту с дороги, - снова крикнул он, - или мы не узнаем, что ты там".


Люсьен неловко подобрал поводья, что заставило водителя снова начать сжимать резиновый шарик. Люсьен приподнял шляпу, чтобы показать, что он наконец-то услышал, затем направил фургон на обочину, чтобы пропустить колонну грузовиков. Откладывать дело дальше, по его расчетам, было бы скорее опасно, чем приятно.


Грузовик за грузовиком с ревом проезжали мимо, лязгая передачами, когда водители переключали передачу на большую скорость. Шум рычащих двигателей был ужасающим. Как и пыль, которую грузовики поднимали с дороги. Лошадь возмущенно фыркнула и подергала ушами, как будто обвиняя Люсьена в сером, удушливом облаке, окутавшем их. "Мне жаль", - сказал Люсьен животному. "У нас были бы те же проблемы, если бы мы тронулись с места сразу". Лошадь выглядела неубедительной. То же самое сделали цыплята в ящиках с прорезями в задней части фургона; они кричали почти так же громко, как клаксон грузовика, и хлопали крыльями в тщетной попытке убежать. Галтье не тратил на них особого сочувствия, особенно когда они направлялись к кастрюле с тушеным мясом или сковороде для запекания.


Он сосчитал проезжавшие мимо него грузовики, отметив, сколько везло людей и сколько припасов. Сделав это, он посмеялся над собой. Служба в армии, которую он провел, хорошо научила его: при контакте с врагом собирать разведданные. Единственная проблема заключалась в том, что ему некуда было передать собранные разведданные. И даже если бы он знал, кому это передать, много ли пользы это принесло бы ему? Любому по эту сторону реки Святого Лаврентия понадобился бы радиоприемник, чтобы передавать информацию туда, где это могло принести какую-то пользу. Он не знал никого с таким экзотическим оборудованием.


Пыль от грузовиков висела в воздухе, когда он вернулся на дорогу и снова направился в сторону Ривьер-дю-Лу. Прежде чем он добрался до города, ему пришлось снова съехать на обочину, чтобы пропустить другой конвой. Как и в случае с первым, он ждал до последнего возможного момента, а затем еще пару мгновений, заставляя весь конвой замедлиться до скорости пешего коня, прежде чем, наконец, заметил грузовики и убрался с их пути.


"Как ты думаешь, много ли от этого пользы?" спросил он лошадь, когда они снова тронулись в путь, после того как проклятия американских водителей перестали сыпаться на него. "Стоит ли это того, чтобы разозлить их и дать им отсрочку на пару минут?"


Лошадь снова не ответила. У него создалось отчетливое впечатление, что лошади все равно, хотя животному не очень нравились грузовики, будь то задержанные или проезжающие мимо. Глупое животное, подумал он.


Когда он подъезжал к Ривьер-дю-Лу, фургон проезжал через огромный американский лагерь: больше палаток, чем он когда-либо представлял, и он был знаком с палатками. Солдаты суетились вокруг, выполняя солдатские обязанности. Если бы не цвет их формы и тот факт, что в их фирменном солдатском сленге не было французского, они могли бы быть сыновьями людей, с которыми он служил поколением раньше.


Выше по течению, у реки, артиллерийские орудия сидели на корточках, как опасные звери с длинной шеей. Некоторые из них были большими, шести- или восьмидюймовыми, а не только трехдюймовыми попганами, которые были здесь год назад. Теперь американцы могли ответить военным кораблям тем же. Он все еще помнил вес металла, который крейсер мог обрушить на эти хлопушки; мысль об этом вызвала улыбку на его губах.


Там, на реке, гремели орудия. На мгновение он понадеялся, что лагерь обстреливают военные корабли: это будет цель того типа, о котором мечтали артиллеристы. Но потом он понял, что это была батарея, которую американцы разместили на острове о-Ливр, острове Зайцев, в реке Святого Лаврентия. Он задавался вопросом, стреляли ли пушки по кораблям на реке или по канадской и британской позициям на северном берегу. В любом случае, они промахнулись бы, если бы Бог был добр.


Эти орудия на острове о-Ливр однажды обстреляли южный берег, после того как пара рот отборных людей приплыли на лодках из Сен-Симеона или откуда-то поблизости под покровом темноты и уничтожили американского Гарри сона. Местные жители неделями смеялись над этим, даже несмотря на то, что солдаты Британской империи не смогли удержать остров от массированной контратаки США.


В Ривьер-дю-Лу Люсьен ехал верхом, наслаждаясь таким летним теплом, какое предлагал Квебек. Прежде чем он добрался до рыночной площади, американские солдаты не один, а два раза осмотрели его, лошадь, повозку и цыплят, которых он надеялся продать. Они не вернули его назад и не потребовали платы в обмен на то, чтобы позволить ему идти вперед, поэтому он предположил, что у него нет реальных претензий. Возможно, они подумали, что он спрятал бомбу в одном из каплунов. Он подумал о том, чтобы пошутить с ними по этому поводу, но решил не делать этого. Они не выглядели так, как будто их это позабавило.


Он нашел место, чтобы прицепить свой фургон недалеко от Лу-дю-Нор. Он тоже подумывал о том, чтобы зайти, но там было полно солдат. Ни мысли о хорошей выпивке, ни о том, чтобы косо поглядывать на Анжелику и других барменш, не было достаточно, чтобы уравновесить их присутствие.


Как только он выставил своих цыплят на всеобщее обозрение, подошли американские солдаты и начали их покупать. Птицы в основном продавались по паре долларов за штуку; цены взлетели с тех пор, как американцы пришли в Квебек, потому что здесь почти нечего было купить. Кроме того, большинство солдат знали о торгах не больше, чем о стрельбе из лука.


Вскоре он нашел одно исключение из этого правила, маленького смуглого мужчину старше одного или двух последних призывников. Там, где большинство американских солдат выглядели как англоговорящие канадцы, этот мог быть двоюродным братом Люсьена. Он также кое-что понимал в торгах, к разочарованию Галтье. У него было терпение, которого явно не хватало большинству американцев. "Ну же, Антонелли, ты собираешься стоять здесь весь день?" - спросил один из его товарищей. "Купи уже эту чертову курицу".


"Я куплю это, когда этот парень перестанет пытаться украсть мои деньги", - сказал Антонелли. Он снова повернулся к Галтье. "Ладно, ты, проклятый вор, я дам тебе долларовую десятку за птичку".


"Я ворую?" Галтье изобразил оскорбленное выражение лица. "Я?" Нет, месье, вор вы. Даже за сорок долларов для меня это не сделка".


В итоге он продал курицу Антонелли за доллар с четвертью. Он мог бы добиться большего, если бы вообще отказался иметь дело с американцем и получил больше от менее умелого торговца, но ему настолько понравилось торговаться, что он заключил сделку по такой цене просто ради того, чтобы встретиться с достойным противником. Мари, без сомнения, кудахтала бы над ним, когда он вернулся на ферму, но деньги были не единственной вещью, которая приносила удовлетворение в жизни.


Когда американцы расхватали всех цыплят, которые у него были на продажу, он положил ящики обратно в фургон, а затем побрел к берегу реки. У причалов под городом было пришвартовано больше лодок, чем он привык там видеть. Не все из них были обычными рыбацкими лодками и бродячими пароходами. Он не думал, что когда-либо видел так много барж в Ривьер-дю-Лу. Многие из них выглядели новыми, как будто их только что собрали из зеленой древесины и к ним прикрутили двигатели. Они не уйдут далеко или быстро. На мгновение ему стало трудно понять, зачем они там.


Затем он сделал это и перекрестился. Как только он это сделал, он огляделся, чтобы посмотреть, заметил ли это кто-нибудь - особенно отец Паскаль. Но священника нигде не было видно, за что он поблагодарил Бога. Так много людей вокруг Ривьер-дю-Лу, так много барж и лодок всех видов, собранных здесь, могло означать только одно: американцы готовились пересечь реку Святого Лаврентия и принести остальному Квебеку все прелести, которые принесло сюда их правление.


"Моветон - невезение", - пробормотал он себе под нос. Слишком большая часть Франции уже лежала под сапогами немецких союзников американцев - будут ли все франкоговорящие в мире теперь оккупированы и тиранизированы? "Не дай этому случиться, Боже", - тихо сказал он.


Он хотел побежать в церковь, чтобы его молитвы возымели больший эффект. Но кто возглавлял церковь в Ривьер-дю-Лу? Никто иной, как одиозный отец Паскаль. Для священника его собственное продвижение значило больше, чем судьба его соотечественников. Когда наступит день расплаты (если Бог будет достаточно милостив, чтобы даровать таковой), отцу Паскалю будет за что ответить.


Мрачный Люсьен пошел в универсальный магазин и купил свою месячную норму керосина на часть денег, вырученных от продажи кур. Он был доволен тем, как мало он заплатил за это; по сравнению с другими вещами, цена поднялась не так резко. Он ожидал, что это произойдет, но пока этого не произошло. Он понимал военную бюрократию и то, как медленно она работает, поскольку сам был частью одной из них, но не ожидал, что сможет обратить это в свою пользу. На еще полдоллара куриных денег он купил ленты для волос нескольких ярких цветов для своих женщин.


Он положил керосин и ленты в заднюю часть фургона. Он как раз забирался на сиденье, когда Анжелика вышла из Лу-дю-Нор рука об руку с американским солдатом. "Посмотри на эту маленькую шлюшку", - сказала одна домохозяйка другой, стоявшей рядом с Люсьеном.


Вторая женщина тоже пустила в ход когти: "Почему бы ей просто не привязать матрас к спине? Это сэкономило бы так много времени".


И затем, словно для того, чтобы доказать свою собственную добродетель и благочестие, они вдвоем повернулись спиной к барменше и, задрав носы, зашагали в церковь: церковь отца Паскаля. Галтье минуту или две посидел, почесывая в затылке, затем щелкнул вожжами, и фургон тронулся. Выезд из Ривьер-дю-Лу больше походил на побег, чем когда-либо прежде.


"Это очень странно, - сказал он лошади, когда был на открытой местности и мог спокойно вести подобные разговоры, - как эти женщины презирают Анжелику, которая в лучшем случае отдает американцам свое тело, и не задумываются о том, чтобы исповедаться отцу Паскалю, который, несомненно, продал американцам свою душу. Ты понимаешь это, мой шевалье?


Если лошадь и понимала, то держала свои знания при себе.


"Ну, я тоже не понимаю", - сказал Люсьен. "Для меня это полная и абсолютная загадка. Однако скоро я буду дома, и тогда, слава Богу, у меня появятся другие поводы для беспокойства ".


Лошадь продолжала идти.


****


Нелли Семфрок приклеила табличку к доскам, которые все еще служили для ее разбитого витрины: "ДА, У НАС ЕСТЬ КОФЕ СО ЛЬДОМ". Она написала это сама, вместе со слоганом чуть ниже: ЗАХОДИ и ПОПРОБУЙ. ЭТО ВКУСНО. Учитывая летнюю жару и влажность, она потеряла бы половину своего бизнеса без кофе со льдом.


"Придется пойти в банк", - пробормотала она, а затем рассмеялась над собой. Банки в Вашингтоне, округ Колумбия, в эти дни не были безопасными. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, хранил свои деньги дома, или в магазине, или зарыл в консервной банке на пустыре. Грабитель может отобрать деньги у вас, но Армия Северной Вирджинии может отобрать их у банка. Конфедераты, судя по всему, что она о них видела, по сравнению с местными грабителями казались ничтожествами.


Вдалеке грохотала артиллерия. Нелли не слышала этого звука с первых дней войны, поскольку начавшееся наступление конфедератов продвинуло фронт слишком далеко на север, чтобы артиллерийский огонь мог доноситься до нее. Он вернулся с весенним наступлением армии США, прорывом из Балтимора. Но прорыв, как и многие другие прорывы на войне, не превратился в прорыв. Повстанцы, хотя и отступили из Пенсильвании, все еще удерживали большую часть Мэриленда, и американские войска были далеко не готовы вернуть бедный Вашингтон.


Как бы в подтверждение этого, пара солдат Конфедерации вышли из сапожной лавки мистера Джейкобса через улицу, один из них держал в руках пару походных ботинок, другой - блестящие черные кавалерийские ботинки. Парень в кавалерийских ботинках, должно быть, рассказал шутку, потому что другой рэб засмеялся и сделал вид, что собирается швырнуть в него половиной своей обуви.


Нелли нырнула обратно в кофейню и сказала: "Я пойду к мистеру Джейкобсу на несколько минут, Эдна".


"Все в порядке, ма", - ответила ее дочь из-за прилавка. В заведении было многолюдно - слишком многолюдно, надеялась Нелли, чтобы Эдна могла что-нибудь натворить в ее отсутствие. Николаса Кинкейда там не было, он не пил кофе и не мечтал об Эдне, что Нелли восприняла как хороший знак.


Ей пришлось поспешно перейти улицу, чтобы ее не сбил большой грузовик. Цветной мужчина за рулем грузовика рассмеялся, потому что заставил ее взбрыкнуть. Она смотрела на него, пока грузовик не завернул за угол и не скрылся из виду. Она была белой женщиной. Она заслуживала лучшего обращения со стороны негра. Но, с грустью напомнила она себе, она также была проклятой янки и поэтому не заслуживала никакого уважения со стороны конфедератов, даже черных.


Колокольчик над дверью сапожника звякнул, когда Нелли вошла внутрь. Она думала, что Джейкобс был один, но он был там, разговаривая с другим седовласым, невзрачным мужчиной. Они оба замолчали, довольно внезапно. Затем мистер Джейкобс улыбнулся. "Привет, вдова Семфрок", - сказал он спокойно. "Не стесняйтесь - это мой друг, мистер Пфайффер. Лу, вдова Семфрох, управляет кофейней через дорогу. Она одна из самых милых дам, которых я знаю ".


"Рад познакомиться с вами, мэм", - сказал Лу Пфайффер.


"И вы, мистер Пфайффер, я уверена". Нелли взглянула на сапожника. "Поскольку у вас здесь есть ваш друг, мистер Джейкобс, я зайду в другой раз".


"Не торопитесь уходить", - сказал Джейкобс. "Мистер Пфайффер - Лу - рассказал мне кое-что очень интересное. Возможно, вы даже захотите услышать это сами. Если ты не слишком занят, почему бы тебе не остаться?"


"Ну, хорошо", - сказала Нелли, немного удивленная. Она намеревалась поделиться с мистером Джейкобсом частью компромата, который она собрала в кофейне, и он должен был это знать. Он бы не хотел, чтобы она делала это, когда рядом был кто-то другой. Так зачем же держать ее здесь, когда она не могла говорить о том, что действительно имело значение? Она пожала плечами. "Продолжайте, мистер Пфайффер".


"Я только что рассказывал Хэлу, какая неприятность в наши дни пытаться держать голубей в Вашингтоне", - сказал Пфайффер. Хэл -Нелли подняла бровь. Много лет жил через дорогу от мистера Джейкобса, а она никогда не знала его имени. Его друг продолжал: "В наши дни РЕБС не хотят, чтобы у кого-нибудь были птицы. Для них пионы - это не просто голуби. Голубь тоже может передать сообщение, поэтому они конфисковали всех птиц, которых смогли найти ".


"Но они не нашли их всех, а, Лу?" Сказал Джейкобс.


Пфайффер покачал головой. У него был хитрый взгляд, который не имел ничего общего с его довольно рыхлыми чертами лица - скорее, блеск в его глазах, угол, под которым он склонил голову набок. "Не все из них, нет. Не мои, например. И не некоторых других тоже. Можно сказать, у нас есть подполье. Мы держим птиц, но ребс этого не знают. Делает жизнь, так сказать, захватывающей." Он приложил палец к носу и подмигнул.


Несколько месяцев назад Нелли приняла бы его развязную речь за чистую монету и даже не подумала бы заглянуть под поверхность. Теперь – теперь она была убеждена, что во всем есть неизведанная глубина. "Это интересно, мистер Пфайффер", - сказала она. Она посмотрела на него, затем на мистера Джейкобса: безмолвный вопрос.


Сапожник едва заметно кивнул. Он повернулся к Пфайффер и начал смеяться. "Видишь, Лу? Не просто милая леди, но и умная".


"Понятно", - согласился Пфайффер. "Я так и думал, судя по тому, что вы время от времени говорили о ней".


Это рассеяло последние маленькие сомнения, которые были у Нелли. "Могу я рассказать вам кое-что интересное, что услышал в кофейне, мистер Пфайффер, или вы предпочитаете, чтобы я подождал и рассказал мистеру Джейкобсу, чтобы он мог рассказать вам?"


"Она умная леди", - сказал Пфайффер, а затем, обращаясь к Нелли: "Ты можешь сказать мне - устрани посредника". Они с Джейкобсом оба захрипели от смеха.


Итак, Нелли, как бы невзначай сплетничая, рассказала о передвижениях войск и других интересных новостях, которые она услышала в кофейне за последние пару дней. Однажды ее прервали, когда цветной слуга принес офицерские ботинки конфедератов для чистки. Негр не обращал внимания ни на что, кроме своего бизнеса, и вскоре ушел. Нелли закончила свой – "отчет" было правильным словом для этого, подумала она.


"Ну, что ж", - сказал Лу Пфайффер. "Да, я рад, что все еще держу голубей, вот и все. Спасибо тебе, вдова Семфрок".


"Нелли, не так ли?" - внезапно сказал мистер Джейкобс.


"Правильно, Хэл", - ответила она, улыбаясь ему. Он улыбнулся в ответ. Они разрушили барьер, который они считали само собой разумеющимся, но который существовал долгое время. Она тоже улыбнулась мистеру Пфайфферу, отчасти за то, что он был тем, кем он был, отчасти за его помощь в падении этого барьера. "Джентльмены, если вы меня извините, я должен вернуться на другую сторону улицы и задержать ребов в кофейне. Рад был познакомиться с вами, мистер Пфайффер".


"И ты, вдова Семфрох", - сказала Пфайффер, выходя за дверь.


Когда она вернулась в кофейню, Эдна незаметно поманила ее к себе. Она пошла, любопытствуя посмотреть, что могло заставить ее дочь быть осмотрительной. Тихим голосом Эдна сказала: "Сюда приходил мужчина, спрашивал о тебе, ма, и мне ни капельки не понравилась его внешность, если ты понимаешь, что я имею в виду".


Страх вскочил и укусил Нелли. У ребс были люди, которые охотились за американскими шпионами. "Как он выглядел?" спросила она, тоже заставляя себя говорить спокойно.


"Старый и уродливый", - ответила Эдна с черствостью юности. "Либо ему следует побриться, либо отрастить усы, так или иначе. Сказал, что его зовут Билл, или Фил, или Пилл, или что-то в этом роде. " Она пожала плечами. Для нее это не было важно.


Холодок пробежал по Нелли. Это прозвучало слишком похоже на Билла Рича, чтобы удовлетворить ее. "Если он когда-нибудь вернется, скажи ему, что я не хочу, чтобы его бизнес здесь. Если ему это не нравится, вышвырните его. Я уверен, что некоторые из наших клиентов были бы рады помочь вам сделать все, что вы попросите ".


"Да, наверное", - сказала Эдна; ей нравилось быть привлекательной для Ребс. Ее взгляд стал острее. "Он знает вас долгое время, этот парень, кто бы он ни был, не так ли?"


"Почему ты так говоришь?" Спросила Нелли, в то же самое время, когда она думала, Дольше, чем ты живешь.


Эдна поделилась некоторыми из этих мыслей: "Он сказал, что я выглядела точно так же, как ты, когда была в моем возрасте, может быть, даже моложе. Он знал тебя тогда, Ма? Теперь это было давным-давно ".


Разве я этого не знаю. Нелли пожала плечами тихо, небрежно, беззаботно. "Я знала много мужчин, когда была молодой леди". И даже больше, когда я не была леди. "Хотя я не помню никого по имени Фил или Пилл". Она надеялась, что ее улыбка была обезоруживающей.


Это было недостаточно обезоруживающе. "Как насчет кого-нибудь по имени Билл?" Сказала Эдна.


"Тогда было много счетов". Нелли попробовала пошутить: "Всегда много счетов, но никогда не хватает денег, чтобы их оплатить".


"Ты обходишь меня стороной, ма". Эдна не повышала голоса, но звучала очень уверенно. Она имела право так говорить; жизнь с матерью сделала Нелли прозрачной для нее. "В любом случае, насколько хорошо ты знала этого феллоу? Ты ...?" Она не сказала бы этого, но она так думала.


"Не твое дело", - прошипела Нелли, а затем, громче: "Пойди обслужи вон того мужчину, ладно? Он хочет снова напиться".


Эдна сердито посмотрела на нее, но подошла, чтобы налить лейтенанту конфедерации еще одну чашку кофе. "Вот так, Тоби", - сказала она, улыбаясь улыбкой, очень похожей на ту, которую Нелли когда-то пришлось приклеить к собственному лицу.


"Спасибо вам, мисс Эдна", - сказал Тоби. Она также добавила немного больше покачивания в свою походку; глаза Рэб следили за каждым дюймом пути обратно за прилавок. Нелли хотелось схватить свою дочь и встряхнуть ее или, что еще лучше, вылить ей на голову кувшин кофе со льдом.


И служба Конфедерации не отвлекла Эдну и не заставила ее забыть, о чем она спрашивала свою мать. "Да ладно, ма", - сказала она. "Только не говори мне, что у тебя тогда действительно была жизнь?"


"Что бы у меня ни было тогда, это было не очень хорошо", - сказала Нелли. "Все, что я пытаюсь сделать, это уберечь тебя от того, через что прошла я".


Эдна пожала плечами. "Похоже, ты справилась с ними, даже если ты слишком паинька, чтобы говорить об этом сейчас. Ты не хочешь, чтобы я хорошо проводила время, вот и все. Это несправедливо".


Нелли вздохнула. У них уже была эта ссора раньше. Вероятно, они собирались продолжать в том же духе. "Ты не знаешь, о чем говоришь", - сказала Нелли. Это было правдой. В этом тоже была проблема. Эдна не знала и была в восторге от того, что узнала. Я не позволю ей, яростно сказала себе Нелли. Я не буду.


****


Бремен, штат Кентукки, был городом угледобытчиков до того, как Первая армия США выбила из него конфедератов. Абнер Доулинг не сомневался, что в мирное время это место было грязным, уродливым и вонючим. Теперь он был грязным, уродливым, вдвойне вонючим из-за такого количества мертвых лошадей поблизости и вдобавок разрушенным. Будь у Доулинга выбор, это было бы не то место, где разместился бы штаб Первой армии. У него не было выбора.


"Даулинг!" Джордж Армстронг Кастер закричал. Его скрипучий, старческий голос напомнил адъютанту рев осла из сказки о бременских музыкантах. Даулинг и сам немало орал, читая сказку своим племянницам. Десять лет назад они дико хихикали. "Даулинг!" Кастер снова закричал.


"Слушаю, сэр", - сказал Доулинг. Слушать настоящий ослиный рев было не так весело, как изображать его. Майор протиснул свою тушу в узкий дверной проем дома, который занял Кастер. Он вытянулся по стойке смирно; Кастер был приверженцем вежливости - со стороны подчиненных. "Что я могу для вас сделать, сэр?"


"Принеси мне кофе из столовой", - сказал Кастер. "Добавь в него немного топлива, пока его тоже не доставили сюда".


"Да, сэр", - покорно ответил Даулинг. Он повернулся, чтобы уйти. Кастер не пил так много, как некоторые офицеры, которых он знал, - но, с другой стороны, они тоже не командовали целыми армиями.


"Знаете, - сказал Кастер, - я вообще почти не пил - разве что в медицинских целях - до того, как мы проиграли Вторую мексиканскую войну. Какую бы славу я ни завоевал в той последней кампании, мысль о том, что моя любимая страна потерпела поражение от рук мятежников и предателей и дважды за поколение получила удар в спину от иностранных врагов, была для меня невыносимой. С тех пор я, как известно, балую себя, хотя бы в качестве болеутоляющего средства ".


"Да, сэр", - повторил Доулинг. Он не знал, говорит генерал-лейтенант правду или нет. Его это тоже не очень волновало. Хотя Кастер впервые познакомился с бутылкой бренди, с тех пор он стал с ней довольно близок.


Достать кофе и разбавить его было делом нескольких минут. Доулинг нес дымящуюся чашку обратно Кастеру, когда генерал издал громкий рев, как будто его забодал бык. О господи, что теперь? Подумал Доулинг. Он был уверен, что первое наступление армии на Мор-Хедз-Хорс-Милл не застопорилось: уже несколько дней было очевидно, что американские войска в ближайшее время не доберутся до дорожной развязки, которая была их целью с тех пор, как они вытеснили повстанцев из Мэдисонвилля. Это также не были цифры потерь, полученные в результате их усилий добраться до города. Кастер рассматривал цифры потерь с заметным хладнокровием, особенно видя, скольким из них причинила его собственная безудержная свирепость. Что же тогда сотрясало его клетку?


"Что-то не так, сэр?" - спросил майор, подходя с кофейной чашкой. "Вот, выпейте это, и вам станет лучше". По крайней мере, вы не сможете кричать, пока будете пить это.


Кастер схватил чашку и вылил ее содержимое себе в глотку. Его лицо, и без того красное, стало еще краснее. Он пару раз кашлянул, прежде чем произнес связную, хотя и крайне раздраженную речь. "Этот сукин сын! Этот никчемный, лживый, вонючий негодяй. Этот дьявол в человеческом обличье. Когда я покончу с этим ублюдком, он пожалеет, что родился на свет. Я уже жалею, что он вообще родился ".


"Э-э-э... кто, сэр?" Спросил Даулинг. Если Кастер ругался на генерала Першинга или кого-то из других молодых офицеров на службе, работа Доулинга заключалась в том, чтобы выслушать и успокоить его и убедиться, что он не сделает ничего, что могло бы навредить не только ему самому (против чего Доулинг совсем не возражал), но и Первой армии (что было бы прискорбно).


"Кто?" Загремел Кастер. "Этот мерзавец Дэвис, вот кто!" На мгновение Даулинг остался в замешательстве, Дэвис был кем угодно, только не необычным именем. Затем Кастер указал на журнал "Скрибнерз" на своем столе. Его там не было, когда Доулинг пошел за кофе генералу. Должно быть, посыльный доставил это Кастеру, а затем в спешке исчез.


Доулинг испытывал определенную симпатию к этому посланнику. К сожалению, у него не было возможности исчезнуть в спешке. Очень осторожно он спросил: "Вы разочарованы освещением, которое вы получили от Ричарда Хардинга Дэвиса?"


"Разочарован? Великие небеса, этот человек доказывает, что он патологический лжец". Кастер поднял оскорбительный журнал и сунул его своему адъютанту. "Посмотрите сами, майор".


Название статьи Дэвиса было достаточно безобидным: "Атаки первой армии: часть вторая". Первая часть была опубликована за пару недель до этого и представляла собой хвалебный гимн мужеству Первой армии. Кастер вообще не жаловался на это. Доулинг быстро просмотрел вторую часть. Чем больше он читал, тем больше ему приходилось работать, чтобы сохранить не просто невозмутимое, но и сочувственное выражение лица. Ричард Хардинг Дэвис, сам мужественный человек, был недостаточно впечатлен личностью Джорджа Армстронга Кастера: "шея с морщинками, как у индейки", "прищуренные маленькие глазки с отечностью" и "волосы, которые приобрели свой цвет из бутылочки в тщетной попытке сдержать Время", были одними из самых отборных эпитетов.


Дэвису тоже нечего было сказать хорошего о полководцах, участвовавших в первой газовой атаке. "Упущенная возможность" - фраза, которую он использовал несколько раз. "Неспособность добиться прорыва, несмотря на преимущества, предоставленные предыдущим хлорным заграждением", также наверняка вызвала раздражение Кастера. Однако, по мнению Доулинга, самым красноречивым доказательством того, что военный репортер действительно знал, о чем говорил, был комментарий о том, что "вдоль и поперек фронта войска были готовы к сражению в развертывании, более агрессивном, чем стратегически обоснованное." Это был стиль Кастера, изложенный черным по белому на всеобщее обозрение.


"Я сожалею, сэр", - сказал Доулинг, возвращая "Скрибнер" командующему генералу. "Этим репортерам нельзя доверять". Внутри он хихикал. Кастера тянуло к публичности, как железные опилки к магниту. Он умело использовал это, позволив себе остаться в армии после того, как должен был наступить пенсионный возраст. Теперь это обернулось против него и укусило. Была поговорка о том, кто жил мечом, и еще одна о том, что перо сильнее этого меча. Соедините их вместе и изучите их значение…


Кастер был не в настроении для логических экзаменов. "Если я когда-нибудь снова увижу этого лживого сына шлюхи, я выпорю его кнутом с точностью до дюйма его никчемной жизни. Я верил, что он расскажет правду обо мне ..."


Я доверил ему нарисовать меня в ярких красках, как делали слишком многие репортеры на протяжении слишком многих лет: у Даулинга не было проблем с собственным переводом замечаний Кастера.


Теперь генерал был в полном восторге: "... и мои парни в окопах, услышав об этом... об этой чепухе, зададутся вопросом, есть ли у меня все необходимое, чтобы повести их против наследственного врага".


Неохотно Доулинг признался себе, что Кастер был прав в этом. Люди, которые вели настоящие боевые действия, должны были думать, что их генерал принимает близко к сердцу их интересы и использует их мудро. Потеря этого чувства была тем, что заставило Потомакскую армию Макклеллана распасться на части после Кэмп-Хилла во время Войны за отделение: полагая, что их разгромят, что бы они ни делали, рядовые сдались.


Тогда это чувство было оправданным; изучая кампании Макклеллана, Доулинг был поражен тем, как он всегда отставал на полтора шага от Ли. Проблема была в том, что он не думал, что люди Кастера были оправданы в доверии к своему командиру. Кастер был храбр и любил идти прямо на врага. Сказав это, вы исчерпали его военные достоинства. Нет - по крайней мере, в военной политике в нем была заметная черта макиавелли. "Дэвис тоже светловолосый парень TR", - мрачно пробормотал он. "Когда президент увидит это, я могу навсегда попрощаться с Канадой - он захочет мой скальп".


Последнее было верно только в переносном смысле, поскольку у Кастера не было волос на той части скальпа, которую обычно удаляли индейцы. "Все будет хорошо, сэр", - сказал Доулинг сочувственно, если не искренне. "Вы и TR сражались бок о бок против лайми во Второй мексиканской войне. Я уверен, что он это запомнит ".


Наполовину про себя Кастер пробормотал: "Тедди всегда говорил, что его войска превосходят моих регулярных".


Добровольческая кавалерия Рузвельта, полк шахтеров и фермеров, действительно выполняла работу йоменов в Монтане, загнав противника в тупик, и возглавила преследование после того, как британцы наткнулись прямо на орудия Кастера "Гатлинг". По мнению Доулинга, TR был прав; только перемирие, на которое был вынужден согласиться президент США Блейн, не позволило триумфу стать больше, чем он был на самом деле.


"Я бы все равно победил их", - сказал Кастер таким тоном, как будто пытался убедить самого себя. Возможно, он бы так и сделал: никто не рассматривал кампании китайца Гордона наряду с кампаниями Наполеона. Доулинг по-прежнему придерживался мнения, что Кастеру, вероятно, понадобилась вся помощь, которую ему оказал Тедди Рузвельт.


Все это не имело значения. Он указал на "Скрибнерс". "Что нам с этим делать, сэр?"


"Сначала я напишу мемориал и отправлю его президенту Рузвельту, подробно описав ложь, клевету и ложные обвинения, выдвинутые против меня этим Ричардом Хардингом Дэвисом", - заявил Кастер, используя полное имя корреспондента с таким же полным презрением. Доулинг кивнул. Это было похоже на Кастера: если тебе угрожают, атакуй в лоб и не думай сначала разведать местность. Иногда ты побеждал таким образом; чаще всего у тебя разбит нос. Доулинг мог бы поспорить, что TR был бы не совсем рад получить мемориал Кастера, и что это усилило бы внимание президента к деталям, которые он в противном случае мог бы проигнорировать. Но это был наблюдательный пункт Кастера, а не его. Генерал, командующий Первой армией, продолжал: "И после того, как это будет сделано и отправится в путь, я собираюсь вырвать эти лживые страницы из "Скрибнерз" и вытереть ими свой зад, чего они как раз и заслуживают, ни больше, ни меньше. Что вы об этом думаете, майор Доулинг?"


"Месть, э-э, сладка, сэр", - сказал Доулинг. Затем он сбежал, прежде чем его собственный длинный язык втянул его в еще большие неприятности.


****


Реджи Бартлетт вздохнул с облегчением, отходя от линии фронта к востоку от Биг-Лика, штат Вирджиния. Он и его товарищи были потрепанными, измученными, грязными, небритыми. У некоторых из них были перевязаны легкие раны; некоторые кашляли от хлора, попавшего в легкие во время той или иной газовой атаки. Никого из них не пригласили бы послужить моделью для призывного плаката Конфедерации.


"А вот и новобранцы", - сказал капрал Роберт Э. Маккоркл, указывая на людей, марширующих на смену полку Реджи. Очевидно, это были необученные солдаты, только что из того или иного тренировочного лагеря. Дело было не столько в том, что они носили чистую форму; солдатам, возвращавшимся на линию фронта, часто выдавали свежую одежду. Это было больше из-за выражения их глаз, из-за того, как они смотрели на ветеранов, как будто они никогда раньше не видели таких призрачных явлений.


"Вы думаете, мы уроды", - крикнул им Реджи, - "видели бы вы парней, которые не уходят".


Это вызвало взрыв смеха у его товарищей. Они видели все, что война может сделать с человеческим телом: пули, снаряды, газ. Если бы вы не смеялись над некоторыми вещами, которые видели, вы бы сошли с ума. Пара человек сошли с ума, или так убедительно создали видимость этого, что одурачили своих офицеров. Они выбыли из борьбы навсегда, а не просто вернулись, чтобы помыться, обливаться и отыграть пару концертов от благотворительной группы. Реджи сильно им завидовал.


"Вы должны остерегаться вшей на передовой, ребята", - сказал Джаспер Дженкинс игрокам, вышедшим на замену. "Некоторые из этих младенцев достаточно большие, чтобы у них был ты, а не они у тебя". Он почесал промежность.


Один из мужчин, идущих к очереди, высокий, худой, бледный парень, который выглядел таким серьезным, что Бартлетт принял его за сына проповедника, побледнел еще больше и заметно сглотнул. Бедный ублюдок, подумал Реджи с абстрактным, истертым сочувствием. Он сам был довольно привередлив, когда был на гражданке. Любому, кто не мог жить как свинья - вплоть до валяния в грязи, - приходилось на фронте еще хуже, чем всем остальным.


Ему не нравилось находиться в зигзагообразных траншеях сообщения. Они были недостаточно глубокими, и у них не было никаких укрытий, в которые можно было бы нырнуть, если проклятые янки начнут перебрасывать артиллерию. Офицеры чувствовали то же, что и он. "Двигайтесь, ребята, двигайтесь", - сказал капитан Уилкокс. "Мы не хотим разбивать здесь лагерь".


Майор Коллетон расхаживал взад и вперед по шеренге марширующих - на самом деле, больше похожих на ковыляющих - людей, чтобы передать одно и то же сообщение: "Продолжайте двигаться туда, ребята". Его форма была такой же элегантной и аккуратной, как и любая из тех, что носили сменщики. Для Коллетона это было не более чем частью его бойкого образа. Во время войны за захват он был бы кавалеристом с плюмажем. Однако кавалерия в наши дни была уже не той, что раньше.


И развязность майора Коллетона тоже была не совсем той, что раньше. "Встряхнись", - сказал он. "Чем скорее мы вернемся за второстепенные траншеи, тем скорее янки больше не смогут до нас добраться".


Многие люди - Коллетон среди них, и Реджи Бартлетт тоже - отправились на войну, не желая ничего, кроме острых ощущений от боя. Бартлетт повидал много сражений. Если бы у него больше никогда в жизни не было подобных острых ощущений, он был бы доволен.


И он, в отличие от майора Коллетона, был единственным мужчиной из своей семьи в армии. "Сэр, как поживает ваш брат?" спросил он, когда майор подошел ближе.


Лицо Коллетона омрачилось. "Сейчас он вернулся домой. Из того, что пишет моя сестра, он больше никогда не сможет многого для себя сделать: еще пара глотков хлорки, и они бы похоронили его под землей. Вероятно, это было бы милосердием ". Он вспомнил о своих манерах; у него были достоинства джентльмена-южанина. "Любезно с вашей стороны спросить, Бартлетт".


Реджи кивнул. Коллетон продолжил свой путь, все еще призывая солдат поторопиться. Он знал почти каждого в батальоне по имени. Конечно, в батальоне было только около половины личного состава, что облегчало запоминание имен, чем это было бы в начале войны.


Пулеметы высунули свои стволы над брустверами второстепенных траншей, готовые прочесать огнем землю впереди, если американская атака захватит передовые позиции. Теоретически Реджи одобрял эту предосторожность. На практике атака США, достаточная для приведения в действие этих пулеметов, скорее всего, привела бы к тому, что он был бы убит, ранен или взят в плен. Он был рад, что они сидели тихо.


Люди во второстепенных траншеях были ветеранами: чумазые, изможденные мужчины, очень похожие на Бартлетта и его товарищей. Пара из них кивнула в сторону войск, отходящих с линии фронта. Один парень прикоснулся к своей шляпе с широкими полями цвета орехового дерева, что выглядело как половина приветствия. Вероятно, он был там и знал, от чего спасался возвращающийся полк.


За второстепенными траншеями чернорабочие-негры в форме, потемневшей скорее от пота, чем от грязи, рыли позиции для орудий конфедерации. "Приятно на это смотреть", - сказал Реджи Джасперу Дженкинсу. "Янки выпустили по нам больше снарядов, чем мы смогли дать в ответ".


"Разве это не печальная правда?" Дженкинс оглянулся через плечо на линию фронта. "Одна хорошая вещь в том, что нам приходится отступать на эту сторону реки, это то, что чертовы янки не обстреливают нас, как это было всякий раз, когда нам приходилось ее пересекать".


"Я был в местах, которые мне нравились больше, чем некоторые из этих мостов", - согласился Бартлетт, содрогнувшись от воспоминания. Смешок его товарища сказал, что Дженкинс оценил это преуменьшение. Реджи продолжал: "Возможно, это и не было адом на земле, но если бы это было не так, вы могли бы, черт возьми, увидеть это оттуда".


"У тебя хорошо получается обращаться со словами", - сказал Дженкинс. "Ты когда-нибудь пробовал свои силы в писательстве или чем-то подобном?"


"О, постоянно", - ответил Бартлетт. Джаспер Дженкинс уставился на него, возможно, задаваясь вопросом, служил ли он бок о бок с известным писателем, не зная об этом. Дженкинс мог подписываться своим именем, но это было примерно все, на что его хватало в чтении и письме. Реджи объяснил: "Я работал в аптеке в Ричмонде. Фармацевт готовил таблетки и сиропы, а я писала "Принимать четыре раза в день", или "Принимать два раза перед едой", или "Не принимать натощак" и приклеивала этикетку к бутылке. Это была дикая и захватывающая жизнь, я говорю вам это ".


"Похоже на то". Дженкинс протопал еще несколько шагов, затем сказал: "Держу пари, ты бы променял это на это в самую горячую минуту".


"Желающих нет", - сказал Реджи с большим чувством. Оба мужчины смеялись, маршируя обратно к базовому лагерю.


Это было недалеко от маленького городка под названием Клируотер, названия, которому он, возможно, когда-то соответствовал, но которого больше не заслуживал. Ни один маленький городок, внезапно затопленный огромным морем ореховых палаток, не мог надеяться сохранить чистоту воды. Удивительно было то, что в нем все еще было достаточно воды для питья мужчин. Для мужчин, которые отсидели свою очередь в окопах, идея спать под брезентом на настоящих раскладушках казалась действительно очень привлекательной.


Но прежде чем они смогли приблизиться к земному раю, им пришлось пройти через чистилище. Чистилище охранялось суровыми военными полицейскими и имело надпись "станция обезвреживания". "Убирайтесь группами", - крикнул один из военных полицейских, а затем, видя, насколько малочисленны были группы (Что он знает о фронте? Презрительно подумал Реджи), поправил себя: "Нет - по разделам".


Эти люди уже проходили через учения раньше. Им не нужен был военный полицейский, ликующий от своей мелочной власти, чтобы указывать им, что делать. Вместе с остальными бойцами своего отделения Реджи зашел в одну из больших палаток для обливания. Он снял свою одежду и передал ее служащему-негру, который бросил его нижнее белье в кучу, которая должна была вернуться в прачечную корпуса, расположенную дальше от фронта, и положил его верхнюю одежду в печь для запекания, получившую название дезинфектора Флодена, в честь гения, который изобрел упражнение в тщетности.


Покончив с этим, Бартлетт намылился в ванночке для ног. Мыло было крепким и вонючим. Он все равно втер это в кожу головы, свою наполовину отросшую бороду и волосы вокруг интимных мест, в надежде, что это избавит его от гнид, которые он, несомненно, носил. Затем вместе с остальными бойцами своего отделения – и, как он с удивлением заметил, с майором Коллетоном - он с плеском прыгнул в огромную ванну, почти чан, с дымящейся горячей водой.


Все плескались и ныряли за всеми остальными. Майор присоединился к забаве, не думая о своем звании. Он вынырнул, отплевываясь, рядом с Реджи после того, как кто-то другой затащил его под воду. Отдавая честь, Реджи сказал: "Это редкая честь разделить вшей с офицером, сэр".


"Не понимаю, что в этом такого чертовски редкого", - парировал командир батальона. "Вы делали это в окопах весь прошлый год". И он нырнул под Реджи, держа его под водой, пока ему не показалось, что он вот-вот утонет.


Дезинфектор запекал солдатскую форму в течение пятнадцати или двадцати минут. Когда они закончили, другие цветные служащие выдали свежее нижнее белье.


"Приятно на ощупь - я имею в виду, не чешется", - сказал Реджи, застегивая тунику. Работники прачечной выгладили и почистили ее, так что он выглядел так шикарно, как и собирался.


"Наслаждайся этим, пока это длится", - сказал Джаспер Дженкинс.


Они пошли с остальной частью подразделения, чтобы занять места в отведенных им палатках, а затем остаток дня провели в одиночестве. Еще до того, как они нашли палатки, они заметили толпу мужчин, слушающих высокого худощавого мужчину в черном мешковатом костюме и соломенной шляпе. Глаза Реджи расширились. "Это президент!" - воскликнул он.


"Я буду сукиным сыном, если ты не прав", - сказал Дженкинс. "Может, узнаем, что, черт возьми, он может сказать в свое оправдание?"


"С таким же успехом можно", - ответил Реджи. "Я был там, на площади Капитолия в Ричмонде, когда он объявил войну. С таким же успехом можно узнать, как ему это нравится теперь, когда он увидел то, чего стоил год". Они поспешили туда и присоединились к толпе.


Вудро Вильсон говорил искренне, но без изменений в тоне, громкости и драматических жестов, которые, скорее всего, привлекли бы его аудиторию. Он больше походил на профессора, чем на лидера нации, находящейся в состоянии войны: "Мы должны продолжать. Мы должны посвятить наши жизни и состояния, все, чем мы являемся, и все, что у нас есть, с гордостью тех, кто знает, что настал день, когда Конфедеративным Штатам выпала честь отдать свою кровь и свою мощь за принципы, которые дали им рождение, счастье и мир, которыми они дорожили.


"Вызов, по сути, брошен всему человечеству. Выбор, который мы делаем для себя, должен быть сделан с умеренностью в советах и темпераментом суждения, соответствующим нашему характеру и нашим мотивам как нации. Мы должны избавиться от чувства возбуждения. Нашим мотивом будет не месть или утверждение физической мощи нации, а только отстаивание права, единственным поборником которого мы являемся совместно с нашими союзниками ".


"Это довольно необычно", - пробормотал Реджи Джасперу Дженкинсу.


"Слишком, черт возьми, модно для меня", - прошептал Дженкинс в ответ. "Что я хочу сделать, так это разгромить этих проклятых ублюдков-янки. Если бы он сказал мне, как мы собираемся это сделать, я был бы намного счастливее ".


"Мы должны придерживаться выбранного курса", - сказал Уилсон, хотя несколько солдат отошли в сторону, когда другие пришли послушать. "Мы не должны внезапно сворачивать в разгар великого конфликта, к которому мы приступили. Поддаться глупому радикализму в такое время, как это, означало бы только катастрофу для нашей нации и для всего, что нам дорого ".


Реджи озарило. Он задавался вопросом, зачем Уилсон приехал в базовый лагерь, когда выступать перед солдатами было для него так явно неестественно, даже неудобно. "До президентских выборов осталось меньше трех месяцев", - сказал он. "Он хочет убедиться, что мы не пойдем и не выберем радикального либерала".


"Ему чертовски не о чем беспокоиться", - сказал Дженкинс. "Мы еще ни разу не посылали ни одного из этих сумасшедших ублюдков в Ричмонд, и я не думаю, что отправим и в этот раз".


"Политики идут на всевозможные безумные риски - не думаю, что мы были бы на этой чертовой войне, если бы они этого не сделали", - сказал Бартлетт. "Но они, черт возьми, совершенно уверены, что не рискуют тем, что происходит с их партией. Уилсон сам не может снова баллотироваться, поэтому он хочет быть чертовски уверен, что вице-президент, как бы его ни звали, получит эту работу ".


"Симс? Сэндс? Что-то в этом роде", - сказал Дженкинс. "Кто бы он ни был, черт возьми, я собираюсь голосовать за него".


"Думаю, я тоже, - сказал Реджи, - но у меня есть дела поважнее, чем выслушивать речи, которые призывают меня делать то, что я уже собираюсь сделать".


"Да", - согласился Дженкинс, и они оба ушли. На вывесках тут и там в базовом лагере были указаны достопримечательности. "Пойдем посмотрим боксерский матч", - предложил Реджи.


"Белые мужчины или цветные?" спросил кто-то.


Бартлетт провел пальцем вниз по списку матчей, чтобы увидеть, кто с кем дрался. "Цветной чемпион нашей дивизии принимает парня из морской пехоты Конфедерации, который осматривает базовые лагеря", - сказал он. "Это будет лучший бой сегодня, без сомнения".


С ним никто не спорил. К тому времени, как он добрался до круга, толпа вокруг него была уже достаточно большой. Он и Джаспер Дженкинс так эффективно использовали локти, чтобы подобраться ближе к рингу, что чуть не начали пару собственных боев.


Они приветствовали Коммода, чемпиона дивизии, и громко освистали негра из морской пехоты Конфедерации, которого звали Лизис. "Что, - прокричал солдат, исполнявший обязанности диктора, - означает разрушение". Снова свист.


Реджи поспорил с другим солдатом на два доллара, что Коммодус победит. Ему пришлось заплатить удручающе быстро: Лизис хладнокровно нокаутировал Коммода в третьем раунде. Обслуживающему персоналу пришлось плеснуть водой в лицо поверженному чемпиону, прежде чем он смог подняться и, пошатываясь, покинуть ринг.


"Это крутой ниггер", - сказал Бартлетт, когда Лизис расхаживал с победно поднятыми руками. Он дал парню, на что готов был поспорить, двухдолларовую купюру. Затем его осенила странная мысль: "Интересно, как бы он справился с белым человеком его габаритов".


"Держу пари, он тоже удивляется", - ответил парень, выигравший свои деньги. "Хотя, если он умный ниггер, он никому не скажет об этом. Не было бы особого смысла, если бы он это сделал - никто бы не позволил такому бою произойти в любом случае ".


"Я думаю, ты прав", - сказал Реджи. "Ниггеры начинают думать, что могут сражаться с белыми мужчинами, у нас больше проблем, чем нам нужно. И, учитывая, что у нас уже больше проблем, чем нам нужно ...


В этот момент, словно по сигналу в театральной постановке, одна нога начала чесаться слишком знакомым образом. Он почесался, выругался и почесался снова. Дезинфектор Floden был подобен артиллерийскому обстрелу - он заставил вшей опустить головы, но не избавил от них всех. Некоторые гниды всегда выживают и вылупляются после того, как ты какое-то время носишь одежду. Он вздохнул и почесался еще сильнее. Что бы ты ни делал, ты не мог победить.


****


Энн Коллетон выписала чек, подсчитала остаток средств на счете и скорчила недовольную гримасу. В наши дни все стоит дороже - заработная плата негров, их еда, навоз для поддержания плодородия хлопковых полей, керосин для ламп в коттеджах негров - все. Она получила больше денег, чем обычно, за последний урожай, который она привезла, но рост цен с тех пор не прекратился. Если уж на то пошло, он стал еще круче.


Осторожный стук в дверь ее кабинета заставил ее поднять глаза. Там стоял Сципио, накрахмаленный, безупречный, флегматичный. Своим глубоким, рокочущим голосом он сказал: "Мэм, как вы приказали, я привел сюда негра Кассиуса, чтобы вы вынесли решение по поводу его недавнего побега".


Она кивнула. Дисциплинирование полевых рабочих было работой, за которую она бралась из чувства долга и необходимости, а не потому, что ей это нравилось. Дисциплинирование такого первоклассного рабочего, как Кассиус, было особенно деликатным. Излишняя снисходительность к нему спровоцировала бы еще большую недисциплинированность со стороны полевых войск. Однако чрезмерная суровость заставила бы еще трех, четырех или полдюжины негров подняться и уйти с полей на заводские работы в Колумбии или в Чарльстоне.


Но наказание его не выглядело таким отвратительным, как обычно, не тогда, когда альтернативой была оплата большего количества счетов, из-за чего ее капитал утекал подобно водам Конгари - фактически, быстрее, чем ленивые воды реки. Она снова кивнула. "Впусти его".


"Да, мэм". Сципион повернулся и что-то пробормотал своей спутнице в коридоре. Кассий впервые показал себя. Его бесформенная хлопчатобумажная одежда, которую украшала только синяя бандана, которую он носил на шее, резко контрастировала с официальной ливреей Сципио.


Анна несколько секунд смотрела на Кассия, ничего не говоря. Сципион молча ускользнул, не желая слышать - или чтобы стало известно, что он слышал, - какое бы наказание ни назначила хозяйка Болот. Он тоже уважает позицию Кассиуса на плантации, подумала Энн. Да, она должна была действовать осторожно.


Кассиус не мог долго выносить ее пристального взгляда. Он опустил глаза к деревянному полу. Энн пристально наблюдала за ним. Его взгляд метнулся вправо и влево, останавливаясь на книгах, которыми был завален кабинет. Она намеренно вызвала его сюда, чтобы добавить пугающую инопланетную обстановку к моральному эффекту от наказания белого.


"Что ты можешь сказать в свое оправдание?" спросила она, ее голос был четким и деловым. "Лучше бы это было хорошо".


Он сцепил пальцы рук жестом, почти молитвенным в своей мольбе. "Мне жаль, мисс Энн, мне действительно жаль", - сказал он. "Я бы сам не смог". Диалект негров округа Конгари лился с его губ густым, как патока, наречием. Белому из Чарльстона было бы трудно это понять; белый, скажем, из Бирмингема был бы в растерянности. То же самое сделал бы чернокожий из Бирмингема, если уж на то пошло. Энн следила за его речью с такой же готовностью, как за формальным, точным языком Сципио. Она выросла в окружении негритянского диалекта. В детстве она говорила на нем половину времени, пока родители и учителя не научили ее этому.


Она не думала говорить это сейчас. Использование ее собственного английского языка помогло напомнить Кассиусу, кто выше, кто ниже. " "Извини" может быть достаточно, чтобы загладить вину за то, что меня не было день или два", - отрезала она. "Тебя не было четыре смертные недели. Куда ты ходил? Что ты натворил? Ты думал, что однажды сможешь просто появиться здесь снова и продолжать заниматься своими делами, как будто ничего не произошло? Ответь мне!"


Кассиус еще немного заламывал руки. У него это хорошо получалось - слишком хорошо, чтобы быть совсем убедительным. В его глазах тоже был лисий блеск, который никогда полностью не исчезал, независимо от того, насколько раскаивающимся и удрученным выглядело остальное его лицо. "Где я был? Мисс Энн, я был в разных частях страны. Я охотился", - Он кивнул с внезапной уверенностью. "Это то, что я делал - охотился".


"Я не верю ни единому слову из этого", - ответила она. "Если бы ты хотел отправиться в длительную охотничью поездку, ты знаешь, что тебе не составило бы труда договориться об этом со мной. Ты делал это раньше - никогда в течение четырех недель, но ты делал это ".


Он снова опустил голову. Теперь ей показалось, что она узнала выражение его лица. Если бы он был белым, он бы покраснел. После долгого молчания он сказал: "Мисс Энн, могу я поговорить с вами, как с мужчиной?"


Не белый мужчина, отметила она, просто мужчина. В ее голове начало формироваться подозрение. "Продолжай", - сказала она ему.


Он снова заломил руки, на этот раз, как ей показалось, в замешательстве. Она не была мужчиной; ни у кого, кто был мужчиной, не было причин сомневаться в этом. "Мисс Энн", - сказал Кассиус, - "за чем я охочусь, ей около девятнадцати лет, а вы, родня, обнимите ее за талию", - он обвел рукой круг, чтобы показать, что он имел в виду, - "и ваши пальцы, они касаются самих себя. Это то, за чем я охотился, это правда ".


С тех пор как его так долго не было, Энн решила, что он трахнул и ее тоже. Ему было намного больше девятнадцати - ему было намного больше, чем дважды по девятнадцать, - но такие вещи случались. Она знала, что такое случалось. Она все еще была зла на охотницу, но не так сильно, как раньше. "Как ее зовут?" - спросила она. "Где точно она живет? Как ты с ней познакомился?"


"Ее зовут Друзилла, мисс Энн. Она живет на плантации де Марберри, недалеко от Фо'т Мотт. Она приехала в Сент-Мэтьюз всего один раз, я вижу ее, я знаю, что она нужна мне ".


"И поэтому ты просто пошел за ней". Несмотря на все ее усилия, Энн не могла заставить себя говорить так сурово, как ей хотелось бы. У мужчин были свои аппетиты, и, похоже, там не имело большого значения, белые они или черные. Симпатичное лицо, приятная фигура - и они сорвались с места, как выстрел. Прозвучать раздраженно стало легче: "Полагаю, никто не потрудился проверить вашу сберкнижку?"


"Нет, мэм". Кассиус покачал головой. Но он мог бы сказать то же самое до войны. Он был, безусловно, лучшим охотником на плантации; он мог стать невидимым для любого, кто хотел за ним присматривать.


Что ж, теперь, когда он вернулся, он больше не был невидимым. Усилив интенсивность своего взгляда, Энн сказала: "Я собираюсь проверить, как ты. Если я узнаю, что ты лжешь мне, ты пожалеешь об этом ".


"Я не лгу, мисс Энн. Я правдивый человек".


"Scipio!" Позвонила Энн. Когда дворецкий вернулся, она сказала: "Отведи Кассиуса вниз и попроси его подождать там. Посмотрим, что мы увидим".


Она сняла телефонную трубку, позвонила домой Джубалу Марберри и задала ему свои вопросы. "Что? Друзилла?" спросил он, крича на нее; он был старым и глухим. "Да, какой-то новенький черномазый вынюхивает про Друзиллу. Вокруг Друзиллы всегда вынюхивает один-два оленя, точно так же, как вокруг сахарной воды всегда жужжат мухи, хе-хе ". Последним был хриплый смешок. Энн подумала, не слишком ли стар Марберри, чтобы самому вынюхивать Друзиллу.


Но это, было его делом или нет, было его заботой. Он сказал ей то, что ей нужно было знать. Она вызвала Кассиуса обратно в офис. "Хорошо, похоже, ты был там, где говоришь. Ты мог попасть в беду и похуже. Даже если так… Конечно, твоя плата за то время, пока тебя не было, тоже пропала". Кассиус поморщился, но ничего не сказал. Энн могла поступить хуже. На самом деле она поступила хуже: "Я также собираюсь вычитывать из тебя зарплату за каждую вторую неделю в течение следующих восьми, чтобы получить соответствующую сумму. Потеря обоих может напомнить тебе, что нужно оставаться здесь, где твое место, а не бегать за каждой хорошенькой женщиной, которую ты случайно увидишь ".


"Может быть, мисс Энн, но я сомневаюсь в этом". Усмешка Кассиуса была дерзкой и очень, очень мужской. Энн захотелось чем-нибудь в него швырнуть. Вместо этого она сделала резкий жест увольнения. Все еще ухмыляясь, Кассиус удалился. Совсем как ниггер, подумала она. Слишком беспечный, чтобы беспокоиться о том, что он выбросил на ветер двухмесячную зарплату плюс все, что он потратил на эту шлюху Друзиллу. Энн надеялась, что негритянка хорошенько отмочила Кассиуса.


Она вернулась к оплате счетов. Через несколько минут зазвонил телефон. Она была настороже, когда взяла трубку - возможно, Джубал Марберри провел еще какую-то проверку и выяснил, что негр, составлявший компанию Друзилле, в конце концов, не Кассиус. Но голос на другом конце провода был не старым и хриплым, а молодым и энергичным: "Мисс Энн? Это Роджер Кимболл. Я просто звонил, чтобы спросить, как дела у твоего брата ".


Я просто звонил, чтобы узнать, свободен ли берег для того, чтобы я мог отправиться туда и переспать с тобой. Энн Коллетон чуть не рассмеялась подводнику в лицо. Она могла бы смертельно оскорбить его, если бы сказала, как сильно он напоминает ей ее черного охотника. Но вместо этого она ответила на вопрос, который он задал: "Прости, Роджер; боюсь, я должна сказать тебе, что ему не намного лучше".


"О. Мне действительно жаль это слышать". Вероятно, жаль в обоих смыслах, подумала она; уязвленный тон в его голосе определенно предполагал, что ему жаль, что она не пригласила его подняться, несмотря на состояние бедняги Джейкоба. А потом он сказал: "Тогда, может быть, ты мог бы как-нибудь приехать в Чарльстон и нанести мне визит".


Энн чуть не швырнула трубку телефона. Высокомерие, проявленное Кимболлом, привело ее в ярость, но, как и в поезде в Новый Орлеан, также привлекло ее. Что с Джейкобом, что с нескончаемыми счетами, что с выходками вроде Кассиуса, разве она не заслуживала небольшого развлечения, небольшого бегства, небольшого простого, старомодного физического облегчения? Жизнь - это нечто большее, чем просто управление болотистой местностью. И поэтому, вместо того чтобы повесить трубку, она сказала: "Может быть, я так и сделаю, Роджер. Может быть, я так и сделаю".


XVIII


Джефферсон Пинкард отправил в рот последнюю порцию яичницы с ветчиной, затем вскочил на ноги. Эмили, которая уже закончила завтракать, собиралась направиться к двери, и он не хотел отпускать ее, не поцеловав. Каждый раз, когда он заключал ее в объятия, он чувствовал себя новоиспеченным женихом. Он знал, как ему повезло, что это чувство сохранилось после многих лет брака.


Однако, учитывая все обстоятельства, у него были поцелуи получше, чем тот, что он получил этим утром. "Ты в порядке, дорогая?" он спросил свою жену.


"Я думаю, да", - сказала она. "В последнее время я просто все время устаю. Я думаю, так оно и есть. Они заставляют нас усердно работать. На днях нам снова увеличили нашу квоту - нужно выпустить больше снарядов, компенсировать те, которыми солдаты стреляют по проклятым янки ".


"Проклятые янки", - пробормотал Пинкард. Войне минул уже год, конца не видно. "Кто бы мог подумать, что они могут здесь так воевать?" Они стояли в западной Вирджинии, в Кентукки, в Секвойе, в Техасе, в Соноре. Они вытесняли силы Конфедерации из Пенсильвании и Мэриленда, а также доставляли неприятности канадцам и британцам. "Это не то, что было в двух последних войнах".


Эмили кивнула, чмокнула его в щеку и поспешила прочь, чтобы поймать троллей. В ее походке не было той упругости, которую он когда-то принимал как должное. Она тоже не была розовой и самоуверенной, какой была раньше; возможно, из-за того, что она работала, чтобы заполнить увеличенную квоту, она казалась такой выжатой, такой желтоватой.


"Будь проклята война", - искренне сказал Джефф. Он схватил свое ведерко с ужином и направился к Слосс Уоркс.


Как они делали каждое утро, Агриппа и Веспасиан приветствовали его с вежливым уважением. Он принял это как должное. "Леонидас еще не добрался сюда", - сказал ему Веспасиан.


"Почему я не удивлен?" Презрительно сказал Пинкард. "Ты когда-нибудь слышал что-нибудь о Перикле?"


"Нет, сэр", - сказал Веспасиан. "Он все еще в тюрьме. Я не знаю, выпустят ли они его когда-нибудь".


"Уповаю на Иисуса, что так оно и есть", - сказал Джефф. "У этого Леонидаса нет мозгов, которыми Бог наградил опоссума. Черт возьми, у вас двоих получается лучше, чем у меня с ним, потому что мне приходится нести весь свой вес и примерно три четверти его. Я кричал о замене - и мне все равно, черный он или белый, главное, чтобы он не был глупым, - но пока безуспешно ".


Веспасиан и Агриппа посмотрели друг на друга. Пинкард подумал, не обидел ли он их, назвав Леонидаса глупцом. Так много выпало на долю негров в конфедерации, что они держались вместе и защищали своих, независимо от того, заслуживали этого свои или нет. Но, черт возьми, Леонидас был глуп. Он был бы глуп, если бы был белым. Черт возьми, он был бы глуп, если бы был зеленым.


Медленно, осторожно Веспасиан сказал: "Мистер Пинкард, сэр, это было бы совсем другое место, если бы больше людей заботилось о том, чтобы выполнить свою работу, и меньше их заботило, кто это делает ". Когда Джефф не взорвался от этого замечания, чернокожий сталевар сделал другой, еще более осторожный комментарий: "Не просто другое место. Лучшее место ".


"Уноси свою задницу отсюда. Давай, иди домой", - сказал Пинкард. "Ты же не хочешь, чтобы эти полицейские бросили тебя в карцер за подстрекательство к мятежу".


Веспасиан удалился, Агриппа сразу за ним. Пинкард посмотрел им вслед с выражением, настолько близким к одобрению, какое он мог бы выразить двум неграм. Они делали свою работу, они не сильно жаловались, они не пытались раскачивать лодку. Чего еще вы могли хотеть от людей?


Он огляделся. По-прежнему никаких признаков Леонидаса. Он не скучал по нему. Во многих отношениях ему было лучше без него. Если бы он справился со своей сменой в одиночку, то к финальному свистку устал бы как собака, но из-за этого не наступил бы конец света. Джефф знал, что делает.


Леонидас пришел с опозданием примерно на полчаса. Мастер этажа отчитал его по этому поводу, когда он приступил к работе. Когда парень, наконец, оставил его в покое, он покачал головой и сказал: "Господи, я бы хотел, чтобы этот человек закрылся в себе. У меня было похмелье, заставь мою голову звенеть, как колокол".


Пинкард хмыкнул. Он делал это - раз за долгое время. Когда у тебя в голове уже было ощущение, что там кто-то кует сталь, посещение места, где действительно куют сталь, не входило в список приятных вещей. Леонидас работал здесь всего пару месяцев, и это был долгий путь с тех пор, как он впервые вышел на прогулку в изрядно потрепанном виде. Глупо, снова подумал Джефф. Некоторым людям место на хлопковых полях.


Леонидас пережил день, не покалечив ни себя, ни Пинкарда.


Отчасти ему это удавалось за счет того, что он мало что делал, но это не имело значения, поскольку он, казалось, никогда много не делал. Пинкард беспокоился меньше, чем если бы у него был более способный партнер. Чем больше Леонидас делал, тем больше он был склонен к промахам.


Завершающий свисток заставил молодого негра дернуться, как будто он сел на гвоздь. "Слава Богу, я могу выбраться отсюда", - сказал он и продолжил делать именно это, двигаясь быстрее, чем на танцполе.


Пинкард последовал за ним медленнее. Он был таким же уставшим, каким был бы, останься Леонидас дома с пакетом льда или каким-нибудь другим средством от похмелья, которое он предпочитал. Ему не пришлось делать так много, как если бы Леонидас остался дома, но быть осторожным за двоих было тяжелой работой.


Когда он вернулся к себе домой, он развел огонь в плите, нарезал несколько картофелин и поджарил их в сале на черной железной сковороде, вероятно, изготовленной из металла, обработанного на литейном заводе в Слоссе. Они прекрасно подойдут к жареной свинине, которую Эмили поставила в духовку на слабый огонь перед уходом на работу. На самом деле это не готовка, сказал он себе, а всего лишь способ сэкономить время и быстрее приготовить ужин.


Эмили вошла примерно через двадцать минут после него. "Почувствовала запах картошки на улице, когда шла по дорожке", - сказала она. "Они всегда так вкусно пахнут, что ко мне возвращается аппетит".


"Ты ел недостаточно, чтобы сохранить птице жизнь", - сказал Пинкард. Он снял картошку с плиты, чтобы она не подгорела, пока целовал жену. Он задавался вопросом, была ли у нее, наконец, семейная жизнь, но не настолько далеко, чтобы быть уверенным. Она все время устала, плохо ела, и он заметил за завтраком, какая она желтоватая.


Он еще раз взглянул на нее в вечернем солнечном свете, льющемся через кухонное окно. Она была не просто желтоватой - ее кожа была откровенно желтой. "Милая, что, черт возьми, с тобой происходит?" - потребовал он ответа и услышал тревогу в его голосе.


"Что ты имеешь в виду, что со мной не так?" Спросила Эмили.


Он подставил ее руку солнечному лучу. Она казалась еще более желтой на фоне его собственной грубой, красной, покрытой шрамами кожи. "Я имею в виду, что ты всего в паре шагов отсюда от того, чтобы стать цветом птенца, вот что".


"Ах, это", - ответила его жена. "Я даже почти не заметила. Это случается со многими девушками, которые работают с бездымным порохом, как я. Это что-то делает с твоей печенью, виноват, если я знаю, в чем, но от этого ты становишься таким желтым. Как я уже говорил, некоторые девушки почти лимонного цвета ".


"Становится лучше?" Требовательно спросил Джефф.


"О, да, это так", - небрежно сказала Эмили. "Когда кто-то заболевает - я имею в виду, не просто желтым, а по-настоящему больным, - его переводят на некоторое время в другую секцию завода, пока он не оправится от этого. У нас не было, кроме пары человек, которым стало бы так плохо ".


"О". Пинкард собирался накричать на нее, потребовать, чтобы она уволилась с работы и вернулась домой, где ей самое место. Слова умерли невысказанными. На Слосс Уоркс каждый год убивали людей, и их убивали там задолго до того, как война заставила всех перейти на более высокую скорость. Он вспомнил бедного Сида Уильямсона. Эмили и ее товарищи производили боеприпасы для CSA. Страна зависела от них едва ли меньше, чем от мужества и стойкости солдат Конфедерации.


"Все будет хорошо, дорогая", - сказала Эмили. "А теперь почему бы тебе не пойти присесть? Я закончу готовить картошку и принесу тебе ужин".


Джефф подошел и сел. У его жены был правильный взгляд на вещи, и он не мог на это жаловаться. Он должен был надеяться, что ее начальники, или бригадиры, или как они там их называли, обращали внимание на то, что они делали. Из того, что она сказала, это звучало так, как будто они обращали.


Когда она принесла ему полную тарелку, он с тревогой спросил: "Этот цвет, который у тебя появляется, он исчезнет, если ты перестанешь делать то, что делаешь, верно?"


Она кивнула. "Я видела, как это происходило с некоторыми другими девушками, с теми, кому пришлось отказаться от пудры. Но то, что у меня есть, вряд ли что-то значит. И, кроме того, - она дерзко склонила голову набок и выпятила бедро, - разве тебе не хочется желтую девчонку?


Он только что сделал первый глоток и чуть не подавился им. Мужчины рассказывали истории в машине для курения и после ужина о негритянках, в жилах которых течет много белой крови. Предполагалось, что они будут поставлять самые модные товары в самые модные спортивные дома по всему CSA. Джефф ничего не знал о модных спортивных домах, по крайней мере, по опыту. Однако некоторые истории о желтолицых женщинах сами по себе были довольно причудливыми.


Он попытался казаться суровым: "То, как ты говоришь". У него не получилось; он начал смеяться. Эмили тоже. Он сказал: "Девушка, на которую я запал, - это ты. И если я говорю это после того дня, который я провел, вам лучше знать, что это правда ".


"Мне это нравится", - сказала Эмили. "Я чувствую то же самое по отношению к тебе". Она всегда была смелой женщиной. Многим мужчинам, предположил Пинкард, это бы не понравилось. Он не понимал почему. Насколько он был обеспокоен, думать об этом и говорить об этом было почти так же весело, как делать это.


После ужина он вытер кастрюли и тарелки, как делал уже некоторое время. Не успел он поставить последнюю тарелку обратно в шкаф, как Эмили сказала: "Ты самый услужливый человек. Это еще одна причина, по которой я люблю тебя ".


"Это факт?" Он все еще не совсем понимал сам, как он относится к женской работе. Он никогда никому на литейном заводе не говорил, что он этим занимается, из страха, что люди скажут, что он подкаблучник. Эмили обычно тоже мало говорила об этом, возможно, чтобы он не беспокоился о своем собственном разуме. Теперь, когда она это сказала, он почувствовал себя обязанным ответить грубо: "Ты знаешь, почему я это делаю, не так ли?"


"Почему, дорогая, я не имею ни малейшего представления". Ее улыбка, голос и то, как она стояла, - все это было сделано для того, чтобы сделать из нее лгунью. "Почему бы тебе мне не сказать?"


Вместо того, чтобы сказать ей - или, скорее, вместо того, чтобы сказать ей словами, - он поднял ее и понес в спальню. Она визжала и била его по плечам, но при этом смеялась. Снять с себя его собственную одежду было делом одного мгновения. Чтобы снять с нее ее одежду, потребовалось более сложное расстегивание пуговиц, отцеплений, шнуровок. Его руки были большими и неуклюжими, но он справился.


Он чиркнул спичкой и зажег керосиновую лампу на тумбочке у кровати. Свет, который она давала, был краснее солнечного света; по нему он с трудом мог сказать, что кожа Эмили изменила цвет. Ему было все равно. Он зажег ее не для этого. "Ты женщина, похожая на цве", - сказал он своей жене. Слова с трудом вырывались у него из горла.


"И что ты предлагаешь с этим делать?" - спросила она. Он протянул к ней руку и показал ей, снова без слов.


Позже, когда она свернулась калачиком, положив голову ему на плечо, и они оба погрузились в сон, он подумал, слышала ли Фанни Каннингем скрип пружин кровати. Они с Бедфордом время от времени подтрунивали друг над другом по этому поводу, отправляясь утром на работу. Однако, если Фанни услышала это сейчас, это должно было напомнить ей, что ее мужа там нет. Пинкард надеялся, что с Бедфордом все в порядке. Он не слышал ничего другого, но что это доказывало? Недостаточно.


"Возможно, следующим будет мой черед", - пробормотал он; за последние пару недель призыв на военную службу вывел из строя больше белых мужчин.


"Что это, милая?" Сонно спросила Эмили. "Ты что-то сказала?"


"Нет", - сказал он, и она заснула. В конце концов, он тоже заснул.


****


Лицо Германа Брука исказилось от раздражения. "Почему ты не хочешь пойти со мной на спектакль сегодня вечером?" спросил он тихим голосом, изо всех сил стараясь не привлекать внимания кого-либо еще в офисе Социалистической партии.


"Я просто не хочу, Герман", - сказала ему Флора Гамбургер. "Когда я заканчиваю работу, я устаю. Чего я хочу, так это пойти домой и отдохнуть, ничего больше". Это была не вся причина, но это было вежливо и правдиво, насколько это возможно.


Брук, как обычно, не знал, как принять отказ в качестве ответа. "Но это одно из лучших произведений Гордина", - воскликнул он. "У него самые веские аргументы против войны, которые я где-либо видел".


"Я уже против войны", - напомнила она ему. "Мне не нужны новые аргументы, чтобы быть против этого. То, что воспитывает пролетариат, может наскучить мне".


"Но это показывает влияние войны на бедных, на рабочий класс", - настаивал он. "Вы найдете здесь вещи, которые можете позаимствовать и использовать".


Флора выдохнула. Брука тянуло к ней, и ему было трудно осознать, что ее не тянет к нему в ответ. Она сделала все возможное, чтобы избежать грубости; в конце концов, встречалась она с ним или нет, они должны были работать вместе. Вместо того, чтобы резко сказать ему, чтобы он уходил и перестал беспокоить ее, она ответила: "Я вижу, как это влияет на мою собственную семью, большое вам спасибо. Моя сестра вышла замуж за солдата, мои братья оба становятся милитаристами и подлежат призыву, как только станут достаточно взрослыми… Я был против этой войны до того, как она была объявлена, помните ".


"Тебе обязательно продолжать бросать это мне в лицо?" сказал он сердито. "Может быть, ты даже была права. Я не знаю. Но если Соединенные Штаты выиграют эту войну, а нас будут рассматривать как противников этого, мы не выиграем выборы нигде в стране в течение следующих двадцати лет. Люди будут голосовать за республиканцев раньше, чем за нас ".


"Я не знаю об этом", - сказала Флора. "Я вообще не знаю об этом. С таким количеством погибших, с таким количеством искалеченных, даже победы в этой войне будет недостаточно, чтобы заставить кого-либо радоваться, что мы в ней сражались ".


"Запишите это!" Воскликнул Брук. "Это хороший пропагандистский тезис, и я больше нигде его не видел". Он превратился из поклонника в политическое животное, как флюгер при переменчивом ветре.


Флора предпочитала его как политическое животное. Там у него были хорошие инстинкты, чего она не сказала бы о нем как о поклоннике. Она записала идею. "Мы должны позволить этому исходить от кого-то, кто не работает в Нью-Йорке", - сказала она. "Пропагандистская машина Рузвельта сделала нью-йоркских социалистов париями, что касается остальной части страны".


"Это неправильно", - сказал Брук. "Это несправедливо". Он успокоился. "Но это реально, в этом нет сомнений. Мы справимся. Рузвельт не может подвергать цензуре все, что мы делаем, как бы ему этого ни хотелось ".


Размышления о том, как это сделать, занимали Брука до самого конца. Действительно, Флоре удалось выскользнуть за дверь и спуститься по лестнице, пока он все еще кричал в телефон. Когда она могла, она предпочитала иметь дело с надоедливыми мужчинами мирно и косвенно, а не выхватывать шляпную булавку. Когда мирные, косвенные средства не срабатывали


"Говори мягко и носи с собой острую булавку", - пробормотала она, смеясь над тем, как исказила слоган TR. Но смех длился недолго. Дубинка Рузвельта была недостаточно велика, чтобы сокрушить Конфедерацию или Канаду при первом натиске, что означало потери десятками, сотнями тысяч на кусках земли, едва ли достаточно больших, чтобы служить местами захоронения мертвых.


Люди из Солдатского круга все еще рыскали по Нижнему Ист-Сайду, но их было меньше, чем в дни сразу после беспорядков в День памяти. Вероятность того, что они разобьют головы, была не так велика, как тогда. Она даже слышала историю о том, что один из них отложил дубинку после того, как влюбился в хорошенькую еврейскую девушку. Она не знала, была ли это правдивая история; похоже, никто не располагал подробностями. Однако то, что люди рассказывали об этом, было интересно. Правда это или нет, они хотели в это верить.


Когда она вернулась в квартиру своей семьи, ее сестра Эстер помогала их матери готовить ужин. Ее брат Айзек уткнулся носом в книгу. Другой ее брат, Дэвид, вошел через несколько минут после нее, выглядя усталым. Он получил работу шитья и проводил за ней долгие часы.


Следующим пришел ее отец. Он работал в те же часы, что и его сын, более или менее, но переносил их лучше или, по крайней мере, легче: он много лет выкладывался на износ и привык - или смирился - с этим. Дым от его трубки, хотя и был более резким, чем в дни, предшествовавшие началу войны, все еще приятно смешивался с запахом тушащейся курицы в кастрюле на плите.


Софи притащилась последней. Срок ее родов был очень близок, но это не помешало ей работать целый день. Если ты не можешь выполнять работу, босс найдет кого-нибудь, кто сможет. Как только она оправится от рождения ребенка, ей тоже придется искать новую должность; никто не будет занимать за нее старую. Это было неправильно, это было несправедливо, но, как сказал Герман Брук, это было реально.


"Получила ли я сегодня письмо от Йоссель?" спросила она, как только вошла в квартиру. Фотография Йосселя Райзена в рамке, сурового в форме армии США, стояла на столике рядом с диваном, на котором он спал столько ночей.


"Не сегодня, Софи", - ответила Эстер.


Софи выглядела разочарованной. "Вот уже три дня безрезультатно", - сказала она, положив обе руки на свой раздутый живот, как бы говоря, что ребенок тоже ожидает вестей от своего отца. Ее пальцы слишком распухли, чтобы она могла носить обручальное кольцо, которое купил для нее Йоссель, но она носила его и, что более важно, имела на это право.


"Он писал не каждый день", - сказала Флора, а затем быстро добавила: "Но он был очень добр, посылая тебе письма". Во-первых, это было правдой. Во-вторых, теперь, когда Йоссель сделал Софи своей женой, она защищала его, как тигрица защищает своих детенышей. Флора не хотела, чтобы она думала, что должна сделать это сейчас.


"Ужин готов", - сказала их мать, еще один способ разрядить ситуацию, которая могла стать щекотливой.


За тушеным цыпленком Бенджамин Гамбургер сказал: "Я видел сегодня в газетах, что мы добиваемся значительного прогресса в долине Роанок, что мы оттесняем туда конфедератов. Скоро, алеваи, мы очистим от них земли между Голубым хребтом и Аллегени ".


"Ты говоришь как генерал, папа", - с улыбкой сказал Дэвид Гамбургер. "Ты знал, где были эти места до того, как мы отправились на войну?"


"Я не знал, где находятся эти места, пока мой зять не воевал там", - ответил его отец. Он щелкнул пальцами. "И мне тоже было все равно. Ты заботишься о том, что касается тебя. Все остальное не так важно ".


"Это недальновидно, папа", - сказала Флора уважительно, но твердо. "Вот как боссы держат рабочих под своим контролем: вводя их в заблуждение относительно того, что действительно важно для их благополучия".


"Без политики за обеденным столом мы можем обойтись", - сказал Бенджамин Гамбургер. "Я говорил не о политике. Я говорил об этой семье".


"Вы не можете их вот так разлучить", - сказала Флора. Ее отец начал поднимать руку. Она сделала последний выпад, прежде чем он успел: "Если бы не политика, был бы Йоссел сейчас в Вирджинии?"


"Это другое", - сказал он. Мгновение спустя он выглядел застенчивым. "Если вы попросите меня объяснить, чем именно это отличается, у меня могут возникнуть небольшие проблемы". Флора улыбнулась ему, и в тот момент он ей очень понравился. Не у многих людей хватало интеллектуальной честности признаться в чем-то подобном. Поскольку он это признал, она не стала давить на него дальше. Остаток ужина прошел спокойно.


После Софи посидела и отдохнула, пока ее мать, Эстер и Флора мыли посуду. На кухне было тесно от них троих, но они быстро управились с тарелками, стаканами, кастрюлями и столовым серебром.


Кто-то постучал в дверь. Кто-то постоянно стучал в дверь: соседи, желающие что-то одолжить, соседи, дающие что-то взамен, молодые люди, приходящие поболтать или поиграть в шахматы или карты с Дэвидом и Исааком, молодые люди, приходящие навестить Эстер, мужчины постарше, приходящие поболтать и покурить с Бенджамином, женщины, приходящие посплетничать, рассыльные


…


Флора была ближе всех к двери, поэтому она открыла ее. Молодой человек, стоявший в холле, был на несколько лет моложе для военной формы, но форма Western Union, которую он носил, была такого же цвета и покроя, даже если ее медные пуговицы были более блестящими и бросались в глаза более агрессивно, чем хотелось бы солдату.


"Телеграмма для миссис Софи, э-э..." - он посмотрел на желтый конверт, который держал в руке, - "Софи Райзен".


"Софи!" Позвонила Флора и хотела дать ему пятицентовик за доставку телеграммы. На мгновение она была озадачена: кто мог послать Софи телеграмму?


Затем парень из Вестерн Юнион сказал: "Нет, мэм, я никогда не беру денег за доставку этого". Он снял шляпу, когда Софи подошла к двери, вручил ей конверт и поспешил прочь.


"Кто посылает мне телеграмму?" Спросила Софи: тот же вопрос, который Флора задавала себе. Внезапно Флора осознала ужасающую уверенность. Боже упаси, подумала она и прикусила язык, чтобы ничего не сказать, пока Софи вскрывала тонкий конверт. "Это из Филадельфии", - сказала Софи, - "от военного министра". Ее голос становился слабее и полнее страха с каждым произнесенным словом. "Мой скорбный долг сообщить вам, что ..."


Она не продолжила, не словами. Вместо этого она издала громкий, во всю глотку вопль горя, от которого распахнулись двери вверх и вниз по коридору. Флора взяла телеграмму из ее вялых пальцев и прочитала ее. Йоссель погиб в Вирджинии, "героически защищая Соединенные Штаты и восстановление их надлежащего места среди наций континента и мира и дело свободы". Флора хотела скомкать телеграмму и выбросить ее, но не сделала этого, потому что подумала, что ее сестра, возможно, захочет сохранить ее. Единственной правдой во всем этом, подумала она, было то, что Йоссель мертв. Все остальное было патриотической болтовней.


Софи обхватила свой живот и застонала: "Что мне делать? Что нам делать? Я вдова, и у меня даже никогда не было мужа!" Это было не совсем верно, но и не так уж далеко от истины.


Люди хлынули в квартиру. В здании уже не раз слышали подобный мучительный крик. Все знали, что это значит. Женщины начали приносить еду. У всех, кто когда-либо встречался с Йосселем Райзеном, нашлось доброе слово для него, как и у многих людей, которые этого не делали.


В разгар собрания Эстер спросила Флору: "Мы собираемся позировать шиве для Йоссела?"


"Софи будет", - ответила Флора, но это прозвучало почти без слов. Будут ли остальные члены семьи сидеть в трауре в разорванной одежде и молиться целую неделю? Все американское во Флоре - и, очевидно, в Эстер тоже - протестовало против этого, особенно для мужчины, который еще не стал бы членом семьи, если бы не забеременел от их сестры. Но когда пришла смерть, у новых обычаев был способ отбросить старые и утвердить себя. Покорно Флора сказала: "Если мама велит нам это делать, как мы можем сказать "нет"?" Рот Эстер скривился, но в конце концов она кивнула.


И Флора знала, что, пока она раскачивалась взад-вперед, изображая шиву для Йоссела, она будет оплакивать не его одного, а страну и весь мир, брошенные в огонь войны.


****


"Солт-Лейк-Сити!" Сказал Пол Мантаракис с заметным удовлетворением. "Остался еще один бой, и тогда мы разделаемся с этими мормонскими ублюдками раз и навсегда".


"На самом деле, я слышал, что после Солт-Лейк-Сити есть еще один большой город", - сказал Бен Карлтон. "Место под названием Огден, к северу отсюда".


"Да, хорошо, я тоже слышал об Огдене", - признался Мантаракис. "Но само собой разумеется, что как только они потеряют свой капитал, у них не так уж много сил для борьбы останется в них".


"Совсем как США и Вашингтон, верно?" - с усталым цинизмом сказал повар.


Мантаракис бросил на него обиженный взгляд. "Это не то же самое", - сказал он. "Солт-Лейк - единственный настоящий город городского типа, который есть у мормонов. Прово и Огден, это просто города. Я из Филадельфии, не забывай. Я знаю разницу. По сравнению с тем, к чему я привык, даже Солт-Лейк-Сити - это не так уж и много ".


"Тем не менее, будет чертовски большая драка", - мрачно предсказал Карлтон. Он помешал в кастрюле. Запах, который поднимался от него, был не слишком аппетитным: он приготовил какое-то ужасное рагу из говяжьего фарша, сухарей и всего остального, что у него случайно оказалось под рукой. Пол вздохнул. С тех пор, как он начал носить нашивки на рукавах, он не мог следить за приготовлением пищи так часто, как раньше. Это означало, что вся компания ела хуже, чем могла бы в противном случае.


Гордон Максуини, человек с чугунным желудком (или, по крайней мере, без чувства вкуса, о котором можно говорить), подошел, понюхал травку, заглянул в нее и хмуро посмотрел на Карлтона. "Если бы я был папистом, я бы совершил этот последний обряд", - сказал он.


В те дни он тоже был сержантом, так что повару оставалось только изображать оскорбленную невинность. "Это будет готово довольно скоро", - сказал он, что, учитывая редакционный комментарий Максуини, было похоже на нечто меньшее, чем завершение, которого искренне хотелось бы.


Но Максуини, к счастью для него, смотрел на север, в сторону Солт-Лейк-Сити. "Ныне также секира положена к корням деревьев: там срубают всякое дерево, не приносящее доброго плода, и бросают в огонь", - сказал он. "Поскольку у них не было корня, они засохли". Так сказано в Священном Писании, слова которого должны исполниться".


Мантаракис тоже посмотрел на север. Тут и там в столице мормонов горели огни. Артиллерийский огонь снес позолоченного ангела с восточно-центральной башни Храма и разрушил две другие башни, но большое здание, сердце Солт-Лейк-Сити, все еще стояло. На уцелевших башнях вызывающе развевались огромные флаги-ульи. "Они там читают другую книгу", - сказал Пол.


"И они будут гореть в аду из-за этого", - ответил Максуини, звуча так же уверенно, как обычно, когда он говорил о вопросах религии. "Книга Мормона - это слово Божье не больше, чем рекламный циркуляр желудочных порошков".


Дело было не столько в том, что Мантаракис считал Максуини неправым - он также не считал, что Книга Мормона была богодухновенной. Но то, как Максуини сказал это, как и то, как Максуини говорил что-либо, заставило его отступить. "Многие люди там наверху думают, что ты неправ, Гордон", - заметил он.


"Тем они глупее", - сказал Максуини. "Они страдают в этом мире за свое высокомерие и чрезмерную гордыню, а в следующем - за свою ложную и богохульную веру". Он не просто был защищен своей верой, но и использовал ее как меч против врага. Мантаракис предположил, что это помогло ему стать хорошим солдатом; это также сделало его страшным человеком.


Самолет лениво описывал круги над Солт-Лейк-Сити, выискивая цели для американской артиллерии. Внезапно черное летнее небо вокруг самолета начали усеивать клубы черного дыма. Артиллерия, которая была у мормонов, в основном находилась здесь; они заполучили ее в свои руки, захватив Кэмп Дуглас, к востоку и северу от города. Они знали, что самолет был глазом армии США в небе. Если бы они сбили его, они могли бы сражаться на более равных условиях. И сбили его, что они и сделали. Самолет, казалось, пошатнулся в небе, затем устремился к земле, оставляя за собой шлейф дыма и пламени. Он прорвался как раз сбоку от позиций мормонов. Приветствия, поднятые религиозными повстанцами, звенели в ушах Мантаракиса. "Кайри элейсон", - пробормотал он.


На этот раз Гордон Максуини не упрекнул его за молитву на греческом. "Черт бы их побрал", - снова и снова повторял Максуини. "Черт бы их побрал, черт бы их побрал". Это не было ругательством; это было совсем не похоже на небрежную манеру, в которой большинство солдат произнесли бы эти слова. Это звучало скорее так, как будто Максуини инструктировал Бога о том, что нужно делать и как к этому подойти. Пол хотел отойти на пару шагов от другого сержанта, на случай, если Бог разгневается на него за такой тон голоса.


У Соединенных Штатов с их огромными заводами было оружие, специально предназначенное для ведения зенитного огня, а у других не было ничего, кроме наземных целей. Повстанцы-мормоны не могли позволить себе роскошь специализации. Сбив самолет, они начали работать над прифронтовыми траншеями, в которых укрывались Ман-таракис и его товарищи. Он присел на корточки в грязи, схватившись руками за голову, его тело свернулось в клубок, чтобы стать как можно меньшей мишенью.


В Кентукки ему довелось пережить нечто похуже; у конфедератов было гораздо больше орудий, из которых можно было стрелять по американским войскам, чем у мормонов. Но любой обстрел разрыхлял кишечник. Земля дрожала и подпрыгивала. Шрапнельные снаряды и фрагменты гильз заполнили воздух. На самом деле от него не зависело, выживет он или умрет, по крайней мере, в настоящее время. Либо Божье провидение, либо случайная удача, в зависимости от того, как устроен мир, решат его судьбу.


Примерно через полчаса огонь мормонских орудий ослабел. Мужчины помогали своим раненым товарищам отступать в тыл. Мормонские снайперы пристреливались к ним. Мормонам не хватало людей, не хватало оружия, не хватало боеприпасов, но они не только удерживали высоту (их артиллерия находилась на горном отроге над Храмовой площадью, недалеко от развалин того, что до восстания было капитолием штата), но они также хорошо знали местность и выжимали из нее все возможные преимущества.


Первый лейтенант Сесил Шнайдер пробирался вдоль разрушенной линии траншей, видя, как прошла его рота. Он был маленьким, худощавым парнем, который больше смотрелся бы как дома в комбинезоне механика, чем в своей грязной американской форме. Он командовал ротой с тех пор, как погиб капитан Хиншоу; в наши дни многими ротами командовали лейтенанты, и более чем в одной вообще не осталось выживших офицеров.


Шнайдер понюхал горшочек с тушеным мясом Бена Карлтона, вздохнул и присел рядом с ним. Он достал свой набор для столовой. "Я достаточно голоден, чтобы это вкусно пахло", - сказал он. Пол Мантаракис не знал, может ли он так проголодаться, но он знал, что у него более высокие стандарты, чем у большинства людей.


Карлтон, словно оправдываясь, наполнил поднос лейтенанта тушеным мясом. Шнайдер откусил, снова вздохнул и продолжил есть. Это Мантаракис понял. Вы должны были поддерживать машину заправленной, иначе она не работала.


Когда Шнайдер почти закончил, Мантаракис спросил: "Сэр, есть ли какой-нибудь способ искоренить мормонов, не нападая прямо на них?"


"Генеральный штаб, похоже, так не считает", - ответил Шнайдер. "В конце концов, у них Большое Соленое озеро с одной стороны и горы с другой. Это не будет красиво, но это то, что мы должны сделать ".


"Не будет красиво" - это эвфемизм для обозначения того, что передовые роты превращаются в ничто, как догорающие свечи. Пол знал это. Как, без сомнения, и лейтенант Шнайдер. "Сэр, - сказал Мантаракис, - двух дивизий, которые у нас здесь есть, будет достаточно для выполнения этой работы?"


"Я слышал, что к нам прибывают новые войска", - ответил Шнайдер. "Такого рода бои пожирают людей целыми вагонами". Он вздохнул еще раз, теперь не по поводу мерзкого рагу. "У нас есть люди, которых нужно тратить, и мы их тратим. Этот узкий фронт делает бои такими же тяжелыми, как в долине Роанок или в Мэриленде".


"Мормоны не помогают", - сказал Бен Карлтон. "В любом случае, ребс сражались честно. Любой гражданский, которого ты видишь здесь - мужчина, женщина, мальчик, девочка - перережет тебе горло в секунду, если застанет тебя спящим ".


"Вы все правильно поняли". Мантаракис повернулся к лейтенанту Шнайдеру. "Сэр, как только мы разобьем этих мормонов наголову, что, черт возьми, мы будем с ними делать? Что, черт возьми, мы можем с ними сделать?"


"Ubi solitudinem faciunt, pacem appellant," Schneider answered. Это заставило Гордона Максуини зарычать глубоко в груди. Он, очевидно, не знал, что это означало, но он знал, что это была латынь. Учитывая, как он относился к католической церкви, этого было достаточно, чтобы вызвать у него подозрения.


"Сэр?" Переспросил Пол. Он тоже не знал, что это значит. Он вырос, говоря по-гречески, но для того, чтобы вот так разбрасываться латынью, требовалось больше образования, чем он усвоил.


"Там, где они создают пустыню, они называют это миром", - сказал Шнайдер.


Максуини снова загрохотал, на этот раз в знак одобрения. "Именно то, чего заслуживают мормоны", - сказал он: "Солитьюд Лейк Сити".


Мантаракис уставился на него. Шутки Максуини были так же вероятны, как свиньи с крыльями. Он не мог оставить это без внимания, не попытавшись превзойти это. "Да, мы превратим Дезерет в пустыню", - сказал он. Лейтенант Шнайдер рассмеялся. Бен Карлтон переводил взгляд с одного пантера на другого, испытывая одинаковое отвращение к обоим. "Вы, птицы, не затыкайтесь, я не собираюсь вас кормить".


"Обещания, обещания", - сказал Пол, что заставило Шнайдера рассмеяться громче, чем когда-либо.


****


Ирвинг Моррелл изучал карту положения в штате Юта со значительным недовольством. Если бы это зависело от него, он попытался бы перебросить людей через горы Уосатч, и у него также была бы колонна, идущая из Айдахо, чтобы заставить мормонов разделить свои силы и не дать им сконцентрировать все, что у них есть, для главного удара США.


Но это зависело не от него. Он был новичком в Генеральном штабе и всего лишь майором. Он вносил предложения. Он отправлял меморандумы. Возможно, он кричал в пустоту, несмотря на все внимание, которое уделяло ему начальство. Он не ожидал многого другого. Рано или поздно они прислушаются к нему по какому-нибудь пустяку. Если бы это сработало, они бы послушали его на чем-нибудь большем.


К нему подошел лейтенант, отдал честь и сказал: "Майор Моррелл?" Когда Моррелл признал, кто он такой, лейтенант отдал честь и сказал: "Приветствия генерала Вуда, сэр, и он хотел бы видеть вас немедленно. Если вы, пожалуйста, последуете за мной, сэр ..."


"Да, я последую за вами", - сказал Моррелл. Не сказав больше ни слова, лейтенант повернулся и поспешил прочь. Идя позади него, Моррелл задавался вопросом, какую чудовищность он совершил, чтобы заставить начальника Генерального штаба США ополчиться лично на него. Он не думал, что его меморандумы о кампании в Юте были такими несдержанными, как все это. Возможно, он ошибался. Нет - очевидно, он ошибался. Он пожал плечами. Если бы высказывание своего мнения заставило их захотеть отправить его в отставку, скорее всего, они отправили бы его обратно на один из воюющих фронтов и позволили бы ему снова командовать батальоном. Это было не так уж плохо.


Капитан в приемной, который стучал на пишущей машинке, поднял глаза, когда лейтенант привел Моррелла. После того, как его опознали, капитан - предположительно, адъютант Вуда - кивнул и сказал: "О, да, позвольте мне сказать генералу, что он здесь". Он исчез во внутреннем кабинете начальника штаба, затем появился снова. "Проходите, майор Моррелл. Он ожидает вас".


Его голос не звучал открыто враждебно, но в Генеральном штабе царила атмосфера изысканной вежливости сверх обычной военной вежливости, так что это ничего не значило. Раздумывая, не попросить ли завязать глаза, Моррелл прошел мимо капитана в кабинет. Он вытянулся по стойке смирно и отдал честь. "Майор Ирвинг Моррелл прибыл по приказу, сэр".


"Вольно, Моррелл", - сказал Леонард Вуд, отдавая честь в ответ. Это был широкоплечий мужчина лет пятидесяти пяти, с седыми волосами и усами "Кайзер Билл", навощенными до заостренного совершенства, что не совсем сочеталось с его грубыми, усталыми чертами лица. Моррелл лишь немного ослабил хватку. Вуд сказал: "Расслабьтесь, майор. У вас нет проблем. На самом деле все наоборот".


"Сэр?" Переспросил Моррелл. Он не мог понять, зачем генерал вызвал его, если не для того, чтобы вызвать на ковер.


Вместо объяснения Вуд перешел по касательной: "Возможно, вы слышали, что я получил медицинскую степень до того, как пошел в армию".


"Да, сэр, я слышал это", - согласился Моррелл. Он не знал, куда клонит генерал Вуд, но не собирался пытаться помешать ему добраться туда.


"Хорошо", - сказал начальник штаба. "Тогда вам будет легче понять, почему я был чрезвычайно заинтересован, когда меморандум от вас и доктора Вагнера попал на мой стол в начале этого года".


"Доктор Вагнер?" В любой обстановке, менее августовской, Моррелл почесал бы в затылке. "Боюсь, я не помню ..."


"Из Тусона", - нетерпеливо перебил Вуд. "Меморандум, в котором вы двое обсуждали потенциальные преимущества защитных головных уборов".


Моррелла озарил свет. "Оу. Да, сэр, - сказал он. Он совершенно забыл имя врача, если вообще когда-либо знал его. Он тоже забыл их разговор незадолго до того, как его выписали. Он полагал, что доктор тоже забыл об этом, но это выглядело неправильно. Вагнер не только вспомнил, но и не забыл отдать Морреллу половину заслуг. Не просто врач - это, черт возьми, делало его почти принцем.


Генерал Вуд перегнулся через край своего кресла, что-то взял и положил на свой стол: стальной шлем в форме чаши, с выступающими полями спереди и расширением сзади для дополнительной защиты шеи. "Что вы думаете о своей идее, майор?" - спросил он.


Моррелл поднял шлем. По его прикидкам, он весил пару фунтов. Кожаная тесьма внутри не давала ему лежать прямо на голове мужчины; кожаный ремешок для подбородка с регулируемой пряжкой помогал ему оставаться на месте. Он постучал костяшками пальцев по металлу, окрашенному в серо-зеленый цвет. "Это действительно остановит пули, сэр?" он спросил.


Вуд покачал головой. "Не квадратные удары, нет - для этого, вероятно, пришлось бы быть в три раза тяжелее. Но это отразит скользящие пули и множество шрапнельных ядер и осколков снарядов. Ранения в голову так часто смертельны, что все, что мы можем сделать, чтобы уменьшить их, работает в нашу пользу ".


"Сэр, вы на сто процентов правы насчет этого", - сказал Моррелл. Он подумал о мужчине в постели рядом с ним в Тусоне, о человеке, которого в мгновение ока превратили в овощ. От этого воспоминания ему захотелось вздрогнуть. Лучше сразу умереть, чем вот так задерживаться без надежды когда-нибудь снова обрести работающий разум.


"Благодарность за эту идею войдет в ваше постоянное досье, майор", - сказал Вуд. "Наши немецкие союзники, как я понимаю, собираются скопировать нашу концепцию, и я слышал, хотя всегда трудно оценить, сколько правды поступает из источников во вражеской стране, что лягушатники также работают в аналогичном направлении. Но сначала у нас есть шлем, и это во многом благодаря вам ".


"Большое вам спасибо, сэр", - сказал Моррелл. Похвала за эту идею никогда не приходила ему в голову, не в последнюю очередь потому, что он никогда не думал, что она увидит свет. "Я надеюсь, что доктор, э-э, Вагнер тоже получит благодарность, сэр. Если бы не он, это дело никогда бы не сдвинулось с мертвой точки".


"Да, он тоже заслуживает благодарности", - заверил его генерал Вуд. "Но такие вещи гораздо больше значат в биографии сражающегося солдата, а?"


"Да, сэр". Моррелл поднял шлем. "Сэр, могу я оставить этот? Если меня когда-нибудь переведут обратно на фронт, он мне понадобится, и для меня было бы честью, если бы это был тот, который вы дали мне сами ".


"С удовольствием", - сказал Вуд, и Моррелл сунул шлем под левую руку. Начальник штаба изучающе посмотрел на него. "Итак, вы хотите вернуться на фронт, не так ли? Почему это меня не удивляет? Вести войну с помощью карты и телеграфа - это не твой избранный стиль, не так ли?"


Моррелл сам думал примерно о том же. "Сэр, мне нравятся прогулки на свежем воздухе; мне всегда нравилось. Мне нравятся походы, рыбалка и охота намного больше, чем заполнение формуляров и тому подобное. Я думаю, что я более полезен стране на фронте, если вы хотите знать правду ".


Генерал Вуд сцепил пальцы домиком. "Вы хотите сказать, майор, что вам было бы лучше на фронте, чем здесь, а это не то же самое, что быть более полезным стране. Мы собираемся научить вас всему, что можем здесь, майор, и я подозреваю, что вы тоже научите нас нескольким вещам. Если вы соответствуете требованиям, мы изменим цвет дубовых листьев на ваших плечах, возможно, вместо них вам дадут орлов, и мы отправим вас обратно на фронт командовать полком. Тогда ты будешь более полезен своей стране ".


"Э-э, спасибо, сэр", - снова сказал Моррелл. Он смел надеяться, что нечто подобное может произойти, но не воспринял эту идею всерьез. Он взял на заметку написать генералу Фоулку благодарственное письмо. Фоулк, должно быть, увидел в нем что-то, что ему понравилось, и послал его в Генеральный штаб выяснить, заметили ли они это тоже. Так делались карьеры, если ты был хорош - и достаточно удачлив, чтобы быть хорошим, когда люди смотрели.


Вуд сказал: "Это не для вашей пользы, майор: это для пользы Соединенных Штатов Америки. Мы окружены врагами со всех сторон, как это было со времен Войны за отделение: Конфедеративные Штаты и Мексиканская империя на юге, Канада на севере, Англия и Франция через не слишком широкую Атлантику, а также Япония и Британская империя через Тихий океан. Захват Сандвичевых островов был для них тяжелым ударом; в противном случае, они угрожали бы нашему западному побережью даже сейчас. Но они собираются попытаться вернуть эти острова обратно, в качестве первого шага к переносу войны на наши берега. Как я уже сказал, мы не можем позволить себе тратить талант впустую, если видим его. " Он перешел от сердечности к оживлению в мгновение ока. "Свободен, майор".


Моррелл отдал честь, с умным видом развернулся и покинул кабинет начальника Генерального штаба. Лейтенант все еще находился в приемной с адъютантом генерала Вуда. Он вскочил на ноги. "Вам нужно, чтобы я проводил вас обратно в назначенный район, сэр?"


"Я так не думаю", - ответил Моррелл. "Я думаю, что смогу справиться сам, если только птицы не съели оставленный мной след из крошек". Лейтенант выглядел озадаченным. Адъютант усмехнулся, поняв намек.


Трое разных мужчин остановили Моррелла в коридоре, все они восклицали о шлеме, который он нес. Двое из них, как и он, были в восторге. Третий, седобородый бригадный генерал под шестьдесят, который, возможно, впервые участвовал в войне за отделение, в смятении покачал головой. "Чертовски жаль, что нам приходится прибегать к подобным средствам, чтобы наполнить людей духом агрессии", - прорычал он и пошел дальше.


Будучи намного выше по званию, Моррелл не ответил. Он не видел ничего плохого в том, чтобы дать простому солдату немного больше шансов выполнять свою работу, не будучи убитым или тяжело раненным.


Он положил шлем рядом с картой восстания в Юте. Как он ни старался, он не мог заставить себя поверить, что Генеральный штаб разработал наилучший из возможных планов. Его первые попытки убедить начальство в обратном провалились. Если он собирался попробовать еще раз, ему следовало действовать более тонко.


Он внимательно изучал карту, когда кто-то позади него произнес: "Майор Моррелл?"


"Да?" Моррелл обернулся. Прежде чем поворот был завершен, он вытянулся по стойке смирно и пересмотрел свои слова: "Да, господин Президент?"


Теодор Рузвельт указал на шлем. "Генерал Вуд сказал мне, что отчасти это ваша идея. Должен сказать, она дерзкая. Мы стремимся выиграть эту войну, но мы стремимся сделать это с максимально возможной эффективностью и заботой о людях, которые в ней сражаются. Ваша идея имеет большое значение для достижения этой цели. Поздравляю ".


"Спасибо, сэр", - сказал Моррелл. Он знал, что Вуд и TR были давними друзьями. Он и представить себе не мог, что это может когда-либо иметь для него значение.


"Какие еще полезные идеи у вас есть?" Рузвельт указал на карту Юты. "Как бы вы, например, прижгли эту кровоточащую рану?" Он вздохнул. "Мой опыт показывает, что из мормонов, как из человека для человека, получаются отличные, даже выдающиеся граждане. Однако в массе своей религия дает им стремление быть собственной национальностью, а не американцами. Я понимаю, что это в немалой степени вызвано обращением, которому они подвергаются со стороны Соединенных Штатов с 1850-х годов. Но вина не имеет значения. Восстание и отделение от нашей страны недопустимы".


"Да, сэр", - сказал Моррелл. "Что бы я делал в Юте, сэр?" Он глубоко вздохнул и объяснил президенту, что бы он делал в Юте.


Рузвельт слушал с непроницаемым лицом, пока тот не закончил, затем спросил: "Представили ли вы эти идеи Генеральному штабу с целью их реализации?"


"Я представил их, да, сэр", - ответил Моррелл. "Мое начальство придерживается мнения, что они непрактичны".


"Пустяки", - взорвался ТР. "Ваше начальство придерживается мнения, что, поскольку они сами не додумались до этих вещей, от них не может быть никакой пользы. Вот что вы получаете за свое низкое звание, майор Моррелл ". Он выпрямился и выпятил грудь. "У меня нет низкого звания, майор. Когда я вижу, что что-то стоит сделать, у этого есть способ сделать. Я рад, что у нас состоялся этот небольшой разговор. Тебе очень хорошего дня. " Он поспешил уйти.


Моррелл смотрел ему вслед с чем-то средним между ужасом и восторгом. Если бы Ру севелт начал выкрикивать приказы, план операций в Юте изменился бы. Моррелл был достаточно уверен в том, что результаты не могли быть хуже тех, которые получаются сейчас. Были бы они лучше? Воспринимались бы они как лучшие? Если бы их воспринимали как лучших, получил бы он за это похвалу - или вину?


Рузвельт захлопнул за собой дверь. Он уже кричал. Моррелл взглянул на шлем, который он принес из кабинета генерала Вуда. Он фыркнул. Когда он брал его, он не предполагал, что ему придется носить его в штаб-квартире Генерального штаба. Но TR, возможно, позаботился об этом.


****


Ахилл начал плакать. Это был третий раз, когда он начал плакать с тех пор, как Цинциннат и Элизабет легли спать. Цинциннат не думал, что было далеко за полночь. Ребенок мог бы просыпаться еще пару раз до утра. Когда он проснулся, проснулся и Цинциннат. Он был бы неуклюжей развалиной в доках Ковингтона. Он был неуклюжей развалиной большую часть дней с тех пор, как родился Ахилл.


С тихим стоном Элизабет, пошатываясь, выбралась из кровати и подошла к колыбели, где лежал Ахилл. Она взяла его на руки и отнесла в переднюю комнату, чтобы покормить. Ночи для нее были еще тяжелее, чем в Цинциннате. Она возвращалась с работы по дому, готовая заснуть за ужином.


Цинциннат ворочался, пытаясь устроиться поудобнее и снова уснуть. В процессе он закутался в простыню и одеяло, пока не стал похож на мумию. Когда Элизабет вернулась, ей пришлось развернуть его, чтобы взять себе постельное белье. Это снова разбудило его.


Когда зазвонил дешевый будильник на тумбочке, он резко выпрямился, охваченный таким ужасом, как будто самолет конфедерации сбросил бомбу на соседний дом. Затем ему пришлось вытряхнуть Элизабет из дремоты; она даже не слышала ужасного грохота, который издавали часы.


Они оба оделись в тумане усталости. Запах кофе притягивал Цинциннати на кухню, как магнит, хотя в кофе, который сейчас продается в Ковингтоне, больше цикория, чем в настоящих зернах. Из чего бы это ни было приготовлено, это заставило его разлепить веки. После яичницы с беконом и кукурузного хлеба он был более готов встретить новый день, чем считал возможным пятнадцатью минутами ранее.


Кто-то постучал в парадную дверь. Элизабет открыла ее. "Привет, мать Ливия", - сказала она.


"Привет, дорогой", - ответила мать Цинцинната. "Как поживает моя маленькая внучка?" Не дав Элизабет возможности ответить, она продолжила: "Должно быть, он снова был ночным кошмаром - я вижу это по твоему лицу".


Цинциннат схватил свое ведерко с ужином и поспешил к двери, задержавшись только для того, чтобы поцеловать мать в щеку. Этот чертов лейтенант Кеннан засекал время с помощью секундомера; если ты опаздывал на полминуты, ты мог попрощаться с работой на весь день. Цинциннат видел, как это случалось со слишком многими другими людьми, чтобы позволить этому случиться с ним.


"Шевели своей черной задницей", - рявкнул на него лейтенант США, когда он добрался до набережной. В устах Кеннана это было почти ласковое обращение. Баржи, полные ящиков с боеприпасами, пересекли Огайо. Цинциннат и его рабочая бригада разгружали баржи и загружали грузовики и повозки. Американские солдаты отогнали их к фронту. Цинциннат отказался от желания стать погонщиком. Янки и слышать об этом не хотели, даже если бы это высвободило больше их людей для настоящих боев на передовой.


Он изобразил пожатие плечами, когда возвращался, чтобы разгрузить еще один ящик. У белых в CSA было больше здравого смысла. Чернокожие в Конфедерации делали все, кроме драки. Они водили машину, они готовили, они стирали, они рыли траншеи. Без них силы белых конфедератов были бы слишком растянуты, чтобы иметь хоть какую-то надежду сдержать американские орды.


Когда долгий день закончился, казначей выдал Цинциннату премию в пятьдесят центов за тяжелую работу. "Черт возьми!" - сказал Геродот, стоявший позади него в очереди. "Что это становится твоей регулярной ставкой".


"Теперь у меня есть ребенок в доме", - сказал Цинциннат, как будто это все объясняло - что для него и произошло.


Геродот сказал: "У многих парней здесь по пять, шесть, восемь детей в доме. Не думаю, что они не получат никакой премии".


Цинциннат снова пожал плечами. Это не входило в его обязанности. Ужасно много людей в этом мире хотели просто сводить концы с концами, не более. Он всегда стремился добиться большего. Даже сейчас, в разгар войны, он положил глаз на главный шанс. Он не знал, что из этого выйдет, но он знал, что не сможет выиграть, если не будет делать ставки.


Геродот специально не провожал его домой пешком, как бы говоря, что не одобряет такие усилия. Это означало, что Цинциннат был один, когда почувствовал чудесный запах в теплом, влажном воздухе позднего лета. Мгновение спустя из-за угла выехал фургон доставки с надписью Kentucky smoke house, написанной большими красными буквами. Он помахал водителю, сыну Апициуса Феликсу.


Феликс притормозил и помахал в ответ. "Мой папа, он просил тебя зайти как-нибудь в ближайшее время", - крикнул он. "У него есть кое-что, о чем он хочет с тобой поговорить".


"Сделай это прямо сейчас", - сказал Цинциннат. Феликс кивнул, щелкнул вожжами, и фургон снова тронулся.


Когда Цинциннат добрался до коптильни в Кентукки, тамошний аромат напомнил ему, как он проголодался после целого дня таскания тяжелых ящиков. Другой сын Апиция, Лукулл, поливал мясо, которое вертелось на вертеле над очагом. Увидев Цинцинната, он махнул ему в маленькую заднюю комнату.


Там Апиций помешивал специи в булькающей кастрюле, добавляя еще чудесного соуса, которым он заправлял говядину и свинину, приготовленные на гриле. "Ха!" - сказал он, когда Цинциннат вошел. "Ты видел Феликса, не так ли?"


"Конечно, звонил", - ответил Цинциннат. "Он сказал, что вы хотели меня видеть по какому-то поводу. Полагаю, что-то связанное с подпольем". Он тихо заговорил, закрыв за собой дверь.


Апиций еще раз перемешал смесь в железной кастрюле. "Можно сказать и так", - ответил он через мгновение. Он бросил на Цинцинната задумчивый взгляд. "В любом случае, как ты связался с этими подпольщиками?"


"Я бы очень хотел этого не делать, - сказал Цинциннат, - но белый человек, на которого я раньше работал, он один из них, и он всегда был довольно порядочен со мной. "С другой стороны, из того, что я видел, я тоже не вижу особой пользы в США". Он встретился взглядом с Апициусом. "Как насчет тебя?" Пока он не получит удовлетворяющих его ответов, он не собирался больше ничего говорить.


Массивные плечи Апициуса поднялись и опустились, пожимая плечами. "Когда солдаты-янки впервые приходят сюда, они забирают у меня все, что у меня есть, они говорят, что пристрелят меня, если я буду кричать, и они называют меня такими добрыми именами, каких я никогда раньше не слышал. С тех пор они ничего подобного не делали, заметьте, но это не вызывает у меня желания болеть за звездно-полосатых ".


"Да, примерно так". Цинциннат вздохнул. "Однако я пойду к черту, если увижу, что мы, чернокожие, заключаем какую-то справедливую сделку после войны, и не имеет значения, победят ли США или CSA".


"Это чистая правда", - решительно заявил Апициус. "Чистая правда, и ничего, кроме правды, да поможет мне Бог". Он поднял мясистую руку, как будто приносил присягу в суде - не то чтобы чернокожие могли свидетельствовать против белых в суде, не в CSA. Снова помешав соус для барбекю, он продолжил: "С другой стороны, есть подземелья, а потом есть подземелья".


"Это факт?" Сказал Цинциннат. Если Апиций собирался перейти к делу, он надеялся, что толстый повар сделает это скоро.


И Апициус по-своему это сделал. Небрежно он спросил: "Вы когда-нибудь слышали рассказ о Манифесте!"


Он не сказал, что это за манифест. Если бы Цинциннат не слышал об этом, он, вероятно, перевел бы разговор на что-нибудь безобидное, а затем отправил бы его восвояси, ничего не узнав. Но Цинциннат действительно знал, о чем говорил. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами. "Будь ты одним из тех людей, которые ..." Он не продолжил. Он слышал о красных много раз, всегда шепотом, что было единственным безопасным способом упоминания таких людей. Он действительно не представлял, что встретит такой экзотический экземпляр.


"Мы добьемся справедливости для самих себя", - сказал Апициус голосом, в котором не было ничего от образа веселого толстяка, которым он притворялся, только стальная решимость. "Придет революция, никто не будет обращаться с рабочим как с грязью только из-за того, что он черный".


Это было головокружительное видение. Цинциннат, однако, уже сталкивался с головокружительными представлениями Конфедерации и Соединенных Штатов и видел, что ни одна реальность не соответствовала этим представлениям. У него не было причин, кроме надежды, более слепой, чем он мог оправдать, верить, что Red vision будет другим. И кроме того – "Даже если революция произойдет в КСА, прямо сейчас мы находимся под управлением США, и не похоже, что они от нас откажутся".


"Революция грядет и в США", - ответил Апициус со спокойной уверенностью. "Теперь мы можем помочь красным братьям в CSA - мы покупаем то, что они могут использовать, отправляем это на юг, и ... что смешного?"


Между смешками Цинциннат сказал: "Мы берем то, что белые мужчины из Конфедеративных Штатов переправляют на север, и используем это, чтобы свести с ума проклятых янки. Затем мы берем то, что чертовы янки переправляют на юг, и используем это, чтобы свести с ума белых мужчин в CSA. Если это не смешно, то что?"


Улыбка Апициуса была тонкой (единственная тонкая черта в нем), но это была улыбка. "Значит, ты с нами?"


Когда Элизабет узнает, она захочет убить его. Теперь у него был ребенок. Он должен был быть осторожен. Это соображение заставило его колебаться добрых полсекунды, прежде чем ответить: "Да".


****


Там, в Пенсильвании, Джейк Физерстон остро осознавал, что приехал в чужую страну. Дома выглядели иначе; зимняя погода была суровее, чем он привык; местные мирные жители, те, кто не бежал перед наступающей армией Северной Вирджинии, выглядели и разговаривали иначе, чем их коллеги из CSA; и они не скрывали презрения к мужчинам в баттернате, которые захватили их фермы и города.


Теперь армия Северной Вирджинии больше не наступала. В Пенсильвании ее тоже больше не было. Хэмпстед, штат Мэриленд, где была размещена батарея Джейка из Первых Ричмондских гаубиц, гораздо больше походил на соответствующий маленький городок в Вирджинии, чем на что-либо, что он видел в Пенсильвании. Старый магазин в Хэмпстеде, например, был бы уместен в каком-нибудь сельском центре графства за пределами Ричмонда: двухэтажное обшитое вагонкой здание, которому на тот момент было сто лет, в форме буквы L, с массивным водяным насосом, отгороженным от улицы более длинной стороной буквы L.


Неро работал с насосом. Когда он наполнил ведро, Персей потащил его к кормушке для лошадей. Тягловые животные, которые тащили батарейные канистры и передки боеприпасов, жадно пили. "Не давайте им слишком много и слишком быстро", - предостерегающе сказал Джейк. "У них могут начаться колики, а мы не можем себе этого позволить, не сейчас".


"Да, сэр, масса Джейк, я знаю", - ответил Персей. "Но они должны немного выпить. Они усердно работали".


"Я знаю", - сказал Физерстон. "Хотя я не думаю, что мы будем делать что-то еще, отступая". Он сделал паузу, чтобы вытереть вспотевший лоб. "Мы не отступаем, или мы будем сражаться на этой чертовой войне в Вирджинии".


Джеб Стюарт III появился из-за угла как раз вовремя, чтобы услышать это. "Этого не случится, сержант", - твердо сказал он. "Они не пройдут мимо нас. Они не продвинутся дальше. Ладно: мы не смогли взять Филадельфию. Это очень плохо; это могло бы заставить "проклятых янки" перевернуться и показать нам свои животы, какими трусливыми псами они и являются. Но Мэриленд мы удерживаем, Вашингтон мы удерживаем, и мы собираемся удержать их ".


"Да, сэр", - сказал Джейк - вы ничего не добились, споря со своим капитаном. Но он не мог не добавить: "Если проклятые янки такие ужасные трусы, почему они движутся вперед, а мы отступаем?"


"Мы не собираемся", - сказал Стюарт. "Ни шагу больше назад - я получил это прямо из Военного министерства в Ричмонде".


Когда у Джеба Стюарта III было что-то прямо из Военного министерства в Ричмонде, он получил это прямо от своего отца, который много лет носил венок из звезд генерала Конфедерации. Значит, такого рода информация поступила прямо из первых уст. Физерстон сказал: "Приятно слышать, сэр, если янки будут сотрудничать".


На мгновение Стюарт показался скорее усталым современным солдатом, чем кавалером, которым он пытался быть. Его плечи немного поникли. "Проблема с Ян кис, сержант, в том, что у Бога был выходной, когда он создавал их, потому что у него получилось слишком много. Они умирают тысячами, но продолжают прибывать новые тысячи - как вы, возможно, заметили ".


"Кто, я, сэр?" Слишком хорошо Физерстон помнил американский заградительный огонь, который стоил ему первого орудийного расчета, и помнил, как поливал снарядами надвигающиеся серо-зеленые волны, пока они не разбивались на расстоянии выстрела его орудия. "За ними стоит большой вес", - согласился он.


"Безусловно, есть масса металла и масса людей", - сказал Стюарт. "И они используют это преимущество в численности вместо истинной храбрости, сбивая нас с ног, оглушая нас своими большими пушками, а затем топя нас в таких осадах, которые оставляют склоны холмов и луга, усеянные изувеченными телами от одного конца до другого. Вы спрашиваете меня, сержант, это имеет очень мало общего с настоящей храбростью, настоящим мужеством, как называют это наши доблестные французские союзники. Элан состоит в том, чтобы бросаться на врага, независимо от его размера, и идти вперед по той простой причине, что вы отказываетесь признаться себе, что можете потерпеть поражение. Посмотрите, что это сделало для нас в первые дни войны ".


"Да, сэр", - сказал Джейк. "Доставил нас аж до Саскуэханны, но не совсем до Делавэра".


"Если бы мы добрались до Делавэра, то наверняка пересекли бы его и ворвались в Филадельфию, - согласился Стюарт, - а Балтимор засох бы на корню. Но без элана смогли бы мы остановить прорыв янки из Балтимора, прежде чем он загнал все наши силы в ловушку в Пенсильвании?"


"Полагаю, что нет, сэр", - сказал Физерстон, что, судя по кислому взгляду, которым наградил его Стюарт, было недостаточно хорошим ответом. Но он не знал, был ли это elan или хорошие полевые укрепления, которые остановили наступление США. Если уж на то пошло, он не знал наверняка, что оно было остановлено. Янки все еще переправляли людей и технику в арденну вокруг Балтимора. Рано или поздно она снова лопнула бы, как любой карбункул. "Но если они прорвутся мимо Поплар-Спрингс к Фредерику, нам, возможно, все же придется убираться отсюда".


Теперь Стюарт выглядел рассерженным: его теорию опровергли. Он придал своему голосу некоторую резкость: "Сержант, я видел линии траншей, которые мы соорудили, чтобы убедиться, что янки не прорвутся. Я уверен, что они выстоят против любого давления, направленного против них, точно так же, как я уверен, что линии фронта перед нами выстоят против любого мыслимого давления с севера ".


"Да, сэр", - деревянным голосом ответил Физерстон. Он корил себя за то, что не согласился с капитаном после того, как сказал себе не быть таким глупым. Но, черт возьми, разве он не был свободным белым человеком, имеющим право говорить все, что ему заблагорассудится? То, как с тобой обращались в армии, заставляло тебя вести себя как негр по отношению к своему начальству. Он не видел в этом справедливости.


Помпей подошел и сказал: "Капитан Стюарт, сэр, ваш ужин будет готов через пару минут. Мы нашли отличное вино к вашим бараньим отбивным, сэр. Я уверен, что вам это понравится". "Я в этом не сомневаюсь", - сказал Стюарт. Помпей пошел своей дорогой. Наблюдая за ним, Стюарт вернулся к спору с Джейком: "Без наших ниггеров янки раздавили бы нас в лепешку, ничего не поделаешь. Но когда они строят то, что мы используем, каждый белый конфедерат становится бойцом. Мы используем наши ресурсы более эффективно, чем это могут сделать США ".


"Да, сэр, это факт", - согласился Физерстон, теперь уже ничего так не желавший, как избавиться от командира батареи. Он тоже наблюдал за Помпеем, все еще задаваясь вопросом, был ли он прав, рассказав тому майору о слуге Стюарта. Теперь он никогда этого не узнает, не с тем влиянием, которое Стюарт имел в Ричмонде только потому, что он был Стюартом.


Обрадованный тем, что сержант согласился с ним, капитан Стюарт направился прочь, предположительно, чтобы отведать бараньи отбивные. Физерстон не собирался есть бараньи отбивные; он бы съел все, что достанется из чайника на батарейках, возможно, какого-нибудь ужасного обитателя трущоб, единственным достоинством которого было набивать брюхо. Он тоже не стал бы запивать свои помои хорошим вином. Он прищелкнул языком между зубами. Первые гаубицы Ричмонда были аристократическим полком со времен Войны за отделение. Ему удалось попасть туда, потому что он был хорош в том, что делал. Каждый, кто был выше сержанта, попадал туда благодаря тому, что был хорош в том, кем он был. Иногда различия были более вопиющими, чем в других.


Обращаясь к Нерону, Персей сказал: "Бьюсь об заклад, что Помпей тоже сегодня вечером съест бараньи отбивные".


"Я не знаю", - ответил Неро. "Может, он подождет, пока капитан Стюарт израсходует их, а потом пойдет в уборную, чтобы забрать их". Оба чернокожих рассмеялись. В глубине души Джейк Физерстон тоже. Видя, как армейские негры не доверяют друг другу, белые мужчины лучше спали по ночам.


На самом деле, ничто не могло заставить Физерстона спокойно спать той ночью. Американские самолеты жужжали над Хэмпстедом, сбрасывая бомбы наугад. Ни один из них не приземлился в радиусе пары сотен ярдов от батареи; ни один из них, насколько Джейк мог судить по отсутствию криков тревоги со стороны солдат Конфедерации, не приземлился в радиусе пары сотен ярдов от какой-либо стоящей цели.


Однако, даже приземляясь вне пределов досягаемости, где они могли нанести какой-либо ущерб, они производили адский шум. Зенитные орудия обстреливали американские бомбардировщики, усиливая грохот. Они ни во что не попали - или, по крайней мере, ритм двигателей, пульсирующих над головой, не сбился.


В конце концов, американские самолеты сдались и улетели обратно на север. Джейк плотнее завернулся в одеяло - которое было удушающе горячим, но обладало тем достоинством, что защищало большие участки его тела от комаров, - и снова уснул.


Где-то перед самым рассветом Хэмпстед посетила еще одна группа бомбардировочных самолетов. И снова они сбросили свои бомбы, не имея ничего, кроме смутного представления о том, куда эти бомбы могут приземлиться. И снова бомбы не причинили никакого ущерба, который Физерстон мог различить. Однако они разбудили его и не давали уснуть, хотя он предпочел бы поспать как можно больше.


На следующее утро, шатаясь, как пьяный, едва помня собственное имя, он понял, что бомбардировщики все-таки причинили какой-то ущерб.


XIX


В нескольких милях от Бостонской гавани Патрик О'Доннелл высунул голову из кабины "Спрея" и крикнул Джорджу Эносу: "Подводное судно сбросило буксир и телефонную линию. Поднимите их на борт".


"Есть, шкипер", - ответил Энос; самая большая разница между жизнью на борту "Спрея" и тем, как обстояли дела на борту "Риппла", заключалась в том, что в наши дни на команды отвечали на флотских переговорах.


Джордж пожалел, что у него нет лебедки, с помощью которой можно было бы тащить толстую леску и обмотанный вокруг нее изолированный телефонный провод. Но на "Спрее" не было лебедок для собственных тралов, и одна из них выглядела бы решительно неуместно на корме. Паровой траулер хотел выглядеть как обычное рыбацкое судно, не вызывая подозрений военных кораблей Антанты, пока не станет слишком поздно. И поэтому он сделал работу вручную.


Харви Кеммел сказал: "Поговорим о запирании двери сарая после того, как лошадь была украдена".


Несмотря на то, что Кеммел много лет служил на флоте, он по-прежнему приправлял свою речь фермерским говором Среднего Запада, который Джордж Энос иногда находил непонятным и часто забавным. Однако сегодня он не мог ничего сделать, кроме как кивнуть. "Мы были немного взволнованы, когда потопили ту подводную лодку повстанцев", - признался он. "Можно сказать, новичкам везет".


"Можно сказать и так", - сказал Кеммел. "Господи, наши фотографии в газете и все такое. Чувствовали себя хорошо, пока это продолжалось, но с тех пор ни "Ребс", ни "Кэнакс" нас и пальцем не тронули ".


Небольшой кусочек, сказал бы Энос. Однако, как бы ты это ни сказал, смысл был тот же. Никто не мог доказать, что враг разгадал трюк, который пытались разыграть "Спрей" и другие лодки, подобные ей, но ни она, ни какая-либо из этих других лодок с тех пор также не заманили крейсер или подводную лодку на гибель. "Эй, у нас в трюме хороший груз рыбы", - сказал Джордж, остановившись на мгновение, чтобы оглянуться через плечо.


Кеммел закатил глаза. "Я не думаю, что когда-нибудь снова посмотрю рыбе в глаза, теперь, когда я знаю, какой это чертовски большой труд - пытаться поймать ублюдков. Я думал, что устал на эсминце, но я не знал, что такое усталость. Я чувствую себя так, словно кто-то сильно наехал на меня и оставил мокрым ".


Это было еще одно сравнение, которое Энос никогда бы не придумал сам; ему было трудно вспомнить, когда он в последний раз ездил верхом. Однако, опять же, он понимал, к чему клонит его товарищ. Он ответил: "Чем меньше лодка, тем больше работы требуется".


"Вы занимались этим годами, не так ли?" Сказал Кеммел. "У каждого кота своя крыса, но ..." Он ошеломленно покачал головой.


"Я бы предпочел ловить рыбу, чем весь день смотреть на лошадиный зад", - ответил Джордж, поскольку возделывание земли было единственным, что пришло ему в голову, и что, возможно, было более тяжелой работой, чем рыбалка.


"Однако, как только я стал достаточно взрослым, я уехал с фермы моего отца так далеко, как только мог", - парировал Кеммел. "Не случись войны, ты бы продолжал заниматься этим всю свою благословенную жизнь".


Джордж Энос заткнулся и вернулся к натягиванию тяжелой мокрой веревки и телефонной линии, один рывок за другим, рука за рукой. Это была тяжелая работа, но легче, чем тащить трал, полный рыбы. На данный момент на конце этой веревки ничего не было.


Он только что принес капающий конец и аккуратно смотал веревку, когда к "Спрею" подошел буксир и потребовал документы: в наши дни ни одно судно не заходило в гавань, не будучи предварительно остановленным и осмотренным. Поскольку они были военно-морскими силами, пройти проверку оказалось достаточно просто. На борт поднялся пилот, чтобы провести их через минные поля, защищающие Бостон от вражеских рейдеров. Каждый раз, когда они возвращались из поездки на тот или иной рыбацкий берег, было установлено больше мин. Время от времени мины тоже отрывались от причалов. Тогда, с пилотом или без пилота, лодка или даже корабль, скорее всего, в спешке пошли бы ко дну.


"Интересно, куда подевался подводный аппарат", - сказал Энос. Как стало их традицией, подводный аппарат остался под водой после того, как отпустил буксирный трос. Возможно, он направился в Бостон, пробираясь под минами, или, может быть, в один из других портов поблизости.


Харви Кеммел рассмеялся. "Я могу сказать, что ты недолго прослужил на флоте - ты все еще задаешь вопросы. То, что они хотят, чтобы ты знал, они тебе расскажут. То, что они не хотят, чтобы вы знали, в любом случае не ваше дело ". Джордж мог бы поспорить с ним, но он, похоже, был прав.


Лоцман подвел их к причалу Т, как будто "Спрей" был обычным рыболовецким судном. Патрик О'Доннелл распорядился уловом так, как будто это тоже было обычным траулером. Затем иллюзия, что она все еще была частью гражданского мира, потерпела сокрушительное поражение: офицер с двумя нашивками лейтенант-коммандера средней ширины, обрамляющими узкую, прошел по причалу к "Спрею" и сказал: "Ребята, вы пойдете со мной. Нам нужно обсудить кое-какие вопросы ". Под этим он имел в виду, что скажет им, что делать, и они это сделают.


"Что происходит, сэр?" Спросил его Джордж. В стороне хихикнул Харви Кеммел. У Эноса загорелись уши. Он все еще задавал вопросы. Соединенные Штаты были свободной страной, и в большинстве мест вы могли заниматься подобными вещами. Но когда вы служили на флоте, ваша свобода исчезла.


"Я собираюсь притвориться, что я этого не слышал", - сказал лейтенант-коммандер. Черт возьми, Джордж понимал, что парень делает ему одолжение.


Все они спустились по причалу вслед за офицером. Настоящие рыбаки и другие люди, у которых были дела на пристани, бросали на них любопытные взгляды, те, кто не знал, что они сами из военно-морского флота. Какого черта молодцеватому лейтенант-коммандеру понадобилось от кучки оборванцев в комбинезонах, дождевиках и шляпах, знававших лучшие дни?


Большая часть пары кварталов сразу за Ти-Уорф была заполнена магазинами рыболовных снастей, салунами, конторами судостроителей и публичными домами: предприятиями, обслуживающими рыболовный промысел и людей, которые им занимались. В одном из публичных домов за прозрачной занавеской стояла обнаженная девушка: живая реклама. Полицейский на другой стороне улицы смотрел в другую сторону. На самом деле, он смотрел прямо на нее, но ничего с ней не делал. Джордж тоже смотрел на нее. Он был счастлив, будучи женатым на Сильвии, но он был далек от слепоты.


Он бросил взгляд в сторону лейтенант-коммандера. Голова мужчины не двигалась. Возможно, его глаза скользнули вправо, но Джордж не стал бы ставить на это. Он казался таким же прямым, как стрела, с которой Энос сталкивался в последнее время.


Он повел команду со "Спрея" на призывной пункт ВМС, расположенный между салуном и дешевой закусочной. Чарли Уайт сказал: "Извините меня, сэр, но мы уже присоединились". Бывшие рыбаки все засмеялись. Моряки, которые заполнили команду, этого не сделали.


Там сидела пара молодых людей, серьезно беседовавших с седовласым старшиной. У Эноса было довольно четкое представление о том, что они делали: пытались убедить его, что им следует разрешить носить белую форму до того, как призыв на военную службу заставил их надеть серо-зеленую. Судя по тому, что он читал о жизни в окопах, и по перечням потерь с черной каймой, которые газеты печатали изо дня в день, ему было трудно обвинять их.


Лейтенант-коммандер повел людей со "Спрея" в заднюю комнату. "Садитесь, ребята", - сказал он, указывая на стулья вокруг большого деревянного стола. Стульев как раз хватило для эрзац-рыбаков и, во главе стола, для офицера. Когда Джордж Энос сел, он подумал, было ли это совпадением. У него были свои сомнения. Военно-морской флот не полагался на совпадения.


Он также задавался вопросом, начнет ли Патрик О'Доннелл задавать вопросы. В конце концов, О'Доннелл командовал военно-морским судном, которое помогло потопить подводную лодку Конфедерации, в то время как лейтенант-коммандер выглядел как человек, который не часто бывал в море. Но бывший шкипер "Риппл" хранил молчание. В его крови было слишком много военно-морского флота, чтобы давить на офицера.


Лейтенант-коммандер кашлянул. Возможно, ему было трудно перейти к сути. Джорджу это не понравилось. Если кто-то не хотел вам что-то говорить, скорее всего, вы тоже не хотели этого слышать. Наконец офицер заговорил: "Мужчины, мы завершаем программу, в которой вы были задействованы. Результаты оказались несоизмеримыми с затраченными усилиями".


Кеммел, Шунховен и пара других военнослужащих регулярного флота на борту "Спрея" кивнули. Для них это не имело значения. Одна работа, другая - ну и что? Это были маленькие заклепки на большом станке. Они подходили везде, куда их кто-нибудь вставлял.


Теперь Патрик О'Доннелл обрел дар речи: "Но, сэр, мы действительно потопили подводную лодку".


"Я знаю, что вы это сделали", - сказал лейтенант-коммандер. "Другая пара буксировщиков тоже потопила один у западного побережья Мексиканской империи. Оба, однако, вышли в самые первые дни программы, и оба, к сожалению, получили широкую огласку. Теперь наши враги с подозрением относятся к целям, которые выглядят слишком заманчиво, чтобы быть правдой, и буксируемые подводные аппараты действуют с гораздо меньшей дальностью, чем это было бы, если бы они путешествовали самостоятельно. И поэтому... - Он развел руками.


"Что нам теперь делать, сэр, в таком случае?" Спросил О'Доннелл.


"Вы, конечно, будете переведены", - решительно ответил лейтенант-коммандер. "Приказы для всех вас уже отданы, и организован транспорт для тех, кого вывозят из этого района". Он отодвинул свой стул; ножки заскрежетали по полу. "Они у меня в кабинете. Я раздам их вам. Подождите здесь".


Он вышел из комнаты, вернувшись мгновение спустя с картонной папкой, из которой извлек конверты с напечатанными на них именами. Он без колебаний вручил О'Доннеллу свой, но должен был спросить, кто были остальные мужчины.


Пальцы Джорджа Эноса теребили клапан конверта, как будто не хотели узнавать, что лежит внутри. Нет, не так, как если бы: у него не было никакого желания узнавать, что безликие бюрократы из Филадельфии отправили его в Нью-Йорк, или Сан-Диего, или Сан-Франциско, хочет он того или нет, он вытащил бумаги, сложенные в толстый конверт. Название сразу бросилось ему в глаза: "Сент-Луис", - сказал он, его голос был хриплым от боли. Немедленно сообщите на эсминец "Ривер монитор" ВМС США "Каратель", Сент-Луис, Миссури. Билет на поезд выпал из кучи других бумаг. Он уставился на него в ужасе и растерянности. "Сэр, здесь сказано, что я должен уехать сегодня днем!"


"Это верно", - согласился лейтенант-коммандер. "Мы ожидали прибытия Спрея три или четыре дня назад и приняли соответствующие меры. Уверяю вас, ваша семья будет уведомлена".


Ваша семья будет уведомлена. Бескровный способ сказать это, трусливый способ сделать это. Сильвия, должно быть, сейчас на консервном заводе; он не мог дозвониться до нее там. Дети были у миссис Коневал, но у нее не было телефона, как и в его собственной квартире. Послать телеграмму? Он покачал головой. Это заставило бы Сильвию подумать, что его убили.


Чарли Уайт сказал: "Сан-Диего", - тем же раненым, недоверчивым голосом. Они посмотрели друг на друга. Несмотря на разницу в цвете их кожи, в тот момент они были очень похожи.


У Маршлендов теперь было два инвалидных кресла: старое для верхнего этажа и новое с колесами большего размера, которым также легче маневрировать снаружи, для нижнего этажа. Энн Коллетон безропотно купила второе кресло после того, как увидела, как Сципио столкнул ее брата с лестницы и только по счастливой случайности избежал потери контроля над креслом.


То, что Джейкоб Коллетон спустился вниз, не принося с собой его стул, безусловно, облегчило задачу Сципио. Он подкатил брата любовницы к верху лестницы, помог ему подняться, перекинул одну руку Джейкоба через свое плечо, другой рукой позволил отравленному газом мужчине ухватиться за перила и спустился более или менее нормально. Затем он опустил Джейкоба Коллетона во вторую инвалидную коляску. "Мой пистолет", - прохрипел Коллетон.


"Вы уверены, что это то, что вам нужно, сэр?" Бесцветно спросил Сципио. Как обычно, от Джейкоба разило виски. Незадолго до этого он также сделал себе инъекцию морфия. Дворецкий был не очень хорошего мнения о перспективах пьяного, накачанного наркотиками человека на прямую стрельбу.


Джейкоб Коллетон впился в него взглядом. Его тело было изуродовано, глаза покраснели и расплылись, но ненависть и ярость, которые изливались из них, заставили Сципио в тревоге отступить на полшага. Они были направлены не против него в частности, а против мира в целом, мира, который сделал то, что он сделал с Джейкобом. Это делало их более пугающими, а не менее. "Принеси мне мой пистолет", - прошипел Коллетон. Он сделал паузу, чтобы болезненно вздохнуть, затем добавил: "Если тебе повезет, я устрою тебе разбег".


Смех Сципио был исполнен долга. Он мог бы посчитать это более смешным, если бы не был уверен, что брат мисс Энн хотя бы наполовину говорил искренне. "Я сейчас вернусь, сэр", - сказал он и снова поднялся наверх. На кронштейнах над кроватью, на которой он мог спать, только опираясь на подушки, висела армейская винтовка Джейкоба Коллетона "Тредегар". Сципио взял его и пару десятизарядных обойм с патронами и отнес их в Коллетон. Джейкоб положил винтовку поперек подлокотников своего инвалидного кресла и засунул патроны в один из глубоких карманов своей мантии.


"Подтолкни меня вон к тем деревьям", - сказал он Сципио. "Знаешь, к тому, что у коттеджей для негров".


"Да, сэр", - сказал Сципио.


"Посмотрим, каких шалунов я смогу поймать", - продолжал Коллетон. То, что пуля 303-го калибра, предназначенная для того, чтобы сбивать с ног людей с расстояния в пятьсот ярдов, сделала с белкой на пятидесяти, было некрасиво, но Джейкоба Коллетона, похоже, это не особо волновало. Он был хорошим стрелком - гораздо лучшим стрелком, чем до того, как ушел на войну. Он посмотрел на Сципио, его светлые глаза сверкали. "Я продолжаю жалеть, что у меня на прицеле не было "проклятых янки". Ты хоть представляешь, о чем я тебе говорю? Нет, ты бы не стал. Как ты мог?"


Но Сципион сделал. Когда он открыл входную дверь, чтобы вытолкать Джейкоба Коллетона из Маршлендс, он подумал о негритянской революционной ячейке, к которой он так неохотно присоединился, и об их бесконечном, голодном бормотании о грядущей революции. Придет революция, и они нацелятся на Джейкоба Коллетона с точно такой же любящей ненавистью, которую он изливал на мужчин США.


Пара негритянских детей прервали свои игры, чтобы поглазеть на Джейкоба и Сципио, когда они проходили мимо. Коллетон сделал вид, что собирается поднять винтовку. "Вам лучше бежать быстрее, чертовы маленькие пиканинни", - прохрипел он. Дети побежали, визжа от восхитительного страха. Коллетон рассмеялся своим жутким, надломленным смехом. Он снова посмотрел на Сципио. "Если мне не повезет в лесу, я подстрелю их на обратном пути в Болотистые земли".


Сципио хранил благоразумное молчание. И снова он подумал, что Коллетон шутит. И снова он не был достаточно уверен, чтобы чувствовать себя комфортно.


На некоторых деревьях возле негритянских домиков росли фрукты или орехи. Работники плантации делились тем, что с них получали. Некоторые деревья и кустарники были как раз там, и находились там еще до войны за отделение, возможно, до Американской революции.


Коллетон вставил магазин в "Тредегар" и дослал первый патрон. Сципио встал за инвалидным креслом. У него было много других дел, которые ему нужно было сделать. Если мисс Энн не позвонит ему, они какое-то время не закончат. Джейкоб хотел, чтобы его время от времени перемещали, если он ничего не снимал. Если бы Сципио не было рядом, чтобы переместить его, он действительно мог бы использовать дворецкого для стрельбы по мишеням при своем повторном появлении.


Ворона пролетела мимо и приземлилась на ореховое дерево. Быстро, как нападающая змея, Джейкоб Коллетон вскинул винтовку к плечу, прицелился и выстрелил. Сообщение, как всегда, заставило Сципио подпрыгнуть, а его сердце учащенно забиться. Ему стало интересно, на что похожа война. Каждый раз, когда он пытался представить это, его воображение бунтовало.


Ворона сорвалась со своего насеста и с шлепком упала на землю. Она лежала черной лужей на траве, мху и листьях под деревом. Джейкоб Коллетон со щелчком передернул затвор и дослал новый патрон в патронник. Латунная гильза, которую он выбросил, сверкнула рядом с инвалидным креслом.


"Хороший выстрел, сэр", - сказал Сципио. "Должен ли я вернуть птицу?"


"Не беспокойтесь", - прохрипел Коллетон. "Ворона не стоит того, чтобы ее ели. Ни одна ворона не стоит того, чтобы ее ели".


Ты говоришь это негру? Сципио хотелось вырвать винтовку у него из рук и размозжить ему череп. Когда белые выступили с подобными глупыми заявлениями, это сделало больше, чем красная риторика Кассиуса, чтобы заставить Сципио думать, что черная революция не только необходима, но и может увенчаться успехом. Каким бы острым ни было зрение Джейкоба Коллетона, он был слеп.


Коллетон выстрелил еще раз, промахнулся и выругался. В его голосе потерпевшего крушение поезда обычные слова звучали необычайно мерзко. Убийство глупого опоссума несколько минут спустя частично восстановило его настроение. "Ты можешь получить это", - сказал он Сципио. "Отдай это одному из этих маленьких ниггеров на травку". Время от времени он вспоминал, что все еще должен быть джентльменом.


Сципио оттащил опоссума назад за хвост. Джейкоб Коллетон всадил пулю на полдюйма позади одного глаза. Уродливое маленькое животное не могло знать, что в него попало. И опоссум, после некоторого времени в горшочке или в духовке, действительно был вкусным на вкус. "Очень хороший выстрел, сэр", - сказал Сципио, кладя маленькое тельце рядом с инвалидным креслом.


Джейкоб Коллетон начал что-то говорить, но вместо этого закашлялся. Он продолжал кашлять и, наконец, начал синеть. Наконец, пока Сципио беспомощно стоял рядом, он справился со спазмом. "Господь Бог всемогущий, - прошептал он, - такое чувство, как будто к моим внутренностям прикасаются наждачной бумагой и паяльной лампой". Вместе с обоймами патронов в одном кармане его мантии лежала серебряная фляжка. Он отпил из нее, глотнул и еще раз отпил. Цвет его лица постепенно улучшался. Он посмотрел вниз на убитого им опоссума. "Хорошо стрелял, Сципио?" Он покачал головой. "Это ерунда. Это даже не настоящий спорт. Опоссум не может стрелять в ответ ".


"Сэр?" Сципио знал, что должен был что-то сказать в ответ на это, но, хоть убейте, не мог понять, что.


Коллетон дыхнул виски ему в лицо. "Не смотри на меня так. Я не шутил, даже слегка. В какую игру играть лучше, в какую более захватывающую игру играть, чем ставить свою жизнь на то, что ты стреляешь лучше, чем чертовы янки по ту сторону колючей проволоки? Но пулеметы обманывают, артиллерия обманывает, газ обманывает хуже всего. Неважно, насколько ты хороший солдат. Если ты оказываешься не в том месте, это тебя убивает - и в этом нет ничего спортивного ".


И снова Сципио держал рот на замке. Малиновка полетела вниз, к верхушке дерева. Джейкоб Коллетон выстрелил, когда она еще летела. Казалось, она взорвалась в воздухе. Перья полетели на землю. Глаза Сципио расширились. Это была не просто хорошая стрельба - это была выдающаяся стрельба. И, поскольку от бедной певчей птички мало что осталось, Коллетон сделал это не по какой-либо причине, а просто чтобы покрасоваться ... и, возможно, чтобы насладиться моментом убийства. Сципио вздрогнул.


После того, как он убил белку и пропустил пару выстрелов, Джейкоб сказал: "Хватит об этом. Отведи меня обратно в дом".


"Да, сэр", - сказал Сципио, и он так и сделал. Он помог брату мисс Энн подняться наверх и вернуться в заваленную подушками кровать, в которую тот не мог лечь. Сципио, чей разум в эти дни совершал странные скачки, задавался вопросом, как он делал то, что делал с женщинами, которых приглашал к себе в комнату. Негру, который был очень традиционен в этих вопросах, было трудно представить альтернативы.


Он сбежал из спальни с большим, чем просто облегчением. Но, как он ни старался, он не мог сбежать от Джейкоба Коллетона. Внизу, на кухне, он столкнулся с Кассиусом; охотник приносил индейку, которую он убил в лесу за хлопковыми полями. Кассиус был очень тих с тех пор, как вернулся с плантации Джубала Марберри, о которой он сказал Энн Коллетон. Теперь он глазами подал сигнал Сципиону. Они вдвоем вышли на улицу.


Из-за плиты на кухне было невыносимо жарко. Снаружи плита не горела, но там тоже было невыносимо жарко, и из-за такой духоты Сципион ожидал дождя. Он и Кассиус прогуливались бок о бок. Они составляли неуместную пару из-за разницы в одежде, но никто не обращал на них внимания. И полевые рабочие, и белые люди привыкли видеть их вместе.


Низким, будничным голосом Кассиус сказал: "Кип, ты должен держаться подальше от Масс Джейкоб от тех деревьев". Он указал на небольшой лесок, в который стрелял Джейкоб Коллетон.


"Как я с этим связан?" Потребовал ответа Сципио. В мгновение ока он перешел с конгарийского диалекта на английский, которым пользовался при общении с мисс Энн и другими белыми. "Извините, сэр, но главный охотник требует, чтобы вы занялись своим видом спорта в другом месте"? Он снова перешел на диалект: "Ничего подобного не случилось, Касс".


Кассиус расхохотался и хлопнул себя по бедру. "Господи Иисусе, это смешно". Однако в спешке он снова стал серьезным. "Неважно, как ты это делаешь, но ты это делаешь, слышишь?"


Сципио уставился на него с выражением, близким к агонии. "Ах, не могу, Касс. Он сказал "иди сюда", мы должны пойти туда. Я говорю ему "нет", я танцую вокруг да около, почему бы и нет, он просто мерзавец и очень пикантный. Ты слышишь, что я говорю?"


"Я не обязан тебя слышать, Кип. Ты должен меня слышать", - сказал Кассий негромко, но и не так, как, по мнению Сципио, он мог проигнорировать. "Не хочу, чтобы белые люди бродили по их лесам. Не хочу, чтобы белые люди появлялись где-либо поблизости от их лесов, ты слышишь?"


"Лучше пристрели меня сейчас", - сказал Сципио. До этого момента он никогда не пытался противостоять Кассиусу. Раньше у него не было никаких шансов; охотник без особых усилий доминировал над ним. Но теперь он попросил невозможного. Если он был слишком глуп, чтобы признать это, очень плохо - слишком плохо для всех, слишком плохо для всего.


Теперь он уставился на Сципио; неповиновение было последним, чего он ожидал. "Ты должен, Кип", - сказал он наконец. "Тут двух вариантов нет. Ты должен ". Но сейчас он не приказывал; он звучал скорее как человек, который умоляет.


"Как получилось, что я должен?" - Спросил Сципио.


Кассиус не хотел говорить ему. Он мог видеть это, не оставляя места для сомнений. После долгой, очень долгой паузы охотник сказал: "Из-за того, что у меня там целая рафа ружей, целая рафа пуль. Белые люди понимают, что им ничего не остается, как повесить всех ниггеров на этой плантации ".


"Думал, что это было так шикарно", - сказал Сципио, кивая; где бы Кассиус ни был в свое отсутствие, это было не в постели с девятнадцатилетней девицей по имени Друзилла. Где он достал оружие? Как он доставил его сюда? Сципио не знал или не хотел знать. Он указал в сторону леса, о котором шла речь. "Ты слишком много беспокоишься, понимаешь это? Масса Джейкоб, он вряд ли встанет с этого стула. Он застрелил опоссума, я достал его и принес обратно. Он не пойдет в лес. И ты хочешь, чтобы я все испортил из-за твоих мерзавцев. Твори, Господи!" Он хлопнул себя ладонью по лбу.


Кассиус трезво изучал его. "Хорошо, Кип, мы поступим по-твоему", - сказал он, и Сципион снова вздохнул. "Лучше бы ты был прав. Ты неправ, ты мертв. Ты неправ, мы все мертвы ".


Он ушел, качая головой, возможно, задаваясь вопросом, правильно ли он поступил. Сципио стоял там, где стоял, пока не перестал дрожать. Ему все сошло с рук. Он не только был прав, он заставил Кассиуса признать, что он был прав. По мере того, как происходили триумфы, возможно, это была мелочь, но он чувствовал себя так, как будто только что в одиночку выиграл войну за отделение.


****


"Па", - спросила Джулия Макгрегор с намеренной серьезностью, на которую, кажется, способны только одиннадцатилетние девочки, - "ты собираешься отправить меня обратно в школу, когда она снова откроется после сбора урожая?"


Артур Макгрегор оторвал взгляд от газеты, которую читал. Он отдыхал, пока мог; скоро будет сбор урожая. Газета была отправлена из США и полна лжи; после прекращения существования Rosenfeld Register (который был заполнен ложью лишь наполовину) ни одна местная газета не была разрешена. Но даже ложь могла бы быть интересной, если бы это была новая ложь: иначе зачем люди читали так много книг и журналов?


"Я думал, что так и сделаю", - медленно ответил он. "Чем больше ты учишься, тем лучше тебе будет". Последнее он произнес как символ веры, даже если не мог понять, почему ему было намного лучше учиться в собственном учебном заведении. Он изучал свою старшую дочь. "Почему? Ты не хочешь, чтобы я это делал?"


"Нет!" - сказала она и так энергично замотала головой, что каштановые кудри упали ей на лицо.


"Я тоже не хочу идти", - воскликнула Мэри.


"Тише", - сказал он ей. "Я разговариваю с твоей старшей сестрой". Мэри придержала язык, но выглядела взбунтовавшейся. В ней был чертенок, который не позволял ей спокойно делать то, что ей говорили. Ее зад согревался чаще, чем когда-либо у Джулии или Александра. Но бесенок также подталкивал ее к действиям настоящей, даже безрассудной храбрости, как тогда, когда она напала на американского офицера, который хотел взять Макгрегора в заложники в Розенфельде. Ее отец снова повернулся к Джулии. "Раньше тебе нравилось в школе. Почему ты больше не хочешь туда ходить?"


"Ты помнишь, как я ездила прошлой весной, когда янки позволили школам снова открыться?" Спросила Джулия. Артур Макгрегор кивнул. Его дочь продолжала: "Книги, которыми они заставляли пользоваться учителей, были американскими книгами". Она не смогла бы выразиться с большим презрением, даже если бы назвала их книгами сатаны.


"Цифры есть цифры, и тебе действительно нужно научиться шифровать", - сказал он. Джулия неохотно кивнула ему в ответ. Он добавил: "Слова - это тоже слова".


"Нет, это не так", - сказала его дочь. "Американцы пишутся забавно".


Макгрегор сам писал смешно. Его правописание, вероятно, стало еще смешнее за годы, прошедшие с тех пор, как он сбежал из класса. Джулия, однако, всегда была умницей в школе. Это, должно быть, пошло от Мод со стороны семьи; он знал, что это пошло не от него. Он сказал: "У них не все слова пишутся по-разному - даже большинство". Он думал, что это правда. Он надеялся, что это так.


Во всяком случае, Джулия не стала с этим спорить. На самом деле она сказала: "Дело не столько в этом, Па. Дело в уроках истории. Я больше никогда не хочу ходить на что-то подобное ". Она выглядела и говорила на грани слез.


Макгрегор взглянул на газету, которую прислали из маленького городка в штате Дакота. Он вспомнил, что думал об этом несколько мгновений назад. "Они говорят тебе неправду в классной комнате, милая?" спросил он.


Кивок Джулии был таким же выразительным, как и ее покачивание головой. "Конечно, были, папа", - ответила она. "Всевозможная ложь о том, что Америка была права, совершив революцию, и король Англии был злым тираном, и лоялисты были предателями, и они должны были победить нас в 1812 году, и Канаде было хуже из-за того, что она осталась с Англией, и о том, как Англия, Франция и CSA продолжали наносить удары Соединенным Штатам в спину. Все это неправда, даже самую малость".


"Ни капельки", - радостно повторила Мэри.


"Тише", - сказал ей Артур Макгрегор. Он тщательно подбирал слова, обращаясь к Джулии: "Это то, чему они должны учить, чтобы школы вообще оставались открытыми, точно так же, как "Реджистер" должен был печатать то, что американцы говорили ему большую часть времени".


"Я понимаю это." голос Джулии был нетерпеливым. Он недооценил ее и разочаровал из-за этого. Она продолжала: "Я знаю, что они учат нас всякой ерунде. Я знаю, что произошло на самом деле, точно так же, как они учили меня раньше, когда говорили правду. Это не то, что меня беспокоит, во всяком случае, не так сильно. Но я не думаю, что смогу вернуться в школу и слушать, как учитель говорит обо всей той лжи, которую американцы заставляют его говорить, и читать книги, в которых говорится о тех же глупостях, и наблюдать, как другие ученики в школе слушают ту же самую ложь и верят ей ".


"А они?" Макгрегор пожалел, что у него недостаточно табака, чтобы позволить себе раскурить трубку прямо сейчас. Это помогло бы ему подумать. Он снова взглянул на газету "Дакота". Люди по всей оккупированной американцами Манитобе получали документы в том же порядке, что и этот. Он не воспринимал всерьез пропаганду, которой это было пропитано, и предполагал, что никто другой тоже не воспринимал. Но насколько верным было это предположение? Внезапно он задумался.


"Они действительно это делают, па", - серьезно сказала Джулия, заставив его задуматься еще больше. "Как будто они никогда раньше не обращали внимания, поэтому, когда учитель говорит им американскую ложь, а в книгах говорится то же самое, они не знают ничего лучшего. Они просто повторяют это, как будто они были множеством попугаев ".


"Аврк!" Взвизгнула Мэри. "Полли хочет крекер?"


"Полли, хочешь пойти спать прямо сейчас?" Спросил Макгрегор, и его младший замолчал. Он сидел и думал, подперев подбородок рукой. Он был твердолобым шотландцем с твердым подбородком; он знал, что было так, а что нет. Его жена знала то же самое. Они воспитали своих детей в том же духе и, очевидно, преуспели.


Но как насчет людей, которые не были прежними и которые не делали того же для своих детей? Он не думал о них много. Теперь, слушая Джулию, он понял, что это была ошибка. А как насчет легкомысленных душ, которые верили, что немцы вот-вот возьмут Петроград и Париж, а американцы -Ричмонд и Торонто, просто потому, что об этом так много писали в газетах? Как насчет их детей, которые поверили, когда им сказали, что Конфедерация не имела права отделяться от Соединенных Штатов, или что разгром Кастером колонны храбрецов генерала Гордона был героической победой, а не удачной засадой? А как насчет всех таких людей?


Макгрегор получил ответ, гораздо быстрее и с гораздо большей уверенностью в своей точности, чем если бы ему пришлось считать на бумаге. Если бы вы забивали головы таких людей подобной чепухой, и делали это в течение нескольких лет или, может быть, максимум для поколения, что бы вы получили? У вас были бы люди, которые больше не были пустоголовыми канадцами. Вместо этого у вас были бы люди, которые были пустоголовыми американцами.


"Может быть, мы все-таки не отправим тебя обратно в ту школу", - медленно произнес он. Джулия просияла, глядя на него, выглядя одновременно удивленной и восхищенной. И Мэри издала такой вопль восторга, что ее мать вышла из кухни посмотреть, что случилось.


Когда Артур Макгрегор объяснил, что он сказал и почему, Мод кивнула. "Да, я думаю, ты прав", - сказала она. "Если они собираются попытаться превзойти нас, мы не можем им этого позволить, не так ли?"


"Я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы остановить их, в любом случае", - ответил он. "В любом случае, у нас есть капсюли того или иного рода здесь, по всему дому. В любом случае, мы с тобой можем дать девочкам несколько уроков. Таким образом, когда эта страна снова окажется в руках Канады, как это и должно быть, они не потеряют слишком много времени на учебу ".


"О, спасибо тебе, папа!" Джулия выдохнула. "Большое тебе спасибо".


Мэри выглядела менее довольной решением. "Ты хочешь сказать, что нам придется ходить в школу здесь", - сказала она. "Это никуда не годится".


"Я ожидаю, что мы с твоей матерью, вероятно, сможем лучше управлять тобой, чем любой школьный учитель, когда-либо рождавшийся", - сказал Макгрегор.


Судя по выражению лица Мэри, она ожидала того же, и ожидание наполнило ее чем-то иным, кроме восторга. Она повернулась к своей старшей сестре. "Теперь посмотри, что ты взял и наделал", - пронзительно сказала она.


"Это не моя вина", - сказала Джулия. Прежде чем Мэри смогла спросить, чья это вина, если не ее, что Мэри явно собиралась сделать, она сама ответила на еще не озвученный вопрос: "Это вина американцев". Это, как ни странно, удовлетворило ее младшую сестру. Мэри верила, что американцы способны на любые чудовищные поступки. Артур Макгрегор был склонен согласиться с ней.


Позже той ночью, после того как дети уснули, а он и Мод улеглись в свою постель, его жена сказала ему: "Я бы не возражала так сильно отправить детей в школу, независимо от того, что там учат об истории и тому подобном, если бы ..." Ее голос затих.


Макгрегор понял, что она имела в виду. Он тоже не хотел этого говорить, но сказал, что сказал: "Если бы вы думали, что им придется слушать американскую ложь еще год, максимум два".


Рядом с ним Мод кивнула. Ночь была теплой, но она дрожала. "Я боюсь, что мы проиграем войну, и я боюсь, что у нас больше не будет страны, которую мы могли бы назвать своей".


Я боюсь, что мы проиграем войну. Ни один из них не выходил и не говорил этого до сих пор. "Я думаю, мы победим их в конце", - пообещал Макгрегор, пытаясь поддержать как свой, так и ее дух. "Они еще не победили нас, и метрополия помогает всем, чем может. Все будет хорошо. Подождите и увидите".


"Я надеюсь на это", - сказала она. Но затем она вздохнула и заснула. Артур Макгрегор тоже надеялся на это, но он уже давно обнаружил разницу между тем, на что он надеялся, и тем, что сбылось. Теперь, когда Мод назвала страх, он чувствовал, как он гложет и его душу. Я боюсь, что мы проиграем войну. Каким бы уставшим он ни был, сон долго не приходил к нему.


****


Сэм Карстен выглянул из казарм в Перл-Харборе в сторону сухого дока, где ремонтировалась поврежденная "Дакота". Другие здания скрывали сухой док из виду, но он точно знал, где он находится. Он думал, что его могли высадить где угодно в Гонолулу или около него, и точно указать на это, точно так же, как компас надежно указывает на север. Его привязанность к кораблю была едва ли меньше, чем привязанность прибора к Северному магнитному полюсу.


Знание того, что Дакота был ранен, разъедало его настолько, что он взорвался: "Я боюсь, что мы проиграем эту чертову войну".


Хайрем Кидд прекрасно его понимал. "Флот не полетит ко всем чертям из-за того, что мы на один легкий линкор меньше", - успокаивающе сказал помощник стрелка. В его глазах появился хитрый блеск. "Кроме того, Сэм, я знаю, что тебя на самом деле гложет".


"Что это?" Спросил Карстен.


"Теперь, когда мы застряли здесь, на пляже, мы должны вести себя как солдаты, а не как моряки", - ответил Кидд.


"Это не так уж плохо". Карстен указал на ряды железных кроватей. "Приятно иметь возможность немного отдохнуть без того, чтобы Крозетти не пукнул мне в лицо с верхней койки. Чау-чау тоже вкуснее, как и всегда, когда мы в порту, а не на пару. Но ... да. Я так долго не покидал корабль с тех пор, как поступил на службу. Мне это не очень нравится".


"Я тоже, - сказал Кидд, - по обоим пунктам, и я служил на флоте, черт возьми, почти столько же, сколько ты был жив. Другое дело, когда ты на корабле, ты не просто крутишь колесики. Ты содержишь все в чистоте, ты содержишь вещи в порядке, потому что это улучшает работу корабля. Делая это на суше… Зачем беспокоиться?"


"Приказы", - сказал Карстен, употребив ругательство. "Кто-то говорит, что ты должен это сделать, ты должен это сделать, неважно, имеет ли это смысл".


"Я чертовски рад, что ты понимаешь, каково это, Сэм, чертовски рад", - сказал Кидд таким тоном, который заставил Карстена осознать, что его предали - хуже того, что он просто взял и предал самого себя. Улыбнувшись тому, как ловушка сработала, Кидд продолжил: "Там много прогулок, за которыми нужно присматривать. Возьми себе метлу и приступай к делу".


"Имей сердце, "капитан", - жалобно сказал Сэм. "Вы отправляете меня сюда на пару часов погреться на солнышке, и они могут засунуть мне в рот яблоко и подать вечером в офицерской столовой. Я буду жареным мясом". Он провел рукой по своей руке, демонстрируя свою светлую-предельно светлую кожу.


"Хватай метлу", - сказал Кидд, внезапно прозвучав гораздо больше как главный старшина, чем как приятель.


"Я надеюсь, ты трахнешь Мэгги Стивенсон", - сказал Карстен, а затем, пока Кидд все еще моргал (любой мужчина, который не хотел трахать Мэгги Стивенсон, должен был сам раскрутить гайку), добавил: "Сразу после парня с шанкром".


Были люди, которые, когда они говорили подобные вещи, начинали драки. Когда Карстен говорил подобные вещи, он вызывал смех. "Ты забавный парень – забавный, как костыль", - сказал Кидд, но, если он пытался не рассмеяться, это было бесполезное усилие. "Давай, забавный парень, шевелись".


Сэм намазал свои руки, нос и заднюю часть шеи цинково-оксидной мазью. Он, к сожалению, сознавал, что от этой дряни мало толку, но это было, или, по крайней мере, могло быть, лучше, чем ничего. Он предположил, что это компенсировало лекарственную вонь от этой дряни.


Покончив с выпечкой, он вышел с метлой и совком в руках. Совок для мусора не был стандартным военным снаряжением; какая-то изобретательная душа прикрепила его и к концу метлы, так что Сэму не приходилось наклоняться каждый раз, когда он что-то сметал в него. Он одобрял это. Он одобрял все, что облегчало работу, особенно когда это была работа, которую он должен был выполнять.


Дорожки были довольно чистыми. Даже на берегу моряки в большинстве своем были опрятными людьми, сохранившими привычки, приобретенные в море. Всякий раз, когда ему попадался окурок сигары, или скомканная пустая пачка сигарет, или обрывок бумаги, он сметал это в совок, бормоча: "Черт бы побрал морских пехотинцев".


Он бормотал свои проклятия по двум причинам. Во-первых, он не знал, действительно ли морские пехотинцы несут ответственность за мусор, хотя он мог бы поспорить на это: они не были обучены опрятности так, как обычные моряки. Другая причина заключалась в том, что, даже если бы он был прав, какие-нибудь проходящие мимо морские пехотинцы могли услышать его и выбили бы из него дух с таким же энтузиазмом, как если бы он был неправ.


Морские пехотинцы прогуливались по Перл-Харбору так, словно им принадлежал весь мир. Морские пехотинцы вели себя так даже на борту корабля. Это сводило моряков с ума - но нужно было быть хуже, чем сумасшедшим, чтобы захотеть связываться с одним из суровых мужчин в форест-грин. Даже если бы ты был крутым парнем и победил его, все его приятели пришли бы за тобой тогда, и они держались бы вместе намного крепче, чем моряки. Морские пехотинцы напоминают Сэму злобных охотничьих собак. Ты привел их туда, где была игра, ты указал им на нее, а сам отошел в сторону и позволил им уничтожить ее. Если бы ты встал на пути, они бы сожрали и тебя тоже.


И вот, когда примерно через час после того, как Сэм побыл на солнце, проходивший мимо морской пехотинец повернулся к своему другу и сказал: "Чувствуешь запах чего-то горелого?" Карстен продолжал толкать свою метлу. Оба морских пехотинца, сами загорелые и подтянутые, рассмеялись. Он вздохнул. Он ничего не мог поделать с тем типом кожи, который у него был, кроме как желать вернуться в Сан-Франциско или, может быть, в Seat tle. Сиэтл был хорошим городом, если ты был справедливым. Солнце почти никогда не выходило, а когда выходило, то было намного бледнее, чем яркий огонь в небе над Перл-Харбором.


Думая о том, что происходит в небе над Перл-Харбором, Сэм осмотрел его в поисках самолетов. Он не увидел ни одного, ни американского, ни принадлежащего врагам США. Он пожалел, что увидел последний самолет, тот, из Японии. Если бы он не пролетел с жужжанием вокруг, "Дакота" не стояла бы в сухом доке с большой пробоиной в борту.


Мимо прошла пара военных моряков. Они были не с "Дакоты"; Карстен не видел их раньше. Он уловил обрывки их разговора - в основном названия мест: "Кадьяк… Принц Руперт… Виктория… Сиэтл".


Поскольку он только что с тоской подумал о более прохладном климате, он крикнул им вслед: "А как насчет Сиэтла?"


Двое мужчин остановились. "Ничего хорошего", - ответил один из них. "Чертовы японцы усилили флот лайми у берегов Британской Колумбии".


"Ты прав - это нехорошо", - согласился Сэм. Места, которые они упомянули, теперь обрели для него смысл. "Они приплыли вверх через русскую Аляску, а затем вниз вдоль западного побережья Канады, не так ли?"


"Да, именно это они и сделали, ублюдки", - с несчастным видом согласился другой матрос. "Из-за этого Северотихоокеанская эскадра едва может высунуть нос из Пьюджет-Саунда".


"Вам не обязательно рассказывать мне о японцах", - сказал Карстен. "Я был на "Дакоте" после того, как они высосали нас из Перла". Двое незнакомцев сочувственно кивнули, на этот раз по поводу затруднительного положения, отличного от его солнечного ожога. Он продолжал: "Вы спрашиваете меня, всем во всем этом чертовом Тихом океане лучше быть осторожными из-за японцев. Они делают вид, что дружат с Англией, но если "лайми" когда-нибудь повернутся к ним спиной, их загонят в угол быстрее, чем вы поверите. Нас тоже. Я уже видел, как это происходило ".


"Нас здесь еще не было, когда японцы облапошили вас, ребята", - сказал один из незнакомцев. Он протянул руку. "Гомер Брэдли, с Джарвиса". У него были песочного цвета волосы, но, к раздражению Карстена, он был загорелым.


"Дино Дасколи, тот же корабль", - добавил его спутник. Солнце Гонолулу его не смущало; он был таким же смуглым, как Вик Крозетти.


Карстен пожал руки им обоим и представился. Затем он объяснил, как попытка американцев догнать флот, запустивший самолет aero, пошла не так, закончив: "Как только нас торпедировали, было легко выяснить, о чем, черт возьми, мы не подумали. В следующий раз, я надеюсь, мы не будем засовывать свои члены в мясорубку именно таким образом ".


"Это правда", - согласился Брэдли. Он изучил форму Карстена. "Сначала ты говоришь как моряк, Сэм, но звучит так, будто ты думаешь как офицер, понимаешь, что я имею в виду?"


"У меня чертовски много свободного времени, вот в чем дело, как и у всех остальных на "Дакоте", кто не занимается ее ремонтом", - сказал Сэм. "Ничего не остается, кроме как заниматься подобными вещами или же сидеть без дела, играть в карты, болтать без умолку и думать о разных вещах". Он ухмыльнулся. "Поймайте меня на моем боевом посту, и я буду настолько глуп, насколько кто-либо мог пожелать".


Его новые знакомые ухмыльнулись. "У тебя хороший взгляд на вещи, Сэм", - сказал Дино Дасколи. Он понизил голос. "И поскольку у тебя хороший взгляд на вещи, может быть, у тебя тоже хороший способ смотреть на вещи. Парень хочет здесь хорошо провести время, где здесь лучшее место?"


"Хорошо, отлично провели время?" Спросил Сэм. Дасколи кивнул. "Ты не против потратить немного денег?" Дасколи снова кивнул. Сэм улыбался до боли в загорелом лице. "Хорошо. Что ты тогда делаешь, так это садишься в троллейбус до Гонолулу и выходишь на остановке Капалама. Есть такая девушка по имени Мэгги Стивенсон ..." Дасколи и Брэдли наклонились ближе.


****


Внизу, под Джонатаном Моссом, город Гвельф, Онтарио, умирал медленной, ужасной смертью. Непрекращающаяся артиллерийская стрельба обрушивалась на канадцев и англичан, все еще державшихся в провинциальном городке, построенном из серого камня. Орудия уже несколько дней били по собору Церкви Пресвятой Богородицы; "Кэнакс" не стеснялись размещать артиллерийских наблюдателей на шпилях, и поэтому шпили пришлось снести. Снести им пришлось. Теперь над собором поднимался только дым. Он поднимался достаточно высоко, чтобы заставить Мосса кашлять и задыхаться на высоте нескольких тысяч футов над разрушенным домом Божьим.


В каком-то смысле он хотел, чтобы приказ о снятии однопалубных самолетов для полетов над удерживаемой врагом территорией не поступал. Это избавило бы его от зрелища городов, подвергшихся обстрелу из крупнокалиберных орудий. Он видел много такого, управляя самолетами-наблюдателями, и был бы не прочь пропустить это в своем летающем разведчике.


С другой стороны, однако, это мало что значило. Хотя он, возможно, и не видел их, когда они терпели крушение, он пролетал над множеством городов после того, как Соединенные Штаты отобрали их у Канады, и тогда они тоже представляли собой довольно впечатляющее зрелище.


И, продвигаясь вот так вперед, он чувствовал, что делает больше для того, чтобы помочь американским солдатам на земле продвигаться вперед, несмотря на непрекращающееся и часто безумно упорное сопротивление канадских и британских войск, изо всех сил пытающихся сдержать их.


"Больше года", - сказал он сквозь гул двигателя. "Больше года, а мы все еще не в Торонто". Он покачал головой в очках. Тогда, в августе 1914 года, никто бы в это не поверил. Американцев не было в Монреале. До тех пор, пока Канада все еще цеплялась за землю между одним большим городом и другим, она все еще была постоянной проблемой.


Мосс знал, что лучше не позволять таким мрачным размышлениям мешать ему делать то, что ему нужно было сделать, чтобы остаться в живых. Он следил за своей позицией во время полета четырех Мартинов. неосознанно думая об этом, он проверил сверху, снизу и по обе стороны; его голова никогда не была спокойной. Он пользовался зеркалом заднего вида, которое механики установили на его самолете, но полагался не только на него. Примерно каждую минуту он полуоборачивался и оглядывался через плечо.


Он надеялся, что все это было напрасной предосторожностью, но его надежда не мешала ему быть осторожным. В последнее время "Кэнакс" не посылали много самолетов, чтобы противостоять американским машинам, но британцы отправляли все больше и больше самолетов и пилотов, чтобы восполнить сокращающийся контингент канадских солдат и самолетов. Он и его товарищи узнали об этом на собственном горьком опыте.


Если перспектива столкнуться с еще большим количеством британских летчиков и беспокоила Дада Дадли, он не подал виду. Руководитель полета помахал крыльями, чтобы убедиться, что его товарищи обращают на него внимание, затем спикировал к земле. Мосс определил цель, которую он имел в виду: колонна людей в ореховой форме - нет, напомнил он себе, здесь этот цвет называли хаки, лаймовая мода, - продвигающаяся к фронту.


В первый раз, когда он расстрелял людей на земле из пулемета, он чувствовал тошноту и неуверенность в этом в течение нескольких дней после этого. Он слышал, что грабители ведут себя точно так же: первая работа, за которую они берутся, часто бывает почти невозможно тяжелой. После этого все стало проще, пока они на самом деле не задумались о том, что делают, за исключением того, как это мог бы сделать любой чернорабочий по дороге на работу.


Он не знал о грабителях, не уверен. Он знал, что единственное, что приходило ему в голову, когда он налетал на марширующих солдат, как ястреб на бурундука, были соображения о скорости, высоте и угле, все те мелочи практического характера, которые помогли бы ему нанести врагу как можно больший урон.


Он выругался, когда люди на земле заметили его и его товарищей по полету на несколько секунд быстрее, чем он надеялся. Пехотинцы начали рассеиваться, и у них было хорошее укрытие, потому что дорога, по которой они маршировали, проходила через то, что раньше было застроенной территорией, которую довольно сильно разрушила американская артиллерия.


Небольшие вспышки с земли говорили о том, что солдаты там, внизу, стреляли в него. Он не придал этому большого значения: после зенитного огня из пушки, предназначенной для выполнения задания, что значили несколько винтовочных пуль? Затем один из них пролетел мимо его головы, достаточно близко, чтобы стать роковым ударом.


"Господи!" - крикнул он и ткнул большим пальцем в спусковую кнопку своего пулемета. Пули посыпались между вращающимися лезвиями его pro peller. Он хотел бы, чтобы Дадли никогда не рассказывал ему, что случилось, когда вышла из строя передача прерывателя. Если бы он сейчас сбил себя, летя так низко и быстро, он бы наверняка разбился. И даже если бы каким-то чудом ему удалось спланировать на посадку, ни один страховой агент не дал бы ему ни цента сверх страховки, если бы он приземлился где-нибудь рядом с людьми, в которых стрелял. На их месте он бы тоже расправился со своим собственным хэшем.


Их была кучка, они бежали под прикрытием развалин, которые, возможно, когда-то были рядом магазинов. Пока он не застрелился, он держал руку с хлыстом. Он выпустил еще одну длинную очередь и увидел, как несколько человек в хаки упали, прежде чем он пронесся мимо.


Это люди, подумал он небольшой частью своего разума, набирая высоту для очередного огневого рубежа. Ему не составило труда проигнорировать эту маленькую часть. Эти убегающие фигуры в униформе не того цвета? Они были просто мишенями.


И если они не были целями, то они были врагом. Он просто думал о том, что они сделают, если поймают его. Они не поймали его. Вместо этого он поймал их.


Он развернулся и снова обстрелял их. Они выпустили в воздух много свинца, пытаясь сбить его самолет и самолеты его товарищей по полету. После второго захода Дад Дадли махнул команде остановиться и направиться обратно к американским позициям. У Мосса не было проблем с повиновением руководителю полета. У Тома Инниса тоже. Но из двигателя Лютера Карлсена валил дым. Осторожный пилот не был достаточно осторожен.


Вслед за дымом появился огонь. Пламя зацепилось за обшивку одноэтажного запального фонаря и с ужасающей скоростью лизнуло назад; легирующее вещество, которое заставляло ткань сопротивляться ветру, было легко воспламеняемым, и струя выталкивала пламя вперед.


Карлсен сделал все, что мог. Он сбивал пламя рукой, которую не держал на рычагах управления. Он поднял нос самолета в стойло, чтобы уменьшить силу ветра. Но когда он вышел из сваливания - а он сделал это так же точно и умело, как делал все остальное, - огонь охватил самолет. Он врезался в то, что, возможно, когда-то было приятным кварталом домов в Гвельфе.


Ошеломленные, Мосс, Иннис и Дадли вылетели обратно на свой аэродром, который с продвижением фронта продвинулся почти до города Вудсток. Вудсток до войны славился своими обсаженными деревьями аллеями. Когда через него прошел фронт, знаменитые деревья были превращены в щепки, в каком печальном состоянии они и остались. Вудсток также был знаменит своими заводами по производству боеприпасов. От них не осталось ничего, кроме огромных воронок: отступающие канадцы взорвали их, чтобы лишить их доступа к США.


Трое выживших приземлились без каких-либо проблем. Люди из наземной службы спросили, что случилось с Карлсеном. Пилоты объяснили в двух коротких предложениях. Механики не давили на них. Такое случалось и раньше. Они случались снова, слишком часто.


Капитан Шелби Пруитт принял их отчет. "Ничего не поделаешь", - сказал он, когда они закончили. "Идите туда, где есть пули, и они могут попасть в вас". Он покачал головой. "Это чертовски плохо. Он знал, что делал там, наверху". Указав на большую палатку недалеко от той, в которой он устроил свой офис, он добавил: "Идите в офицерский клуб. Я не собираюсь отправлять вас туда завтра".


Это был вежливый способ сказать: "Иди напейся, а потом проспись". Пилоты с благодарностью приняли его предложение. Глядя в стакан с виски, Том Иннис сказал: "Я всегда думал, что я буду тем, кто уйдет. Лютер все время делал все правильно. Теперь он мертв. Черт бы побрал это к черту, в любом случае ". Он залпом допил напиток и подал знак, чтобы принесли еще.


"Не говорите о том, кто собирается уйти", - сказал Мосс серьезно, хотя и немного расплывчато - кончик его носа онемел, как и язык. "Не повезло".


"Не повезло", - повторил Иннис. Он тоже залпом выпил новый напиток. "Как ты думаешь, сколько пилотов, начавших войну, останутся в живых в конце ее?"


Мосс не ответил на это. Он не хотел думать об этом, совсем не хотел. Чтобы не думать об этом, он напился так быстро, как только мог. Он, Иннис и Дад Дадли шатались, когда возвращались в свою палатку. К тому времени, как они добрались туда, кто-то вычистил личные вещи Лютера Карлсена, чтобы отправить его ближайшим родственникам. Вид пустой, опрятной койки заставил Мосса вздрогнуть. Он занял подобную койку. Кто в один прекрасный день займет ту, на которой он сейчас развалился под углом, который не выбрал бы ни один трезвый человек?


Ему повезло. Он заснул - или потерял сознание - прежде, чем смог долго размышлять об этом. Когда он проснулся на следующее утро, виски взяло реванш, и ему было слишком больно, чтобы зацикливаться на чем-либо.


Но в тот день, после галлонов кофе и шерсти укусившей его собаки, он почувствовал себя почти человеком, в пожилом, меланхоличном смысле. Он писал письмо двоюродному брату в Кливленд, когда открылся клапан палатки. Капитан Пруитт ввел неуклюжего молодого человека с серо-зеленой спортивной сумкой, перекинутой через плечо. "Добрые люди, - сказал он, - это Зак Уитби. Лейтенант Уитби, здесь Дэн Дадли, Том Иннис и Джонатан Мосс".


Уитби бросил сумку на койку, которая раньше принадлежала Лютеру Карлсену. Он протянул руку. "Рад со всеми вами познакомиться".


"Вы все?" Мосс сопоставил слова вместе. "Берегитесь, ребята, с нами летит Ребе". Если вы смеялись, вам не нужно было думать об этом ... во всяком случае, не так много.


****


"Почему, майор, почему вы выбрали мою ферму?" Требовательно спросил Люсьен Галтье. Поскольку он прекрасно знал, каким был ответ на этот вопрос, он не столько искал информацию, сколько проникал в глубины лицемерия майора Джедидайи Куигли.


"У меня есть несколько веских причин, месье Галтье", - ответил Куигли. Говоря, он загибал их на пальцах, что, с его элегантным парижским акцентом и острой логикой, делало его для Галтье скорее юристом, чем солдатом: оскорбительное сравнение, если таковое вообще возможно. "Во-первых, месье, ваша ферма находится достаточно далеко от берегов Святого Лаврентия, чтобы быть вне досягаемости артиллерии даже с канонерских лодок, которые пытаются помешать нашим операциям на реке и нашим переправам. Это важный вопрос при размещении больницы, с чем, я уверен, вы должны согласиться.Не дожидаясь, чтобы узнать, согласен Галтье или нет, он продолжил: "Во-вторых, дорога уже заасфальтирована в пределах пары миль от вашей фермы. Расширить его настолько далеко - работа, не требующая больших усилий ".


"Я бы не стал доставлять вам никаких неприятностей", - сказал Галтье, зная, что он выправляет проигранную битву.


"Как я уже сказал, это незначительный вопрос", - ответил Куигли. "Это даже пойдет вам на пользу: всепогодная дорога, проходящая мимо вашей фермы, позволит вам продавать свою продукцию гораздо охотнее, чем вы делаете сейчас".


"Однако у меня будет намного меньше продуктов на продажу, поскольку вы забираете так много моего имущества для строительства этой больницы", - сказал ему Люсьен. "И вы, кажется, забираете лучшую землю, которая у меня есть, отданную под пшеницу".


"Только самые удобные", - заверил его майор Куигли. "И вы получите компенсацию за использование".


"Какую компенсацию я получил за свою продукцию прошлой зимой?" Галтье парировал. Куигли пожал плечами - прекрасный французский жест, сочетающийся с его прекрасным французским языком. Да, его лицемерие действительно было глубоким. Он ни разу не упомянул об отказе Люсьена назвать имена отца Паскаля или сотрудничать с американцами любым другим способом. Но фермер был уверен так же, как в своем собственном имени, что, если бы он решил сотрудничать, больница выросла бы на чьей-нибудь другой земле.


Куигли сказал: "Не думайте об этой больнице как о постоянном учреждении, месье Галтье. Какое-то время она будет выполнять свои функции, а затем исчезнет и будет забыта. По мере того, как мы создадим и расширим наш плацдарм к северу от реки Святого Лаврентия, без сомнения, для нас станет практичным строить больницы в районах юго-Восточной азии ".


"Без сомнения", - бесцветно согласился Люсьен. Думая, что он должен узнать все, что сможет, об американском вторжении на другой стороне реки, он спросил: "А как у вас там продвигается война?"


Майор Куигли развел руками. Хотя он и не был настоящим французом, он сыграл свою роль достаточно хорошо, чтобы сыграть ее на сцене. "Не так хорошо, как хотелось бы, не настолько плохо, чтобы враг смог сбросить нас обратно в реку".


Под врагом, конечно, он имел в виду силы законного правительства Галтье и Великобритании, которая оказалась верным союзником Франции. Лу Сянь не ответил. Что он мог сказать? Он был всего лишь обычным фермером. Он полагал, что должен был быть благодарен за то, что месть американца была не хуже этой. Из того, что он слышал, люди, которые шли наперекор военному правительству США, иногда исчезали с лица земли. У него была жена и полдюжины детей, которые нуждались в нем. Он не мог позволить своему языку болтать так свободно, как ему бы хотелось.


Когда он ничего не сказал, Джедидая Куигли снова пожал плечами. "Вот и все, месье Галтье. Мы должны начать строительство в ближайшие несколько дней.


Если у вас есть какие-либо возражения против плана в его нынешнем виде, вы можете предложить их оккупационным властям в Ривьер-дю-Лу".


"Большое вам спасибо, майор Куигли", - сказал Галтье так спокойно, что американец не заметил его сарказма. О, да, вы могли бы съездить в Ривьер-дю-Лу ради привилегии пожаловаться властям на то, что они с вами делали. Но, поскольку они уже решили это сделать, чего это могло достичь? Короткий ответ был: "не много". Более длинный ответ заключался в том, что это может навредить, потому что, посмев пожаловаться, его имя было бы подчеркнуто в списке тех, кому оккупационные власти наверняка не доверяли.


"Теперь, когда я сообщил вам новости, месье, я должен вернуться в город", - сказал Куигли. Он сел на совершенно прозаический велосипед и укатил прочь.


Далеко на севере, за рекой, грохотала артиллерия. Галтье задавался вопросом, принадлежала ли она американским захватчикам или тем, кто пытался защитить Квебек от них. Он надеялся, что защитникам. Он взглянул на небо. Погода по-прежнему была прекрасной и мягкой. Сколько еще она будет оставаться прекрасной и мягкой, поскольку сентябрь приближался к октябрю, еще предстоит выяснить. Достаточно долго, чтобы он закончил убирать урожай - конечно, так долго, если Бог был милостив хотя бы в малейшей степени. Но на следующий день после сбора урожая было покончено…


"Пусть тогда выпадет снег", - сказал он, наполовину молясь, наполовину угрожая. Американцам было бы нелегко содержать армию на противоположном берегу широкой реки, если бы зима была суровой. Обороняющимся тоже пришлось бы нелегко, но они не были бы отрезаны от своего центра, как это сделали бы захватчики. Насколько хорошо американцы, привыкшие к теплой погоде, справлялись с погодой, которая была совсем не такой? Вскоре мир узнал бы об этом.


Мари вышла из фермерского дома и посмотрела вниз по дороге в сторону Ривьер-дю-Лу. Майор Куигли, быстро исчезающее пятнышко, все еще был виден. Люсьен желал, чтобы Куигли исчез навсегда. Его жена спросила: "Чего хотел от тебя Бош америкен?"


"Он был достаточно великодушен, чтобы сообщить мне", - Люсьен закатил глаза, - "Американцы забирают часть нашей земли с целью строительства на ней больницы. Майор Куигли говорит, что это безопасное место для этого ".


Мари топнула ногой. "Если он хочет построить это в безопасном месте, почему он не поместит это в церкви отца Паскаля? Никто не принесет войну на святую землю, не так ли?"


"Это превосходная мысль", - сказал Галтье. "Даже набожный отец не мог не согласиться с этим, каким бы хорошим и христианским человеком он ни был". Он покачал головой. Война сделала его более циничным, чем он когда-либо мечтал быть до ее начала.


"Но нет", - продолжала Мари. "Это должно быть на наших хороших пахотных землях. Что ж, у меня есть надежда на эту их больницу".


"Я думаю, у меня такая же надежда", - сказал Люсьен. Его жена вопросительно посмотрела в его сторону. "Я надеюсь, что здесь очень много американцев", - сказал он ей. Она удовлетворенно кивнула. Они были женаты долгое время и думали во многом одинаково.


****


Стивен Рамзи использовал импровизированный перископ, чтобы посмотреть через бруствер на позиции янки между Нуякой и Беггсом. Если бы он высунул голову, чтобы осмотреться, какой-нибудь чертов снайпер-янки снес бы ей крышу. Полк "Крик", в котором Рамзи был капитаном, отбросил американские войска на несколько миль назад от Нуяки, но затем рубежи укрепились, как бетонные.


Он поворачивал перископ то в одну, то в другую сторону. То, что он видел, оставалось практически таким же, независимо от угла обзора: колючая проволока, часть блестящая и новая, часть ржавеющая; огневые точки для разведчиков-янки; а затем еще одна линия траншей, точно такая же, как у него.


Опустив перископ - пару маленьких ручных зеркал, установленных под нужными углами на доске, - он повернулся к Моти Тайгеру и сказал: "Насколько я могу видеть, эти чертовы сукины дети-янки здесь надолго".


"Это нехорошо, сэр", - серьезно ответил сержант из Крика. "Это наша земля, земля Крика. Если мы сможем, мы должны отбросить их отсюда. Вы, конфедераты, имеете право быть здесь. Вы наши друзья. Вы наши союзники. Но мы были врагами Соединенных Штатов на протяжении многих поколений. Янки здесь не место".


"Я не собираюсь спорить с вами, сержант", - сказал Рэмси. "Все, что я собираюсь сделать, это дать вам этот перископ и позволить вам взглянуть самим. Если это похоже на позицию, на которую мы можем напасть, скажи мне прямо. Давай -посмотри ".


Моти Тайгер посмотрел. Он посмотрел внимательно - или настолько внимательно, насколько мог, учитывая ограничения инструмента. Как и Рамзи до него, он опустил его. Его медно-коричневое лицо было мрачным. "Выглядит непросто, капитан", - признал он.


"Я тоже так не думал", - сказал Рамзи с более чем небольшим облегчением. Он боялся, что Моти Тайгер будет думать как Крик, прежде чем он будет думать как солдат, и будет чувствовать себя обязанным попытаться вернуть каждый клочок территории Крик, независимо от цены. Он, конечно, был старше своего сержанта по званию, но Моти Тайгер был Криком, а он им не был. В борьбе за сердца и умы солдат Национальной армии Крика это имело большее значение, чем звание. Если уж на то пошло, Моти Тайгер не просто повлиял на мнения своих собратьев-индейцев: он также отражал эти мнения.


Там дело затянулось до позднего вечера того же дня, когда полковник Линкольн подошел к передовой траншее. Когда Рамзи увидел лицо командира полка, его сердце упало. Линкольн выглядел совершенно мрачным. Он ничего не сказал. Рамси понял, что это не потому, что он ничего не знал - скорее всего, потому, что он знал слишком много, и ему ничего из этого не нравилось.


Когда Линкольн молчал более пяти минут, Рамзи, который предпочитал прямой подход, спросил его: "Что сейчас пошло не так, сэр?"


Полковник Линкольн жестом пригласил Рамзи идти с ним. Как только они отошли за пределы слышимости мужчин, Линкольн сказал: "Я скажу вам, что пошло не так. Чарли Фиксико встал и решил, что он чертов генерал, вот что ".


"ИГИЛ", - сказал Рамзи без особого красноречия, но совершенно искренне. "Что за глупую, невозможную вещь он задумал для нас сделать?" Он все еще думал как сержант, а не офицер: для чего были генералы, как не для того, чтобы приказывать войскам пытаться делать глупые, невозможные вещи?


Линкольн был офицером со стажем, но, похоже, чувствовал то же самое. Указав на северо-восток, он ответил: "Он хочет, чтобы мы прорвали линию янки и вернули Беггс".


"Господи", - сказал Рамзи. Он отговорил Моти Тайгера от этого. Отговорить от этого вождя племени Крик было нелегко. "Почему он хочет это сделать? Разве он не благодарен, что мы спасли Окмулджи для него?"


"Больше нет, его там нет. Это было давно, и политиков нельзя назвать людьми, которые хорошо запоминают, - ответил Линкольн. "Почему? Две причины, насколько я могу разобрать. Первый из них заключается в том, что он хочет вернуть нефтяные месторождения вокруг Беггса. Во-вторых, это территория Крика, на ней живут чертовы янки, и он хочет, чтобы они убрались. Примерно к этому все и сводится ".


"Господи", - снова сказал Рамзи. "Разве он не знает, что если мы попытаемся занять позиции янки, нас самих перебьют, и ничего больше, кроме?"


"Если он этого не сделает, то это не потому, что я не говорил ему до посинения", - ответил Линкольн. "Он все равно приказал начать атаку".


"Я надеюсь, вы убедили командира корпуса Конфедерации отменить его решение, сэр", - сказал Рамзи. "Это было бы самоубийством, как я уже сказал".


"Да, я был в штабе корпуса", - сказал Линкольн. "Они сказали мне, что если шеф Фиксико хочет нападения, шеф Фиксико получает нападение. Опять же, по двум причинам. Во-первых, в этом замешаны его собственные люди - мы, поэтому он не просит CSA делать всю его работу за него. Второе, насколько я могу судить, они не хотят злить индейцев, поэтому соглашаются с любыми просьбами, которые им поступают. Бомбардировка начнется завтра утром в 03:00 - предполагается, что она перегрызет колючую проволоку между нами и ними и облегчит доступ к их траншеям. Мы перейдем вершину в 06:00 ".


"Да, сэр", - сказал Рамзи. Он не мог придумать, что еще сказать. Он знал, что может произойти вскоре после 06:00. Он не боялся - или, во всяком случае, не очень сильно боялся. То, что он чувствовал, было больше похоже на оцепенение, как будто ему ни с того ни с сего сказали, что ему понадобится хирургическая операция.


Он ходил взад и вперед по линии траншей, давая бойцам понять, что они будут делать завтра на рассвете. Некоторые крики, особенно те, кто помоложе, и те, кто вышел на замену, не видевшие особых действий, выглядели взволнованными. Пара из них издала радостный вой: боевые кличи. Моти Тайгер просто взглянул на Рамси и кивнул. Что скрывалось за этими черными глазами, за этим бесстрастным лицом? Рамси не мог сказать.


Он убедился, что его винтовка чиста и у него достаточно патронов, затем завернулся в одеяло и попытался заснуть. Он не думал, что у него получится, но он заснул. Начало обстрела в 03:00 разбудило его. Он встал и убедился, что люди будут готовы двигаться вперед, когда обстрел прекратится. "Если повезет", - сказал он, - "чертовы янки" будут слишком потрепаны, чтобы отстреливаться, пока мы не окажемся среди них. Удачи, ребята".


Ровно в 06:00 бомбардировка закончилась. Полковник Линкольн дунул в свисток. "Поехали!" он крикнул.


Из окопов высыпала армия Крик Нэйшн, а также войска Конфедерации, стоявшие по обе стороны от них. Они продвигались вперед так быстро, как только могли, зная, что их лучшая надежда на спасение - добраться до линии фронта противника до того, как американские солдаты смогут оправиться от нанесенного ими заградительного огня и добраться до огневых рубежей - и пулеметов, которые у них наверняка были по всей линии.


Обстрел повредил часть колючей проволоки, но не всю и даже не большую часть. Сначала в одном ручье, потом в другом, потом в третьем она застряла. "Не пытайтесь их оторвать", - крикнул Рамзи. "Продолжайте двигаться. Это лучшее, что мы можем сделать". Это было нелегко. Эта дрянь хватала, цеплялась и кусалась, так что вам казалось, будто вы движетесь под водой с кусающими вас акулами или в кошмарном сне, безуспешно пытаясь убежать от монстра, которого вы не осмеливались обернуться и увидеть.


Но монстр был впереди. Тут и там вдоль линии обороны янки дульные вспышки высвечивали людей, которые, несмотря на артиллерийский обстрел, знали, что должны убить нападающих сейчас или умереть сами через несколько мгновений. Затем заработала пара пулеметов, один прямо перед Рэмси, заработали молотки.


Бойцы Национальной армии Крика пали под этим ненавистным топотом, как пшеница перед жнецом. Там пал Моти Тайгер, схватившись за живот. Там пал полковник Линкольн с бескостной бесповоротностью.


Теперь мой полк, подумал Рамси. Он махнул выжившим рукой вперед. "Вперед!" - крикнул он. "Мы все еще можем..."


Только что он наступал. В следующий момент, без предупреждения, он обнаружил, что лежит в воронке от снаряда, в замешательстве глядя на грязь и пару кусков ржавой колючей проволоки. Ему было трудно дышать. Он не мог понять почему, пока не почувствовал вкус крови во рту. Как это произошло? он смутно удивлялся. Он посмотрел на небо. Оно темнело. Это неправильно, подумал он. Сейчас утро, не


XX


Сестра ильвия Энос забрала почту из ящика в прихожей своего многоквартирного дома. Она скомкала циркуляр о патентованных лекарствах. Чек о выделении средств из военно-морского флота, который она сохранила.


Ее губы скривились в горькой усмешке. У нее были деньги, взятые из жалованья Джорджа, как он и обещал перед тем, как завербоваться. Единственная проблема заключалась в том, что деньги ее не волновали. Она бы скорее вернула своего мужа. Когда он остался в Бостоне после службы на флоте, когда он, по сути, снова стал рыбаком, она была вне себя от радости. Ее жизнь вернулась к той, которая не сильно отличалась от той, которую она знала до начала войны, даже если бы она сохранила свою работу на консервном заводе. Учитывая все неприятности, которые произошли с 1914 года, она считала, что ей повезло.


"Вот тебе и удача", - сказала она, направляясь наверх. Теперь Джордж ушел, и ушел дальше и безвозвратнее, чем когда он томился в тюрьме Конфедерации. Все, что у нее было на память о нем, - это ежемесячные чеки на выделяемые средства и случайные письма. Она предполагала, что писем могло быть больше, но Джордж никогда не был хорошим писателем.


В коридоре и на лестнице было не так тепло, как несколько недель назад: лето в Бостоне, хотя и продолжалось жарко, не могло продлиться далеко до сентября. На данный момент снижение температуры только делало дни и ночи приятнее. Однако довольно скоро ей не придется спорить с угольным комитетом по поводу топлива, достаточного для приготовления пищи. Она бы спорила с его негибкими клерками и упрямыми контролерами о количестве топлива, достаточном для того, чтобы не замерзнуть зимой.


Она покинула лестничную клетку и устало поплелась по коридору к квартире миссис Коневал. Она немного постояла перед дверью, прежде чем постучать. Это звучало так, как будто дети вели внутри себя собственную битву, битву размером с некоторые из самых крупных сражений на кентуккийском фронте. Она задавалась вопросом, как Бриджид Коневал мирилась с шумом.


Когда она все-таки постучала, ей нужно было постучать в дверь, чтобы кто-нибудь внутри заметил, что она здесь. Через некоторое время Бриджид Коневал открыла дверь. Шум, без вуда между ним и Сильвией, превратился из тревожного в вызывающий. "Немного шумные они сегодня", - сказала миссис Коневал с улыбкой, которую можно было описать только как слабую.


"Похоже на то", - согласилась Сильвия. Она знала, что сошла бы с ума, проведя там целый день взаперти с ордой орущих детей. Если бы у нее был выбор между этим и работой на фабрике, она бы выбрала работу на фабрике в ста случаях из ста. Двух ее собственных детей было достаточно, чтобы пытаться держать их под контролем.


"Я принесу твои крошки", - сказала Бриджид Коневал и снова исчезла в хаосе. Малышка поменьше Мэри Джейн начала выть. Сильвия благодарила небеса, что не забеременела снова после того, как Джордж вернулся из CSA. Попытка самой позаботиться о новорожденном вместе с двумя маленькими детьми не вызывала ликования.


Миссис Коневал вернулась, держа Мэри Джейн за одну руку, а Джорджа-младшего - за другую. Джордж-младший вывернулся из ее объятий и выстрелил из воображаемой винтовки в одного из других детей. "Я держу тебя, Джоуи, ты грязный ребе!"


"Нет, ты этого не сделал - ты промахнулся по мне", - крикнул Джоуи в ответ - следующий маленький мальчик, признавший себя убитым в воображаемом конфликте, был бы первым. "И не я Ребе, а ты!"


"Лжец, лжец, штаны горят", - заорал на него Джордж-младший, что заставило Мэри Джейн захихикать. Джордж-младший сказал: "Привет, мама. Джоуи жульничает".


"Я тоже не хочу!" - Воскликнул Джоуи.


"Сейчас это не имеет значения, так или иначе", - сказала Сильвия. Судя по выражению его лица, ее сын был готов не согласиться с этим так красноречиво, как только мог. Она не дала ему шанса. "Увидимся завтра утром", - сказала она миссис Коневал и забрала своих детей обратно в их квартиру.


Без ее мужа там казалось пусто. Она привыкла к тому, что его не было несколько дней подряд; ей даже пришлось привыкнуть к тому, что его не было гораздо дольше, пока он был заключенным Конфедерации. Однако теперь, когда он был в Сент-Луисе, у нее было стойкое ощущение, что она не увидит его снова, пока не закончится война, и не было похоже, что она закончится в ближайшее время.


У нее в холодильнике было немного вкусной каши. Она не растеряла связей, которые приобрела на Ти-Уорф; как жена рыбака (даже если ее муж сейчас не был на рыбалке), она могла найти рыбу получше, чем у обычного покупателя, и заплатить за нее меньше. Она запанировала скрудж, обжарила его на сале на плите и подала с картофельным пюре.


Джордж-младший съедал все и требовал еще. Он ел почти столько же, сколько мужчина, или так казалось. Возможно, она ошибалась на этот счет, призналась она себе, накладывая ему еще картошки, но она не ошибалась в том, что он перерос всю свою одежду. Она похлопала по своей сумочке. Чек о выделении средств пригодился бы ей в следующий раз, когда она отправится за покупками в Filene.


Мэри Джейн, напротив, приходилось уговаривать есть побольше чего угодно. Сильвия достала леденец из миски, стоявшей на полке слишком высоко, чтобы дети могли до него дотянуться. Она поставила его на стол. "Ты этого хочешь?" - спросила она свою дочь.


Мэри Джейн с широко раскрытыми от желания глазами кивнула. Однажды совершив ужасную ошибку, сказав "нет" кэнди, она не собиралась ее повторять.


"Хорошо", - сказала Сильвия. "Доедай свой ужин, и можешь его есть". Иногда это приводило к результатам, иногда к истерике. Сегодня это сработало. Мэри Джейн вымыла свою тарелку и протянула руку, которую нужно было вымыть. "Хорошая девочка", - сказала ей Сильвия, протягивая конфету.


Вымыв посуду, она усадила детей на диван, по одному с каждой стороны от себя, и прочитала им из "Королевы Зикси IX". Внимание Мэри Джейн иногда рассеивалось. Когда она встала с дивана, подошла за куклой, а затем вернулась, чтобы поиграть с ней, Сильвия не возражала. Рассказ захватил Джорджа-младшего почти на час. К тому времени Сильвии пришло время укладывать детей спать. Утро наступило слишком рано.


Тогда квартира была в ее полном распоряжении, прежде чем ей тоже нужно было ложиться спать. Когда Джордж был дома, они сидели и разговаривали, пока он курил трубку или сигару. Когда он был на рыбалке, она с нетерпением ждала его возвращения. Теперь… теперь он ушел, и место казалось большим, пустым и тихим, как могила.


Она некоторое время ходила вокруг с метелкой из перьев, стряхивая пылинки со столов и безделушек. Из-за грязи и сажи, постоянно витающих в воздухе, все покрывалось пылью быстрее, чем они успевали нормально заниматься бизнесом. Ситуация усугубилась бы зимой, когда все сжигали больше угля - всегда при условии, что Угольный совет не решит позволить людям вместо этого превратиться в глыбы льда.


Она поняла, что вытирает пыль с фарфоровой собачки в третий раз. Покачав головой, она отложила метелку из перьев. Время тянулось тяжело, когда она была одна, но не настолько. Она пошла в спальню, переоделась в хлопчатобумажную ночную рубашку nainsook с кружевами на шее и рукавах и разложила панталоны, юбку и блузку, которые она наденет на следующее утро. Затем она пошла в ванную, где почистила зубы и сотню раз причесалась щеткой перед зеркалом над раковиной. Выполнив вечерний ритуал, она вернулась в спальню, выключила газовую лампу и легла.


Она вздрогнула и села. "Господи, помилуй, я бы забыла о своей голове, если бы она не была туго пришита!" - воскликнула она. Не желая вставать и снова зажигать лампу, она нащупала в темноте будильник на тумбочке. Если бы она забыла включить его, то наверняка опоздала бы на работу, что в лучшем случае привело бы ее к увольнению, а в худшем - к увольнению. "Я не могу этого допустить", - сказала она, как будто кто-то, лежащий рядом с ней, пытался уговорить ее поспать столько, сколько она захочет.


Но рядом с ней никто не лежал. Кровать казалась большой и пустой. Иногда по ночам она так уставала, что едва замечала, как Джордж ушел и будет уходить, одному Богу известно, как долго. Другие, она скучала по нему до такой степени, что слезы текли по ее лицу. Они не помогли. Она знала это. Знание не помогло.


Она лежала на спине, уставившись в потолок и безуспешно пытаясь заснуть. Она закрыла глаза, что, казалось, не сделало комнату намного темнее. Но с закрытыми глазами, как это обычно бывало, когда они с Джорджем занимались любовью, было легче представить его на ней, представить его знакомый вес, прижимающий ее к матрасу, представить, как его дыхание согревает впадинку на ее плече быстрыми вздохами.


Воображение, теперь, было всем, что у нее было. Она беспокойно заерзала на кровати. Если бы Джордж был сейчас там, она смогла бы заснуть довольно скоро. Она снова заерзала. Подол ее ночной рубашки задрался выше колен. Она потянулась вниз. Вместо того, чтобы расправить ее, она задрала ее до талии.


Несколько минут спустя она перевернулась на бок. Теперь она будет спать. Она знала это. Она прикусила губу, не желая вспоминать, что она только что сделала. Но когда ваш мужчина отсутствовал месяцами, может быть, годами, что вам предлагалось делать? Это было не так хорошо, как в реальной жизни с Джорджем (на самом деле, это было не совсем так - это было так же хорошо, или, может быть, даже лучше, но в конце было одиноко), но это было лучше, чем ничего.


"Лучше, чем ничего", - сонно пробормотала она. В разгар войны, разве это не самое большее, чего кто-либо мог ожидать? Ее веки опустились на глаза, на этот раз сами по себе. Она начала говорить что-то еще, но с ее губ слетел только тихий всхрап.


****


"Маски и защитные очки!" Капитан Орвилл Уайатт отдал приказ, когда началась бомбардировка позиций конфедерации к востоку от Роанока. Честер Мартин быстро натянул пропитанную гипосульфитом маску на рот и нос. Он вдохнул химическую сырость. Это было неприятно, но гораздо меньше, чем вдыхать ядовитый газ, который снаряды распространяли вдоль позиций повстанцев. Он снял свой новенький шлем, чтобы надеть защитные очки на глаза. Он не знал, проклинать ли вес этой штуковины или благословлять ее за то, что ее мозги с меньшей вероятностью будут разбрызганы по ландшафту.


Рядом с Мартином выругался Спекс Питерсон. "Они используют этот чертов газ больше с тех пор, как начали заправлять им снаряды, чем когда стреляли из этих проекторов, и я это чертовски ненавижу", - сказал он. "Я могу оставить очки на носу, и хлорка разъест мне глаза, или я могу снять их и упасть на свое чертово лицо полдюжины раз, прежде чем доберусь до места, где находятся Ребс. Чертовски выгодная сделка, не так ли?"


"Я в той же лодке, Питерсон", - сказал капитан Уайатт, прикасаясь наушником к своим очкам. "Я оставил свои очки. Кажется, через пару дней моим глазам становится лучше ".


"Да, но ты хочешь быть героем", - пробормотал Питерсон себе под нос. "Что касается меня, я просто хочу выбраться из этого целым и невредимым".


"Аминь", - сказал Честер Мартин. "Все, чего я хочу, это пережить эту проклятую войну, вернуться домой и делать сталь. Раньше я жаловался на эту работу как на пустое дело. Было жарко, и было грязно, и было тяжело, и это было опасно. И это по-прежнему все те чертовы вещи. И знаете, что еще? По сравнению с тем, что мы делаем сейчас, это так здорово, что я больше никогда не буду ворчать ".


"Нет ничего хуже работы на ферме - я всегда так говорил", - вставил капрал Пол Андерсен. "Это только показывает, что я, черт возьми, не знал, о чем говорил. Ты отслужил два года в качестве призывника, и это не так уж плохо. Ты понимаешь, что настоящая солдатская служба проходит таким же образом. Ha!" Его волна захватила окопы, грязь, паразитов, страх, врага.


Капитан Уайатт сказал: "Когда-то давно Вирджиния принадлежала США. Теперь мы работаем над тем, чтобы вернуть ее обратно. Это не та работа, которую кто-то хочет выполнять, но ее нужно выполнять. Если все пойдет как надо, мы сохраним их передовые окопы. Что бы ни случилось, мы приводим некоторых заключенных обратно для допроса ". Он ходил взад и вперед по линии траншей, проверяя, надежно ли надеты маски и защитные очки его солдат. Он был далек от того, чтобы считаться самым добродушным человеком, но он заботился о солдатах в своей роте, как мать-кошка о выводке котят. Что касается Мартина, это делало его хорошим офицером.


Обстрел продолжался и продолжался. Время от времени конфедераты выпускали несколько снарядов по американским позициям, но они принимали это намного тяжелее, чем раздавали. Это вполне устраивало Мартина. Он подвергался слишком частым нападкам, чтобы это его устраивало. Отдавать было лучше - нехристианская мысль, но, тем не менее, верная.


Резкий, как удар топора, обстрел прекратился. Вверх и вниз по линии траншей раздались свистки. Мартин вскарабкался по ступеням, сделанным из мешков с песком, перелез через бруствер и направился к позициям повстанцев.


Пионеры прорубили несколько тропинок через колючую проволоку между позициями США и Конфедерации, обозначив их полосками ткани, привязанными к проволоке. Мартину это нравилось и ненавиделось одновременно. Это дало ему более легкий путь к вражеским траншеям, но также дало пулеметчикам повстанцев представление о том, что это за путь. Если бы они навели на него свое оружие… Он старался не думать об этом, как старался не думать ни о какой из катастроф, которые могли с ним случиться.


Тут и там бомбардировкой были повалены столбы, поддерживавшие колючую проволоку, оставив ее раскинутой в виде змеящихся колец на усыпанной щебнем земле того, что, вероятно, было пригородом Биг-Лик, штат Вирджиния.


Когда Честер Мартин увидел относительно чистые участки такого рода, он использовал их для продвижения вперед. У повстанцев было бы не так много орудий, направленных туда, как на тропинки.


Он выдохнул через толстую влажную марлевую повязку, которую носил во рту. Первые две газовые атаки позволили американским силам завоевать и укрепить свои позиции к востоку от реки Роанок. Теперь, однако, повстанцы научились защищаться от нового американского оружия, и оттеснение их назад превратилось в еще одну тяжелую работу.


Он был не более чем на полпути к их траншеям, а повстанцы уже стреляли в ответ по нему и его людям, вспышки из их винтовок казались яркими, как солнце. Мгновение спустя заработали пулеметы. Где-то недалеко он услышал влажный шлепок пули, попавшей в плоть. Кто бы там ни был ранен, он надеялся, что все было не так уж плохо, и он надеялся, что они смогут доставить парня к врачу, прежде чем он истечет кровью до смерти. Это также заставило его надеяться, что никто не пострадает, подбирая раненого. Никто не должен был стрелять в людей с повязками Красного Креста на рукавах, но пули, как он слишком хорошо усвоил, не придавали значения тому, в кого они попадают.


Один из пулеметов, выпущенный тем, что их экипажи прозаично называли "двухдюймовым выстрелом", послал пули, поднимающие грязь недалеко от его ног. Он с головой нырнул в воронку от снаряда перед собой. Поднялась ужасная вонь. Часть ее исходила от лужи с вонючей, застоявшейся водой на дне ямы. Еще больше было от тела, или, скорее, фрагментов тела, погребенных под грязью и обломками кирпичей. Американские войска наступали, так что убитый, предположительно, был конфедератом. Но от него пахло бы так же плохо, если бы он родился в Мичигане.


Мартину хотелось, чтобы марлевая маска, которую он носил, была так же хороша в нейтрализации зловония, как и в предотвращении обжига легких хлором. Однако она была разработана не для этого. Он пытался держать свой непокорный желудок под контролем. Если бы он снял маску, чтобы блевануть, кто мог бы предположить, сколько ядовитого газа он вдыхал бы после каждой рвоты?


Град пулеметных пуль пролетел дальше, за дырой от снаряда. Ползая по грязи, на которую ему не хотелось смотреть, Мартин выглянул через передний край дыры. Что бы еще он ни делал, он не мог там оставаться. Кряхтя под тяжестью своего рюкзака, он снова выпрямился и побежал дальше.


Вот и траншеи. Он мог видеть темные пятна вдоль и поперек по их длине, места, где все еще оставался газообразный хлор. Защитники Конфедерации носили маски, подобные его. У многих из них тоже были защитные очки. Однако они были либо с непокрытыми головами, либо в кепках: шлемов им еще никто не выдавал.


Один из повстанцев поднял винтовку, чтобы выстрелить в Мартина. Однако он выстрелил первым, на бегу и от бедра. Скорее по счастливой случайности, чем по чему-либо другому, конфедерат взвыл и, выронив оружие, схватился за грудь.


С криком Мартин спрыгнул в траншею. Он воспользовался штыком, чтобы убедиться, что конфедерат никуда не денется, затем вытащил самодельную гранату из гвоздей и полфунтового блока взрывчатки из одного из подсумков со снаряжением и швырнул ее в следующую траншею сзади. Кто-то закричал через мгновение после взрыва, поэтому он предположил, что сделал это правильно.


Он огляделся, на глаз определил пару своих солдат и направился по траншее к следующему проходу. Как и американские войска, конфедераты благоразумно не стали рыть свои траншеи в виде длинных прямых борозд в земле. Если бы они были настолько глупы, любой враг, попавший в них, мог бы открыть смертельный прицельный огонь. К сожалению, игра была сложнее этого.


Огневые точки, подобные той, в которой находились он и его товарищи, вели к другим огневым точкам, выдвинутым вперед или углубленным от них коротким участком перпендикулярной траншеи, траверсой, так что линия, если смотреть с самолета, приобретала вид почтовой марки, перфорированной с безумной регулярностью. То, что ваша сторона удерживала огневой рубеж, не означало, что враг все еще не притаился на следующем переходе.


Выяснить, кто был в следующем траверсе - или в следующем пожарном отсеке, если вы были в траверсе, - было задачей не для слабонервных. Ни то, ни другое не означало избавления от этих людей, если они были одеты в ореховое, в то время как вы были в серо-зеленой форме. Одним из способов было выбраться из окопов и проползти по земле между ними. Однако это было очень похоже на то, как улитка выпрыгивает из своей раковины, чтобы бежать быстрее: бедное создание с большой вероятностью могло быть раздавлено.


Бросаться из-за угла тоже не рекомендовалось. У другого парня было слишком много времени, чтобы подготовить для вас неприятные сюрпризы. Приблизившись к углу пожарного отсека, Мартин крикнул: "Сдавайтесь, ребятки!"


Единственным ответом, который он получил в ответ, была граната, пролетевшая по воздуху. Она была брошена слишком далеко и взорвалась на ровной площадке за огневым отсеком. Его собственные люди знали, как на это ответить. Несколько гранат, брошенных с большим эффектом, дождем посыпались на конфедератов. Гранаты, размышлял Мартин, были удобной вещью: они давали пехотинцу немного собственной артиллерии. И, подобно артиллерии, им не нужно было наносить ранения, чтобы быть эффективными. Даже близкий промах мог оставить солдата потрясенным и оглушенным.


Мартин поставил свою жизнь на то, что гранаты оглушили повстанцев на траверзе на пару жизненно важных секунд. Он бросился за угол траншеи. Один повстанец был размещен там, чтобы разобраться с такими нежелательными новичками, но он был повержен и бился, кровь текла у него из живота между пальцами. Сопровождаемый людьми, которых он собрал, Мартин пробежал мимо него и завернул за следующий поворот. Еще один конфедерат был там, внизу, и еще несколько человек были на ногах. "Руки вверх, ребятки!" - закричал он.


****


Реджи Бартлетт едва расслышал выкрикиваемый приказ сдаваться. Одна из гранат, брошенных дамнянками, разорвалась всего в нескольких футах от него. Он посмотрел на свою штанину. Он истекал кровью. Однако ни боль, ни поток крови не были слишком сильными, поэтому он предположил, что какой бы осколок или гвоздь ни попал в него, он просверлил мышцу насквозь, не застряв там и не врезавшись в кость.


"Руки вверх!" - снова крикнул сержант-янки. Реджи уронил винтовку на грязный пол траншеи и поднял руки над головой. Он знал, что ему и его товарищам повезло получить шанс сдаться после того, как они попытались дать отпор. Часто в подобных ситуациях сторона, выигравшая бой, оставляла в окопах только трупы проигравших.


Американские солдаты столпились вокруг него, Джаспера Дженкинса, и других рядовых, которые не пострадали - или, во всяком случае, не сильно пострадали, поскольку у пары из них были незначительные ранения, не сильно отличающиеся от ранения Бартлетта. Капрал Маккоркл лежал на земле и стонал. Американский солдат покачал головой. "Бедный ублюдок, должно быть, получил большую часть заряда гранаты прямо в живот", - сказал он.


"У него хватило мужества принять это", - честно, но недоброжелательно ответил сержант. Он обыскал Реджи со всей поспешностью, отобрав у него карманные часы, бумажник и всю мелочь, которая была у него в карманах. Бартлетт не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить его, понимая, что если бы он это сделал, то это был бы последний шаг, который он когда-либо делал. Войска Конфедерации грабили пленных янки с таким же энтузиазмом, когда у них была такая возможность.


С обеих сторон и в глубине позиций конфедерации нарастал шум боя. Сержант США очень осторожно выглянул из-за парадоса в задней части траншеи, рассматривая его так, как если бы это был бруствер спереди, которым, с его точки зрения, он и был.


Он сделал пару выстрелов по тому, что увидел там сзади, затем покачал головой. Железные котлы, которые носили он и его люди, придавали им вид людей из другого времени, старых, жестоких и угрюмых. Из-за шлема, защитных очков и маски его лица практически не было видно. Один из его людей, который носил обычные очки вместо защитных очков и чьи глаза были красными и полными слез, сказал: "Мы не сможем удержать эти окопы, сержант".


"Да, я думаю, вы правы", - с сожалением ответил сержант, снова оценив шум. "Мы возвращаем заключенных, так что начальство не может слишком сильно ворчать". Он повернулся к Бартлетту и другим пленным конфедератам. "Хорошо, вы, ушатки, перелезайте через вершину и возвращайтесь к американским позициям. Не пробуй ничего милого, или ты узнаешь, насколько милым является dead ".


Реджи много раз переходил границы дозволенного, но никогда раньше не был с винтовкой в руках. Он чувствовал себя очень голым, очень незащищенным, когда неуклюже выбрался на нейтральную полосу и пробрался обратно через колючую проволоку к крайним американским окопам. Несколько проклятых янки в тех окопах стреляли в него и его товарищей. Он был рад, что они ушли, когда увидели солдат-янки, идущих вслед за людьми в баттернате.


Он надеялся, что у него будет шанс прыгнуть в воронку от снаряда, а сержант и остальные янки пройдут мимо, чтобы он мог незаметно вернуться на свои позиции. Этого не произошло. Одной из причин, по которой этого не произошло, было то, что конфедераты, чьи позиции не были захвачены, стреляли по дамнянкизам, которые сбились в кучу рядом со своими пленными, чтобы воспрепятствовать этому. Как вы предполагали сбежать от человека, который продолжал наступать вам на пятки?


Печальный ответ был: "Вы не могли". Бартлетт тоже прыгал в американские окопы, но на этот раз у янки были винтовки, а у него - нет. "Молодец, сержант", - сказал один из них, судя по поведению, офицер.


"Спасибо, капитан Уайатт", - ответил сержант. "Пока вы здесь, я не думаю, что у меня будут проблемы из-за того, что я не удержал этот участок укреплений повстанцев".


"Нет, там не о чем беспокоиться, Мартин", - сказал офицер - Уайатт. "Иногда нам удается продвинуться на несколько ярдов, иногда нет. Они более готовы к газу, чем раньше. " Он указал на маску на лице Реджи.


"Да, сэр". Сержант Мартин снял свою собственную маску и защитные очки. Он повернулся к Бартлетту. "Хорошо, рэб, давайте разберемся".


"Реджинальд Бартлетт, рядовой Армии Конфедеративных Штатов", - ответил Реджи и назвал номер своего денежного довольствия.


"Какое подразделение, Бартлетт?" Спросил сержант Мартин.


"Я не обязан вам этого говорить", - сказал Бартлетт.


Сержант взглянул на своего капитана. Как и один из солдат Мартина, капитан Уайатт носил очки. Его глаза за ними были не только покрасневшими от хлорки, но и совершенно мрачными. "Я собираюсь сказать тебе это только один раз, Бартлетт, так что тебе лучше внимательно выслушать - и остальным ребятам тоже. Ты знаешь, сколько тысяч миль от Гааги в этом богом забытом уголке Вирджинии?"


Это не был вопрос географии, хотя, судя по тому, как Джаспер Дженкинс нахмурился, он думал, что это был вопрос. Реджи знал лучше. То, что Уайатт только что передал ему, было предупреждением: что бы ни говорили официальные законы войны о вытягивании информации из пленных, он собирался спросить то, что собирался спросить, и он ожидал ответов.


"Давай попробуем еще раз, Бартлетт", - сказал Мартин, доказывая, что Реджи был прав. "Какое подразделение?"


Если бы он не заговорил, он точно знал, что с ним случилось бы. Он не хотел умирать в траншее янки, не имея даже шанса нанести ответный удар врагу. Он хотел, чтобы сержант США выбрал кого-нибудь другого, с кого начать допрос. Ему не было бы так стыдно, если бы он был вторым или третьим человеком, который открылся, а не первым.


"Седьмой вирджинский пехотный", - быстро сказал он. Вот. Это было сделано.


Капитан Уайатт повернулся к остальным конфедератам. "А как насчет вас, ребята?" Остальные мужчины буквально из кожи вон лезли, соглашаясь. Реджи подумал, не назвал ли Уайатт их мальчиками, чтобы подчеркнуть, что они были для него такими же неполноценными, как негры были неполноценными для белых в CSA. Если так, то капитан был хитрым парнем. Бартлетт украдкой изучал его. Это казалось вероятным.


"Кто ваш командир батальона?" Потребовал Уайатт.


"Майор Коллетон". Джаспер Дженкинс сделал это на долю секунды раньше Реджа Джи. Как бы компенсируя это, Реджи добавил: "Я не думаю, что он был там, когда вы все совершили налет на нас - он вернулся в штаб дивизии".


"Был ли он?" Заинтересованно спросил Уайатт. "Что он там делал?"


"Не знаю, сэр", - честно ответил Бартлетт. Ему не понравилось выражение лица капитана янки. Оно говорило о телах, забытых в воронках от снарядов. Он коснулся своего рукава и сказал: "Я всего лишь рядовой, сэр. Офицеры говорят мне что-либо только тогда, когда они говорят мне, что делать ". Хор его товарищей по заключению выразил согласие.


"Это может быть". Лицо Уайатта из мрачного превратилось в задумчивое. "Это может быть правдой даже для нас - а вы, ребе, ваши офицеры - сборище проклятых аристократов, не так ли?" Каким-то образом ему удалось на мгновение придать себе вялый и изнеженный вид, прежде чем повернуться к сержанту Мартину. "В следующий раз, когда мы ударим по ним, нам придется поймать рыбу покрупнее рядовых. Эти парни ничего не знают".


"В таких рейдах, сэр, вы берете то, что можете захватить", - сказал Мартин, что соответствовало опыту Бартлетта в окопах.


"Возможно". Судя по тому, как вел себя Уайатт, это, казалось, означало, что он уступает. Конечно же, он мотнул головой в сторону входа в траншею сообщения. "Хорошо, сержант, отведите их обратно. Мы позволим ребятам из разведки посмотреть, есть ли у них какие-нибудь ... разведданные, я имею в виду".


"Да, сэр", - сказал Мартин. Быстрыми жестами он выбрал пару своих людей. "Спекс, Джо, пойдем со мной. Эти отчаянные персонажи, вероятно, стукнули бы меня по голове и убежали бы убивать TR в самую горячую минуту, если бы я был со всеми ними наедине ". Его ухмылка говорила о том, что его не следует воспринимать всерьез.


Реджи Бартлетт чувствовал себя отчаянным персонажем, но не в том смысле, который имел в виду сержант-янки. Если ты был военнопленным, ты должен был попытаться сбежать. Это все, что он знал. Как вы должны были попытаться - это другой вопрос. У него не было времени подумать об этом. Мартин махнул своей винтовкой со штыковым наконечником. Пленные конфедераты зашевелились.


"Держи руки высоко", - предупредил проклятый янки в очках. Парни в очках должны были быть мягкими. Он не был таким, даже близко не был.


Снаряды конфедерации - запоздалый ответ на газовый обстрел и рейд по траншеям - упали неподалеку, когда они уходили за линию фронта. Реджи выругался. Пару раз его чуть не убили короткими артиллерийскими залпами. Какая ирония, однако, закончить свои дни под идеально нацеленным снарядом конфедерации.


Мартин и его товарищи передали пленных конфедератов другим мужчинам, находившимся дальше, а затем вернулись на свои позиции. Допрос, который Реджи получил от американской разведки, казался поверхностным - род занятий до войны, имя, звание, номер денежного довольствия, подразделение, несколько вопросов о том, чем они занимались и что они могут сделать, и еще несколько вопросов, таких же случайных, о состоянии морального духа чернорабочих-негров, прикрепленных к их подразделениям.


"Кто обращает внимание на ниггеров?" Сказал Джаспер Дженкинс. "Вы говорите им, что делать, они это делают, и все тут". Человек, записывающий ответы, маленький сморщенный человечек, похожий на прирожденного клерка, записывал слова без комментариев.


Закончив допрос, сморщенный парень сказал: "Хорошо. Теперь ты возвращаешься в лагерь временного содержания. Не забудь свой платежный номер. По нему мы будем следить за тобой. Я ожидаю, что вам будет скучно. Ничего не могу с этим поделать." Он кивнул паре охранников в серо-зеленой форме.


Почти, это было похоже на выход из строя. Почти. Заключенных отвели обратно к железнодорожной насыпи, находящейся вне досягаемости артиллерии орудий Конфедерации. Это казалось знакомым, даже если никто не хвастался тем хаосом, который он стремился учинить в салунах или борделях. Ожидание поезда тоже было знакомым. Сесть в вонючий товарный вагон, в котором когда-то держали лошадей, было не так страшно, хотя и небезызвестно.


Поезд с боями пробивался через горы Блу-Ридж. До начала войны этой линии не существовало. Янки построили ее для доставки припасов на фронт в Роаноке. Это была двухпутная линия; несколько поездов в восточном направлении с грохотом пронеслись мимо того, на котором, к несчастью, ехал Бартлетт. "Чертовы янки" много перевозят, не так ли?" Сказал Джаспер Дженкинс скорбным голосом.


Где-то на спуске - или, скорее, на одном из спусков - они выехали из Вирджинии в ее отколовшуюся кузину, Западную Вирджинию. Когда поезд с шипением остановился, вооруженные охранники распахнули двери и закричали: "Все выходите! Шевелитесь, шевелитесь, шевелитесь, чертовы повстанцы!"


Опять же, Бартлетт, возможно, почти вернулся в лагерь отдыха. Он прошел через тот же самый, безусловно бесполезный процесс очищения, что и тогда. У него также были подстрижены волосы до скальпа. Форма, которую он надел в довершение всего этого, однако, была не его собственной. Туника была тесной, брюки и ботинки слишком большими. Он жаловался на это. Парень, раздававший одежду, посмотрел на него как на сумасшедшего. "Заткнись", - решительно сказал он. Реджи, заткнись.


Бараки для заключенных были из грубого, неокрашенного дерева, с просветами между досками. Реджи не очень-то рассчитывал на это зимой. Койки были такими же грубыми и стояли друг на друге не двойные, не трехместные, а четырехместные. Он нашел койку третьего уровня, которую мог назвать своей, и забрался на нее. "Дом", - сказал он печально.


****


В Хэмпстеде, штат Мэриленд, наступал вечер. Что касается Джейка Физерстона, то вечер выглядел довольно хорошим. Янки перед линиями конфедерации вели себя тихо, и батарее потребовалось выпустить по ним всего несколько снарядов. Некоторые из них тоже были газовыми.


"Самое время", - пробормотал Физерстон себе под нос. Соединенные Штаты месяцами использовали газ против Конфедерации. Возможность ответить тем же казалась приятной. "Пусть эти ублюдки беспокоятся о масках и защитных очках, когда мы этого хотим, а не наоборот".


Он взял свой набор для столовой и подошел к кастрюле с булькающим мясом Персея. У какого-то проклятого фермера-янки не хватило курицы. Джейк поймал себя на том, что испытывает к нему несовершенное сочувствие, особенно когда негр положил куриную ножку в его жестянку для каши. Он причмокнул губами. Чертовски уверен, что дела пошли на лад.


Он сидел и болтал без умолку со своим орудийным расчетом. Все было не так, как в старые времена, с ветеранами, которые служили рядом с ним до того, как началась стрельба. Но "нью фиш" тоже больше не были девственницами. "У нас здесь довольно хорошая пушка", - сказал Физерстон, оглядываясь на гаубицу.


"Лучший", - сказал Майкл Скотт. Заряжающий, вероятно, был прав, по крайней мере, в том, что касалось заряда батареи. Судя по их самодовольным ухмылкам, остальная часть орудийного расчета согласилась с ним. "У нас тоже есть лучшие негры в бэттери", - добавил он нежным тоном, каким мужчина мог бы говорить о ребенке, которым он гордится: типичным тоном белого жителя Конфедерации, рассказывающего о достижениях негра Конфедерации. Он покровительствовал так автоматически, он понятия не имел, что делает это.


"Так оно и есть", - сказал Джейк Физерстон. Тон его голоса был немного другим: он использовал Нерона и Персея как мужчин, как бы неловко это ни было и ему, и им. Он покачал головой. Он не особенно любил негров и не особенно доверял им, и главной причиной этого была его уверенность в том, что у них больше способностей, чем они показывают. Как сын надсмотрщика, это беспокоило его. Сюрприз, который вы получили, если продолжали считать мужчину мальчиком, мог быть ужасным.


Он не упомянул, что два негра помогли ему справиться с пистолетом. Теперь его команда знала это, но они, казалось, старались делать вид, что не знают. Он понимал это; он тоже пытался притвориться, что этого не произошло. Любые другие действия пробивали брешь в ткани образа жизни Конфедерации. Он был рад, что Нерон и Персей не стали нахальными из-за своего подвига. Они бы пожалели об этом, и часть вины легла бы и на него тоже.


Он отошел посмотреть, не осталось ли чего в кастрюле с тушеным мясом, и вернулся с парой картофелин. Остальная курица, казалось, была у Господа, или, что более вероятно, у поваров. Он пожал плечами. Этого следовало ожидать. Кто когда-нибудь слышал о том, что повар голодает?


После того, как он избавился от картофеля, он вымыл свою жестяную посуду в ведре с водой и протер ее тряпкой, пока металл не приобрел тусклый блеск. Он убедился, что остальная часть орудийного расчета сделала то же самое. Ничто не вызывает пищевого отравления быстрее, чем еда из грязной консервной банки.


Скотт достал колоду карт. Джейк отказался играть в покер, сказав: "В последнее время мне паршиво везет". Это было, пожалуй, еще мягко сказано; неделю назад он проиграл большую часть месячной зарплаты, поставив фулл-хаус против четырех искусно замаскированных девяток.


Он вышел на главную улицу Хэмпстеда и посмотрел на север. Осенний воздух холодил его щеку. Он почти ничего не мог разглядеть в сгущающихся сумерках и сказал себе, что это к лучшему. Если бы он что-то увидел, это были бы вспышки артиллерии янки, освещающие горизонт, что означало бы, что снаряды янки нанесли визит батарее. В прошлом году у него была вся слава, драма и волнение боя, в которых он нуждался, чтобы доказать ему, что лучшее, на что можно надеяться в разгар войны, - это хороший, спокойный день - или два или три таких дня подряд.


Поскольку ему не хотелось спать, он вернулся проверить лошадей. Персей и Неро проделали свою обычную умелую работу по уходу за животными. Он похлопал серого мерина по носу, затем направился к выходу из сарая, где отдыхали животные.


Стрекотал сверчок. Где-то на среднем расстоянии с заунывным уханьем ухнула сова. С фронта время от времени доносились выстрелы из винтовок. Однако это было лишь изредка, а не непрерывный, почти похожий на прибой рев, которым он становился, когда действие накалялось. Он поднял глаза к довольно облачным небесам и поблагодарил Бога, что он не пехотинец.


Палатка капитана Стюарта была разбита недалеко от орудия Джейка. Многие офицеры, вместо того чтобы жить под брезентом, сняли бы дом и устроились там с комфортом. С Перышком все было бы в порядке; какой смысл быть офицером, если ты не можешь воспользоваться этим преимуществом? Но Стюарт, несмотря на свои изысканные ужины и тому подобное, по-прежнему изображал из себя простого артиллериста - за исключением тех случаев, когда ему что-то было нужно от отца. Лицемерие раздражало Джейка.


Он услышал приглушенный гул голосов из-за палатки командира батареи. Он нахмурился. Что там происходило сзади? Голоса стихали по мере его приближения. Он нашел Неро и Персея вместе с чернорабочими-неграми из остальных орудий батареи и даже со слугой капитана Стюарта Помпеем, собравшимися в кружок вокруг крошечного костра. Стены со всех сторон не позволяли ни одному янки заметить его с земли; они могли задушить его в одно мгновение, если бы над ним пролетели самолеты.


Рядом с огнем лежала пара игральных костей и немного денег. "Добрый вечер", сержант, - сказал Помпей своим жеманным голосом, когда узнал Джейка. "Можно сказать, мы просто распределяем богатство по округе". Он ухмыльнулся. Его зубы были очень белыми на смуглом лице.


"Да, ну, в последнее время я действительно разбазарил свое богатство", - сказал Физерстон. Персей и Нерон рассмеялись. Они слышали, как он ворчал по поводу того, что потерял рубашку из-за того аншлага. Когда Помпей потянулся за игральными костями, Джейк пожал плечами и ушел.


Его собственная артиллерийская команда отлично играла в покер. Он некоторое время наблюдал, затем достал все деньги, которые у него оставались, и присоединился к ним. Он выиграл пару маленьких раздач, пару проиграл, затем проиграл с флешем при фулл-хаусе. Это стоило ему значительной части анемичного банкролла, который он ввел в игру. Он с отвращением уволился и пошел завернуться в свое одеяло.


Где-то посреди ночи кто-то осторожно встряхнул его, разбудив. Он поднял глаза и увидел Персея, сидящего на корточках рядом со своим спальником. Голосом, не намного громче шепота, рабочий сказал: "Мы больше не ведем себя как ниггеры, Масса Джейк. Подумал, что я скажу тебе, потому что ты знаешь, что мы не обязаны. Ты хочешь быть осторожным какое-то время, это все, что я могу сказать ". Он ускользнул.


Физерстон огляделся, не совсем уверенный, что ему это не приснилось. Он не видел Персея. Он ничего не слышал. Он перевернулся на другой бок и снова заснул.


Незадолго до рассвета его разбудил сердитый голос капитана Стюарта: "Помпей? Где ты, черт возьми, Помпей? Я звоню тебе, ты тащишь сюда свою черную задницу и выясняешь, чего я хочу, ты меня слышишь? Помпей!"


Крики Стюарта продолжались и продолжались. Где бы ни был Помпей, он не пришел, когда его позвали. А затем Майкл Скотт поспешил к Джейку с обеспокоенным выражением лица. "Сержант, ты видел Неро или Персея? Не знаю, где они, но они чертовски уверены, что не там, где должны быть".


"Господи", - сказал Физерстон, вскакивая на ноги. "Это был не сон. Чертовски уверен, что это был не сон". Скотт уставился на него, понятия не имея, что он имел в виду. Он и сам был не совсем уверен. Одно казалось ясным: назревали неприятности.


****


Полицейский на углу Бофейн-стрит и Митинг-стрит - пухлый парень с седыми усами, который, возможно, участвовал в Войне за отделение, - вскинул правую руку, останавливая движение с севера на юг при встрече, чтобы грузовики и повозки на Бофейн могли продолжать свой путь к Чарльстонским железнодорожным линиям и гавани и обратно.


Энн Коллетон прорычала что-то явно неподобающее леди и нажала на тормоза своего Vauxhall Prince Henry. Автомобиль застонал и заскрипел, останавливаясь, его решетка радиатора слегка выступала на Бофейн. Она купила Vauxhall, потому что он мог ехать быстро, а не из-за его способности останавливаться в спешке. Тормоза были намного слабее шестидесятисильного двигателя.


Рядом с ней остановился мужчина в потрепанном "Форде". Он одарил ее взглядом, средним между любопытством и грубостью. Она давно привыкла, если не смирилась, с этим взглядом. Даже в США женщины-автомобилистки были небольшим меньшинством. В более консервативной Конфедерации они были редкостью. Она улыбнулась мужчине в ответ. Он мог бы подумать, что это милая улыбка… если бы он был идиотом.


Он довольно нервно приподнял свою соломенную шляпу. "Уверена, что ты знаешь, что делаешь в машине" - он показал себя уроженцем Чарльстона, произнеся это "сиар" - "маленькая леди? Разве ты не предпочел бы, чтобы тебя повсюду возил шофер?"


Энн снова улыбнулась, еще более свирепо, чем раньше. "Мне пришлось уволить двух моих последних шоферов", - ответила она. "Они ехали слишком медленно, чтобы меня это устраивало".


Полицейский остановил движение на Бофейн и пропустил ожидающие машины на Митинг-стрит. Энн вывела мощный "Воксхолл" - рядом с ним был "Форд", в три раза мощнее, чем у него, - на полный ход. Она оставила водителя Форда задыхаться от ее выхлопных газов.


Она почти сожалела, что отель "Чарльстон" находился всего в паре кварталов к югу от Бофена. Ощущение скорости в "Воксхолле" возбуждало ее гораздо больше, чем та же скорость была бы в поезде. Здесь она была инженером, ее нога на дроссельной заслонке. Свобода, подумала она.


Пара слуг-негров выбежала из-под портика отеля с колоннами. Один из них помог ей спуститься на тротуар. Затем оба они схватили ее чемоданы и последовали за ней внутрь. Швейцар, толстый мужчина в костюме, делавшем его похожим на солдата революции, широко распахнул дверь, чтобы пропустить процессию.


Электрические вентиляторы, установленные на потолке, перемешивали воздух, не охлаждая его. Энн подошла к портье, назвала свое имя и сказала: "Полагаю, для меня зарезервирован президентский люкс".


"Э-э, мисс Коллетон, мне э-э, очень жаль, мэм", - сказал клерк, явно встревоженный тем, что приходится сообщать ей плохие новости, "но нам, э-э, пришлось перевести вас в номер Борегар на третьем этаже".


Она заморозила его взглядом. "О? И почему это?" Ее голос был низким, спокойным, рассудительным ... опасным.


"Потому что, мэм, президент Вильсон в президентских апартаментах", - выпалил он.


"О", - снова сказала она. В ее смехе, к большому облегчению несчастного клерка, прозвучало согласие. "Полагаю, с этим вы ничего не можете поделать. Я не знал, что он будет в Чарльстоне ".


"Да, мэм", - сказал клерк. "Он приехал, чтобы спустить на воду "Форт Самтер" - вы знаете, новый крейсер, который только что построили. Это завтра. Сегодня вечером здесь состоится прием и танцы. На самом деле..." Он повернулся к прямоугольному ряду ячеек для сообщений за регистрационной стойкой и вытащил конверт кремового цвета. "Здесь у вас приглашение. Когда личный секретарь мистера Уилсона узнал, кому был забронирован президентский номер до него, он позаботился о том, чтобы предоставить его вам ".


"Я бы на это надеялась", - сказала Энн, сознавая свое положение в Южной Каролине. Затем она добавила теплоты в свою улыбку. "Это было продуманно. Вы сказали "Люкс Борегара". Этого хватит ".


После того, как она поднялась наверх на лифте и дала чаевые слугам, несущим ее сумки, она села на кровать и смеялась, пока слезы не покатились по ее щекам. Отель Чарльстон был достаточно современным, чтобы похвастаться телефонами в своих роскошных люксах, среди которых был и Борегар. Она позвонила. "Роджер?" сказала она, когда соединение было установлено. "Боюсь, я все-таки не смогу увидеться с вами сегодня вечером… Да, я встречаюсь кое с кем еще… С кем?… Почему я должен вам говорить?… О, хорошо, я расскажу - это президент Вильсон".


Это вызвало добрую пятнадцатисекундную тишину на другом конце провода. Затем Роджер Кимбалл сказал: "Я надеюсь, вы не будете видеться с ним так часто, как собирались со мной".


Хотя подводник не мог ее видеть, она одобрительно кивнула. У него была наглость. Она восхищалась этим. "Как я могу быть уверена?" она сказала. "Он меня не спрашивал". Это заставило Кимболл вспылить, как она и надеялась. Она продолжила: "Увидимся завтра - если только президент не собьет меня с ног".


Кимболл усмехнулся. "Или ты сбиваешь его с толку. Но он уже далеко не молод. Две ночи подряд, вероятно, будут для него тяжелыми. Тогда завтра".


"У него действительно есть желчь", - пробормотала Энн, повесив трубку. Она задумалась о своем багаже. Она привезла одежду для свидания с молодым, не слишком богатым морским офицером, а также несколько шелковых вещиц с оборками для более уединенных моментов с ним. Что у нее было такого, что подходило для ужина с президентом Конфедеративных Штатов Америки?


Она перебрала платья, которые были у нее с собой. Когда она дошла до легкой летней розовой вуали в цветочек, она улыбнулась. Пышная плиссированная юбка красиво облегала бы ее ноги при движении, а кружевной лиф поверх белой вуалевой шемизетки мог бы привлечь внимание даже немолодого президента. Платье помялось от времени, проведенного в чемодане. Она схватилась за кнопку звонка у кровати. Меньше чем через минуту в дверь постучала горничная. Она отдала цветной женщине платье для глажки.


Как она и была уверена, что так и будет, оно вернулось как раз к обеду, который, согласно приглашению, должен был начаться в восемь часов. Она ожидала, что поужинает раньше и к тому времени будет занята другими делами, но то, что вы ожидали, и то, что вы получили, не всегда совпадало.


Как и в президентском люксе, в люксе Борегар была не только холодная, но и горячая вода. Энн наполнила ванну и смыла пыль и копоть от поездки из Болотистых мест в Чарльстон. Она знала, что снова начнет потеть, как только выйдет из ванны, но никто ничего не мог с этим поделать, по крайней мере, в Южной Каролине. Она была рада, что носила короткие и прямые волосы, так что ванна не сильно их растрепала.


Она спустилась вниз около половины восьмого. Как она и ожидала, толпа богатых и видных южнокаролинцев уже собралась у дверей банкетного зала; пара чернокожих слуг в присутствии почти Сципио следили за тем, чтобы эти двери не открылись преждевременно.


Будучи богатой и видной жительницей Южной Каролины, Энн Коллетон знала многих местных жителей. Будучи моложе, привлекательнее и более мужественной, чем большинство из них, у нее было столько компании, сколько она хотела, и, возможно, даже больше. Она видела, как пара жен, чьи мужья бросили их, чтобы поговорить с ней, бросали в ее сторону не совсем дружелюбные взгляды. Она послала в ответ те же плотоядные улыбки, что и дураку в "Форде".


Они гордятся тем, что бесполезны, подумала она. Они ничего не знают и не хотят ничего знать. Если бы вы попросили одну из них сесть за руль автомобиля, она бы рассказала вам, как это не подобает леди, и как у нее был шофер, который возил ее везде, куда она хотела поехать. Старомодные, скучные отбросы. Ей стало интересно, что бы они подумали о выставке современного искусства, которую она организовала. Ее губы скривились в еще большем презрении. Как будто кто-то из них мог устроить подобное шоу!


Взгляды женщин стали еще более ядовитыми, когда после открытия дверей служащие начали провожать людей к их местам. Ее посадили не только за стол президента, но и прямо напротив него. "Нам сказали поселить вас здесь, мэм, - сказал ее негритянский гид, - чтобы загладить вину за то, что мистер Уилсон отобрал у вас вашу комнату". Он выдвинул ее стул, чтобы она могла сесть.


Вудро Вильсон вошел, высокий и худощавый, ровно в восемь часов. Все встали, чтобы почтить его память. У него было нечто меньшее, чем почти демоническая энергия Теодора Рузвельта; вы не могли представить его ведущим наступление по ничейной земле, как вы сделали бы с кайзером-янки. Его привлекательность была больше связана с интеллектом, и он производил впечатление человека, обладающего им в избытке.


Что не означало, что он не мог быть по-своему очаровательным. Улыбнувшись через стол Энн, он сказал: "Я очень надеюсь, что вы простите меня за то, что я так грубо обделил вас сегодня днем, мисс Коллетон".


"Все в порядке. Я чувствую, что выполняю свой патриотический долг, переезжая, ваше превосходительство", - ответила Энн. Краем глаза она заметила, что на нее все чаще смотрят люди, которые точно не знали, кто она такая. В глубине души, где этого не было видно, она усмехнулась. Президент Вильсон знал, кто она такая, задолго до того, как отобрал у нее номер люкс. В конце концов, он посетил Маршлендс. И Энн была бы удивлена, если бы более полудюжины мужчин в банкетном зале пожертвовали больше денег на избирательную кампанию Уилсона в 1909 году , чем она. Ее братья тогда смеялись над ней, но она считала, что инвестиции хорошо окупились.


Как только мысль о Томе и Джейкобе пришла ей в голову, Уилсон сказал: "Я так понимаю, один из ваших доблестных братьев был ранен этим летом во время нападения США".


"Да, его отравили газом", - коротко ответила Энн. Вернуть Джейкоба в Маршлендс в таком состоянии было бы достаточно тяжело. То, что он вернулся в Маршлендс в таком состоянии, накачанный морфием и пьяный, когда он не был под действием наркотиков (а иногда и когда был), и прелюбодействовал с цветными девицами, было в десять раз хуже. Эта Черри становилась такой заносчивой, как будто она считала себя законной хозяйкой Болотистых земель.


От ее гнева узкое, покрытое глубокими морщинами лицо Уилсон посуровело. "Именно потому, что Соединенные Штаты, подобно гуннам за морем, с которыми они состоят в союзе, используют такие мерзкие и необузданные средства ведения войны, они и их высокомерные притязания должны быть остановлены".


На другом конце стола пухлый мужчина с красным лицом, которое становилось еще краснее с каждым налитым им бокалом вина, громко сказал: "Чертовы янки нуждаются в порке, потому что они чертовы янки. Как только вы взяли и сказали это, что еще нужно сказать?"


Энн выразительно кивнула в знак согласия. Но Вудро Вильсон покачал головой. "Я бы разделил с ними этот континент, если бы мог", - сказал он. "Если завтра они согласятся на мир, основанный на существующем до гелиума статусе, с нами и нашими храбрыми канадскими товарищами, я бы согласился немедленно. Тогда в этой половине мира был бы мир, и мы могли бы также работать в направлении мира между нашими союзниками, с одной стороны, и Германией и Австро-Венгрией, с другой ".


"Однако они ни на что подобное не согласятся", - сказала Энн. "В первую очередь, они пытались помешать нам стать нацией, и они все еще думают, что мы принадлежим им по праву. Если они смогут уничтожить нас, они это сделают. Мы не можем им позволить ".


"К сожалению, мисс Коллетон, боюсь, вы правы", - печально сказал президент. "И поэтому у нас нет другого выбора, кроме как продолжать борьбу, уверенные, что Бог и справедливость на нашей стороне. Я приехал в Южную Каролину, чтобы отпраздновать наше производство еще одного инструмента на пути к нашему окончательному триумфу ". Он все еще казался недовольным такой обязанностью и сделал паузу, переходя от политических вопросов к личным: "Но вы, несомненно, знаете, почему я здесь. Что привело вас в Чарльстон? Бизнес или удовольствие?"


Он не сказал это пренебрежительно, как могли бы сделать многие мужчины: он знал, что она сама по себе деловая женщина. "С удовольствием", - ответила она. В тот момент это было удовольствием, от которого она отказывалась ради ужина, но президенту Уилсону не нужно было знать об этом.


Цветные официанты убрали тарелки. Уилсон встал и произнес краткую речь, одна строка из которой врезалась в память Энн: "Есть один выбор, который мы не можем сделать, мы неспособны сделать: мы не выберем путь подчинения и не потерпим, чтобы самые священные права нашей нации и нашего народа игнорировались или нарушались". Она подумала, что это вызвало меньше аплодисментов, чем заслуживало.


Цветные музыканты заиграли задорный вальс. Пары вышли на танцпол. Энн удалось еще раз привести в смятение старых хрычей, поскольку президент Вильсон пригласил ее на первый танец. Он был вдовцом более двадцати лет, но, должно быть, имел большой опыт в подобных делах, потому что был сильным и уверенным; Энн нравилось танцевать с ним. Она думала, что он тоже получал от этого удовольствие, и задавалась вопросом, интересовало ли его что-то большее, чем танцы.


Был он или нет, но она не была, несмотря на то, как она дразнила Роджера Кимбалла. Если ты переспала с мужчиной такой власти, он может захотеть снова лечь с тобой в постель. Энн льстила себя надеждой, что, если она переспит с Вудро Вильсоном, он захочет снова лечь с ней в постель. Но если она переспит с ним, он больше никогда не будет воспринимать ее всерьез. Для нее это было важнее.


Когда музыка закончилась, она сказала: "Выиграйте войну, ваше превосходительство. Чего бы это ни стоило, выиграйте ее".


"Я сделал все, что мог, мисс Коллетон, и буду продолжать делать все, что мог, до марта следующего года", - ответил он. "После этого, с Божьей помощью, это будет в умелых руках вице-президента Семмса".


"С Божьей помощью", - согласилась Энн. Она подозревала, что Габриэль Семмс мог бы вести войну с большей энергией, чем это делал Уилсон. Если уж на то пошло, главный оппонент Семмса на ноябрьских выборах Доротео Аранго, вероятно, вел бы войну с большей энергией, чем это делал Уилсон: Аранго был молодым пожирателем огня, если таковой вообще был. Но у Аранго, думала она, почти не было шансов на победу; радикальные либералы, которые выдвинули его кандидатуру, сметут Сонору, Чиуауа и Кубу и, возможно, захватят также Техас, но она сомневалась, что им повезет дальше на север и восток.


Уилсон сказал: "Вы будете завтра на церемонии спуска на воду, мисс Коллетон? Если вы хотели бы прийти, обратитесь к моему секретарю за приглашением утром".


"Я могу это сделать. Спасибо, ваше превосходительство", - сказала Энн. Поездка в гавань сделает встречу с Роджером Кимбаллом еще более удобной.


Музыка заиграла снова. Трое седовласых мужчин с внешностью финансистов чуть не ввязались друг с другом в футбольную потасовку, приглашая ее на танец. Они послушно протанцевали первый раунд со своими седовласыми женами, а теперь, очевидно, решили, что имеют право немного повеселиться.


Энн танцевала с каждым из них по очереди. Она оставалась на танцполе до начала двенадцатого, затем отправилась спать. Когда на следующее утро она позвонила на стойку регистрации, то обнаружила, что секретарь Уилсона передала ей приглашение на церемонию запуска, даже не попросив ее об этом. Она положила его в сумочку, затем вернулась в свою комнату, позвонила Роджеру Кимбаллу и договорилась встретиться с ним в "Файрмарке" на Стейт-стрит, недалеко от гавани.


Запуск "Форта Самтер" разочаровал ее по нескольким причинам. Во-первых, даже с пропуском она не смогла подойти достаточно близко, чтобы хорошо рассмотреть президента Вильсона, разбивающего бутылку шампанского о нос крейсера. И, во-вторых, Уилсон, убежденный сторонник трезвости, ясно дал понять в своей речи, что на самом деле это было не шампанское, а содовая вода. Энн искренне одобряла отмену некоторых традиций, но это не было одной из них.


Роджер Кимбалл ждал под Пожарным клеймом - печатью семнадцатого века, свидетельствующей о том, что здание, на котором оно было прикреплено, имело страховку от пожара, - когда Энн подъехала на своем "Воксхолле". Подводник жадно посмотрел на нее, и еще больше на ее автомобиль. "Могу я сесть за руль?" он спросил.


Она решила, что он будет дуться, если она не будет ему потакать, поэтому сказала "да" и скользнула на пассажирское сиденье. Кимболл запрыгнул в автомобиль и с ревом помчался вверх и вниз по улицам Чарльстона с размахом, который иногда граничил с самоубийством. Энн гордилась собой как смелым водителем, но после нескольких ничтожных пробежек поняла, что должна уступить пальму первенства своей спутнице.


"Постарайся не впечатать нас обоих в лобовое стекло", - сказала она с некоторой резкостью, когда Кимболл с визгом затормозил в нескольких дюймах от рыбака-негра, продававшего креветки из корзины. Негр отскочил от "Воксхолла", но не пролил ни капли морепродуктов.


Через мгновение он понял, что в конце концов его не раздавят. Улыбнувшись моряку в его щегольской белой форме и его хорошенькой спутнице, рыбак протянул корзину и обратился к продавцам со своим призывом:


"Ро-ро плыви!


Ро-ро плыви!


Роро-ро-ро-ро, плыви!


Впадай в кому и давай плавать по-ро-ро!"


Кимбалл поймал его на слове, выскочив из машины и купив пару фунтов таких же. Автомобиль остановился на небольшом спуске; Энн пришлось вытянуть ногу и нажать на не слишком мощный тормоз, чтобы "Воксхолл" в конце концов не сбил рыбака, а вместе с ним и Кимболла.


"Что ты делаешь?" потребовала она ответа, когда подводник с руками, полными ракообразных, вернулся в машину.


Его ничто не смущало. Он уронил креветки, парочка из которых все еще слабо шевелила маленькими ножками, на сиденье между ними. "Я знаю маленькое местечко, где готовят креветки или рыбу, если вы их принесете. Лучшего не найти". Он причмокнул губами, затем добавил: "И это всего в паре кварталов от отеля, который никогда не слышал о домашних детективах".


"И откуда ты это знаешь?" - спросила она.


"Ты имеешь в виду, скольких девушек я приводил туда до тебя?" он ответил. "Разве это имеет значение? Если мы делаем это не для развлечения, зачем мы это делаем?"


На это у нее не было ответа. Кимболл никогда не утверждал, что предлагает нечто большее, чем развлечение, или хочет от нее большего. При таких обстоятельствах гадать о других до нее было глупо. Там, в пульмановском вагоне, по дороге в Новый Орлеан, она тоже не была девственницей. Она кивнула и сказала: "Поехали".


Ресторан находился на крайнем северо-западе Чарльстона, довольно далеко от престижной части города. На самом деле он был гораздо ближе к одному из негритянских районов, который начинался всего в нескольких кварталах отсюда. Владелец, выглядевший так, словно он мог быть квадруном, пасующим за белых, приветствовал Роджера Кима Болла как старого друга. Если он и привык видеть подводника в разношерстной компании, то никак этого не показал.


То, что он сделал с этими маленькими креветками, сделало визит стоящим. Приготовленные с рисом и бамией, нарезанным беконом и какими-то специями, названия которых он скромно отказался назвать, они были вкуснее, чем те, которые Энн ела с президентом Вильсоном накануне вечером. Она не сказала ему этого, предполагая, что он бы ей не поверил. Она действительно похвалила его настолько, насколько, по ее мнению, он мог принять. Он низко поклонился, когда она уходила под руку с Кимболлом. Моряк выглядел озадаченным, заметив: "Он никогда раньше этого не делал".


Он усадил Энн в "Воксхолл", затем поехал в отель, который находился еще ближе к негритянскому району города, чем ресторан. Словно для того, чтобы убедить ее, что это сложный район, он вынул ключ из замка зажигания и отдал его ей - предосторожность, о которой она редко беспокоилась.


Как он и предсказывал, портье безмятежно кивнул, когда Кимболл расписался в реестре "Мистер и миссис Джефферсон Дэвис". Арендная плата за ночь есть арендная плата за ночь. Комната на втором этаже была маленькой, но на удивление чистой. Кимболл запер за собой дверь, зажег керосиновую лампу, а затем с усмешкой повернулся к Энн. "Чего мы ждем?"


"Ничего особенного". Она улыбнулась в ответ. От многих мужчин - от большинства мужчин - такая дерзость оттолкнула бы ее, но именно это привлекло ее к Роджеру Кимбаллу. Она шагнула вперед в его объятия. Он прижал ее к себе, приподнял ее подбородок и властно поцеловал.


Для него снять форму, немного позже, было делом нескольких мгновений. Оказавшись обнаженным, он отдал ей честь, не используя руки. Он не торопился раздевать ее, делая паузы, чтобы целовать и ласкать каждый открывающийся кусочек плоти. Она вздохнула с облегчением, когда, сняв чулки с подвязок и спустив их вниз по ногам, он наконец освободил ее от стального корсета.


"Вам, мужчинам, так повезло, что вам не приходится носить эти вещи, - сказала она, - особенно в такую погоду".


Он положил руку на ее потный живот, затем позволил ей опуститься ниже. Внезапно потеряв терпение, она схватила его за плечи и притянула к себе. Он жестко оседлал ее, чего она и хотела. Когда они закончили, он потер спину. "Ты здорово царапнул меня там", - сказал он, садясь.


"Надеюсь, это было вкусно", - ответила Энн, одновременно сытая и жадная. В комнате не было раковины, но были кувшин и миска. Она использовала немного воды, чтобы смыть его, затем взяла его в рот. Она снова сильно захотела его. Как только он пришел в себя, она оседлала его и скакала на нем так же яростно, как он брал ее, пока она не задрожала снова и снова, и он не застонал под ней, как будто от боли, а не от экстаза.


После они лежали бок о бок на кровати, слишком измученные, чтобы двигаться, ни одному из них не очень хотелось снова надевать душную одежду, когда обнаженным было намного лучше. Роджер Кимболл заснул первым. Энн собиралась подразнить его по этому поводу, но обнаружила, что тоже зевает. Через несколько минут она задремала.


Где-то посреди ночи - лампа перегорела, и в гостиничном номере стало очень темно - она проснулась, ей захотелось воспользоваться ночным горшком. Ее движение разбудило Кимбалла, и они снова занялись любовью, на этот раз лениво, она лежала на боку, отвернувшись от него, едва касаясь друг друга, за исключением одного приятного места в теплой, душной ночи.


Когда Энн снова проснулась, рассвет уже начинал просачиваться сквозь жалюзи на окне. Но разбудил ее не свет. С улицы донесся ужасающий грохот криков и ударов, а через мгновение - выстрелы.


Роджер Кимбалл резко выпрямился. Хотя он и оставался раздетым, он внезапно и очевидно превратился в военного, а не в любовника. "Какого дьявола...?" сказал он, его голос был резким, как щелчок кнута.


Прямо под окном чернокожий мужчина, сам того не желая, дал ему свой ответ: "На баррикады!" - крикнул парень. "Грядет революция!"


Энн и Кимболл уставились друг на друга. "О, Господи", - сказали они вместе.


Крик внизу становился все громче и вырывался из все большего числа глоток, пока, казалось, не заполнил весь мир: "Революция! Грядет революция!"


****


Сципио разговаривал с одним из поваров на кухне "Маршлендс", когда сверху донесся женский крик. "Боже милостивый, что это может быть?" - воскликнул дворецкий. Поскольку он говорил как представитель поместья, а не от себя лично, он использовал элегантный официальный английский, который использовал бы, обращаясь к Энн Коллетон или какому-нибудь белому гостю в особняке.


"Не знаю, но я собираюсь выяснить", - сказал повар и, не обращая внимания на тонкости пирога с орехами пекан и сладким картофелем, о котором Сципио пытался рассказать ему, побежал к передней части дома.


Сципио последовал за ним. Не успел он дойти до подножия лестницы, как раздался еще один крик, на этот раз громче, чем раньше. "Нет! Боже всемогущий, нет! " - причитала женщина там, наверху.


"Кто это?" - потребовал ответа повар.


"Я думаю, это вишня", - ответил Сципио. Если бы не было недостойно делать это перед поваром, он бы почесал в затылке. Второй крик и вопль доносились из комнаты Джейкоба Коллетона - как, по-видимому, и первый. Но это не имело смысла. Черри поднималась в комнату Джейкоба очень много раз. Сципио не знал точно, что она и отравленный газом брат хозяйки делали за той закрытой дверью, но он знал, что она всегда молчала об этом до сих пор.


Закрытая дверь открылась, затем с грохотом захлопнулась. Черри выбежала наружу. Теперь кухарка сказала "Боже Всемогущий!" тоном наполовину шока, наполовину восхищения: она была обнажена, и, хотя она прижимала к себе платье, довольно большая его часть оставалась на виду.


Она бросилась вниз по лестнице, причитая: "Этот дебил! Этот ужасный дебил! То, что он пытался заставить меня сделать!" Она пробежала мимо Сципио и повара, которые уставились на нее еще больше, потому что сзади она вообще не была прикрыта. Она открыла входную дверь и выбежала наружу, в сторону полей, если направление, с которого доносились ее крики, было каким-либо указанием.


"Чертовы белые люди", - пробормотал повар, свирепо глядя на закрытую дверь, из которой вышла Черри.


Мгновение спустя дверь снова открылась. Джейкоб Коллетон подкатил себя к перилам. "Поднимись сюда, Сципио", - прохрипел он.


Сципио повиновался, как повиновался белым мужчинам и женщинам ^ каждый день своей жизни. "Чем я могу вам помочь, сэр?" спросил он, его голос был вежливым, внимательным, ничего не значащим дополнением к маске служения, натянутой на его лицо.


Вместо немедленного ответа Джейкоб Коллетон вкатился обратно в свою комнату, жестом пригласив Сципио следовать за ним. Как только они оказались внутри, Коллетон потребовал: "Что случилось с этой девкой? Она что, сошла с ума?"


"Сэр, я бы не имел ни малейшего представления", - натянуто ответил Сципио.


"О, не веди себя со мной глупо", - сказал Коллетон, гнев клокотал в его хриплом шепоте. "Ты же знаешь, мы здесь не играем в карамболь. Мы собирались облажаться, не придавая этому особого значения, точно так же, как мы облажались два десятка раз до этого, когда внезапно она рванула отсюда, как будто ... я не знаю, как будто что. Я не нашел ничего такого, чего бы она не делала - и ей тоже нравится делать, клянусь Богом ".


Он тяжело дышал, пытаясь отдышаться после такой длинной речи. К собственному удивлению Сципио, он поверил Коллетону. Он испытал недоумение, когда увидел и услышал это. Что же тогда было не так с Черри? Неужели она сошла с ума?


Сципио выглянул из окна в сторону полей. Конечно же, там стояла Черри, все еще держа платье перед собой, обращаясь с речью к растущей группе полевых рабочих. Сципион не мог слышать, что она говорила, но он узнал эту позу по собраниям. Красные в коттедже Кассия.


И– Сципио напрягся. Сюда прибыло довольно много негров с винтовками в руках. Внезапно все стало ясно. Это был момент, о котором Кассиус, Айленд, Черри и остальные говорили так долго. Джейкоб Коллетон не сделал ничего необычного с Черри или с ней… но она говорила, что он должен, чтобы привлечь сомневающихся к делу.


Что бы Коллетон ни сделал или не сделал с Черри, он видел, что внимание Сципио сосредоточилось на том, что происходило снаружи. Кашляя и ругаясь хриплыми вздохами, он посмотрел сам. И затем, самым неожиданным образом, он напомнил Сципио, что тот был солдатом, и хорошим солдатом: он снял "Тредегар" со стены и вставил в него обойму, прежде чем дворецкий успел моргнуть. Он направил его прямо в голову Сципио.


Сципио уставился в дуло. Там было темно, как в полночь, и его испуганному взгляду показалось, что оно примерно в фут шириной. Он почувствовал запах оружейного масла. "Убирайся отсюда, парень", - сказал Коллетон, его булькающий шепот делал слова еще более смертельно холодными. "Вы, ниггеры, хотите поиграть в игры, я покажу вам, как это делается на фронте". Он улыбался. Сципион не видел его таким счастливым с тех пор, как его отравили газом. Ствол винтовки дернулся в сторону дверного проема. "Мерзавец!"


Сципио сбежал, не просто через дверь, но и вниз по лестнице. Джейкоб Коллетон захлопнул за собой дверь и запер ее. Первый выстрел с верхнего этажа раздался, когда Сципио добрался до входной двери, которую Черри не закрыла за собой.


Он достиг дверного проема как раз вовремя, чтобы увидеть, как голова Айленда взорвалась красным туманом. Революционер сделал полшага, затем упал на то, что осталось от его лица. Винтовка, которую он нес, отскочила от земли рядом с ним.


"Ложись]" - крикнул Кассиус, когда прогремел еще один винтовочный выстрел и еще один красный упал, вероятно, навсегда. Некоторые из вооруженных негров прислушались к охотнику. Кто-то просто начал колотить в окно Джейкоба Коллетона. Грохот был такой, словно наступил конец света. Затем Коллетон выстрелил снова, и еще один чернокожий мужчина растянулся, подергиваясь в траве. К тому времени Кассий укрылся за багги. Грохот! откуда-то сверху донесся еще один Красный удар. Сципион вспомнил, что сказал Коллетон об игре в войну. Конечно же, у него был еще один шанс сыграть, и он все еще помнил, как это делается.


"Ворваться в дом!" Крикнул Кассиус. "Я прикрываю тебя". Его люди - а не могло быть никаких сомнений, что это были его люди - сделали, как он приказал. Коллетон сбил с ног еще одного из них, но Кассий стрелял в него, а Кассий тоже был неплохим стрелком. Три босоногих негра в серой домотканой одежде промчались мимо Сципио вверх по лестнице.


Они колотили прикладами винтовок в дверь комнаты Джейкоба Коллетона. Один со стоном упал на спину, убитый выстрелом изнутри комнаты. Но дверь распахнулась. Раздались новые выстрелы, а затем торжествующий крик чернокожего: "Этот белый дебил, он молодец!"


Кассиус подошел к Маршлендсу с винтовкой в руке. Он крикнул всем убираться, подождал полминуты, крикнул еще раз, а затем вошел внутрь. "Жаль, что у этого проклятого француза здесь все еще нет его уродливых картин", - заметил он Сципио. "Я не согласен с ними". Он чиркнул спичкой и поднес ее к прозрачной занавеске. Пламя взметнулось по ней, достигло стены над окном и там загорелось. Ухмыляясь, Кассий поспешил обратно наружу, схватив Сципиона за руку и потащив его за собой.


Сципион смотрел в окно на разгорающийся пожар, чувствуя острую боль от того, что красота уничтожена, независимо от того, на скольких страданиях она основывалась. Буржуа в тебе, сказал бы Кассий. "Ты должна это сделать, Кэсс?" спросил он.


"Должен", - твердо сказал Кассиус. "Давай сожжем все это, Кип. Здесь революция".