# Вызывающий

Элвин Таунли

Элвин Таунли

ВЫЗЫВАЮЩИЙ

Военнопленные, которые пережили самую печально известную тюрьму Вьетнама, женщины, которые сражались за них, и Та, которая так и не вернулась


Мужчинам Четвертого крыла военнопленных союзников и семьям, которые никогда не забывали


Не имеет значения, насколько тесны врата,


Насколько наказан свиток,


Я хозяин своей судьбы:


Я капитан своей души.


—“Непокорный”, Уильям Эрнест Хенли


Карта отеля Hanoi Hilton


Карта Алькатраса


ПРОЛОГ

ТЕМНОЕ МЕСТО


Он не мог забыть жука, как он перестал двигаться, как перевернулся на спину, мертвый, его негнущиеся ноги указывали на оштукатуренный потолок, где висели единственная горящая лампочка и крюк для мяса. К этому моменту он знал, что крюк предназначен не для мяса. Вместо этого он давал рычаги веревкам, которые заставляли его говорить, подписывать признания, нарушать Кодекс.


Несколько муравьев, ползавших по его собственному избитому и распростертому телу, вскоре начали спускаться на пол к мертвому жуку. Он наблюдал за ними — всего в нескольких дюймах от своего лица, — как они проделывали дыры в его панцире, пожирая его. Вскоре сформировалась колонна крошечных падальщиков и унесла тушку в неизвестную могилу в этой забытой богом тюрьме.


После двух лет допросов, пыток и изоляции он чувствовал себя точно так же, как жук. Он жил в той же грязи, что и насекомые и паразиты, населявшие пол в комнате Девятнадцать. Он все еще едва мог стоять. Охранник — Пигай, как звали его заключенные, — снова сломал ему колено, сделав его левую ногу бесполезной и вывернув ее внутрь под гротескным углом. Три недели назад они подняли его с кафельного пола, который он делил с битлом, и запихнули в другую камеру. Теперь он провел весь день с тугой повязкой на глазах, сгорбившись на полу в его собственные отходы. Комары и муравьи свободно охотились на него; он не мог отбиться ни от того, ни от другого, поскольку тугие железные наручники связывали его запястья за спиной. Охранник снимал наручники и повязку с глаз один раз в день, чтобы он мог есть водянистый овощной суп, который едва его поддерживал. Иногда охранники застегивали наручники так туго, что боль не давала ему спать - единственного убежища от ужасов его заключения в Северном Вьетнаме. Джим Стокдейл понятия не имел, когда и закончится ли когда-нибудь этот невыносимый срок для него и для других американских пилотов, запертых в тюрьме H ỏa L ò, или, как они стали ее называть, Ханой Хилтон.


Сорокачетырехлетний командующий военно-морским флотом все еще помнил лучшие дни; у него еще не отняли воспоминания. Он вспомнил, как был молодым человеком и больше всего на свете хотел поступить в Военно-морскую академию Соединенных Штатов; он вспомнил, с какой гордостью присоединился к ее бригаде мичманов в 1943 году. Воспоминания об Аннаполисе, о летной подготовке, о долгих командировках с хорошими друзьями помогали ему успокаиваться, пока он лежал на тюремном полу. Он часто думал о своей семье, о времени, проведенном дома в Сан-Диего со своей женой Сибил и их четырьмя мальчиками, счастливо игравшими на пианино до того, как его направили на службу. Тогда он чувствовал себя хозяином своего мира. Он обеспечивал свою семью, следил за тем, чтобы его сыновья становились сильными молодыми людьми, и с уверенностью наблюдал за продвижением своей карьеры к званию адмирала. В море на борту USS Oriskany он чувствовал подобный контроль над людьми и самолетами в авиакрыле, которым он командовал, мощными реактивными самолетами, которые он пилотировал, и почти всем, что он наблюдал из своей кабины.


Он помнил, как величественно летел над рисовыми полями и джунглями Северного Вьетнама, этой страны крестьян, которые все еще занимались сельским хозяйством с быками, которые сражались в сандалиях и чье оружие, как он думал, никогда не сбило бы такого пилота, как он, на самолете типа А-4 "Скайхок". И все же они схватили его. Он совершил идеальную пробежку на малой высоте над сельским округом Т ĩнью-Гиа и наблюдал, как поток взрывчатки пронесся по ряду товарных вагонов, заполненных припасами для коммунистических партизан в Южном Вьетнаме. Затем он направился прямо к облакам. Прежде чем он смог добраться до них, очередь из 57-мм снарядов разорвалась по правому борту "Скайхока". В кабине пилота он чувствовал себя невосприимчивым к опасностям полей сражений внизу; попадания разрушили это чувство непобедимости.


Самолет накренился, и все управление ускользнуло. Джима дернуло вперед в плечевых ремнях безопасности, затем швырнуло обратно в кресло, когда "Скайхок" резко устремился к земле. Пока он боролся с управлением, он заметил синее море всего в 3 милях от себя. Если бы ему удалось удержать самолет на плаву еще несколько секунд, он смог бы долететь до Тонкинского залива, где катапультировался бы, и спасатели смогли бы выловить его из волн.


Вместо этого "Скайхок" продолжил свое пикирование, которое неизбежно закончилось бы огненной катастрофой. У Джима были всего несколько секунд, чтобы спастись. Он тщетно пытался поднять руки, преодолевая перегрузки, чтобы дотянуться до верхнего кольца катапультирования. Поскольку земля в его лобовом стекле становилась все больше, он ухватился за рукоятку запасного катапультирования между ног и потянул. Фонарь самолета оторвался, и сиденье выбросило Джима из самолета. Он почувствовал боль, когда кувыркался в небе. К тому времени, когда его парашют раскрылся, он знал, что был ранен, но не мог осознать это. Всего несколько секунд отделяли его от земли, и он провел их в надежде, что пули, разрезающие его парашют, не задели его беспомощное тело. Парашют подплыл ближе к деревьям, и его крона зацепилась за ветку, оставив его висеть прямо над главной магистралью в маленькой деревне. Все еще вися на ремне безопасности, он наблюдал, как толпа горожан побежала к нему.


Он расстегнул ремни безопасности и спрыгнул на грязную улицу. Толпа жителей деревни сбила его с ног и начала избивать кулаками, дубинками или чем там у них было, нанося удары везде, где находили лазейку. Кто-то сильно ударил его по голове. Сквозь шум он услышал отдаленный свисток — полицейский, спасение от безжалостных побоев. Толпа отступила назад, все еще угрожающе окружая его. По указанию констебля несколько парней вышли вперед и начали срезать с Джима одежду — летный костюм, футболку, красные боксеры в горошек, которые купила Сибил он во время своего последнего отпуска на берег. Офицер указал на ногу Джима, и впервые он посмотрел на свое тело. Выброс полностью раздробил его левое колено; теперь нога была согнута на 60 градусов в сторону. Он попытался пошевелить левой рукой; она не реагировала. Джим забыл схватить свое правое запястье левой рукой, когда тянул за рычаг катапультирования. Следовательно, его левая рука свободно болталась во время выхода из кабины, причинив невыразимый ущерб его плечу, которое, казалось, было вывихнуто, если не раздроблено. Он думал, что сила выхода также сломала ему спину.


Он услышал реактивные самолеты над головой, и его настроение на мгновение поднялось. Затем он увидел, как жители деревни прячут парашют, который привлек бы их внимание или, по крайней мере, показал, что Джим благополучно приземлился. Теперь никто не узнал бы, выжил ли он — ни его ведомые, ни его эскадрилья, ни его правительство, ни его жена, ни четверо его сыновей. Никто.


Когда толпа тащила Джима по улице — голого, окровавленного, искалеченного и униженного — он готовился к тому, что должно было произойти. Он знал, что будет намного хуже.


И все же он никогда не представлял себе ничего более ужасного, чем пол этой камеры. Прошло почти восемьсот дней с тех пор, как он невольно выбросился с парашютом в Северном Вьетнаме, и он не видел перспективы освобождения. Он задавался вопросом, будет ли он существовать вот так, искалеченное, ослепленное животное, до конца своей жизни.


Ночь на 25 октября 1967 года застала его, как обычно, лежащим на полу, вдыхающим зловоние комнаты — его зловоние — почти не обращающим внимания на комаров, которые пировали на нем, когда внезапно он услышал, как в двери его камеры поворачивается ключ, и охранники вошли в его убогий мирок. Они сняли с его глаз повязку и наручники; они приказали ему свернуть бамбуковую циновку для сна и собрать свои немногочисленные пожитки. Они помогли ему подняться на ноги и жестом велели следовать за собой. Он ковылял за ними, выворачивая левую ногу при каждом болезненном шаге, пытаясь сохранить равновесие.


Охранник снова завязал ему глаза для короткой поездки на джипе; по его оценкам, около восьми кварталов. Повязка оставалась на месте, когда джип припарковался, и охранники повели его на звук открывающихся ворот. Он услышал голоса внизу; он догадался, что впереди лестница. Он нащупал негнущейся ногой первую ступеньку, нашел ее и осторожно опустился на нее всем телом. Он нащупал следующую ступеньку, но потерял равновесие и опрокинулся головой вперед, приземлившись кучей. Его чашка для питья с грохотом покатилась вниз по лестнице вслед за ним. Несколько рук подняли его на ноги и повели вправо. Он почувствовал свет, и руки подтолкнули его к нему. Когда охранники сняли с него повязку, он обнаружил, что находится в тускло освещенной бетонной коробке без окон примерно 9 футов в длину и 4 фута в ширину. Вошел другой охранник и надел ему на лодыжки 15-фунтовые кандалы, затем запер дверь и оставил заключенного одного.


Когда Джим понял, что никто не вернется, он взял свою эмалированную чашку и прислонил ее краешек к стене. Он прижался ухом к его нижней части и свободной рукой пять раз постучал по стене, ритмично произнося “побриться и постричься”.


Он услышал два стука с другой стороны, завершающие классический звон. “Два бита”.


Костяшками пальцев, работающими, как клюв дятла, он послал последовательность из двух нажатий, затем пяти; четырех нажатий, затем трех. “JS” для Джима Стокдейла.


В ответ он услышал два стука, затем пять; три удара, затем два. Расшифровывая сигналы так же быстро, как телеграфисты когда-то переводили азбуку Морзе, он знал, что командующий ВМС Джим Маллиган, “Дж.М.”, занимает соседнюю ячейку.


За девятнадцать месяцев заключения Маллиган заработал репутацию, подобную репутации Стокдейла. Он занял жесткую позицию в отношении администрации лагеря, отказываясь сотрудничать каким—либо образом - по крайней мере, до тех пор, пока Пигай не пустил в ход свои веревки. Маллиган помогал Стокдейлу руководить лагерным подпольным сопротивлением и пострадал за это, но избиения и одиночное заключение никогда его не останавливали. Администрация лагеря считала его лидером и, следовательно, проблемой.


Теперь комендант тюрьмы— известный как Кэт, запер этих двух нарушителей спокойствия вместе с другими заключенными, чьи шаги Стокдейл и Маллиган слышали ночью в соседних камерах. На следующее утро они обнаружили бы, что вместе с ними в тюрьме находятся еще девять американских стойких воинов: старшие офицеры Джеремайя Дентон, Гарри Дженкинс и Хоуи Ратледж; возмутители спокойствия Сэм Джонсон, Боб Шумейкер и Нелс Таннер; и молодые антагонисты Джордж Кокер, Джордж Макнайт и Рон Сторц.


Стокдейл вспомнил Рэббита, одного из подчиненных Кэт, который несколькими месяцами ранее угрожал по громкой связи отеля Hanoi Hilton. В резких тонах он осудил лидеров американского сопротивления и пообещал, что готовит “темное место” для “самых темных преступников, которые упорно подстрекают других преступников выступать против лагерной власти”.


Он знал, что лагерное начальство видело в нем главаря этих “преступников”. Он боялся, что его и его самых верных лейтенантов теперь привели в это темное место, подземелье, предназначенное для того, чтобы сломать их тела и сокрушить их души, предназначенное для наказания и нейтрализации одиннадцати военнопленных, которых Кот считал самыми подрывными.


Джим Стокдейл и десять его соотечественников прибыли в Алькатрас.


1

ЧЕРНОЕ МОРЕ И АМЕРИКАНСКАЯ ОГНЕВАЯ МОЩЬ


Даже при водоизмещении 43 000 тонн и длине почти в три футбольных поля USS Ticonderoga качался на волнах Южно-Китайского моря. Корабль бороздил воды Тихого океана более двадцати лет, пережил атаку камикадзе у берегов Тайваня в 1945 году и шесть месяцев спустя победоносно вошел в Токийский залив. Летом 1964 года Тикондерога была развернута для наблюдения за новым конфликтом в Азии — конфликтом между коммунистическим Северным Вьетнамом и союзническим с Америкой правительством на Юге. Если растущие беспорядки окончательно втянут Америку в войну, она ответит своими силами, насчитывающими более пятидесяти современных самолетов.


Полетная палуба авиакомпании напоминала самый загруженный из аэропортов, как будто значительный трафик и активность в О'Харе или Ла-Гуардии были втиснуты на бетонное пространство площадью 2 акра, окруженное 52-футовой скалой. Простаивающие самолеты сидели, прикованные цепью, всего в нескольких футах от узкой посадочной полосы корабля. В перерывах между восстановлениями самолетов выруливающие реактивные самолеты, нагруженные топливом и бомбами, устремились к двум носовым катапультам, которые с визгом сбросили самолеты с носа, обдав все позади них жаром, шумом и густым выхлопом. Среди реактивных взрывов и вращающихся пропеллеров сновали мужчины в заляпанных жиром штанах и рубашках всех цветов радуги. Некоторые тащили тяжелые цепи, другие толкали тележки с боеприпасами, у всех была общая миссия.


Коммандер Джим Стокдейл приземлился среди этого хаоса 4 августа 1964 года. Он зарулил на стоянку, заглушил двигатель своего Vought F-8 Crusader и выбрался из его одноместной кабины. Он спустился по трапу на палубу и посмотрел на запад, на закат. Затем он увидел далекую молнию, мерцающую на севере, над Тонкинским заливом. Проголодавшись после долгого дня патрулирования, он отправился на ужин на нижнюю палубу, подальше от шума и суматохи.


Корабельная кают-компания была свидетельством поговорки о том, что если моряк отдаст свою жизнь за свою страну, он умрет чистым и сытым. Стюарды подавали блюда с горячей едой офицерам, сидящим за накрытыми скатертью столами. Офицер столовой следил за тем, чтобы все соблюдали приличия. Если летчик уже выполнял свои задания в течение дня, как это сделал Джим, после ужина мог последовать горячий душ. Позже каждый засыпал в общих каютах. Командиры эскадрилий, известные как шкиперы, такие как Стокдейл, часто выделяли комнату для себя. Независимо от их звания или корней, эти военно—морские летчики - большинству из которых еще не исполнилось тридцати пяти, а многим было меньше тридцати — обладали определенной уверенностью.


Эта броня была выкована выживанием полет за полетом и преодолением мрачной статистики военной авиации середины века. В начале летной подготовки многие инструкторы предупреждали студентов, что их самолеты попытаются убить их. Многим самолетам это удалось. Только в 1956 году морская авиация потеряла 776 самолетов и 535 человеческих жизней. Одно исследование показало, что профессиональные летчики с вероятностью 23% погибнут в авиакатастрофе. Другой предлагал равные шансы на то, что они катапультируются до того, как уйдут в отставку, что было неприятной перспективой, учитывая серьезные травмы, которые пилоты часто получали, когда их выбрасывало из кабин в неумолимый воздушный поток. Тогда пилоту оставалось только надеяться, что его парашют откроется правильно и предотвратит трагическое свободное падение.


И все же, несмотря на эти риски, определенная порода мужчин все же вызвалась добровольцем, мужчины, которые верили, что могут справиться с любым испытанием, и жаждали шанса доказать это. Джим Стокдейл знал слишком многих, кто погиб среди разбитого металла и раскаленных обломков, но он верил, что избежит этой участи; он вернется. Благодаря сочетанию небесной милости, необузданного таланта и военно-морской подготовки он управлял своим самолетом и своей судьбой. Те, кто погиб, совершили какую-то ошибку, не соответствовали стандартам. Для того, чтобы сесть в кабину реактивного самолета на качающейся палубе авианосца, требовалось доверие к себе и машине, а также вера в превосходство первого над вторым. Он, как и все остальные в кают-компании, думал, что может контролировать неконтролируемое.


После ужина Джим удалился в комнату для совещаний 51-й истребительной эскадрильи, где соблюдалось меньше правил этикета. Эти комнаты были вотчиной авиаторов корабля и казались одновременно офисом и домом братства. В красном освещении комнаты Джим расслабился, как это часто делают пилоты, — поговорив о полетах. Внезапно он услышал, как на летной палубе вращаются пропеллеры: "Скайрейдеры А-1". Как только он начал задаваться вопросом, почему "Тикондерога" решила запустить самолеты в столь поздний час, офицер из корабельного боевого информационного центра открыл дверь дежурной комнаты и спросил Джима: “Они готовы к вылету?”


Он объяснил, что два американских эсминца в Тонкинском заливе ожидали неминуемой атаки со стороны северовьетнамских торпедных катеров; американские корабли демонстрировали силу, собирая разведданные. Двумя днями ранее Джим защищал один из этих эсминцев, Мэддокс, от трех таких лодок, сделав первые выстрелы ВМС в ходе эскалации конфликта с Северным Вьетнамом. Этим вечером Тикондерога снова получила приказ поднять в воздух свой боевой воздушный патруль — два "Крестоносца" из эскадрильи Джима, которые оставались вооруженными, укомплектованными и готовыми к полету на катапультах 1 и 2. Джим знал, что оба пилота CAP были относительно неопытны, а деликатный характер этой миссии требовал участия ветерана. У Джима была более холодная голова старшего офицера и свежий опыт его недавней атаки на торпедные катера. Кроме того, он не хотел пропускать бой. Поэтому он пристегнул свое снаряжение для выживания поверх летного костюма, схватил шлем и поднялся по трапу на летную палубу. Он открыл металлический люк и вышел в шум и темноту ночных полетов. Направляясь к носу, Джим увидел толпы людей в светоотражающих куртках и с зажженными жезлами в руках, которые руководили запуском двух самолетов его эскадрильи. Он бросился через затемненную летную палубу к ближайшему "Крестоносцу", забрался в кабину и сменил его испуганного пилота. “Отстегни ремни и вылезай”, - приказал Джим. “Я сажусь!”


Когда матросы закончили привязывать Crusader к катапульте, Джим посмотрел в зеркало заднего вида и восхитился стройным корпусом своего самолета. Позади кабины располагался чудовищный турбореактивный двигатель, который должен был заставить его мчаться по небу быстрее скорости звука. Ракеты висели под откинутыми назад крыльями самолета. В буквальном смысле он сидел на носу ракеты, готовый присоединиться к драке. Джеймс Бонд Стокдейл — позывной 007 — никогда не хотел быть где-то еще.


Сорокаоднолетний мужчина с квадратным лицом мечтал об этой работе с детства, когда его отец, главный старшина ВМС в отставке, взял своего семилетнего сына на восток из Абингтона, штат Иллинойс, в Аннаполис, штат Мэриленд, чтобы посмотреть на парад гардемаринов в Военно-морской академии США. Он услышал барабаны. Он почувствовал дух легендарного учебного заведения за его восьмидесятипятилетнюю историю, его уважаемых выпускников, его строго регламентированных студентов, его безошибочную цель. Четыре года спустя отец Джима повел его на встречу со знаменитым полярным исследователем контр-адмиралом Ричардом Э. Берд выступил с выпускной речью 1935 года в Уэслианском колледже Айовы . Только что вернувшись из антарктической экспедиции, Берд в тот день был одет в свою служебную форму белого цвета. Форма с высоким воротником, украшенная золотыми крыльями военно-морского летчика и рядами лент на левой стороне груди, покорила юного Джима. Он пообещал себе, что однажды он, подобно этому адмиралу и авантюристу, совершит нечто великое.


Иногда мечты отца о своем сыне совпадают с собственными устремлениями его сына; так было с Верноном и Джимом Стокдейлами. Отец и сын надеялись, что академия примет Джима в бригаду после того, как он закончит среднюю школу. Отец Джима оказывал поддержку, Джим выполнял работу, и в июне 1943 года он присоединился к Классу 1947 года.


Регулярные отчеты о результатах деятельности позволили ему быстро подняться по служебной лестнице после окончания университета. В отчетах он оценивался по обширному списку качеств, связанных с управлением организацией и выполнением своих обязанностей офицера. Военно-морской флот сделал из Джима исключительного летчика, но сначала научил его руководить людьми. Эти уроки лидерства никоим образом не уменьшили его любви к полетам и открытому небу. К тому времени, когда он начал свою нынешнюю службу в качестве командира эскадрильи истребителей 51—й эскадрильи "Кричащие орлы", он уже преуспел как летчик и офицер за восемнадцать лет, прошедших с тех пор, как он поступил на флот. Он даже служил инструктором в элитной школе летчиков-испытателей ВМС на военно-воздушной станции (NAS) Патуксент-Ривер, штат Мэриленд.


Из темной кабины его голубые глаза следили за сигналами офицера-катапультиста. Джим увидел, как он быстро крутанул рукой и нажал на газ вперед, почувствовав, как двигатель Crusader напрягся из-за катапульты, которая вскоре должна была разогнать его самолет с места до 150 узлов. Эти мучительные три секунды его полета будут единственными, когда он потеряет контроль. Джим подал сигнал офицеру своими внешними огнями, и мгновение спустя катапульта и двигатель запустили пилота и реактивный самолет в черную пустоту в конце палубы. Поднявшись в воздух, Джим поднялся на северо-запад, к месту боя.


Вскоре после 9:00 вечера он приблизился к сектору, который патрулировали два эсминца, и спустился сквозь облака и дождь, выпустив несколько очередей из своих четырех 20-мм пушек, чтобы убедиться, что каждый ствол работает безотказно. Согласно сообщениям, поступающим по его радио, два корабля идентифицировали на своих радарах контакты, которые, как подозревал экипаж, были вражескими торпедными катерами.


Оказавшись ниже уровня облаков, Джим заметил два фосфоресцирующих следа на темном море; он проследил по ним, что это Мэддокс и Тернер Джой. Он снизился ниже, до 1000 футов, облетая воды вокруг кораблей в поисках лодок, о которых сообщалось. Он обследовал весь район, но ничего не увидел. Около 9:30 вечера Мэддокс выпустила осветительные снаряды "Стар" на восток, где ее радар обнаружил приближающиеся контакты. Тернер Джой начал обстрел безрезультатно. Затем раздался новый крик: “Торпеда в воде!” В течение следующего часа "Мэддокс" сообщил о двадцати двух вражеских торпедах, однако Тернер Джой не сообщил ни об одном. Корабли маневрировали в море, делая зигзаги, чтобы избежать торпед, которых опасались, стреляя по предполагаемым целям, которые, казалось, появлялись и исчезали на их радарах, и направляя самолеты над головой к ним. Старший офицер на борту "Мэддокса" наблюдал за смелыми маневрами Джима и подумал, что авиатор либо безумен, либо самый лучший пилот, которого он когда-либо видел.


К тому времени, как Тернер Джой и Мэддокс прекратили огонь, эсминцы выпустили в ночь более трехсот снарядов. Сидя в своей кабине, Джим задавался вопросом, к какому цирку он присоединился. В то время как обезумевшие люди на борту кораблей сообщали о пробуждениях, прожекторах, дульных вспышках, торпедах и вражеских лодках, Джим абсолютно ничего не видел. Возможно, экипаж не знал, что особые атмосферные условия над Персидским заливом были способны вызвать ложные радиолокационные контакты и штормовую темноту той августовской ночи — радист на борту USS Мэддокс назвал ту ночь “темнее, чем ступицы ада”, что усугубило неразбериху.


Измученный, раздраженный и на исходе топлива, Джим полетел домой, в Тикондерогу. Он нашел кильватерный след корабля в бескрайнем море и выстроился в линию за его далекой полосой огней, которая в его поле зрения неуклонно увеличивалась. Он увеличивал скорость и управление, пока не пронесся с грохотом над кормой авианосца. Его колеса заскрипели на палубе, и он почувствовал, как задний крюк зацепился за фиксирующий трос. Когда самолет сбросил скорость и благополучно остановился, он выбрался из кабины, все еще размышляя о странных поворотах ночи.


Он вошел в рубку, и его товарищи по эскадрилье спросили: “Что, черт возьми, там происходит?”


“Будь я проклят, если знаю”, - сказал Джим. “Это действительно лоскут. Парень на радиостанции воздушного контроля "Мэддокс" отчитывался о каждом ударе ... Поворот налево, поворот направо, торпеды справа от нас, торпеды слева от нас — бум, бум, бум! Я спустился прямо туда и выстрелил во все, во что они стреляли ”.


“Вы видели какие-нибудь лодки?”


“Ни одного”, - ответил он. “Ни лодок, ни затонувших лодок, ни рикошетов от лодок, ни стрельбы с лодок, ни затонувших торпед”.


После того, как он опубликовал свой отчет, в дежурную часть начали поступать сбивающие с толку отчеты от Мэддокса и Тернер Джой. Капитаны эсминцев сначала заявили, что их орудия потопили или повредили несколько лодок. Затем они начали сомневаться в своем оборудовании и своих людях; они переосмыслили весь инцидент. Ни один свидетель на борту обоих кораблей определенно ничего не видел. Вскоре после полуночи командир двух эсминцев, капитан Джон Херрик, отправил по телеграфу красноречивое срочное сообщение, в котором сообщалось: “Обзор действий заставляет усомниться во многих зарегистрированных контактах и выпущенных торпедах. Причудливые погодные эффекты и переусердствовавшие гидролокаторы, возможно, стали причиной многих сообщений. Никаких реальных визуальных наблюдений со стороны Мэддокса. Предлагаю провести полную оценку, прежде чем предпринимать какие-либо дальнейшие действия ”. Когда Джим узнал о последнем коммюнике Херрика é, он запустил шлемом в потолок и умчался спать, раздраженный тем, что только что рисковал своей жизнью абсолютно зря.


С тех пор как Джим и его ведомые 2 августа впервые вступили в дуэль с тремя торпедными катерами и повредили их, президент Линдон Джонсон рассматривал конфликт в Тонкинском заливе как предлог для эскалации вмешательства США во Вьетнам. Несмотря на то, что неопределенные и противоречивые сообщения о том, что произошло двумя ночами позже, поступили в Вашингтон, президент Джонсон и министр обороны Роберт Макнамара решили нанести ответный удар за то, что они сочли двумя провокациями Северного Вьетнама: одну 2 августа и одну 4 августа. Сидя в своих гостиных, через тринадцать часов после второго инцидента, американцы наблюдали, как их президент осудил нападения и объявил об ответных мерах нации. “Ответ [Америки], - сказал он, - будет дан, когда я выступлю перед вами сегодня вечером. В настоящее время ведется воздушная операция против канонерских лодок и некоторых вспомогательных объектов в Северном Вьетнаме, которые использовались в этих враждебных операциях ”.


Пока Джонсон говорил, зрители могли представить себе лавину бомб, мстящих за два теракта, о которых сообщалось, хотя на самом деле бомбам еще предстояло упасть. Джима Стокдейла подняли с койки всего несколькими часами ранее, когда над водами Вьетнама забрезжил рассвет 5 августа, чтобы возглавить первую волну самолетов у Тикондероги; самолеты стартовали менее чем за час до выступления Джонсона. Сделав шаг, который предвещал разрыв, который сохранится между боевыми пилотами и вашингтонскими стратегами на протяжении всей предстоящей войны, президент Джонсон объявил об атаках до того, как были сброшены бомбы. Его слова помогли предупредить северных вьетнамцев об американских военных самолетах, которые в этот момент приближались к их береговой линии, ведомые скептически настроенным, но исполняющим свои обязанности летчиком, участвовавшим в обоих инцидентах в Тонкинском заливе.


В последующие годы правительство так и не установило точно, что произошло в Тонкинском заливе в ночь на 4 августа, когда произошло предполагаемое второе нападение. Со своей стороны, Джим Стокдейл утверждал, что не видел ничего, кроме “черного моря и американской огневой мощи”. Однако, учитывая двадцатилетний курс на столкновение, намеченный Вашингтоном и Ханоем, если августовский инцидент не привел к эскалации конфликта, почти наверняка это сделал бы другой инцидент. Несмотря на это, президент Джонсон использовал этот эпизод для принятия Совместной резолюции по Юго—Восточной Азии - широко известной как резолюция по Тонкинскому заливу — 7 августа. Резолюция, которая была единогласно принята в Палате представителей США и почти так же в Сенате, уполномочивала президента отправлять боевые силы во Вьетнам без объявления войны.


Резолюция в Тонкинском заливе и последовавшая за ней военная эскалация привели Соединенные Штаты к затяжной войне — которая никогда официально не объявлялась, — которая радикально повлияет на жизни миллионов вьетнамцев и американцев. Это была война, в результате которой Джим Стокдейл и сотни других американских военнослужащих томились в тюрьмах Северного Вьетнама, некоторые без ведома их семей, в то время как их страна оказалась втянутой в длительный, дорогостоящий конфликт, который изначально должен был закончиться быстрой победой.


2

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОТЕЛЬ HANOI HILTON


7 декабря 1964 года лейтенант-коммандер Боб Шумейкер с грохотом несся на запад вдоль побережья Калифорнии на своем F-8 Crusader, солнце вставало у него за спиной. В чистом небе вокруг него была разбросана 154—я истребительная эскадрилья "Черные рыцари", а за ними — остальная часть авиакрыла USS Coral Sea. С трепетом возбуждения эти авиаторы пролетели над голубыми водами в направлении дислокации в Западной части Тихого океана. В тридцати милях от берега самолеты приблизились к авианосцу, их дому на следующие семь месяцев. Боб пролетел вдоль правого борта авианосца, затем зашел на посадочную схему. Как только корабельные удерживающие тросы поймали его Crusader в ловушку, он вышел из своей кабины на летную палубу, присоединившись к братству людей на море. В течение следующих нескольких месяцев он проводил большую часть каждого дня в радиусе 100 ярдов от своих коллег-авиаторов. Он и его товарищи по эскадрилье стали бы неразлучны, деля дежурную рубку, каюты начальства и обеденные столы в кают-компании. Он будет скучать по дому, как и все они, но в море он выполнял свою работу, он служил своей стране. Боб не выбрал бы никакой другой жизни, никакой другой компании. Его образование и смекалка соперничали с образованием любого выпускника Лиги плюща или финансиста с Уолл-стрит, людей, которые могли видеть свои семьи каждую ночь, которые обладали значительно более значительными средствами и чьи шансы умереть на работе колебались около нуля. Однако на флоте Боб нашел кодекс, по которому следовало жить. Он и его товарищи по кораблю услышали призыв к исполнению долга и откликнулись, вызвавшись добровольцами, несмотря на риски и тяготы авиации. Они также жаждали прилива адреналина, как их коллеги- белые воротнички утреннего кофе. Таким образом, привлеченное приключениями в открытом море и небе, братство авиаторов Coral Sea направляло огромный корабль на запад, закат за закатом, навстречу испытанию, которого они все искали, в воздушных боях с врагом.


Высадив свой Crusader на палубу тем декабрьским утром, Боб спустился вниз и устроился в своей маленькой общей каюте. Он положил фонарь 5′10″ раму на узкую койку и посмотрел на жену и новорожденного сына, которых оставил в Сан-Диего. Он женился на Лоррейн Шоу меньше года назад. В двадцать девять лет, с едва заметными веснушками, он выглядел почти так же молодо, как двадцатиоднолетняя канадская школьная учительница, с которой он познакомился во время ее первой поездки в Калифорнию менее двух лет назад. Их роман на другом континенте завязался так быстро и незаметно, что, когда Лоррейн сказала своей матери, что собирается выйти замуж, Роуз Шоу спросила: “За кого?”


Лоррейн начала свою службу в качестве жены ВМС в Монтерее, Калифорния, в январе 1964 года, в то время как ее новый муж получил степень магистра в области аэроэлектроники в Военно-морской школе последипломного образования. Научная дисциплина идеально подходила Бобу Шумейкеру. Цифры, формулы и логарифмы окружающего мира просто четко выстроились в уме ясноглазого пенсильванца с мягким голосом. Он решал сложные уравнения, как старшеклассник справляется с простым сложением; он закончил восьмым из 681 класса Военно-морской академии в 1956 году. К тому времени, когда он получил диплом и офицерское звание, его одноклассники и почти все остальные звали его Шу. Шесть лет спустя, тем же летом, когда он встретил Лоррейн, НАСА выбрало выдающегося выпускника для программы подготовки астронавтов "Аполлон". Он сократил первоначальный список из девяти тысяч претендентов до тридцати четырех финалистов. Затем врачи обнаружили несколько увеличенных узлов в его груди, остатки давнего приступа мононуклеоза. Шу счел это несущественным; врачи НАСА так не считали.


Разочарованный, но не обескураженный, Шу вернулся в Монтерей и в июне 1964 года получил степень магистра. Затем он получил приказ отправиться в NAS Miramar, поэтому Шу и Лоррейн собрали свои скудные пожитки и поехали вдоль побережья Калифорнии по американскому маршруту 1. Как только они обосновались в Сан-Диего, 13 ноября 1964 года Лоррейн родила Гранта Шумейкера — через три месяца после августовского инцидента в Тонкинском заливе, который привел к эскалации американского вмешательства в Юго-Восточной Азии. При рождении своего первого сына Шу испытал волнение отцовства наряду с ответственностью за воспитание ребенка, которого он считал подарком свыше. Он прибыл на борту "Кораллового моря" всего месяц спустя.


В то последнее утро вместе Лоррейн и инфант Грант отвезли его в ангар 154-й истребительной эскадрильи. Когда они приехали, Шу быстро вышел из машины; он сказал Лоррейн, что долгое прощание будет слишком трудным. Дверца машины закрылась с металлическим стуком, и Шу отправился выполнять свои обязанности. Лоррейн и Грант внезапно оказались одни в незнакомом городе. В возрасте двадцати двух лет Лоррейн отправилась в свое первое настоящее путешествие в качестве жены военно-морского флота. Ее путешествие продлилось дольше, чем у любой другой жены в истории военно-морского флота США.


После рейда 5 августа 1964 года под руководством Джима Стокдейла американские авианосные силы держались подальше от Северного Вьетнама. Президент Джонсон пообещал своим избирателям: “Мы не собираемся отправлять американских мальчиков за 9000 или 10 000 миль от дома, чтобы они делали то, что азиатские мальчики должны делать сами”. И все же к 1965 году более 20 000 американских солдат служили в Южном Вьетнаме в качестве “военных советников” — войск, технически предназначенных для обучения или поддержки, а не для ведения боевых действий. 7 февраля коммунистические партизаны убили восемь из этих американских советников и ранили более сотни во время нападения на США.С. база в Кэмп-Холлоуэй, глубоко внутри Южного Вьетнама. Президент Джонсон оказался зажатым между страхом того, что этот конфликт перерастет в открытую войну и спровоцирует китайских и советских союзников Северного Вьетнама, с одной стороны, и страхом того, что воинствующие оппоненты поставят под сомнение его антикоммунистическую приверженность, с другой. Встав на промежуточный курс постепенной эскалации, который ознаменовал бы его начало войны, Джонсон немедленно приказал американским войскам провести операцию "Пылающий дротик", очень ограниченную репрессию против Северного Вьетнама, который, по его мнению, спонсировал нападения. Не испугавшись Flaming Dart, партизаны разбомбили казармы США в Куай-Нью-Йорке тремя днями позже, убив двадцать три военнослужащих. Джонсон ответил более масштабной операцией, Flaming Dart II, которая началась 11 февраля.


"Коралловое море" заняло свой пост у побережья Северного Вьетнама в январе 1965 года, и в день начала "Пылающего дротика II" Боб Шумейкер прибыл в рубку боевой подготовки своей эскадрильи для боевого инструктажа. Ему и трем другим Черным рыцарям было поручено сопровождать одиночный разведывательный самолет на задании над Đồнг Х ớи, городом к северу от демилитаризованной зоны (DMZ), разделяющей Северный и Южный Вьетнам. Шу чувствовал себя неловко из-за задания, из-за которого, по его мнению, напрасно рисковал четырьмя пилотами ради одного разведывательного самолета, который не нуждался в сопровождении. Тем не менее, с разочарованной покорностью судьбе, которая станет привычной для американских летчиков во время этой новой войны, он прошел предполетный инструктаж, а затем вернулся в свою каюту. Там он тихо положил свое золотое обручальное кольцо и кольцо USNA ’56 class в сейф в своем столе. Он запер эти воспоминания о доме и с твердой решимостью прошел по коридору и поднялся по трапу на летную палубу. Когда Шу вошел в кабину ожидавшего его самолета — номер 403 — у начальника его экипажа не было сомнений, что он увидит возвращение своего пилота.


Менее чем через час реактивный самолет Шу пронесся низко над Северным Вьетнамом на высоте 2000 футов. Внезапно самолет содрогнулся, перевернулся вверх дном и устремился к земле. Шу включил рацию, намереваясь сообщить: “403, мэйдэй, я подбит!”


Он успел “Четыре-ноль”, затем время истекло. Он дернул за ручки катапультирования. Небольшие заряды сорвали колпак с самолета, и катапультное кресло подбросило его в небо. Его парашют открылся на высоте, по его оценкам, 35 футов над землей. Если бы он дождался завершения вызова скорой помощи перед катапультированием, он разбился бы вместе со своим самолетом.


Как бы то ни было, он провел в воздухе меньше пяти секунд. Земля устремилась к нему, и он попытался выполнить приземление по крену, которому научился на тренировках, но катапультирование с малой высоты сделало это невозможным, и он сильно ударился копчиком о землю. Он медленно оправился от шока, вызванного катапультированием, и оценил обстановку. Он приземлился на пустынном поле, заросшем кустарником и травой высотой по пояс. Примерно за десять секунд с того момента, как его Крестоносец получил удар, и до приземления он инстинктивно следовал своим тренировкам. На земле у него возникла первая осознанная мысль. Продавец страховки жизни посетил дом Шумейкеров в Калифорнии незадолго до того, как Боба перевели на работу. Мужчина предложил семье дополнительную страховку. Шу отказался. Там, на земле Северного Вьетнама, он пожалел, что не купил его.


Шу почувствовал, как боль в спине медленно нарастает, но проигнорировал это и обратил свое внимание на свое текущее затруднительное положение. Он быстро зарядил свой револьвер патронами 38-го калибра, затем начал зарываться в ближайшие заросли, надеясь спрятаться до наступления темноты. Когда его окутала тьма, он планировал пройти 5 миль до побережья и каким-то образом организовать спасение.


В течение следующего часа он наблюдал из своего укрытия, как солдаты Северного Вьетнама и гражданские лица прочесывали поле боя, взывая по-французски к англоговорящему пилоту: “Anglais, Anglais!” Шу думал, что ему удалось ускользнуть от поисковых групп, пока последний солдат Северного Вьетнама случайно не заглянул в небольшой туннель в кустах, который вел прямо к глазам Шу. Двое мужчин уставились друг на друга, и солдат направил АК-47 на беглеца. Шу подумывал выстрелить из своего 38-го калибра, но солдат опередил его — и как человек с шестью пулями, окруженный врагами с автоматическим оружием, он знал свои шансы.


Боб Шумейкер, второй американский летчик, захваченный в плен в Северном Вьетнаме.


Часом ранее "Крестоносец" Шу с ревом несся по волнам, твердо находясь под его контролем. Теперь он съежился в кустах страны третьего мира, грязный, вооруженный хуже, неспособный говорить на языке. Не имея реальных вариантов, он поднял руки. Во время карательного рейда 5 августа 1964 года, организованного по приказу президента Джонсона и возглавляемого Джимом Стокдейлом, лейтенант Эв Альварес стал первым американским летчиком, захваченным в Северном Вьетнаме. Теперь Шу стал вторым.


* * *


Солдаты быстро связали ему руки, завязали глаза и затолкали в джип. Затем он отправился в трехдневное путешествие, которое должно было привести его из Đồнг Х ớи в столицу Северного Вьетнама Ханой. Каждая выбоина, в которую попадал водитель, вызывала боль в поврежденной спине Шу, делая поездку еще хуже. Джип останавливался перед въездом в каждый населенный пункт по пути, и политический офицер спешил в деревню и собирал толпы граждан, чтобы принять заключенного. Охранники вытаскивали Шу из грузовика и проводили его через толпы кричащих горожан, которые осыпали пленника ударами, вероятно, первого американца, которого они когда-либо видели. Со скованными руками Шу просто пытался удержаться на ногах и пережить один унизительный натиск, чтобы встретить следующий.


После трех ночей путешествия с завязанными глазами по деревням и сельхозугодьям Шу уловил шум городского района. Джип сделал несколько поворотов, которые, казалось, вели вглубь города, пока с грохотом не остановился. Солдаты вытащили Шу и поставили его на ноги. Он услышал, как открылись ворота, и пошел вперед по выложенной кирпичом дорожке. Ворота закрылись за ним, и он услышал, как распахнулась еще одна пара. Руки на его руках и спине подтолкнули его вперед. Он слышал, как его шаги эхом отражаются от стен и потолка; он вошел в туннель. Эхо стихло, когда он вынырнул через 70 футов и снова обнаружил вокруг себя открытое пространство. В воздухе пахло плесенью. Он почувствовал, как охранники направляют его влево. Он ступил на твердый пол и услышал, как его шаги снова отдаются эхом в коридоре поменьше, пока он не вышел в другое открытое пространство. Он повернул направо, и его втолкнули в дверной проем. Затем охранники сняли с его глаз повязку.


Он оглядел спартанскую комнату с белыми стенами и гладким бетонным полом. Он предположил, что находится где-то в Ханое. На самом деле, он стоял недалеко от центра города. Он прибыл в одно из самых мрачных мест в Юго-Восточной Азии: тюрьму Hỏa Lò.


* * *


Когда местные вьетнамские войска сдались французам в 1883 году, завоеватели быстро укрепили свою власть и передали население и ресурсы территории Франции. Энергичное применение колониального правосудия вскоре наполнило тюрьмы таким количеством мятежников и инакомыслящих, что пенитенциарной системе потребовалось дополнительное пространство. В 1896 году французский режим начал строительство новой тюрьмы в центре Ханоя, рядом с существующим Судом справедливости и Разведывательным управлением. Правительство расчистило сорок восемь небольших домов в окрестностях Пхеньяна, чтобы построить следственный изолятор площадью 42 349 квадратных футов. Жители Ph ú Kh ánh были известны своими гончарными печами, или h ỏa lò— произносится “вау лоу”. Таким образом, хотя администрация дала ему официальное название Maison Centrale (буквально “центральный дом”, но в переводе означает “тюрьма”), это место быстро стало известно как H ỏa L ò Тюрьма. Впрочем, название он получил и по другой причине. У Hỏa lò был альтернативный перевод: адская дыра.


Когда H ỏa L ò начал принимать заключенных в 1898 году, желто-серая каменная стена комплекса толщиной около 2 футов тянулась вокруг трапециевидного участка между несколькими самыми оживленными магистралями Ханоя. Изгородь из зеленых осколков стекла покрывала верх фальшборта высотой 13 футов. Над стеклом проходили электрические провода под напряжением. Несколько деревьев нависали над стенами и затеняли ров безопасности между внешней стеной и внутренними зданиями. Внутри терракотовые крыши тюремных блоков и административных офисов возвышались над стенами. Снаружи Hỏa Lò выглядел так же, как обнесенный стеной правительственный комплекс, как и тюрьма.


Его интерьер, однако, выдавал его предназначение. Колониальные тюремщики в H ỏa L ò держали вьетнамских заключенных в колодках на длинных деревянных платформах в камерах массового содержания, прижимая двадцать пять почти голых мужчин друг к другу, не заботясь об их туалете или физических упражнениях. Власти распределяли еду и воду экономно — и заключенные сочли, что и то, и другое плачевного качества. Надзиратели отправляли осужденных в одиночные камеры в самом юго-восточном тюремном блоке, где они проводили свои последние дни, прикованные к койкам в грязных камерах, вызывающих клаустрофобию. Во внутреннем дворе тюремщики часто использовали гильотину. С годами условия становились все хуже. Надзиратели становились все более черствыми, а перенаселенность вскоре добавила еще больше страданий к ужасному существованию заключенных. В 1913 году численность заключенных достигла шестисот человек. К концу французского правления в 1954 году в этом месте содержалось более двух тысяч человек; многие из этих заключенных задыхались в невероятно тесных камерах.


Подобно американским летчикам, которые однажды поселятся в этих же тюремных блоках, вьетнамские заключенные научились мстить. В январе 1930 года они объявили первую голодовку Hỏa Lò. Объединившись, они протестовали против получаемой пищи, и после этого надзиратели неохотно улучшали свой рацион. В течение следующих двадцати лет заключенные одерживали такие же маленькие, но важные победы благодаря объединенному сопротивлению. Несколько раз французы очищали тюремное население от его лидеров, либо убивая их, либо отправляя в ссылку в другие учреждения. Менее открытое, но не менее важное неповиновение было вызвано в форме тайного общения. Вьетнамцы разработали невидимые чернила из украденных медикаментов и разбросали записки по всей тюрьме. Власти знали, что их контроль зависит от изоляции заключенных; заключенные знали, что их жизни зависят от поддержания контакта друг с другом. Некоторые из тех же заключенных вернулись в H ỏАl ò в качестве самих надзирателей, когда камеры начали заполняться американцами; премьер-министр Северного Вьетнама и его генеральный секретарь также отбывали длительные тюремные сроки в 1930-1940-х годах. Северный вьетнам не забыл бы уроков своего собственного плена.


В этом новом конфликте Северный Вьетнам использовал бы тюрьму H ỏa L ò как часть своего плана победить — или, точнее, пережить — Соединенные Штаты и любой другой У.С. элли может удержать власть в столице Южного Вьетнама Сайгоне. Трехсторонняя стратегия Севера включала в себя целенаправленную военную кампанию, международную дипломатию и политическую хореографию, а также обращение в свою веру — воздействие на умы и сердца граждан и солдат в Северном Вьетнаме, Южном Вьетнаме и Соединенных Штатах. Генерал Вõ Нгуй êн Ги áп выступал за “использование врага против врага”, и Министерство национальной обороны поручило Департаменту вражеской пропаганды (EPD) собирать разведданные от любых американских военнопленных. Правительство также использовало заключенных для пропаганды и пыталось внушить им коммунистические догмы. Министерство общественной безопасности, организация, похожая на советский КГБ, управляло тюрьмами и разделяло ответственность за допросы заключенных с EPD. Они должны были добывать информацию и пропагандистские заявления, затем передавать результаты в Министерство национальной обороны для использования в военных целях или в канцелярию премьер-министра, которая транслировала бы материал через национальную и международную печать, телевидение и радио. Эти группы, в совокупности называемые Лагерной администрацией— стремились использовать заявления военнопленных, чтобы завоевать симпатии и подорвать внутреннюю и внешнюю поддержку американцев. Лидеры Северного Вьетнама считали антивоенную пропаганду жизненно важной, и они оказывали сильное давление на лагерную администрацию, чтобы получить ее.


H ỏ тюрьма Л ò, “Ханой Хилтон”, выходящая окнами на восток-юго-восток. Главные ворота находятся наверху, в центре.


Когда Боб Шумейкер прибыл в тюрьму H ỏЛос-Анджелес ò, он ничего этого не знал. Он просто нашел старый, грязный колониальный гарнизон. Там, в своей камере предварительного заключения, он мог только предполагать, что в другом месте тюрьмы тюремщики заперли Эва Альвареса, который, как знал Шу, был первым летчиком, взятым в плен. Действительно, Альварес был заперт в комнате двадцать четыре, менее чем в 100 футах от нас.


Поскольку Шу всю дорогу до Ханоя был с повязкой на глазах, его глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть. Осмотрев свою новую комнату более внимательно, он нашел ее не неприятной и, по сути, довольно просторной — возможно, 12 на 15 футов — больше похожей на офис, чем на тюремную камеру. Вдоль одной стены даже стоял письменный стол. На кафельном полу он нашел плетеный бамбуковый спальный мешок, а также зубную щетку и тюбик зубной пасты, тряпку для мытья посуды, грубую коричневую туалетную бумагу, брусок коричневого мыла, москитную сетку и тонкое одеяло. Вскоре в комнату вошел охранник и забрал его летный костюм, оставив Шу то, что казалось гражданской одеждой: брюки цвета хаки и рубашку. Он также получил пару сандалий, сделанных из протекторов автомобильных шин. Охранник сказал “Xô”, что по-вьетнамски означает “ведро”, и указал на угол. Там Шу обнаружил самый унизительный предмет из всех, его “бо”, трехгаллоновое ведро, которое, как он быстро понял, будет служить его личным туалетом.


Примерно через шесть часов после прибытия Шу охранник, одетый в зеленую форму и сандалии, похожие на его собственные, открыл дверь и жестом пригласил пленника выйти во внутренний двор снаружи. Уходя, Шу заметил цифру “19” на его двери. Охранник подтолкнул его по короткому открытому коридору, выложенному пыльной терракотовой плиткой, в большую комнату с французскими дверями, тяжелыми шторами и бетонным полом, очень похожую на его собственную комнату. Его дверь была пронумерована “18”. Войдя, он обнаружил трех офицеров, сидящих за столом, покрытым синей скатертью. Над ними с оштукатуренного потолка свисала лампочка, на которой также висел крюк для мяса. Перед офицерами стоял низкий бетонный блок; Шу понял, что они намеревались использовать его как место. Он присел на корточки на плаху и посмотрел на своих похитителей. Следователи не назвали своих имен, поэтому Шу в частном порядке присвоил им прозвища. Он окрестил очевидного главаря Совой за его круглое лицо, короткое туловище и глубоко посаженные глаза. Сова представился комендантом тюрьмы H ỏв Лос-Анджелесе ò и закатал рукава, чтобы показать Шу ужасные шрамы от его собственного заключения в Центральном доме.


Шу начал с указания своей основной идентификационной информации: “Шумейкер, Роберт Х.; капитан-лейтенант; 548955; 11 мая 1933”. Следователи улыбнулись и поблагодарили его, затем поинтересовались его эскадрильей, его подготовкой, его самолетом, его кораблем, его семьей и его мнением. Это напомнило Шу школьный тест. Однако, если Сова ожидал ответов, он был разочарован. В ответ Шу просто заявил о своих правах в соответствии с Женевской конвенцией 1949 года об обращении с военнопленными. Договор, подписанный Северным Вьетнамом, Соединенными Штатами и 102 другими странами, определил права военнопленных и изложил правила для обеспечения гуманного обращения с ними. Это также запрещало тюремщикам извлекать что-либо большее, чем имя заключенного, звание, служебный номер и дату рождения. Шу выложил все, что намеревался выложить.


Когда он призвал женевскую защиту, Сова усмехнулась: “Вы не военнопленный. Вы военный преступник! И мы будем судить вас перед вьетнамским народом”.


Сова объяснила, что, по мнению Северного Вьетнама, Женевская конвенция неприменима к нынешнему конфликту — война между его страной и Соединенными Штатами не была объявлена. Даже если бы это было так, сказал он, Женевская конвенция не предоставляла защиты пилотам, которые нападали на гражданских лиц, в чем он обвинил Шу. Инженер с мягким голосом сохранял свое типично спокойное самообладание и просто принял к сведению, что судебный процесс возможен. Независимо от того, соблюдали северные вьетнамцы Женевскую конвенцию или нет, он планировал придерживаться США. Кодекс поведения военнослужащих, который регламентировал поведение военнослужащих, захваченных врагом.


Узнав о том, как военнопленные боролись с коммунистическими следователями и суровыми условиями во время корейской войны, Министерство обороны постановило, что их военнослужащим требуется лучшая подготовка и рекомендации, которым они должны следовать в плену. Итак, 17 августа 1955 года президент Дуайт Эйзенхауэр своим исполнительным указом утвердил Кодекс поведения для военнослужащих Соединенных Штатов. Его слова будут служить основой для каждого американского акта сопротивления в Северном Вьетнаме.


СТАТЬЯ I


Я американский боец. Я служу в силах, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь, защищая их.


СТАТЬЯ II


Я никогда не сдамся по собственной воле. Если я командую, я никогда не сдам своих людей, пока у них еще есть средства сопротивляться.


СТАТЬЯ III


Если меня схватят, я буду продолжать сопротивляться всеми доступными средствами. Я приложу все усилия, чтобы сбежать и помочь бежать другим. Я не приму ни условно-досрочного освобождения, ни особых милостей от врага.


СТАТЬЯ IV


Если я стану военнопленным, я сохраню верность своим товарищам по заключению. Я не буду давать никакой информации или принимать участие в каких-либо действиях, которые могут нанести вред моим товарищам. Если я старший, я приму командование. Если нет, я подчинюсь законным приказам тех, кто назначен надо мной, и буду всячески поддерживать их.


СТАТЬЯ V


При допросе, должен ли я стать военнопленным, я обязан назвать только имя, звание, служебный номер и дату рождения. Я буду уклоняться от ответов на дальнейшие вопросы в меру своих возможностей. Я не буду делать никаких устных или письменных заявлений, нелояльных по отношению к моей стране и ее союзникам или наносящих вред их делу.


СТАТЬЯ VI


Я никогда не забуду, что я американский боец, ответственный за свои действия и преданный принципам, которые сделали мою страну свободной. Я буду уповать на моего Бога и на Соединенные Штаты Америки.


У Шу было полное намерение придерживаться Кодекса. Однако, поскольку он никогда не ожидал, что его возьмут в плен, ему пришлось постараться вспомнить те конкретные моменты и фразы, которые служили стандартом, по которому американские военнопленные всегда могли оценивать свои действия, а другие, в свою очередь, могли привлечь их к ответственности.


Кодекс, как и Женевская конвенция, устанавливал Большую четверку — имя, звание, служебный номер, дату рождения — как единственную информацию, которую можно надлежащим образом получить от военнопленного. Однако, поскольку северные вьетнамцы знали, что Шу сдался не добровольно и не был заинтересован в сотрудничестве, они не видели особых причин распространять защиту Женевской конвенции на активного комбатанта в необъявленной войне. Когда до Шу дошло, что Северный Вьетнам сделает пропаганду, навязанную военнопленными, ключевым компонентом своих военных усилий, он пришел к убеждению, что у него есть право — долг — продолжать сражаться в этой войне зубами и ногтями, находясь в камерах, комнатах для допросов или где бы враг ни держал его взаперти.


В настоящее время боевые действия Шу были ограничены Восемнадцатым и Девятнадцатым комнатами. После первоначальных неудачных попыток Совы получить дополнительную информацию, он переключился на чтение лекций Шу по истории Вьетнама. Он рассказал о долгом и несчастливом колониальном наследии, оставленном французами и японцами, посетовав на борьбу своего народа за права и элементарную безопасность. Совсем недавно, в 1945 году, когда Вьетнам праздновал свою недавно завоеванную свободу от японской империи, он смотрел на Америку как на союзника. Теперь, по мнению Совы, Соединенные Штаты, казалось, стремились стать новым хозяином его страны. Фактически, когда Вьетнам ознаменовал свой освобождение от Японии Хồ Ч í Мин, лидер Việtminh — Лиги за независимость Вьетнама — с благодарностью признал помощь Американского Управления стратегических служб (OSS), предшественника ЦРУ во время Второй мировой войны. Поскольку Хồ Чí Мин сам работал в Бостоне и Нью-Йорке в 1911 году, он возлагал большие надежды на союз с Соединенными Штатами. Заявления президента Франклина Рузвельта о поддержке бывших колоний, таких как Вьетнам, еще больше воодушевили Х ồ Ч í Мина и других вьетнамских лидеров. Затем Франция приступила к восстановлению контроля над своей бывшей колонией. Краткий мир закончился, и началась Первая война в Индокитае. Преемник Рузвельта, Гарри Трумэн, нуждался во Франции, чтобы уравновесить советскую угрозу в Европе, и он считал, что французские военные являются единственным препятствием на пути к коммунистическому господству в Юго-Восточной Азии. Таким образом, Трумэн посвятил себя делу Франции, даже когда его советники выражали сомнения в чьей-либо способности подавить растущий национализм Вьетнама.


Администрация Эйзенхауэра придерживалась этого курса, полагая, что Vi ệтмин выполнял приказы противников Америки по холодной войне в Москве и Пекине. К концу 1954 года Америка потратила на французское предприятие в Индокитае больше, чем на французскую часть послевоенного плана Маршалла; Соединенные Штаты взяли на себя 80 процентов расходов на войну в Индокитае. Один американский дипломат язвительно заметил: “Мы последние французские колонизаторы в Индокитае”.


В восемнадцатой комнате Owl превозносил Vi ệтмин генерала В õ Нгуи êн Ги áп, который обеспечил независимость победой над французскими войсками в северо-западной долине Đи ệн Би êн Пх ủ. В результате Женевских соглашений 1954 года было объявлено о прекращении огня и Вьетнам был разделен — временно — на две половины. Выборы под международным наблюдением, запланированные на 1956 год, объединили бы страну под руководством единого правительства. Однако к тому времени Owl объяснил, что ни режим в Сайгоне, ни его французские или американские покровители не были заинтересованы в проведении национальных выборов. Все партии знали, что народные голосования передадут власть коммунисту Ви ệтминху. Таким образом, Вьетнам оставался расколотым, и Северный и Южный Вьетнам, следовательно, возникли как два отдельных образования.


Во время лекций Шу молча сидел на своем бетонном блоке, пораженный тем, что Сова и другие проводили день за днем, проводя трехчасовые уроки истории за письменным столом. “Должно быть, у них чугунные днища”, - подумал про себя Шу. “У них должно быть”.


Продолжая свои бесплодные попытки перевоспитать Боба Шумейкера, Филин объяснил, что под руководством Северного Вьетнама южновьетнамские группировки — коммунистические и нет — выступили против поддерживаемого американцами режима Нгô Đì нью-Йорк Ди ệм основал Фронт национального освобождения (NLF), политическую организацию, возглавляемую коммунистами. Они назвали свое военное крыло Народно-освободительными вооруженными силами (НОАК); Diệm окрестил НОАК “Vi ệtc ộng”, усеченной и уничижительной формой термина “вьетнамские коммунисты”. Сова похвалила сопротивление и его противодействие то, что он считал марионеточным режимом в Сайгоне. Он сказал Шу, что НФО одержит победу при содействии Северного Вьетнама, который перекачивает людей и материалы на юг по транспортной сети в джунглях, которую Соединенные Штаты прозвали “Тропой Х ồ Ч í Мин” в честь главы государства Северного Вьетнама и председателя коммунистической партии Вьетнама. С помощью этого спасательного круга НФО получили значительный контроль над более чем 40 процентами Южного Вьетнама, несмотря на значительную помощь США и тысячи советников. Ханой надеялся, что успех мятежа сокрушит южный режим и ускорит У.S. уйти, настроив американское общественное мнение против войны.


Однако вместо того, чтобы уйти, президент Джонсон подтвердил участие своей страны во Вьетнаме. На протяжении почти двух десятилетий Соединенные Штаты ставили на карту часть своего авторитета времен холодной войны в этой борьбе, и он не откажется от этого дела сейчас. В речи весной 1965 года Джонсон сказал: “Отступить с одного поля боя означает только подготовиться к следующему. Мы должны сказать в Юго-Восточной Азии — как мы это делали в Европе - словами Библии: ‘Доныне ты придешь, но не далее’. Он закончил: “Мы не будем побеждены”. И все же втайне Джонсон долгое время питал серьезные опасения. “Мне кажется, что мы попадаем в другую Корею”, - признался он помощнику в прошлом году. “Я не думаю, что за это стоит бороться, и я не думаю, что мы сможем выбраться. И это просто самый большой чертов беспорядок, который я когда-либо видел ”. Несмотря на эти опасения, Джонсон продвинулся вперед и решил отправить боевые части в Южный Вьетнам.


9 марта Owl сообщил Shu, что 3500 морских пехотинцев США высадились в Đà Nẵng за день до этого. “Наконец-то мы выиграем эту войну”, - подумал Шу. “Я буду дома к Рождеству”. Теперь, более оптимистичный, Шу притворялся, что интересуется уроками, но никогда не доверял своему следователю. Кроме того, вражеский гулаг казался худшим из всех мест, чтобы начать сомневаться в своем правительстве.


По мере продвижения Марча Сова вернулась к своему допросу. Тренировки Шу научили его не отвечать ни на что, кроме Большой Четверки, но вопросы Совы сыпались безжалостно. Шу постепенно начал отвечать, но ловко избегал давать какие-либо ответы по существу, вместо этого используя фасад, который, как он надеялся, убедит его врага в том, что они захватили самого тупого летчика во флоте США. Он сказал им, что его обязанности на борту корабля распространяются только на обслуживание бильярдных столов. Когда его спросили о самом уязвимом месте на F-8 Crusader, Шу указал на точку у себя между глаз; пуля убила бы пилота. Он решил, что это не откроет ничего нового.


Применив другой подход, следователи начали спрашивать об экономическом положении семьи Шумейкер. Шу заподозрил шантаж и отказался. Когда они спросили, сколько кур было у его отца, Шу больше не мог сопротивляться. “Двенадцать”, - ответил он. На самом деле отец Шу, Альва, получил степень юриста в Гарварде и вел успешную судебную практику, но образование Альвы не означало, что Шумейкеры никогда не работали на ферме. На самом деле семья жила на 250 акрах земли в Пенсильвании с сорока коровами молочного скотоводства. У них было четыреста цыплят.


Шу не разглашал ничего из этой семейной истории, и, к его личному удовольствию, его ответ удовлетворил допрашивающих. Он начал замечать, что на них часто оказывалось давление, требуя дать ответы своему начальству. Качество и содержание ответов казались менее важными, и поэтому Шу медленно начал говорить, скармливая северному вьетнамцу диету из лжи, которая становилась все более правдоподобной благодаря его мягкому голосу и мягким, серьезным манерам.


После этого сеанса он вернулся в уединение Девятнадцатой комнаты, довольный своим выступлением. Однако вскоре он понял — с ужасом и сожалением, — что нарушил Кодекс поведения. Хотя он солгал, он отказался от большего, чем Большая четверка. Он вступил на опасный путь компромисса. Шу решил впредь не пускать их в ход.


Допросы — викторины, как он их называл, — продолжались, обычно дважды в день, в течение следующих недель. Во время одного из допросов Сова рассказала Шу, что средства противовоздушной обороны Северного Вьетнама сбили тридцать пять американских самолетов за один день. Доклад звучал абсурдно, и поначалу Шу отклонил его. Затем он вернулся в свою камеру, один. Уже несколько недель у него не было никаких новостей извне, и, поскольку больше нечем было занять свой ум, он начал обдумывать заявление, рассматривая его со всех точек зрения. Он начал задаваться вопросом. Могло ли это быть возможным? Была ли их оборона достаточно хороша , чтобы сбить тридцать пять самолетов? Если да, то что это означало для перспектив Америки — и для его собственных?


Нехватка информации стала неожиданным потрясением. Дома и даже на борту Coral Sea новости поступали из телевизионных программ, радиопередач, разговоров и личного опыта. Оказавшись в Северном Вьетнаме, этот поток достоверной информации прекратился. Все, что он слышал, было пропагандой от следователей; он предположил, что некоторые утверждения могут быть частично правдивыми, он просто не мог сказать, какие именно. Он никогда бы не пожелал, чтобы его судьба постигла товарища-летчика, но он понимал, что новые военнопленные — единственные надежные источники новостей, и он отчаянно желал связаться с американцем. Несомненно, думал он, репатриация скоро наступит. Новые военнопленные прибыли раньше, чем любое освобождение.


Каждый день Шу осматривал внутренний двор из щели под своей дверью, надеясь увидеть американца и установить контакт; он был уверен, что другие пилоты присоединятся к нему в H ỏa Lò. В конце концов он увидел, как другой военнопленный регулярно опорожняет свое ведро — горшочек с медом — в той же бане, которой пользовался он сам, недалеко от внутреннего двора. Опорожнив ведро и выскребая его, этот новый американец участвовал в тюремной шараде личной гигиены, умываясь холодной, далеко не чистой водой, которая сочилась из кранов туалета. Ни один заключенный никогда не чувствовал себя чистым в тюрьме H ỏa Lò.


Хотя баня оказалась совершенно бесполезной для уборки, она предлагала редкие минуты уединения вдали от охраны. Шу разработал первую из бесчисленных процедур подбрасывания записок, которые он будет использовать в последующие годы. В комнате Девятнадцать он нашел в ящике стола разлитые чернила. Он добавил воды в высохшую лужицу и восстановил количество чернил, достаточное, чтобы смочить кончик бамбукового осколка. Он аккуратно оторвал прямоугольный кусок туалетной бумаги и занес над ним ручку. Он помолчал, обдумывая свои слова, затем написал: “Добро пожаловать в Ханой Хилтон”.


Так появилось одно из самых известных прозвищ в истории тюрьмы. В последующие годы сотни сбитых летчиков будут получать подобные приветствия, когда прибудут в Hỏa Lò. Со временем вьетнамское название затерялось в западном мире, где люди просто называли тюрьму "Ханой Хилтон".


Дотошному инженеру нужно было знать, был ли сброс успешным, поэтому он добавил второе предложение. Снова окунув бамбук в чернила, Шу написал: “Если получишь записку, нацарапай шарики, когда будешь возвращаться”.


На следующий день, 15 мая 1965 года, он спрятал записку в штаны перед тем, как пойти в уборную. Оказавшись внутри и вне поля зрения, он свернул бумагу во что-то похожее на миниатюрную сигарету, затем перевязал ее бечевкой от своей одежды. Он отодвинул отколовшийся кусок бетона от кирпичной стены, обнажив небольшой укромный уголок. Он спрятал записку и заменил бетон, оставив кусок бечевки незащищенным в качестве маркера.


Вернувшись в свою комнату, Шу прижался виском к полу и заглянул под дверь, устремив взгляд на дорожку к бане, желая убедиться, сработал ли его план; прошло три месяца с тех пор, как он в последний раз общался с американцем. К счастью, никто не проверил уборную до того, как вошел следующий военнопленный. Охрана заключенного оставалась снаружи, не обращая на это особого внимания. Пять минут спустя мужчина вышел из ванны, яростно почесывая промежность: он нашел записку. Шу наконец-то установил дружеский контакт. Вернувшись в уборную на следующий день, Шу обнаружил, что военнопленный обгоревшей спичкой нацарапал ответ: “Сторц, капитан. ВВС США”.


* * *


В отличие от большинства сбитых авиаторов, которые прибывали в Ханой, тридцатиоднолетний капитан ВВС Рональд Э. Сторц не летал на реактивных самолетах или каких-либо других больших самолетах, если уж на то пошло. Он пилотировал передовой самолет наблюдения Cessna L-19. 28 апреля 1965 года он летел низко над Sông Bếnh ải, рекой, которая протекала вдоль DMZ. Когда наземный пожар вывел из строя двигатель самолета, он был вынужден совершить аварийную посадку на северном берегу реки. Северные вьетнамцы быстро взяли Рона под стражу, и он стал восьмым американским летчиком, прибывшим в отель Hanoi Hilton.


Родители Рона эмигрировали из Германии в Соединенные Штаты перед Второй мировой войной, и когда Америка вступила в войну, Рон увидел, как его отец добровольно пошел служить в армию США, готовый взять в руки оружие против своей собственной родины, потому что он страстно верил в принципы Америки. Однако армия отвергла его, и ему пришлось противостоять общественному предубеждению, которое возникло, когда его новая страна вступила в войну против его старой страны. Макс Сторц потерял работу, и, чтобы прокормить семью из семи человек, мать Рона работала горничной. Правительство конфисковало огнестрельное оружие семьи; они полностью перестали говорить по-немецки . Тем не менее, их военный опыт никогда не уменьшал их любви к Америке, и они прививали этот патриотизм своим детям.


Вскоре эта страсть к кантри побудила восемнадцатилетнего Рона поступить на службу в Военно-воздушные силы США. Он усердно работал в течение трех лет и в 1954 году получил офицерское звание. К осени 1964 года Рон стал летным инструктором. У него и его жены Сандры были пятилетний сын и новорожденная дочь. Той осенью, в промежутке между полетами и отцовством, Рон прочитал две книги о военнопленных во время Второй мировой войны, одну написал немец, другую -британец. Их истории выживания завораживали его, и, читая и перечитывая книги, он размышлял о том, что бы он сделал в их ситуации. В конце осени Рон узнал, что его друга отправили во Вьетнам, и он пропустит рождение своего первенца. Хотя он знал, что это будет означать раннюю разлуку с его собственной женой, сыном и новорожденной дочерью, Рон вызвался занять его место.


2 ноября 1964 года в семейном доме в Нью-Гэмпшире Рон опустился на колени перед своим сыном Марком и притянул его к себе. Следуя давней традиции отцов, уходящих на войну, он объяснил своему маленькому сыну: “Пока меня нет, тебе придется заботиться о семье и быть мужчиной для своей матери и младшей сестры”. Марк никогда не забудет, как проницательные, но в то же время мягкие голубые глаза его отца смотрели на него в тот день. Рон уехал во Вьетнам, ему был тридцать один год, и он пообещал скоро вернуться. Наблюдая, как он уходит, Сандра подумала: “Я никогда больше не увижу его в этой жизни.” Она быстро прогнала предчувствие; конечно, он будет дома в течение года.


* * *


6 июня Боб Шумейкер приближался к четвертому месяцу изоляции в комнате Девятнадцать, когда Сова преподнесла ему бумагу и ручку. Администрация лагеря наконец разрешила ему написать домой. Он написал две страницы своей молодой жене четким курсивом. Он объяснил, как он думал о каждом их опыте, заново переживая даже их разногласия, и как он дорожил временем, которое они провели вместе.


По счастливой случайности, Шу был среди горстки летчиков, которых американские военные тайно обучили пользоваться шифром, который остается засекреченным по сей день. Он был и остается предназначенным именно для таких ситуаций, как плен. Теперь, в своем первом письме домой, он использовал свою подготовку, чтобы упорядочить свои слова и буквы, зашифровав инициалы подтвержденных военнопленных, чтобы сообщить американской разведке, кого удерживали северные вьетнамцы. Мысленное составление зашифрованного письма, прежде чем написать его, требовало огромной сосредоточенности, но в комнате Девятнадцать Шу ничто не отвлекало.


К тому времени, когда Шу написал свое первое письмо, к нему и Рону Сторцу в отеле Hanoi Hilton присоединились семеро других заключенных. Поскольку другие отделения тюрьмы были заполнены гражданскими вьетнамцами или использовались иным образом, растущее население Америки вынудило северных вьетнамцев прекратить одиночное заключение Боба Шумейкера. После четырех месяцев — 133 дней — одиночества Шу наблюдал, как открылась его дверь и появился американский военнопленный. Сзади охранник подтолкнул капитана ВВС США Карлайла “Смитти” Харриса в комнату, затем закрыл дверь. При виде друг друга на изможденных лицах двух пилотов появились широкие улыбки. Несколько минут спустя охрана ввела лейтенанта Фила Батлера с американского корабля Midway. Лейтенант ВВС Боб Пил последовал за ним, чтобы завершить новую четверку. Шу ухмылялся своим соседям по комнате до тех пор, пока у него не заболели щеки. Впервые после их перестрелки мужчины разговаривали с другими американцами почти три дня подряд.


После того, как эйфория улеглась, Батлер рассказал Шу об операции "Раскаты грома", которую президент Джонсон начал в начале марта. Он объяснил, что президент намеревался начать восьминедельную воздушную наступательную операцию против Северного Вьетнама, чтобы перерезать пути жизнеобеспечения повстанцев без дорогостоящей наземной кампании. Воздушная операция затянулась надолго, превысив восьминедельную отметку; никто не видел конца в поле зрения. Прибудут новые пленники, и Шу подозревал, что Администрация лагеря разлучит обитателей Девятнадцатой комнаты при первой же возможности. Хотя он и его новые соседи по комнате могли безопасно беседовать в своей общей комнате, политика лагеря строго запрещала общение в других местах. Шу — старший офицер в комнате Девятнадцать — знал, что в ближайшие дни им нужно будет тайно обмениваться информацией. Демонстрируя, почему северные вьетнамцы хотели изолировать своих пленников, люди из Девятнадцатой комнаты объединились и разработали план поддержания контакта.


Четверка уже знала азбуку Морзе, но для этого требовалось отправлять и получать короткие и длинные сообщения, называемые точками и тире. Операторы телеграфа или сигнальной лампы делали это довольно легко, но мужчины знали, что заключенным, постукивающим руками, будет трудно отличить длинную одежду от короткой. Кроме того, азбукой Морзе пользовался весь мир, включая Северный Вьетнам. Харрис предложил альтернативу. Вернувшись в Соединенные Штаты, он посещал Школу выживания ВВС, уклонения, сопротивления и побега (SERE) и курс, которым частично руководил бывший военнопленный Корейской войны. была заменена во время перерыва на кофе Харрис подслушал, как он объяснял, как заключенные в Корее использовали код, который инструктор назвал AFLQV, обозначающий первую букву в каждом ряду алфавитной сетки размером пять на пять. Фраза “Квид победил в американской футбольной лиге” служила мнемоническим средством для запоминания сетки. Харрис объяснил, что комбинация нажатий представляет каждую букву английского алфавита (за исключением K, вместо которой во время C) и связана с положением буквы в сетке. Первая серия нажатий заключенного представляла собой горизонтальный ряд буквы. Затем он ненадолго останавливался. Его вторая серия нажатий обозначала вертикальный столбец буквы. Группа решила, что простая схема кода и многочисленные способы его передачи идеально подходят для ситуации с военнопленными в Северном Вьетнаме. Четверо мужчин в комнате Девятнадцать запомнили его. В грядущем конфликте мало что могло оказаться более ценным — не только для этих четверых, но и для каждого американца, который прибудет в отель Hanoi Hilton.


3

ЖИВОЙ Или МЕРТВЫЙ?


В июле Боб Шумейкер заметил нового военнопленного, шатающегося в баню в Нью-Гай-Виллидж и обратно, поскольку заключенные из Девятнадцатой комнаты привыкли называть четыре камеры, две основные комнаты и внутренний двор рядом с юго-восточным углом H ỏa L ò. Новый заключенный был одет в похожую на пижаму униформу в красную и розовую полоску, которая начала заменять оксфорды и брюки цвета хаки, выдававшиеся первой волне заключенных. Американцы называли полосатую одежду своими “клоунскими костюмами”. Когда новый военнопленный пересекал двор, он услышал мягкий голос, зовущий из комнаты Девятнадцать: “Иди на рыбалку.” В уединении бани он осмотрел слив и заметил спичку, лежащую на металлической решетке. Когда он поднял ее, то обнаружил прикрепленную записку. На нем были слова: “Если вы читаете это, плюньте, отходя от двери уборной”. Боб Шумейкер установил контакт с коммандером Джеремайей Дентоном, выпускником Военно-морской академии 1947 года. Он был тринадцатым американцем, прибывшим в тюрьму Hỏa ò, и новым американским офицером высшего ранга в Ханое.


Шу нашел первый ответ Джерри шокирующим. Джерри использовал смоченную обгоревшую спичку, чтобы нацарапать записку, объясняющую, что северный вьетнам надел на него ножные кандалы; он спрятал ее в уголке бани. “За каким чертом?” Спросил Шу при следующем заходе. Он слышал, как следователи угрожали военнопленным жестоким обращением, но Шу не понимал, что они на самом деле прошли через это. Он задавался вопросом, как пленник мог навлечь на себя такое наказание. Он узнает ответ, когда узнает о непокорности Джерри Дентона.


* * *


За тридцать семь лет до того, как он прибыл в Ханой, Джерри Дентон получил свой первый самолет в подарок на свой третий день рождения. Его отец, менеджер отеля, подарил ему сине-золотой самолетик на колесах, на котором он катался вокруг отеля Fisher в Эль-Пасо, штат Техас, где жила его семья. Он немного больше думал о военно-морском флоте или авиации, пока не увидел фильм 1937 года "Темно-синий с золотом". Наблюдая за тем, как актеры Лайонел Бэрримор и Джимми Стюарт проводят футбольный сезон в Военно-морской академии США, он понял, что военно-морской флот — и его академия — могут помочь ему подняться выше положения его родителей и проложить ему путь к успеху. Будучи выпускником средней школы, а также квотербеком футбольной команды Института Макгилла, капитаном бейсбольной и баскетбольной команд и “Самым популярным” студентом, он добивался от своего представителя в США необходимой номинации в академию. Он не получил ответа.


Став заложником бюрократии своей мечты, он поступил в колледж Спринг-Хилл, где его первокурсники избрали его президентом. На следующий год он все еще не получил известий из Аннаполиса и решил поступить в учебный лагерь военно-морского флота. Однажды его командир отозвал его с поля боя в свой кабинет. “Дентон, ” прогремел он, “ ты отправляешься в Банкрофт-холл!” Эти слова ничего не значили для Джерри, пока офицер не объяснил, что в Бэнкрофт-холле разместилась бригада мичманов Военно-морской академии. Мичман Дентон вышел на верфь в июне 1943 года вместе с Джимом Стокдейлом из Абингдона, штат Иллинойс, и Джимми Картером из Плейнс, штат Джорджия.


Джерри оставил военно-морской футбол, чтобы посвятить выходные ухаживанию за своей мобильной возлюбленной Джейн Мори, которая училась в колледже Мэри Вашингтон в Вирджинии. Они поженились в часовне Военно-морской академии на следующий день после его окончания. Пара покинула часовню и прошла под Аркой из сабель, шести мечей, поднятых одноклассниками Джерри. Церемония открыла Джейн мир, где она увидит, как ее муж преуспеет как офицер и авиатор. Как и многих других, Джерри привели в авиацию его неумолимая конкурентоспособность и высокие устремления. В новом корабле флота Grumman A-6 Intruder он обрел статус, свободу и непобедимость. Все это закончилось 18 июля 1965 года.


Всего за два дня до того, как принять командование 75—й штурмовой эскадрильей — Sunday Punchers - на борту USS Independence, Джерри нажал на газ, чтобы направить свой самолет на катапульту, расположенную на поясе корабля. Он посмотрел направо, мимо своего бомбардира-навигатора, Билл Tschudy, и к кораблю остров, помеченный большой белой “62”, означающее независимость с места как военно-морской флот шестьдесят второй авианосец. С острова вышел гражданский в темном костюме, за ним следовала небольшая делегация; Джерри знал, что это министр обороны Роберт Макнамара. Приезжий секретарь пробрался сквозь жару и шум летной палубы к самолету Джерри. Когда Макнамара прибыл на борт самолета, чтобы понаблюдать за запуском, Джерри начал свою последнюю предполетную подготовку, задаваясь вопросом, предвещает ли визит Макнамары успешную миссию.


Джерри вернул свое внимание к текущей задаче. Он наблюдал, как офицер-катапультист в желтой рубашке, известный как стрелок, подал ему сигнал включить двигатели. Он почувствовал, как самолет встал на дыбы, когда ожили турбореактивные двигатели. Он проверил свои панели управления и, обнаружив, что все они функционируют, отдал честь стрелку. Мужчина ответил на жест Джерри, затем указал рукой вперед, вниз по палубе. По его сигналу сработала катапульта, и незваный Гость с грохотом слетел с палубы в небо.


Двадцать восемь самолетов из "Независимости" вскоре пересекли границу Северного Вьетнама, и Джерри повел их к хорошо защищенному мосту Тхань Х óа — “Челюсть дракона” — примерно в 75 милях к югу от Ханоя. Как только они пролетели над целью, Джерри первым нырнул на мост. Как только он выпустил свои бомбы, его реактивный самолет получил смертельное ранение; он подозревал, что бомба взорвалась сразу после выпуска, хотя он никогда не узнает наверняка. Вскоре самолет получил второе попадание. Отказало радио. Отказало гидравлическое управление. "Интрудер" начал крениться вправо. Джерри поднялся с сиденья и нажал ногой на левую педаль руля с такой силой, что порвал сухожилие на ноге. Когда подбитый корабль выпрямился, он ударил Билла Чуди по плечу и просигналил: "Время взлетать". Джерри дернул за петлю катапультирования в верхней части своего сиденья. Секундой позже Чуди сделал то же самое. Парашюты обоих мужчин раскрылись после того, как они вылетели из самолета, и два флаера беспомощно полетели вниз, в Северный Вьетнам.


* * *


По прибытии Джерри в отель Hanoi Hilton охранники сопроводили его по темному коридору четырех камер New Guy Village к югу от главных ворот. Как и большинство новоприбывших тем летом, он услышал проникновенный приветственный свист “Янки Дудл”, любезно предоставленный военнопленным Джоном Маккейми. Хлопнувшая дверь четвертой камеры положила конец серенаде. Джерри оглядел мрачную комнату, в которой стояли две бетонные койки с прикрепленными к ним подпорками для ног. В отличие от переносных ножных кандалов, колодки имели деревянное дно, прикрепленное к изножью койки, с двумя полукруглыми углублениями, вырезанными в дереве. Откидной железный стержень с соответствующими зазубрины смыкались на лодыжках заключенного, надежно фиксируя его в колодках и делая его неподвижным. Судя по износу и пятнам пота на койках и колодках, Джерри предположил, что французские тюремщики хорошо использовали драконовские устройства в прошлом. Конечно, подумал он, Северный Вьетнам не стал бы помещать американцев в такое устаревшее заключение. Он заметил, что ржавчина разъела один из стальных замков, и он начал работать с проржавевшим куском металла, пытаясь отломить его возле петель. Он скрывал свою работу в течение шести дней и, наконец, сломал планку. Когда он почувствовал себя в безопасности, он начал использовать его, чтобы попытаться отодвинуть тонкие железные прутья, удерживающие его от побега через большое окно камеры. Когда это оказалось бесполезным, он начал откалывать бетон, удерживающий оконную раму на месте. В конце концов, он проделал отверстие и поверил, что сможет быстро вытащить раму, как только разработает план побега.


Работая над окном, он насвистывал “Якоря весят”, надеясь на ответ. Он его получил. Голос с акцентом Нью-Джерси прошептал: “Привет, Янки ... Как тебя зовут?”


“Это Джерри Дентон, Военно-морской флот США”, - сказал он. “Кто вы?”


“Гуарино, майор ВВС”, - сказал Ларри Гуарино, военнопленный, прибывший в Ханой в июне того года.


“О ... да, я слышал о вас. Вьетнамцы опубликовали ваше имя как захваченное”.


“Без шуток? Это отличная новость, Джерри”. Это означало, что жена Гуарино узнает, что он выжил, и что однажды северным вьетнамцам придется за него отчитываться. Военнопленные не без оснований часто сомневались в том, что Ханой обнародовал их имена, и задавались вопросом, знают ли их семьи, что они все еще живы.


“На каком самолете ты летел?” Спросил Гуарино.


Джерри усмехнулся и сказал: “Это то, что они хотели бы знать!”


Гуарино подумал про себя, что Джерри будет нелегко сломить. Затем он сказал вслух: “Держу пари, ты из Canoe U”, имея в виду Военно-морскую академию США.


“Это верно”, - сказал Джерри. “Ну, не волнуйся, мы ее взломаем”. Затем он спросил: “Сколько мужчин было репатриировано на данный момент?”


Удивленный Гуарино ответил: “Никогда не слышал, чтобы кого-то репатриировали”.


“Как проходит почта?”


“Не будь смешным, Джерри. Мы здесь не получаем никакой почты”.


“Ну, не беспокойся об этом, мы ее взломаем”.


В течение нескольких дней они разговаривали и пели друг другу через открытые окна, пока офицер не сделал им выговор. Эти двое протестовали: им нужно было поговорить. Больше ничего не оставалось делать.


“Вам категорически запрещено говорить или издавать какие-либо звуки”, - приказал он. “Вы должны только сидеть и обдумывать свои преступления против вьетнамского народа!”


Эти двое научились приберегать большую часть своих разговоров для обычной полуденной сиесты охранников. Перерыв после обеда дал заключенным драгоценные часы для общения без приставаний.


К несчастью для Джерри, охранники осмотрели его камеру 28 июля. Когда они обнаружили незакрепленный железный прут и повреждение оконной рамы, они отволокли его в соседнюю камеру номер три, толкнули на платформу для сна и зафиксировали его правую лодыжку в колодках. Поскольку он сильно повредил левую ногу при катапультировании, охранники оставили ее свободной. Сначала этот жест казался гуманным, но вскоре привел к тому, что его свободная нога потерлась о грубый металл на колодках. Через несколько дней в его ноге свирепствовала инфекция. Он также столкнулся с проблемой использования своего отхожего ведра с привязанной ногой. Он позвал Гуарино, зная, что несколькими днями ранее охранники заковали одну из его ног в колодки. “Ларри”, - позвал Джерри. “Как ты справляешь нужду в этих колодках?”


“Ах, черт возьми, это долгая история, Джерри”, - ответил Гуарино. “Ты не захочешь это слышать”.


“Да, мне интересно”, - сказал Джерри. “Как, черт возьми, ты это делаешь?”


Гуарино поделился своим трюком: поворачивать сцепленную ногу и стоять на коленях, одновременно подставляя ведро под зад. Несколько раздраженный, он спросил Джерри, зачем тот хотел это знать; он думал, Джерри подшучивает над его затруднительным положением. Он рассмеялся над ответом Джерри.


“Потому что, ” сказал Джерри, “ я был в этих колодках три дня и не мог ничего понять!”


К концу июля Боб Шумейкер и его группа из Девятнадцатой комнаты установили контакт с Джерри и Гуарино с помощью записок, подброшенных в уборную. Шу позаботился о том, чтобы его группа поделилась с ними кодом tap, и впервые код был успешно передан другим американцам. Джерри вскоре узнал имена большинства известных заключенных и то, что Гуарино занимал старшее место среди одиннадцати захваченных пилотов ВВС; Джерри занимал старшее место среди семи моряков военно-морского флота. Он убедил Гуарино, что ситуация требует единственного командира. Гуарино подчинился своему товарищу по плену более высокого ранга, и Джерри принял командование восемнадцатью американцами в H ỏa L ò и приступил к организации их совместного подразделения.


Гуарино украл карандаш во время викторины — так теперь все военнопленные стали называть допросы, — и Джерри попросил его спрятать его в уборной. На следующий день Джерри нашел карандаш и заточил его найденным в мусоре лезвием. Он начал составлять правила поведения на туалетной бумаге и прятать их в укромном уголке уборной. Таким образом, военнопленные, пользующиеся услугами New Guy Village, узнали его основной оперативный план, который будет состоять из нескольких основных пунктов. Прежде всего, военнопленные должны следовать Кодексу поведения. В зависимости от их ситуации, они должны общаться любыми способами, узнавать имена и местонахождение всех военнопленных, жаловаться на их питание и собирать материалы, такие как проволока, гвозди и бумага. Они не должны пытаться сбежать без посторонней помощи, равно как и вступать в конфликт с охранниками. Они всегда должны были оставаться бдительными и верными. Чтобы продвинуть последнее дело, еженедельный период посвящения был объявлен свистом “Боже, благослови Америку”.


Среди военнопленных вскоре сформировалась иерархия; приказы и информация заменили шутки и безобидное общение. Чтобы бороться с безудержной дизентерией в лагере, Джерри приказал всем мыть руки как можно чаще. Он также попросил их собрать имена подтвержденных заключенных, чтобы он знал, кого держат северные вьетнамцы и в каких условиях. Если тюремщики убьют кого-либо из них, Джерри хотел привлечь Северный Вьетнам к ответственности. Он всегда призывал своих солдат следовать Кодексу поведения и не сообщать допрашивающим ничего, кроме их имен, званий, служебных номеров и дат рождения, если они могли этого избежать. Твердо подчиняясь командованию Джерри, военнопленные начали организованную кампанию сопротивления против администрации лагерей Северного Вьетнама.


* * *


Дома, в американских военных сообществах, семьи летчиков, летавших над Вьетнамом, жили в постоянном беспокойстве. Жены боялись, что темный правительственный седан заедет на их подъездную дорожку и старший офицер, его жена и капеллан направятся к их двери. Один взгляд на этот триумвират показал бы, что произошло что-то ужасное. У них может больше не быть мужа; отец их детей может никогда не вернуться. Каждый телефонный звонок, каждый стук в дверь, каждая машина, въезжающая на подъездную дорожку, вызывали мурашки по спине у женщин, которые с нетерпением ждали вестей из Вьетнама. Джейн Дентон была одной из таких женщин.


В ночь перед тем, как Джерри катапультировался с "Индепенденса" в свой последний полет, Джейн и трое их младших детей наблюдали за заходом солнца за ширмой автосалона в Вирджиния-Бич. Вскоре заиграла Мэри Поппинс. Где-то во время фильма, в темноте машины, Джейн охватило ужасное чувство. Впервые с тех пор, как Джерри уехал два месяца назад, она потеряла самообладание. Надеясь, что фильм отвлечет ее детей, она начала тихо плакать. Горячие слезы текли по ее лицу; она украдкой вытирала их. За почти двадцать лет службы женой на флоте она никогда не испытывала такого страха, как этот. Она подумала, не случилось ли что-нибудь с Джерри. Это чувство не покидало ее всю ночь.


На следующий день, 18 июля 1965 года, капитан Стю Нельсон, его жена Барбара и семейный священник поехали в тихий дом Дентонов на Уотергейт-лейн. Дверь открыл один из пяти сыновей Джейн. Пока капитан ждал, он поднялся наверх и позвал: “Мама, капитан Нельсон здесь”. Джейн сразу поняла, зачем он пришел. Ошеломленная, она спустилась по лестнице. “С ним все в порядке, с ним все в порядке”, - сказал капитан, как только увидел Джейн. Он объяснил, что Джерри потерпел крушение над Северным Вьетнамом, но, по всей вероятности, выжил и был взят в плен. Джейн знала, что работа ее мужа сопряжена с риском, но она никогда не предполагала, что он может стать военнопленным. Она сделала все возможное, чтобы мужественно принять новость, и искала утешения у своих семерых детей, маленькой преданной армии, которая защитила бы ее от отчаяния. Вскоре после этого последовала официальная телеграмма Western Union, в которой на желтой бумаге черным шрифтом безлично выражались соболезнования страны и выражалась надежда, что Джерри может выжить.


Как и в случае с Лорейн Шумейкер, Сандрой Сторц и всеми женами пропавших летчиков, в своей телеграмме и последующих письмах правительство просило Джейн сохранить статус Джерри в секрете. Семьям военнопленных настоятельно рекомендовали не рассказывать о ситуации никому, кроме ближайших родственников. Помимо этого, они тоже должны были никому не сообщать ничего, кроме имен, званий, служебных номеров и дат рождения своих мужей. Они должны были отвечать на все запросы прессы “Без комментариев для прессы в данный момент”. Как объяснили Джейн представители военно-морского флота, публичные заявления могут взволновать Север Вьетнамцы и приводят к тому, что они причиняют вред Джерри или другим военнопленным. Они также беспокоились, что северовьетнамцы могут использовать любую новую личную информацию против военнопленных или против самой семьи Дентон; жены получили инструкции вести переписку о детях только в самых общих выражениях. Военные были менее обеспокоены тем, что общественность просто узнала, что северные вьетнамцы держат Джерри как военнопленного. В официальном коммюнике ВМС Джейн говорилось, что с ее мужем хорошо обращались, и ВМС ожидали, что такое обращение продолжится. “Если нынешние условия сохранятся, - говорилось в одном из писем военно-морского флота, - заключенному, вероятно, не придется подвергаться жестоким пыткам”. Джейн не должна заступаться, а скорее довериться дипломатии Госдепартамента и держаться. Директива “Хранить тишину”, как ее стали называть, показалась ей странной, но она жила в мире вооруженных сил США, где царит порядок, и она, как и другие жены военнопленных, будет соблюдать правила.


Несмотря на политику, сплоченное сообщество морской авиации быстро узнало о захвате Джерри и доставило еду для поддержки восьми Дентонов, пока Джейн была занята беспокойством за Джерри. Она позвонила своей сестре, которая приехала на следующий день. Младшие дети Джейн, шести и двух лет, отправились погостить к друзьям; старшие пятеро остались дома и пытались помочь своей матери. Другие родственники и соседи прибыли, чтобы убедиться, что Джейн не справляется со своими проблемами в одиночку. Она хотела, чтобы помощь, утешение и еда были направлены ее пропавшему мужу. Он нуждался в благотворительности гораздо больше, чем она.


На следующий день пришли два письма от Джерри, письма, которые он написал из Independence, утешительные письма, в которых говорилось о его предстоящем повышении до командира эскадрильи. Вскоре после этого Джейн получила ожидаемые новости о том, что военно-морской флот прекратил поиски. Четыре дня спустя она узнала, что ее муж, по крайней мере, выжил: Северный Вьетнам объявил о его пленении, и национальные новости показали его фотографию. Джейн подумала, что он выглядит ужасно, и сразу же забеспокоилась, что его похитители плохо с ним обращались. В тот день она купила газету, в которой, как она знала, на первой странице была фотография Джерри, но она держала ее сложенной, пока не дошла до католической церкви Святого Николая . На задней скамье пустого святилища она развернула газету и уставилась на лицо своего мужа, написанное черным по белому. Она молилась. Затем она вернулась домой к своей семье, твердо решив найти способ помочь.


26 июля Джейн прибыла в Вашингтон, округ Колумбия. Она носила траур восемь дней, и пришло время поработать над возвращением Джерри домой. В ходе двух поездок в столицу в течение следующих трех недель Джейн встретилась с официальными лицами Государственного департамента, Министерства обороны, Белого дома и Американского Красного Креста. Она задавала жесткие вопросы об обращении с военнопленными в Северном Вьетнаме. Она спросила, как — и когда — правительство будет вести переговоры о возвращении заключенных. Представитель президента Джонсона в Палате представителей, Генри Уилсон, заверил ее, что самые важные люди в правительстве делали все, что могли, для Джерри и других пропавших военнослужащих. “Конфиденциально, я скажу вам, что сам президент лично обеспокоен состоянием вашего мужа”, - сказал он ей. Затем он добавил: “Миссис Дентон, я живу в этом городе четыре с половиной года, и если я чему-то и научился, так это тому, что если ты попытаешься нажать слишком много кнопок, то можешь испортить весь коммутатор ”. Он пообещал сделать все, что в его силах, и призвал Джейн вернуться домой и позаботиться о своей семье. Джейн выполнила инструкции, веря, что правительство обеспечит безопасность Джерри и вскоре вернет его домой.


Джейн Дентон с четырьмя из ее семи детей.


Когда она вернулась на Уотергейт—лейн, ее встретила коробка с личными вещами Джерри из его каюты на борту "Индепенденса": письма, которые он сохранил, фотографии ее и детей, его бумажник, четки, обручальное кольцо - все это было уложено в его поношенный портфель........... "Индепенденс". Вид этих вещей чуть не разбил сердце Джейн, но они были частью возвращения Джерри домой, и она ими дорожила.


Жизнь в Вирджиния-Бич продолжалась, и Джейн боролась за то, чтобы оставаться сильной ради своих семерых детей. В начале сентября они вернулись в школу. В классе первого класса Майкла учитель спросил каждого ребенка о роде занятий его или ее отца. Майкл ответил, что вьетнамцы захватили его отца в плен. Дома он осторожно спросил свою мать, не нарушил ли он военную политику "Соблюдать тишину". В тот же вечер тринадцатилетний Билл начал тихо плакать за ужином. Джейн спросила, не случилось ли в школе чего-нибудь, что расстроило его. Ничего не случилось. Уже зная ответ, она спросила, беспокоится ли он за своего отца. Он начал рыдать.


Позже в том же месяце Джейн Дентон и Джейни Чуди, жена штурмана-бомбардира Джерри и его товарища по военнопленному, присутствовали на брифинге командующего ВМС Джона Торнтона, военнопленного-ветерана Корейской войны. Торнтон не приукрашивал свое описание тюремного заключения при коммунистическом режиме. В течение более чем двух часов он описывал отсутствие медицинской помощи, диету из морских водорослей и птичьего корма и жестокие избиения. Он рассказал историю о военнопленном-католике, который, как и Джерри— носил на шее медаль Святого Христофора. Северокорейцы выделили его, спросив, почему его бог, его святой, не спас его. Они постоянно издевались над ним и безжалостно избивали. Он не выжил.


Несмотря на ужасные подробности, Джейн хотела услышать все. Ей нужно было знать, с чем Джерри может столкнуться в Ханое, хотя некоторые пытались заверить ее, что чувствительность Северного Вьетнама к мировому мнению удержит их от подобной жестокости. Тем не менее, Джейн сомневалась и думала, что, узнав о самом жестоком обращении, которое может выпасть на долю ее мужа, она сможет каким-то образом разделить его боль. Той ночью она написала в своем дневнике: “Хотела бы я действительно знать, через что проходит Джерри, потому что, зная это, я бы разделила еще немного его страданий. Мне так комфортно, и обо мне хорошо заботятся а он не только страдает, но я даже не могу до конца понять, насколько сильно. Но я подозреваю худшее и молюсь о лучшем, и я никогда не забуду ни на минуту ”.


На следующий вечер за ужином она расплакалась — то, чего она избегала делать публично с момента поимки Джерри. Ее гостья на ужине, Полли Тейлор, сказала, что была горда — и несколько удивлена — силой, которую продемонстрировала Джейн. Она призналась, что раньше считала Джейн сдержанной и в значительной степени зависящей от Джерри, но когда Джейн столкнулась с этими испытаниями, Полли увидела в ней скалу. Той ночью Джейн снова открыла свой дневник и написала: “Мне нравится думать, что кто—то думает обо мне таким образом — зависимой от Джерри и вроде как находящейся в его тени - но способной в одиночку принимать удары, которые я должна принять, с некоторой силой и мужеством … Я продолжаю напоминать себе, что я должен позаботиться обо всем здесь, дома, другими словами, выполнить свою часть ”.


Жена ветерана военно-морского флота решительно заключила: “И я должна это сделать”.


* * *


Какими бы несчастливыми ни казались ее обстоятельства, Джейн повезло гораздо больше, чем многим другим женам, которые получили известие о том, что Северный Вьетнам сбил самолеты их мужей — она, по крайней мере, знала, что Джерри жив. Чаще всего Ханой предпочитал не разглашать имена захваченных авиаторов, обрекая семьи на муки в подвешенном состоянии, гадая о судьбе их любимого пилота. Так было и с Сибил Стокдейл, которая получила страшные новости в своем доме в Коронадо, прямо через гавань от Сан-Диего, Калифорния.


Вечером 9 сентября 1965 года она прилегла немного отдохнуть после того, как уложила спать трех своих младших мальчиков. Сон пришел легко — неожиданно. Затем голоса снизу пробудили ее от легкой дремоты. Она посмотрела на часы: 10:00 вечера, Почему кто-то позвонил так поздно? Она прислушалась на мгновение, ориентируясь, узнавая голоса — своей лучшей подруги, старшего сына и кого-то еще. Затем она спустилась вниз. Ее подруга, Дойен Салсиг, чей муж командовал авианосцем "Тикондерога", встретила ее по дороге.


“Что ты здесь делаешь?” Спросила Сибил.


Дойен притянула свою подругу поближе, чтобы сообщить новость, которой боялась каждая жена. “Пришло сообщение”, - сказала Дойен. “Джим пропал”.


Сибил услышала эти слова, и ее мысли понеслись вскачь. “Она сказала, что Джим пропал”, - подумала Сибил. “Пропал! Как он мог пропасть? Невозможно, чтобы человек пропал без вести. Ты не мог бы пропасть, если бы был жив. Ты должен быть где-то в этом мире ”.


Сибил наконец озвучила свои сбивчивые мысли. “Пропал?” спросила она. “Как он может пропасть?”


Мягко сказал Дойен: “Его самолет был сбит, и они думают, что он выбрался, но они не уверены. Внизу капеллан рассказывает Джимми. У него есть все подробности о том, что им известно на данный момент. Его зовут Паркер. Он лейтенант.”


Сибил, сорокапятилетняя женщина, восемнадцать лет служившая на флоте, слушала, как дрожал голос молодого капеллана, когда он рассказывал подробности. “Бедный молодой человек”, - подумала она, когда он, запинаясь, ушел. Она задавалась вопросом, сообщал ли он когда-нибудь подобные новости. Капеллан объяснил, что примерно за двадцать четыре часа до этого над Северным Вьетнамом другой самолет видел, как самолет Джима снижался в огне. Парашют раскрылся, но радиомаяк так и не активировался, и ведомые Джима не заметили никаких признаков жизни на земле. Сильное катапультирование могло убить его так же легко, как огонь с земли, направленный на его беспомощную фигуру, висевшую под парашютом. Возможно, он пережил катапультирование и спуск только для того, чтобы погибнуть на земле. Или, возможно, северные вьетнамцы захватили его в плен и в этот самый момент заперли в деревенской тюрьме. Никто на самом деле не знал. Итак, военно-морской флот классифицировал коммандера Джима Стокдейла как пропавшего без вести.


На глазах Сибил не было слез. Ни рыданий, ни мольбы, ни падения на пол, просто медленно наступал шок. Она начала дрожать. Дуайен принес ей шерри; лейтенант Паркер извинился и вышел.


Во время всего этого четырнадцатилетний Джимми исчез в своей комнате, избежав формальности капеллана, избегая взгляда своей трясущейся матери, которая, казалось, на мгновение растерялась. Вскоре его мать спустилась по ступенькам в его комнату в подвале. Он лежал на кровати, слушая музыку по радио. Сибилла погладила его по спине, и они сидели вместе, тихо размышляя. Джимми спросил ее, есть ли у него еще отец. Его мать прислушалась к своей интуиции, но не нашла никаких намеков на судьбу своего мужа. Наконец, она пожелала Джимми спокойной ночи и поднялась по лестнице в свою комнату. Она упала в полупустую кровать, размышляя, когда - если — Джим снова разделит ее с ней. Она решила помолиться, но задавалась вопросом, для чего. Чтобы Джим был жив? Чтобы он сбежал? Ради ее мальчиков? Ради нее самой? Она просила Бога даровать им всем силы. Она не знала, что приготовили Бог, судьба или Северный Вьетнам, но Сибил знала, что ей и Джиму понадобится больше сил, чем им обоим приходилось использовать раньше.


На следующее утро она рассказала новость своим младшим сыновьям. Она держала одиннадцатилетнего Сида на руках до тех пор, пока он не перестал плакать. Она сомневалась, что пятилетний Стэнфорд действительно понимал; трехлетняя Тейлор определенно не понимала. После завтрака старшие мальчики отправились в школу, а Сибил размышляла о своей новой жизни, чувствуя себя скорее спящей, чем бодрствующей, когда отвечала на телефонные звонки официальных лиц и друзей из военного сообщества. Она могла, по крайней мере, немного утешиться предыдущими инструктажами, которые она получила, на которых военно-морские силы заверяли жен, что в Северном Вьетнаме с заключенными будут обращаться хорошо. Докладчики объяснили , что до тех пор, пока семьи будут хранить молчание, с мужчинами будут обращаться хорошо.


Сибил решила верить, что Джим выжил, и она хотела, чтобы он вернулся домой к сильной жене и семье. Поэтому она решила не пропивать свою печаль и не проводить дни в слезах и тревогах. Она изо всех сил старалась жить с неопределенностью и заставить его гордиться. Ее дети решили поступить так же. Ничто не трогало Сибил больше, чем маленький Стэнфорд, который однажды остановил ее, когда она стирала белье. “Мама”, - искренне сказал он. Она посмотрела в его голубые глаза, которые так напомнили ей глаза его отца. “Мне так жаль насчет папы”.


“Спасибо тебе, дорогой”, - мягко сказала Сибил, крепко обнимая его.


Поскольку звонки с соболезнованиями превратились из постоянного потока в медленный ручеек, Джейн, Сибил и другим женам пленных или пропавших без вести летчиков пришлось идти дальше. В почтовые ящики приходили счета, приходил срок погашения закладных, а дети, оставшиеся без отца, нуждались во внимании своих матерей, не говоря уже о завтраке каждое утро и ужине каждый вечер. Сибил приходилось бороться, чтобы получить зарплату мужа. Он не был классифицирован как убитый, поэтому она не могла получить никаких пособий в связи со смертью. Тем не менее, он все еще отсутствовал, так что военно-морской флот будет делать с его зарплатой? Она ежедневно звонила своим контактам в ВМС в течение двух недель, получая только заученные заверения что они скоро решат этот вопрос. В последнюю пятницу месяца, когда почти наступил срок выплаты по ипотеке, Сибил потеряла терпение. “Я ждала достаточно долго!” - крикнула она финансовому директору базы. “Я даю вам время до понедельника, чтобы выяснить, сколько мне заплатят, или я собираюсь позвонить адмиралу в Вашингтон, который является главой всего персонала военно-морского флота!” Два часа спустя позвонили с базы, чтобы сказать, что она получит зарплату Джима вовремя, чтобы выплатить ипотеку. Расплатившись с банком, она начала бережно откладывать как можно больше, зная, что если — не дай Бог — Джим никогда не вернется, ей понадобится гораздо больше, чем его пособия и пенсия, чтобы прокормить свою семью.


Когда сентябрь сменился октябрем, Сивилле позвонил капитан Боб Болдуин из Пентагона. Старый друг Джима наткнулся на статью в советской "Правде", написанную корреспондентом в Северном Вьетнаме. Болдуин прочитал Сибил часть статьи: “[Мы увидели] высокого, светловолосого, крепкого парня, [который] сидел на скамейке, прислонившись спиной к автомобилю. Это был американский заключенный, капитан Джеймс Б. Стакдел.”


“Это, должно быть, Джим”, - подумала она, хотя Джим был не особенно высоким, и она не могла быть уверена. В течение нескольких месяцев она цеплялась за слабую надежду, которую давала статья. По мере того как проходили недели и месяцы без вестей из Северного Вьетнама, ее страх рос: жив ли ее муж?


* * *


В течение 1965 года большинство населения поддерживало действия правительства во Вьетнаме. Президент Джонсон пользовался молчаливой поддержкой прессы и Конгресса — он насчитал всего десять сенаторов, около семидесяти представителей и горстку журналистов из антивоенного лагеря. Однако в ноябре 1965 года начали проявляться признаки несогласия. За пределами Пентагона, в 40 футах от офиса госсекретаря Макнамары, квакер по имени Норман Моррисон, молодой отец троих детей, поджег себя в знак протеста против участия США во Вьетнаме. В конце месяца более двадцати тысяч антивоенных демонстрантов прошли маршем к Белому дому. Проблемы возникли в администрации Джонсона, когда генерал Уильям Уэстморленд, командующий американскими войсками во Вьетнаме, запросил дополнительные войска. Первоначально Уэстморленд подсчитал, что в 1966 году для войны потребуется 275 000 военнослужащих США. Теперь он увеличил это число до 410 000 и предупредил, что ему потребуется дополнительно 200 000 на 1967 год. Цифры шокировали президента, но он продвинулся вперед. В то время как большинство американцев по-прежнему поддерживали эскалацию, некоторые в правительстве, включая самого Макнамару, начали тихо сомневаться в миссии Америки. Можем ли мы выиграть эту войну? они задавались вопросом. Как мы будем выбираться?


Каждую неделю в списки пропавших без вести и взятых в плен добавлялось все больше имен, подпитывая возникающие в стране подводные течения беспокойства и сомнений. К концу 1965 года более 2100 американцев погибли в Северном и Южном Вьетнаме за последние два года. В первые две недели ноября Северный Вьетнам захватил в плен еще семерых американских летчиков. Дома их семьи продолжали готовиться ко Дню благодарения в забвении — пока не прибыл военный седан. 13 ноября четырнадцатилетний Крис Дженкинс увидел, как он заезжает на подъездную дорожку к его дому. Он перестал мыть посуду после завтрака и молча наблюдал, как вышел командир NAS Lemoore. Капеллан и жена заместителя отца Криса последовали за ним к двери. Крис знал, что они скажут ему, что его отец — Гарри Дженкинс, шкипер 163-й штурмовой эскадрильи — был сбит или убит. Если бы командир и капеллан сообщали новости другой семье 163-й эскадрильи, его мать, Мардж, пополнила бы триумвират.


Посетители постучали. Крис позвал из кухни: “Мама, командир и капеллан здесь с миссис Фостер”. В гостиной Мардж услышала его и поняла, что означает их появление. Она открыла дверь и спросила: “Он мертв или жив?”


“Давай войдем и обсудим это, Мардж”, - мягко сказал командир.


“Нет”, - сказала она. “Он мертв или жив?”


“Мардж, пойдем внутрь”, - повторил он.


“Живой или мертвый?” спросила она, загораживая дверной проем. Он повторил просьбу, и она снова отказалась. “Нет”, - сказала она. “Скажи мне”.


“Мы думаем, что он жив”, - сказал командир. “Он классифицирован как пропавший без вести”.


С этими словами Мардж отступила, чтобы впустить их; Крис слушал из кухни. Ведомый Гарри видел, как А-4 "Скайхок" коммандера горел от кабины до хвоста. Он взорвался в тот момент, когда Гарри катапультировался. Когда ведомый сделал круг, он увидел Гарри на земле, окруженного войсками Северного Вьетнама. Пилоты эскадрильи навели оружие на своего осажденного командира и какое-то время сдерживали роящихся солдат. Первый спасательный вертолет, прибывший на место происшествия, потерпел крушение; второй спас экипаж из первого вертолета, но не добрался до Гарри раньше северных вьетнамцев. Захваченный летчик исчез в джунглях, пока его товарищи по эскадрилье беспомощно наблюдали с высоты.


4

Я ПОДЧИНЯЮСЬ


Гарри Дженкинс прибыл в тюрьму Hỏa Lò на рассвете 23 ноября 1965 года, за два дня до Дня благодарения. Он быстро оказался в Восемнадцатой комнате, сидя на табурете под единственной лампочкой и крючком. Напротив него сидел постоянно курящий офицер из Северного Вьетнама, которому на вид было за сорок; он хорошо говорил по-английски. Подполковник, которого другие военнопленные прозвали Орел, читал о 132 миссиях Гарри над Северным Вьетнамом в Звездно-полосатой, армии США.Газета S. military. Он считал Гарри военным преступником и не обратил внимания на его предложение о том, что Северный Вьетнам должен соблюдать Женевскую конвенцию.


Тем не менее, Гарри не сообщил ничего, кроме своего имени, звания, служебного номера и даты рождения. Когда Гарри ясно дал понять о своей несговорчивости, Игл отошел от относительно щадящей процедуры допроса, с которой сталкивались другие военнопленные в предыдущие месяцы. Он приказал трем охранникам отвести Гарри в комнату Девятнадцать, которую Боб Шумейкер освободил в августе. После пятимесячного пребывания Шу в этом доме северные вьетнамцы нанесли на стены грубый слой штукатурки, образовавший большие шаровидные выступы, которые увеличивали повреждения при столкновении тела со стеной и заглушали крики и другие звуки. Заключенные теперь называли это Узловатой комнатой.


Вскоре Гарри увидел, как невысокий, но крепко сложенный солдат присоединился к нему в комнате. Мужчине на вид было около тридцати пяти или сорока лет, и двигался он как гимнаст. Его глаза казались лишенными эмоций. На голове у него был пробковый шлем, покрытый камуфляжной сеткой. Гарри стал первым старшим офицером, встретившим Пигай, человека, который заставил американцев в Ханое кричать больше, чем любой другой человек, но Гарри еще не знал прозвища этого охранника или того, на что он был способен.


Под руководством Пигайи охранники усадили Гарри на пол, вытянув его ноги прямо перед собой. Они надели на его ноги пару устаревших кандалов с петлями в форме подковы, которые плотно облегали лодыжки; на голенях у него была утяжеленная запорная планка. Так же, как они используются оригинальные тюрьмы французский запасы ноги, Северного Вьетнама также используется французский кандалы, что бы оказаться слишком малым для многих американцев, особенно 6′5″ фигура как у Гарри. Они стали орудиями пыток, а не просто заключения; они часто останавливали кровоток и врезались в кожу. Втиснув лодыжки Гарри в наручники, Пигай сделал паузу. Орел дал Гарри последний шанс ответить на вопрос о роде занятий его отца. По мнению Гарри, раскрытие этого факта — каким бы безобидным он ни казался — нарушило бы Кодекс поведения и привело бы к все большим разоблачениям. Он отказался сотрудничать.


По команде Орла Пигай заломил Гарри руки за спину. Используя аспекты многовековой техники пыток, известной как страппадо, Пигай схватил запястья своей жертвы, обернул их тряпками, чтобы предотвратить образование рубцов, и начал наматывать на них веревку, затягивая ее все туже и туже. Затем охранники аналогичным образом обернули его предплечья и связали между собой веревками. Они уперлись ногами в спину Гарри для опоры, когда сводили его руки еще ближе друг к другу, отводя его плечи назад и наклоняя их друг к другу. Гарри почувствовал, что его грудина вот-вот лопнет, грудные мышцы оторвутся от грудной клетки, а плечи выскочат из суставов. Его предплечья и локти почти касались друг друга; он никогда не представлял, что человек может принять такое положение или испытывать такую сильную боль. Гарри вытянул шею вправо и увидел оттенки красного, белого и фиолетового, покрывающие его опухшую руку. Веревки, стягивающие его предплечья вместе, вступили в сговор с веревками, связывающими запястья, чтобы ограничить кровообращение. Его руки потеряли чувствительность; он был уверен, что потеряет их. Затем Пигай толкнул свои связанные руки вперед, как рычаг, вдавливая голову между его вытянутых бедер. Ни тренировки, ни инструктаж, ни опыт, ни воображение не подготовили Гарри к такой агонии. Боль превратилась в свирепого дьявола, выпущенного на волю внутри его тела. Он закричал. Затем он потерял сознание.


“Если бы Бог хотел, чтобы вы летали, Он бы дал вам крылья”, - однажды сказала Клисти Дженкинс своим четверым мальчикам. Послушался только один, в то время как двое стали пилотами ВВС, а Гарри стал морским летчиком. Он никогда не стремился заниматься чем-то другим. Цветочный бизнес его отца обслуживал Белый дом, и юный Гарри часто видел Франклина Делано Рузвельта, когда тот доставлял цветы в особняк исполнительной власти. В этих поездках он также встретил награжденного военно-морского атташе é, и он забыл о любой другой будущей карьере, которую он себе представлял. Он хотел летать на флоте. По субботам тринадцатилетний Гарри часто посещал НАС Анакостию, расположенную на другом берегу реки Потомак от Вашингтона, округ Колумбия. Он стал постоянным гостем выходных, и в конце концов к нему подошел молодой летчик и сказал: “Я часто вижу тебя здесь”.


“Я хочу быть пилотом”, - ответил он.


“Вы знаете?” - заметил молодой офицер. “Вы уверены? Вы когда-нибудь летали?”


Гарри этого не сделал.


“Тогда откуда ты знаешь, что хочешь быть пилотом?”


“Я знаю, что хочу быть пилотом, как знаю свое имя”, - сказал Гарри.


“Ну что, хочешь прокатиться?”


Летчик дал подростку шлем и летный костюм и сказал ему не снимать шлем и ни с кем не разговаривать, пока они шли из ангара к самолету. Несколько минут спустя Гарри парил над столицей страны. Он держался молодцом, несмотря на повороты и ныряния самолета, и когда они вернулись в ангар, молодой пилот сказал: “Если ты уверен, что это то, чем ты хочешь заниматься, приноси мне пятьдесят центов каждую субботу, и я научу тебя летать”.


В последующие месяцы Гарри выполнял дополнительную работу по дому и продавал журналы Liberty по десять центов за номер, чтобы он мог позволить себе уроки. Свой первый самостоятельный полет он совершил в свой четырнадцатый день рождения. Пилот ехал рядом с ним, передавая звонки Гарри на вышку, но никогда не прикасаясь к управлению. В качестве подарка на его день рождения его инструктор вернул все гонорары в пятьдесят центов, которые Гарри заплатил ему.


Будучи выпускником средней школы, Гарри отказался от приема в Военно-морскую академию США, вместо этого записавшись на курсантскую программу морской авиации в Университете Южной Каролины. Там он получил бы свою степень, офицерское звание и крылья в течение четырех лет вместо обычных шести или более; он не хотел пропустить Вторую мировую войну. К его большому разочарованию, война закончилась до того, как он заработал свои золотые крылья. Он всегда будет утверждать, что японцы капитулировали, потому что услышали о его приближении.


К 1965 году он командовал штурмовой эскадрильей во время войны, должность, которую многие до сих пор считают вершиной карьеры летчика. Гарри подал прекрасный пример в качестве шкипера 163—й штурмовой эскадрильи "Святые" на борту американского корабля "Орискани". Он выполнил свою долю нежелательных заданий, включая дежурство на танкере и дежурство в режиме ожидания. Всегда готовый к соревнованиям, он позаботился о том, чтобы избежать как минимум одной ловушки (успешной посадки авианосца) и на одно задание опередить всех остальных. Он заслужил репутацию одного из самых отважных пилотов на корабле. Когда приближалось время его смены командования — когда старший офицер (XO) должен был принять командование эскадрильей, а Гарри — полным авиакрылом, - Гарри пошутил своему старпому: “Мне слишком весело быть командиром эскадрильи. Почему бы тебе не пойти и не найти свою собственную эскадрилью где-нибудь в другом месте?” Несколько недель спустя, 13 ноября 1965 года, ящик для сообщений в дежурной части "Святых" мрачно повысил старшего по званию. “Ваш босс ранен”, - объявило оно.


Гарри все еще злился из-за того, что на него напали. Когда он прыгал с парашютом в Северном Вьетнаме, он подумал: “Боже, ты все испортил. Я ни за что этого не заслужил”. Он всегда думал, что другого парня собьют — парня, который летал слишком медленно, у которого не было навыков, у которого не было нужных вещей. Не он, не командир штурмовой эскадрильи, не летчик со 132 успешными миссиями за плечами. Нет, авиация не должна была привести его сюда, в Ханой, в комнату Девятнадцать, к этому средневековому палачу.


Гарри Дженкинс, командир 163—й штурмовой эскадрильи "Святые", на борту американского корабля "Орискани" .


Когда он пришел в себя, боли, которые, как он обнаружил, исходили из каждого его сустава, напомнили ему, что это определенно было.


* * *


Пигай лишил его гордости и показал ему ту сторону военной авиации, о которой он никогда не думал. Гарри сидел на холодном полу, связанный веревкой, злой на судьбу и кипящий от злости на людей, которые сделали это с ним. Вскоре он потерял способность к гневу; боль поглотила его. И все же он отказался разглашать что-либо большее, чем требовал Кодекс поведения. Поэтому Пигай обвязал еще одной веревкой связанные запястья Гарри, которые все еще были у него за спиной. Он перекинул веревку через мясной крюк в потолке и дернул руки Гарри вверх, отрывая все его тело от пола. Гарри взвизгнул. Он горячо молился о смерти, которую предпочел взлому Кода. Он жаждал облегчения, которое принесет его последний удар сердца, но смерть не приходила. Гарри потерял сознание во второй раз.


Когда он пришел в сознание, его снова опустили на пол. Он по-прежнему отказывался отвечать на какие-либо вопросы, поэтому Игл приказал ему встать на колени. Когда через некоторое время Гарри все еще не подчинился, Орел приказал ему посыпать пол гравием, а затем встать на колени на крошечные камни. Как только Гарри это сделал, Орел ушел. Через три часа коленные чашечки Гарри просвечивали сквозь разбитую, окровавленную кожу. К тому времени жажда заменила боль в качестве его худшего мучителя. Пот пропитал его летный костюм и лишил организм всех жидкостей; ему отчаянно хотелось воды, и он позвал охрану. Вернулся Пигай. Он осмотрел свою жертву, игнорируя крики Гарри о воде. Он ждал полной капитуляции американца. Двадцать минут спустя он получил это. “Я подчиняюсь”, - прохрипел Гарри.


Пигай вызвал дознавателей. Они вернулись, но не освободили Гарри от мучительных веревок. Когда он корчился от боли, они спросили его — снова — о роде занятий его отца. Наконец-то он дал больше, чем Большая Четверка. Он честно сказал: “Мой отец выращивает цветы”.


“Все выращивают цветы”, - сказали они, не веря ему.


Обиженный, сломленный, а теперь и раздраженный, Гарри решил солгать. Он сказал, что его отец управлял фермой.


На второй странице большого рукописного гроссбуха, шестнадцать строк и двадцать два столбца на странице, следователи послушно записали “фермер” как род занятий его отца. Имя Эверетта Альвареса—младшего - первого американского летчика, прибывшего в Hỏa Lò, — закреплено в первой строке первой страницы журнала учета. Роберт Харпер Шумейкер, второй захваченный американец, появился во втором ряду. Таким образом, ряды продолжались, перечисляя американских военнослужащих в порядке их прибытия в отель Hanoi Hilton. Персонал также присвоил каждому заключенному вьетнамское имя; Гарри стал Dư. В колонках каждой страницы перечислялась биографическая информация, которую вражеский отдел по обращению в свою веру ожидал получить от допрашивающих: полное имя, дата рождения, штат проживания, этническая принадлежность, образование, служебный номер, род войск, звание, эскадрилья, корабль или база, супруг (а), девичья фамилия супруга (а), адрес супруга (а), отец, мать, род занятий отца, адрес родителей и состояние на момент захвата. В бухгалтерской книге было бы немного пустых мест. Под пытками даже самый сильный не смог бы продержаться вечно.


В течение шести дней охранники увековечивали цикл вопросов, пыток и ответов. Каждый раз Гарри достигал точки, когда он был готов на все — на что угодно — лишь бы избежать боли. Тогда он давал как можно меньше информации и пытался восстановить силы для следующего раунда. Он никогда не мог преодолеть канаты. По его собственному мнению, Гарри неоднократно нарушал Кодекс поведения, который он поклялся соблюдать, и ненавидел себя за это. Он был уверен, что все остальные сопротивлялись.


Когда следователи закончили с ним, они бросили опозоренного авиатора в грязный тюремный блок в другой части тюрьмы. Гарри лежал там, размышляя о Боге, который, как обещала его мать, всегда будет защищать его. Он не видел никаких признаков милости Господней; Бог не дал знать о своем присутствии. Гарри начал задаваться вопросом, существует ли Бог на самом деле. С этой отчаянной мыслью он заснул.


* * *


В тот же вечер 29 ноября 1965 года он обнаружил Джима Стокдейла лежащим под москитной сеткой на бетонной плите шириной 27 дюймов над самым грязным полом камеры, который он когда-либо видел. Его камера размером 6 на 8 футов была одной из восьми в отеле Heartbreak, низком одноэтажном здании через двор от главных ворот отеля Hanoi Hilton. "Разбитое сердце" стало обычной первой остановкой для новых военнопленных, и обычно это производило эффект, о котором говорило название. Пространство для прогулок шириной всего 22 дюйма разделяло две спальные плиты в каждой камере, но ни у кого в "Разбитом сердце" не было соседа по комнате, поскольку администрация лагеря все еще стремилась изолировать военнопленных. Ножные колодки дразнили Джима с края его койки. Он наблюдал за разнообразными паразитами, проходящими через небольшой сток к сточной канаве снаружи. Его ведро для отхожего места стояло рядом со сливом, а поскольку в камере был металлический желоб для подачи воды рядом с дверью, он предположил, что охранники могут держать заключенных взаперти в их камерах бесконечно. Не менее деморализующий, лист с перечнем лагерных правил вызывал у него неприязнь изнутри двери камеры.


“Преступники обязаны давать полные и четкие письменные или устные ответы на все вопросы, поднятые лагерными властями”, - говорилось в нем. “Все попытки и уловки, направленные на то, чтобы уклониться от ответов на дальнейшие вопросы, и действия, направленные на противодействие путем отказа отвечать на какие-либо вопросы, будут рассматриваться как проявления упрямства и антагонизма, которые заслуживают строгого наказания”. Печатные инструкции продолжали действовать, криминализируя отказ поклониться или встать по стойке смирно, когда охранник или офицер входит в комнату заключенного; северные вьетнамцы почти никогда не использовали термин “камера".Они также запретили любое общение между заключенными — “преступниками”, на их языке. Они предложили особые стимулы любому, кто готов сдать нарушителей.


Над дверью и ее правилами в каждой камере была зарешеченная фрамуга, через которую заключенные могли общаться в отсутствие охраны. К сожалению, фрамуги также позволяли зловонию восьмой камеры проникать в каждую комнату. Джим вспомнил свой первый визит в восьмую камеру, сразу после прибытия в "Разбитое сердце". Охранник, которого он прозвал Придурком, распахнул дверь Джима и заорал по-вьетнамски, указывая на ведро Джима, кусок мыла и тряпку для мытья посуды. Затем он указал на коридор. Джим собрал тряпку и мыло, сунул костыли за плечи и схватил ведро, которое все еще содержал отходы жизнедеятельности предыдущего жильца. Он вышел в коридор и был направлен в сторону восьмой камеры. По пути он заметил ухмыляющееся американское лицо, выглядывающее из-за двери. Воодушевление, которое испытал Джим, увидев эту улыбку, исчезло, когда он увидел импровизированную ванную, в которую его затолкал Придурок. Восьмая камера выглядела точно так же, как его собственная, за исключением того, что напротив двери была водопроводная труба, и в ней воняло экскрементами. Джим чуть не поскользнулся на полу и отпрянул, когда понял, что все покрыто слоем грязи и мочи; охранники часто использовали это помещение как уборную. Он вылил ведро в канализацию в комнате и разделся. “Сиб, ты вряд ли узнала бы меня сейчас”, - подумал он, глядя на свое худое, грязное тело. Кто бы мог подумать, что все это может случиться? Он начал дрожать и предпочел отказаться от струи холодной воды, льющейся из трубы. На стене один из военнопленных нацарапал “Улыбнись, ты на ‘скрытой камере”". По крайней мере, восьмая камера дала новым заключенным впервые почувствовать юмор, который помог бы им справиться со своей ситуацией.


Той ночью 29 ноября, когда Гарри Дженкинс прибыл в "Разбитом сердце", Джим услышал, как охранники протащили нового заключенного по коридору и заперли его в одной из четырех камер с висячим замком через коридор. Когда охранники ушли, Джим позвал через фрамугу нового заключенного. Он не услышал ответа и пошел спать. Утром он попытается установить личность этого человека. Несколько часов спустя Джим проснулся; новенький храпел как медведь. Джим понял, что слышал этот храп всего несколько месяцев назад на борту своего корабля "Орискани", и он знал только одного человека, который мог издавать такой дребезжащий звук.


На следующее утро назначенный наблюдателем тюремного блока капитан ВВС Джордж Макнайт наблюдал из щели под дверью, как охранник заканчивал свой обход. Когда он увидел, что ноги охранника покидают тюремный блок, Джордж свистнул “У Мэри был маленький ягненок”, сигнал "все чисто". Жители Разбитого сердца подтянулись к своим фрамугам, как только смогли. “Гарри Дженкинс”, - позвал Джим нового ординатора. “Джим Стокдейл!”


На Орискани Дженкинс служил под командованием Стокдейла, который командовал всем авиакрылом авианосца. Все на борту звали Джима “КАГ”, аббревиатура от “Командир авиагруппы”. В 1963 году военно-морской флот переименовал “авиагруппы” в “авиакрыла”, но “КАГ” прижилось. Услышав знакомый голос, Гарри подтянулся к своему фрамуге. Он вспомнил, что Стокдейл летал на одном из "Скайхоков" А-4 своей эскадрильи, когда в сентябре спасался над Северным Вьетнамом. “О, привет, КАГ!” Язвительно заметил Гарри. “Я приехал сюда, чтобы посмотреть, что случилось с самолетом, который я тебе одолжил; ты так и не вернул его!”


КАГ ожидал подобной выходки от своего беспечного командира эскадрильи; о чувстве юмора Гарри ходили легенды. Он не ожидал мрачной истории, которую Гарри рассказал дальше. Гарри поделился своей историей с шестью другими обитателями тюремного блока и узнал, что стал первым старшим офицером, испытавшим на себе новый режим пыток лагерной администрации и трюк с веревкой, как военнопленные стали называть фирменное устройство Pigeye. Вражеский отдел по обращению в свою веру, очевидно, подвергся давлению, требуя подготовить больше заявлений для пропагандистской кампании Северного Вьетнама, и они санкционировали использование альтернативных средств для их получения. Хотя заключенные не знали официальных причин новой тактики, опыт, описанный Гарри, потряс мужчин до глубины души. Если бы администрация лагеря пытала такого старшего офицера, как Гарри, были бы они следующими? Эти авиаторы, актеры, обычно контролирующие свои роли, оказались в чужой ужасающей пьесе.


Гарри засвидетельствовал эффект пыток и признался, от чего отказался. Последовало молчание. Затем заговорил Стокдейл: “Не чувствуй себя Одиноким Рейнджером”. Никто не был в состоянии следовать букве Кодекса, сказал он; они могли только делать все возможное как можно дольше. Торжественный момент прошел. Затем Гарри, известный любитель шоколада, выдавил из себя улыбку и сказал: “Эй, только подумай, что они могли бы вытянуть из меня за батончик "Херши”!"


* * *


Когда Хоуи Ратледж прибыл в отель "Разбитые сердца" несколько дней спустя, он столкнулся с ситуацией в восемнадцатом и Девятнадцатом номерах, заметно похожих на номер Гарри. На самом деле, прибытие тридцатисемилетнего командира в Ханой было чуть ли не чудом. За несколько минут до своего пленения он застрелил деревенского жителя, который угрожал ему мачете. Невероятно, но Северный Вьетнам не казнил Хоуи на месте. Реакция Хоуи отчасти была вызвана некоторой бравадой; он принадлежал к кругу авиаторов старой школы, которым одновременно завидовали за их мастерство и не любили за их развязность. Он был пилотом истребителя летчика-истребителя, и он прибыл в Ханой, думая, что у него хватит мужества противостоять всему, что может принести Северный Вьетнам. Его подготовка и выправка не помогли ему пережить даже первый день.


Его допрос начался с того, что он сидел голым на табурете, части его тела все еще были покрыты запекшейся грязью и кровью, одна нога была не совсем в суставе. Дородный офицер спокойно спросил его имя, звание, служебный номер и дату рождения, все это он сообщил. Затем офицер попросил назвать его корабль и эскадру. Хоуи заартачился и объяснил Женевскую конвенцию.


“Вы не военнопленный”, - ответил следователь. “Ваше правительство не объявляло войну вьетнамскому народу. Вы должны отвечать на мои вопросы. Вы не защищены никакими международными законами”.


После того, как Хоуи отказался задать еще несколько вопросов, офицер закрыл свой блокнот и наклонился к своему пленнику. “Коммандер Ратледж, ” сказал он, “ вы преступник, виновный в тяжких преступлениях против вьетнамского народа. Если ты не ответишь на мои вопросы, ты будешь сурово наказан”.


Охранники сопроводили Хоуи обратно в девятнадцатую палату, чтобы передумать. Через тридцать минут они вернули его в восемнадцатую комнату, где офицер повторил свои вопросы, накричав на него, когда он отказался разглашать больше, чем Большая Четверка. Схема продолжалась большую часть дня, и Хоуи верил, что он и его тренировки побеждают.


Как и большинство военно-морских летчиков, Хоуи прошел серьезную подготовку в Уорнер-Спрингс, Калифорния, или Брансуике, штат Мэн. Методы побега и уклонения, которым он и большинство авиаторов научились — как прятаться в листве и выживать, питаясь ягодами и мелкими животными, — оказались малопригодными во Вьетнаме, поскольку сбитые авиаторы часто оказывались тяжело ранеными и попадали в группы ожидающих северных вьетнамцев.


СЕРЬЕЗНОЕ обучение также включало элементы сопротивления, которые поначалу оказались полезными, когда следователь обратился с речью к Хоуи. Его курс подготовил его именно к такой ситуации: иностранные офицеры требовали признаний, личных биографий и военных секретов. Он знал, что нужно руководствоваться Кодексом поведения и заставлять допрашивающих работать над каждой частичкой информации. Однако на тренировках у следователей были ограничения, и Хоуи знал, что вернется домой в конце недели. Его СТАРЫЕ инструкторы также научили его, что если он проявит железную волю к сопротивлению, его похитители потратят свое время, работая с более мягкими заключенными. Однако, как только их программа пыток началась, северные вьетнамцы жестоко преследовали каждого американца — и так долго, как это требовалось.


К вечеру следователь перестал сыпать пустыми угрозами. Хоуи отказался от последней серии вопросов и обнаружил, что Пигай ждет его по возвращении в комнату Девятнадцать. Следователь приказал Хоуи лечь на пол, где охранник наступил на его распухшую, вывихнутую ногу, заставив ее распластаться на гладком бетоне. Несмотря на кратковременный приступ боли, Хоуи был безмолвно благодарен за то, что его нога снова в суставе. Тщательно разработанная тренировка американских военных с отягощениями затем стала неактуальной, когда Пигай обмотал Хоуи своими жутко эффективными веревками и избил его бамбуковыми прутьями. Он заставил Хоуи нарушить Кодекс поведения и ответить на пятый вопрос следователя: в каком роде службы он служил? Он сказал "ВМС Соединенных Штатов". Офицер больше не задавал вопросов, оставив Хоуи сбитым с толку и сломленным. Хоуи, как и Гарри Дженкинс до него, был затащен в отель "Разбитые сердца", чувствуя, что подвел своих сограждан-американцев.


Вскоре после прибытия в свою новую камеру он услышал голос, доносящийся из-за его транца, спрашивающий: “Эй, новенький, который только что въехал, как тебя зовут? С какого ты корабля?”


Оживленный присутствием другого американца, Хоуи ухватился за прутья решетки и подтянулся. Он выглянул наружу и увидел лица других заключенных, выглядывающих из-за своих дверей. Возможно, на мгновение он потерпел поражение, но больше не чувствовал себя одиноким. Он узнал, что голос, который он слышал, принадлежал Джиму Стокдейлу, который ввел его в курс дела в тюремном блоке. Затем, обращаясь к своим новым товарищам, Хоуи прошептал свое признание. “Я чувствую себя предателем”, - сказал он.


“Добро пожаловать в клуб”, - ответил Гарри Дженкинс с другого конца зала. Два командира никогда раньше не встречались, но когда Гарри узнал, что Хоуи праздновал свой день рождения в тот самый день, когда Гарри был сбит, он начал утверждать, что вызвался лететь с Хоуи 13 ноября, чтобы Хоуи мог отоспаться с похмелья. Он никогда не переставал подшучивать над Хоуи с помощью шутки, которая быстро стала легендой среди военнопленных.


Когда Гарри и Хоуи поделились своими душераздирающими историями, а Джим Стокдейл и другие выслушали и простили, у военнопленных начала формироваться позиция по отношению к пыткам. Они поделились бы тем, что с ними произошло, и признались бы в том, что они сдались, то есть в том, как они нарушили Кодекс. Тогда их товарищи-военнопленные простили бы их. Они будут сопротивляться изо всех сил, так долго, как смогут, но ни один человек не сможет бесконечно игнорировать новые методы лагерной администрации.


* * *


Однажды в декабре Пигай открыл дверь в камеру Джима Стокдейла. Он почистил предплечья и похлопал по запястьям, подавая Джиму знак надеть серую рубашку с длинными рукавами и темные брюки — костюм для викторины, как он его называл. Как только Джим оделся, Пигай повел его в дождливый двор с разбитыми сердцами к главным воротам. Джим последовал за ним на грубых костылях, все еще оправляясь от трех операций, которые северовьетнамские врачи провели ему на колене — все безуспешные, насколько он мог судить. В то время как его нога оставалась негнущейся и гротескной, его левое плечо медленно заживало. Прежде чем он достиг главных ворот или Новый парень из деревни, Пигай провел потрепанного авиатора в комнату за пределами внутреннего двора. Маленькая лампа освещала комнату с номером “24”. За столом сидел молодой офицер, говорящий по-английски, с оттопыренными ушами: Кролик. В тени Джим заметил старшего офицера своего возраста. Джим поклонился им, как требовалось, и сел на табурет, поставленный перед столом. Кролик начал задавать безобидные вопросы о здоровье Джима, еде и одежде. В ответ Джим выразил протест против нарушения Северным Вьетнамом Женевской конвенции и посетовал на свое жилье, рацион из водянистого тыквенного супа и ноющие травмы. Его поведение разбудило старшего мужчину, который подошел к столу и начал читать лекцию по-вьетнамски. Кролик перевел.


“У вас нет права протестовать. Вы преступник и не имеете права на привилегии Женевской конвенции”, - спокойно сказал он. “Это правда, что моя страна присоединилась к Женевской конвенции 1949 года, но позже мы сделали исключение в отношении лиц, захваченных в ходе агрессивных войн. Вы никто иной, как обычный преступник, виновный во взрывах школ, церквей и пагод, преступлениях против человечности ”.


Указывая на поврежденную левую ногу Джима, он сказал: “У вас проблемы со здоровьем, и у вас есть политические проблемы, а в этой стране мы занимаемся медицинскими проблемами только после того, как решены политические проблемы”.


Когда он закончил свою обличительную речь, старший офицер ушел, а Кролик сказал Джиму, что только что расстроил влиятельного члена генерального штаба, человека, которого Джим вскоре узнает как Кота.


Позже в том же месяце подполковника ВВС по имени Робинсон “Робби” Риснер перевели во вторую камеру с разбитыми сердцами, рядом с Джимом. Ас Корейской войны, Риснер был сбит 16 сентября, через семь дней после Джима, и заменил его на посту старшего американца; Риснер получил офицерское звание незадолго до Джима. Он возвращался из лагеря за пределами Хилтона, известного как Зоопарк, где он узнал код прослушивания, который был разработан в номере девятнадцать месяцев назад и с тех пор распространялся. Риснер научил этому Джима, шепча через фрамугу, когда не было охраны. Двое мужчин практиковались в постукивании по общей стене, каждый прижимал ухо к своей чашке для питья, чтобы усилить постукивание другого. По мере того как мастерство Джима улучшалось, он начал “покупать слово”, как он это называл, дважды нажимая на то, когда угадывал отправляемое слово; затем Риснер переходил к следующему слову. Если он понимал, что угадал неправильно, Джим отправлял три быстрых нажатия — сигнал ошибки, - и Риснер возвращался назад и повторял слово. Практика вскоре превратилась в настоящую беседу, которая перешла к самому насущному вопросу, волнующему каждого военнопленного.


“Как ты думаешь, когда мы отправимся домой?” Джим нажал на кнопку, сократив свое сообщение как “ЧТО ты делаешь, когда мы ОТПРАВЛЯЕМСЯ ДОМОЙ”, чтобы ускорить процесс.


Той зимой Риснер дал ответ, с которым согласилось большинство военнопленных: “Этой весной”.


Не все в Heartbreak восприняли код с такой готовностью, как CAG. У Джорджа Макнайта были проблемы с пониманием того, что его сосед прослушивал через стену. Его раздраженный инструктор, наконец, рискнул понести наказание и просто выкрикнул инструкции. “Ты идиот! Коснитесь строки, затем столбца! Это алфавитная матрица размером пять на пять, и вместо K используй C ! ” После этого Джордж стал настоящим знатоком.


На Рождество Пигай снова позвонил Джиму Стокдейлу из его камеры и повел его через двор в застеленный ковром церемониальный зал. Когда Джим вошел в комнату на своих костылях, он увидел Рэббита рядом со старшим офицером, которого он расстроил ранее в этом месяце. Майор Нгуи ễ н В ăн Б à я — известный военнопленным как Кэт — руководил всей американской программой содержания под стражей. В отличие от большинства охранников, он носил хорошо отглаженную униформу или модные костюмы; стройный, начитанный сорокалетний мужчина утверждал, что преподавал университетские курсы до прихода в Hỏa Lò. Он говорил по-французски и, когда ему хотелось, по-английски. В тот день на нем был новенький костюм, и он прислуживал за столом, на котором был сервирован чайный сервиз.


“Стокдейл”, - сказал он, используя английское имя Джима вместо Đán, как его обычно называли северные вьетнамцы. “Мы с тобой одного возраста, мы оба пожизненные военные офицеры, у нас обоих сыновья одного возраста. Но мы из разных социальных систем. Между нами есть стена, которая всегда будет там ... но мы с вами должны попытаться заглянуть сквозь нее. Мы должны объединиться и положить конец этой империалистической войне. Вместе мы можем многое сделать, чтобы добиться этого. Ты должен помочь мне заставить других преступников понять, что остановить войну в их интересах так же, как и в наших. Ты поможешь мне. Ты не осознаешь этого сейчас, но поймешь ”.


Пока Кэт продолжал, Джим понял, что этот хитрый оператор признал в нем лидера среди американцев и надеялся, что он поможет убедить других военнопленных сотрудничать с северо-вьетнамской пропагандистской программой. Его прошиб холодный пот.


Когда Кэт закончил, он вручил Джиму первое письмо из дома, которое он увидел с момента своего пленения. Джим был уверен, что это было лишь одно из многих, которые отправила Сибил, но Администрация лагеря решила не доставлять. Затем Кэт отправил его обратно в камеру, сказав: “Теперь возвращайся в свою комнату и подумай о том, что я тебе сказал, Стокдейл. Ты очень стар и тебе нездоровится. Ты должен подумать о себе. Ты должен подумать о семье, которая написала тебе то письмо. Ты должен помочь мне закончить эту войну ”.


Вернувшись в свою камеру, Джим уронил костыли на землю и запрыгнул на свой стол, чтобы прочитать письмо. “Дорогой Джим”, - начиналось письмо от 3 октября. “Здесь раннее утро, и мир ждет восхода солнца. В эти моменты перед рассветом мир кажется совершенно особенным. Кажется, что он замирает и ждет, когда начнут петь птицы”. Джим упивался уверенностью в словах своей жены, когда читал, как она его любит, как надеется на его скорое возвращение. Он узнал, что дома все хорошо. На следующий день Кролик позволил Джиму написать свое первое ответное письмо.


В начале января Кэт попросил Джима отплатить ему тем же. Пигай сопроводил его в комнату в деревне Новых парней, которую он раньше не видел, хотя и заметил цифру “18” у двери. Внутри в центре комнаты стоял стол, покрытый синей скатертью. Он увидел крюк для мяса, свисающий с потолка. Кролик вошел, нахмурившись. “Было решено, что вы должны написать своему правительству и объяснить им истинную историю готовности вьетнамского народа сражаться в течение четырех, восьми, двенадцати лет, чтобы победить вас, империалистических агрессоров”, - сказал он. “Вы должны рекомендовать вашему правительству прекратить эту незаконную и аморальную войну”.


Кролик пододвинул бумагу и ручку через стол Джиму и отправил его в другую камеру в деревне Новых парней, чтобы он написал свое письмо. Джим почувствовал облегчение от того, что Рэббит каким-то образом не раскрыл то, что он считал своей великой тайной — свою роль в инциденте в Тонкинском заливе. Он знал, что если бы Рэббит узнал, что он не был свидетелем нападения торпедных катеров на американские эсминцы в ночь на 4 августа 1964 года, его бы пытали и заставили написать это признание, предполагая, что президент Джонсон присвоил себе полномочия вести войну в Юго-Восточной Азии на основании события, которого никогда не было; Джим был очевидцем. Страх быть вынужденным раскрыть эту тайну тяготил Джима с того момента, как он попал на землю Северного Вьетнама.


Вернувшись в камеру, Джим ничего не написал. Вместо этого он вспомнил слова, сказанные его отцом, когда тот оставлял сына в Военно-морской академии два десятилетия назад: “Делай все возможное, чтобы стать здесь лучшим мичманом”. Джим решил не писать, о чем Рэббит узнал, вернувшись поздно вечером того же дня. Он вошел в камеру, посмотрел на чистый лист бумаги и сказал: “Ты научишься”. Тридцать минут спустя Джим, Кролик, Поросячий Глаз и офицер по прозвищу Микки Маус собрались в комнате Восемнадцать; Микки Маус вскоре должен был принять командование тюрьмой Hỏa Lò. Джим увидел, что Пигай держал длинный металлический прут, ножные кандалы и моток пеньковой веревки.


“Ты наглый и упрямый”, - сказал Кролик. “Это твой последний шанс. Напиши статью”.


Джим покачал головой.


Железный прут со звоном упал на пол, и Пигай прыгнул к Джиму, сбивая его с ног сильным ударом по голове. Пигай крепко избил его, прежде чем применить трюк с веревкой, обмотав тело Джима веревками и туго затянув их. Затем он дернул руки Джима за спину, вызвав крик, когда отреагировало его незажившее левое плечо. Другой охранник заковал лодыжки Джима в наручники, прикрепленные к длинной перекладине, и раздвинул наручники, заставляя Джима принять положение распростертого орла. Пигай продолжал дергать за веревки, а затем запрыгнул босиком Джиму на спину, прижимая лицо Джима к полу и подтягивая руки своей жертвы выше. Кролик крикнул: “Лежать, лежать!” и Пигай нажал сильнее. Джим вопил и визжал — может быть, кто-нибудь его услышит, — тогда охранник засунул ему в рот тряпку. Боль усилилась. Кролик вытащил тряпку и прокричал ему в ухо: “Молчи, молчи!” Боль, клаустрофобия и тщетность сопротивления пронзили Джима Стокдейла, когда он боролся с веревками. Сквозь туман агонии и замешательства он снова услышал голос Кролика.


“Ты подчиняешься?” он спрашивал. “Ты готов подчиниться?”


“Да”, - выдавил из себя Джим. “Я подчиняюсь”.


Когда его рука достаточно оправилась от веревок, он небрежно написал письмо Рэббита “Государственному министру иностранных дел США”, в котором осуждал несправедливую войну Америки и превозносил добродетель вьетнамского народа, его дело и его гуманное и снисходительное обращение с военнопленными. Пигай забрал письмо и вернул Джима в камеру, где избитый командир отложил костыли и удрученно сел на кровать. Он не мог уснуть той ночью. Он понимал, через что прошли Дженкинс и Ратледж и что они чувствовали потом. Пигай и Кролик сломили лидера военнопленных точно так же, как они сломили многих из шестидесяти шести американцев, находящихся сейчас в Ханое. Как с этим смириться? Джим задумался. Что теперь делать?


5

Т-О-Р-Т-У-Р-Е


Той же осенью 1965 года грузовик вывез Боба Шумейкера из тюрьмы Hỏa ò, Ханой Хилтон — его темницы на протяжении предыдущих семи месяцев. Это привело его в отдаленный лагерь в сельской местности, где северные вьетнамцы держали его три недели без происшествий. Затем охранники погрузили его в другой грузовик, завязали ему глаза и отправили обратно в столицу. Он ехал по проселочным дорогам рядом с другими молчаливыми военнопленными, пока их конвой не выехал на более ровные улицы города. Городской шум сменил сельскую тишину, и Боб предположил, что он вернулся в Ханой. Когда поездка закончилась, охранники выгрузили заключенных из грузовика и провели их внутрь комплекса. Шу сразу почувствовал какой-то неприятный запах. Он слышал мычание скота и царапанье цыплят. Он тащился по грязным дорожкам, пока охранники не вытолкнули его через дверной проем в тихий коридор. Они втолкнули его в комнату и сняли повязку с его глаз. Он увидел, что Смитти Харрис смотрит на него в ответ.


Как только их дверь закрылась, двое мужчин услышали стук в стену. Они узнали код, который практиковали в комнате Девятнадцать. Они перезвонили и быстро узнали, что прибыли в заведение, открытое тем летом в 5 милях к юго-западу от отеля Hanoi Hilton и известное северным вьетнамцам как Cu Loc. Тамошние американцы назвали его Зоопарком. Входящие краны объяснили, что запах, который Шу почувствовала снаружи, исходил от озера Фестер, бассейна, наполненного мусором, грязной водой и мелкой рыбой, которую охранники разводили для еды. По меньшей мере восемь зданий окружали бассейн и получили такие прозвища, как Сарай, Конюшня, свинарник и курятник, что отражало зверинец комплекса. Военнопленные называли другие здания Аудиторией, бильярдной, офисом и гаражом. Шу приземлился в офисе. Они с Харрисом обнаружили, что их камера заполнена пылью; мусор валялся в коридоре снаружи. В их комнате пахло плесенью; они слышали, что в других пахло хуже. Запахи из их ведер для отхожего места и не мытых тел вскоре усилили аромат комнаты, от которого они избавлялись только во время ежедневных пятнадцатиминутных упражнений и когда принимали ванну один раз в четыре дня. В оставшиеся часы каждой недели Шу пытался общаться или занять свой разум, расхаживая по маленькой камере — ходьба, которую военнопленные насмешливо называют ханойской перетасовкой.


Чтобы скоротать время, Шу смастерил пианино для своего соседа по комнате. На куске туалетной бумаги длиной в 2 фута Шу обгоревшей спичкой нарисовал несколько октав клавиш. Шу, сам гитарист, написал музыку для более длинного произведения. Харрис с удовольствием играл на клавишных в течение дня, и двое мужчин представляли, как могло бы звучать живое выступление. Каждую ночь они использовали импровизированные заглушки, чтобы спрятать свернутое пианино и ноты в отверстии в стене. Однажды Шу и Харрис позвонили Эву Альваресу в соседнюю камеру и спросили: “Как ты себя чувствуешь, Элви?”


“Плохо”, - ответил первый военнопленный из Ханоя. “Должно быть, это время месяца”.


“Не унывай”, - послал Харрис. “Я сыграю тебе мелодию”.


В конце дня Шу и Харрис спросили Альвареса: “Тебе понравилась наша музыка?”


“Неплохо для рэгтайма”, - ответил Альварес. Им всем нужно было посмеяться.


Двум музыкантам нравилось проводить время вместе, пока охранник не забыл запереть дверь их камеры, и Шу случайно прислонился к ней, вывалившись в коридор. Они с Харрисом подумывали о побеге, но решили остаться на месте. С таким же успехом Шу мог сбежать. Администрация лагеря обвинила его в попытке побега и перевела в комнату внутри старого театра, известную как Зрительный зал. Они оставили его в абсолютной темноте. Шу не мог видеть собственных рук, когда ощупью пробирался по углам комнаты, смахивая паутину. Он слышал шуршание крыс и насекомых; он чувствовал запах человеческих отходов где-то в комната. Проходили дни. Свет не появлялся. Запах и сокрушительное одиночество становились все более невыносимыми. Его единственный человеческий контакт произошел, когда охранник опорожнил ведро из уборной и принес ему его жалкий паек еды, большей части которого он лишился из-за быстро развивающегося случая дизентерии. Его ведро с медом переполнялось отходами и блевотиной, привлекая еще больше крыс и усугубляя убожество. После нескольких дней без света он начал страдать от головокружения, приступов головокружения, из-за которых он кружился и падал на пол, где его тошнило снова, не в силах удержаться от ухудшения условий в той ужасной, черной как смоль комнате, где ему, казалось, было суждено умереть. Он понятия не имел, приговорило ли его лагерное начальство провести там дни, месяцы или даже годы. Его похитители ничего не сообщили о его судьбе. В конце концов, он оставался там почти три недели, ломая голову над этим тревожным изменением в программе содержания под стражей в Ханое. Если бы северные вьетнамцы обращались с американцами так бесчеловечно, позволили бы они им когда-нибудь вернуться домой, чтобы рассказать об этом?


Приговорив Шу к заключению в темном зале, Администрация лагеря также перевела его соседа по комнате Смитти Харриса. Рон Сторц, первый военнопленный, с которым Шу связался в Ханое, заполнил вакансию в их старой офисной камере. По другую сторону одной из стен камеры Рон нашел Робби Риснера, самого старшего военнопленного в Ханое. Хотя Риснер не стал одним из одиннадцати нарушителей спокойствия, которых через два года отправили в тюрьму под названием Алькатрас, почти все признали его мудрое руководство и волю к сопротивлению. Рон Сторц, которому было суждено присоединиться к тому особому клану в Алькатрасе, пытался разговаривать с ним через вентиляционное отверстие, но Риснер никогда не мог его понять. Разочарованный, Рон вернулся к постукиванию и спросил: “Ты уже пробовал просверлить дыру в стене?”


На самом деле Риснер обнаружил незакрепленный стержень длиной около 2 футов и диаметром в полдюйма. Он пытался просверлить им стену, но двойной ряд кирпичей каждый раз сводил его усилия в тупик. Он предложил Рону поискать в его дренажной решетке и смастерить собственное сверло. Рон сунул руку в сливное отверстие и ухватился за металлический прут. Он начал тянуть и выкручивать, надеясь выломать его до того, как его поймает охранник. Ему это удалось, и он начал сверлить кирпично-оштукатуренную стену со своей стороны. К тому же дню он просверлил дыру в известковом растворе, ведущую в камеру Риснера.


“Я действительно в ударе”, - сказал Рон Риснеру, как только они смогли понять друг друга. “У меня ничего нет. Они отняли у меня все. Они забрали мою обувь, мой летный костюм и все, что у меня было. Они даже забрали мои очки. У меня нет ни единой вещи”.


“Рон, ” ответил Риснер, - я не думаю, что мы действительно потеряли все”.


“Что ты имеешь в виду?”


“Согласно Библии, мы сыны Божьи”, - сказал Риснер. “Все, что находится там, во дворе, все здания и весь матч по стрельбе, принадлежит Богу. Поскольку мы дети Божьи, вы могли бы сказать, что все это тоже принадлежит нам ”.


“Дай мне подумать об этом, и я тебе перезвоню”, - сказал Рон. Через некоторое время младший офицер перезвонил Риснеру. “Я действительно чувствую себя намного лучше”, - сказал он. “На самом деле, каждый раз, когда я начинаю думать об этом, мне хочется смеяться”.


“Что вы имеете в виду?” Спросил Риснер.


Рон воскликнул: “Я просто одалживаю это им!”


С момента своего пленения Рон Сторц ненавидел северных вьетнамцев. Он ненавидел их за то, что они отняли у него свободу, и яростно защищал то немногое, что у него еще оставалось. Он отказался поклониться или встать по стойке смирно перед охранниками, как того требовали правила лагеря. Для него это символизировало бы подчинение Соединенных Штатов коммунизму. Однажды он отказался встать по стойке смирно, когда охранники вошли в его камеру, и они начали тыкать его в ноги штыком, пытаясь свести ступни вместе. Позже он рассказал Риснеру об этой стычке. “Они порезали мне ноги штыком, пытаясь заставить меня поставить ноги вместе”, - объяснил он. “Я просто не собираюсь этого делать”.


“Рон, боюсь, у нас нет сил бороться с ними физической силой”, - сказал Риснер. “Думаю, я бы передумал. Тогда, если мы примем другое решение, мы все должны сопротивляться одновременно. Когда сопротивляешься только ты, в то время как все остальные делают это, ты обречен на поражение ”. Риснер знал, что если бы он сказал Рону быть твердым, тот сопротивлялся бы до тех пор, пока это не убило бы его. В тот первый год заключения Риснер и другие старшеклассники признали, что у Рона Сторца было больше мужества, чем у большинства.


После того, как этот инцидент закончился, Рон и Риснер вернулись к своей задаче - изрешетить стены офиса дырами. Подобно паре пчел-плотников, они просверлили отверстия между своими сотами, а затем из своих ячеек в другие. Затем они передавали другим военнопленным инструкции о том, как сверлить самим; иногда они также передавали инструменты. Каждая новая скважина приносила с собой дары устной беседы и зрелище другого американца. Военнопленные отходили от своих ям, чтобы их соседи могли просто видеть их. Мужчинам, находящимся в одиночном заключении, даже мимолетный взгляд на другого пленника поднимал их моральный дух на несколько дней.


В результате дыр связь начала гудеть между камерами внутри Офиса, а затем распространилась по всему Зоопарку. Развилась тюремная бюрократия, и Рон и Риснер стали центральными в ее функционировании. Подвергаясь большому риску, Рон переписывал новые директивы Риснера на туалетную бумагу и отправлял их в другие секции офиса, проталкивая через отверстия. Чтобы поддерживать связь с более широким лагерем, он прятал записки в местах общего пользования, таких как баня. Когда заключенных переводили в другие здания и лагеря, директивы Риснера отправлялись вместе с ними. К сожалению, это было незадолго до того, как охранник поймал Рона на нарушении главного правила администрации лагеря о запрете общения.


Если только сокамерник или находящийся поблизости заключенный не выступал в роли наблюдателя, заключенных практически не предупреждали, если вообще предупреждали, прежде чем охранник откидывал крышку глазка или распахивал дверь камеры. Они жили под постоянной угрозой прерывания и разоблачения. Так случилось, что 24 октября 1965 года охранник ворвался в комнату Рона без предупреждения и застал его за расшифровкой двух контрабандных записок. Охранник конфисковал два листка ткани, которые служили бумагой. На одном были указаны имена военнопленных. В другом содержались указания, такие как “соберите все бечевки, гвозди и проволоку; сохраните все мыло или лекарства, которые у вас есть; ознакомьтесь с любыми возможными путями отхода; познакомьтесь с охраной”. Там также была карта зоопарка и имя Робби Риснера.


Рон бросился к охраннику, вырвал у него из рук ближайший документ и засунул его себе в рот, отбиваясь от разъяренного охранника, пока тот не проглотил мякоть. Охранник убежал с другой простыней, а Рон подошел к стене, которую он делил с Риснером. Он подал аварийный сигнал — один сильный удар — и Робби подошел к их норе. “Они искали и нашли все”, - сказал Рон. “Я изучил список имен, но они получили полисы. Избавляйся от всего, чего не хочешь, чтобы они нашли”. Они оба пообещали все отрицать на допросе.


Прежде чем кто-либо допросил Рона, охранники поместили его в изолятор на три дня и ночи в наказание за использование улик и, из-за карты, за планирование побега. У него не было ни компании, ни еды, ни воды, ни спального коврика, ни одеяла, ни москитной сетки. Он ужасно страдал, возможно, больше всего от комаров. Когда северные вьетнамцы наконец допросили его, они сказали ему, что Риснер признался и выдал Рона. Он знал, что они лгали, и держался крепко. Северный вьетнамец также сказал Риснеру, что Рон признался и обвинил его. Риснер разоблачил их ложь; он знал, что Рон скорее умер бы, чем обвинил кого-то другого. Охранники призвали обоих мужчин подписать признания в своих преступных действиях, но они воздержались от прямых пыток. Двое военнослужащих ВВС отказались, и охранники в конце концов вернули их в соседние камеры, где они возобновили прослушивание.


“Помните, я никогда ни в чем не признаюсь”, - отправил Риснер.


“Роджер, я тоже не буду”, - похлопал Рон. “Да благословит тебя Бог”.


Этими тремя заключительными словами, выраженными тремя буквами “G-B-U”, Рон послал своему командиру сообщение гораздо более глубокое, чем могло показаться. GBU стала предпочтительной фразой для военнопленных, и ее значение выходило за рамки “Да благословит вас Бог”. Это также означало “Я знаю, что вас пытали, я понимаю вашу ситуацию, и я знаю, через что вы проходите”. Он сказал брату-военнопленному: “Я знаю, это нелегко, но мы справимся” и “Помни, ты не один; мы все поддерживаем тебя.”Четыре года спустя “GBU” также стало последним сообщением, которое Рон Сторц когда-либо получал от своего соотечественника-американца.


* * *


К зиме 1966 года администрация лагеря вернула Робби Риснера в отель Hanoi Hilton, где он начал длительное пребывание в изоляции. Руководство в Зоопарке перешло к Джерри Дентону. Если северные вьетнамцы надеялись, что устранение Риснера ослабит сопротивление, его преемник разочарует их. Когда Джерри принял командование в качестве нового старшего офицера Зоопарка, он продемонстрировал свою жесткую позицию по отношению к Кодексу поведения. à Военнопленные не должны давать письменных или записанных на магнитофон показаний во время их частых и зачастую жестоких опросов. Они не должны уступать абсолютно ничего, кроме "Большой четверки", если только Северный Вьетнам не вынудит их к этому силой, поскольку уступка чему-либо другому без применения пыток делает военнопленных уязвимыми для эксплуатации и нарушает Кодекс поведения.


Хотя Кодекс обязывал военнопленных выполнять приказы своего командира, некоторые из подчиненных Джерри выразили свое несогласие с его строгой политикой. Они не видели особой необходимости рисковать физическим ущербом, когда могли предоставить своим похитителям совершенно безобидную или даже сфабрикованную информацию; кроме того, многие были ранены или больны и нуждались в выздоровлении, а не в том, чтобы навлекать на себя новые несчастья. Они выступали за то, чтобы проходить каждый тест на слух, быть умными и сообщать какую-то информацию там, где это мало что значило. Если эта тактика не срабатывала и допрашивающие хотели чего-то существенного, тогда они прекращали говорить. Они увидели гибкость в своем обещании “Я обязан назвать только имя, звание, служебный номер и дату рождения”. Джерри эти компромиссы казались опасными и вызывающими разногласия — и поставили бы под угрозу всех военнопленных. Однако, в конечном счете, каждый человек должен был бы соотносить свои действия в тюрьме со своей совестью. Мог ли военнопленный гордо поднять голову перед своей семьей и соотечественниками, когда его наконец репатриировали? Общее стремление вернуться с честью начало распространяться среди военнопленных.


* * *


В последние месяцы 1965 года рационы в Зоопарке сократились, и мужчины стали опасно худыми. Зимние минимумы в Ханое, которые обычно опускались только в пятидесятых годах, оказались достаточными, чтобы сильно заморозить их; простудные заболевания и респираторные заболевания стали обычным явлением. Однако часто то, что охранники слышали как болезненный кашель или громкое чихание, Джерри и военнопленные распознали как выражения типа “Чушь собачья”, “Лошадиное дерьмо” или “Блядь, Хо!” Военнопленные направили последнее сообщение Х ồ Ч í Мину. Замаскированные комментарии помогли поднять настроение отстающим.


Джерри провел те зимние месяцы в одиночной камере, и впервые с момента своего прибытия он столкнулся с настоящим голодом. Однажды он обнаружил, что его миска супа ждет возле камеры. Он сидел на грязи, холодный и собирающий песок, разносимый ветром. Джерри когда-то аккуратно выковыривал остатки из своего супа, но теперь изголодавшийся заключенный схватил миску и проглотил ее, не рассматривая и не заботясь о том, что в ней содержалось. Группа гражданских лиц — Джерри предположил, что это политики — посетила его в это время и нашла его съежившимся в своей камере.


“Ну, Дентон, ” сказал один, - ты знаешь, что ешь дерьмо?”


Джерри не ответил; он подумал, не имеет ли тот в виду остатки, попавшие в его суп.


“Так ты хочешь продолжать есть дерьмо?”


Джерри с трудом поднялся на ноги и сказал: “Ну, я надеюсь, что в нем есть немного белка”.


Мужчина кивнул и сказал: “Ты должен быть разумным, или ты продолжишь есть дерьмо!”


По оценкам Джерри, к середине ноября он весил всего 120 фунтов, но неопределенный срок заключения беспокоил его больше, чем потеря веса или простуда. Его моральный дух упал еще ниже, когда программа пыток H ỏa L ò распространилась на зоопарк. Однажды он услышал, как охранники избивают молодого лейтенанта Эда Дэвиса в соседней камере. Джерри вспомнил, как юный Дэвис нежно напевал “Fly Me to the Moon” в более легкие времена в New Guy Village — теперь это. Когда избиение закончилось, Дэвис использовал гвоздь, чтобы отправить Джерри tap-код, описывающий его боль и веревки, которые все еще связывали его. Дэвис нажал последнее слово: “агония.Затем Джерри слушал, как он корчился и кричал на полу у себя. Той ночью лейтенант рассказал допрашивающим устную биографию, раскрыв свою биографию, образование и военную службу. На следующий день Джерри услышал его рыдания и использовал гвоздь, чтобы отправить код, спрашивающий Дэвиса, как он себя чувствует.


“Коммандер”, - серьезно ответил лейтенант, - “Я тут немного покопался в себе. Если бы мне пришлось это делать снова, возможно, я смог бы просто продержаться еще пять минут”.


Джерри испытывал неизмеримую гордость за волю своих людей к сопротивлению. 4 декабря охранники отвели Дэвиса в другой лагерь. Джерри мог только надеяться, что он выживет.


* * *


Когда пытки стали широко распространены, Джерри установил новые правила. “Мы скорее умрем, чем передадим им секретную военную информацию”, - прошептал он в своем тюремном блоке. “[Когда они будут настаивать на биографической информации], сделайте все, что можете. Когда вы решите, что достигли предела своей выносливости, дайте им безвредную и неточную информацию, которую вы сможете запомнить и повторить, если вас снова будут пытать”.


Однако, поскольку Пигай был занят в H ỏa L ò, менее эффективные тяжеловесы применили принуждение в Зоопарке. Получение заявлений могло занять несколько дней или даже недель, и военнопленные быстро научились подходить к викторинам так, как опытные игроки подходят к покерным столам в Лас-Вегасе; ненависть к дилеру только затуманивала чье-либо суждение. Джерри старался оставаться бесстрастным, чтобы перехитрить своих противников. Если эти авиаторы и ненавидели что-либо, так это проигрывать.


Они также ненавидели дежурство в уборных, а Джерри Дентон ненавидел это больше, чем кто-либо другой. Инфекция, вызванная его первым пребыванием в компании H ỏa L òs draconian legs, так и не прошла полностью. Почти через четыре месяца после инцидента его покрытая кровью и гноем ступня все еще болела при каждом шаге, и охранники Зоопарка выбрали период особенно сильного воспаления, чтобы поручить Джерри самую неприятную обязанность. Каждую ночь заключенные выставляли полные ведра из уборной за пределы своих камер, чтобы избранные заключенные могли их собрать и объединить в несколько больших ведер. Отходы жизнедеятельности пятидесяти шести обитателей зоопарка попадали из каждого тюремного блока на край поля, где одна военнопленная выносила примерно двадцать ведер человеческих помоев на свалку за 50 ярдов, по два за раз. В эту ночь охранники выбрали Джерри ведущим передачи. Хромая к свалке, борясь с двумя тяжелыми ведрами, Джерри наступил на острый камень, который вонзился ему в ногу, как нож. Унизительность задания уже привела его в ярость; боль разожгла его еще больше. Когда он возвращался со свалки, он наступил на еще один камень. С него было достаточно. Окончательно разозлившись, он швырнул два пустых ведра и заорал по-французски, “Фини, фини!”


Надзирающий охранник похлопал по своему пистолету и жестом велел Джерри поднять ведра. Джерри уставился на него и заорал: “Чушь собачья!” Он пронесся через территорию Зоопарка, прямо мимо испуганного второго охранника, обратно в свою камеру. Он захлопнул дверь. Несколько минут спустя он услышал, как кто-то осторожно закрыл замок. На следующий день врачи, наконец, вылечили его инфекцию.


К 20 апреля 1966 года лидерство Джерри и общее упрямство — особенно его упорный отказ подписать признание в своих преступлениях — позволили ему встретиться с Пигай в номере девятнадцать отеля Hanoi Hilton. Внутри Джерри наблюдал, как опытный палач умело поставил два табурета на четырех ножках один на другой. Затем Пигай помог Джерри взобраться на самый верх стопки, на ненадежные 5 футов над плиточным полом и раздражающе близко к единственной лампочке, освещавшей комнату. Наручники сковали его руки за спиной. Затем Пигай ушел.


Проходили часы. В комнату никто не входил. Джерри балансировал на табурете, глядя прямо перед собой. Прошло еще несколько часов. Дискомфорт в ногах и спине начал нарастать, усиливаясь с каждой минутой. В конце концов Джерри заметил, что ему нужно помочиться. Его гордость не позволила ему испачкаться, поэтому он ловко перевернул табуретки, умудрившись приземлиться ногами вперед. Он огляделся в поисках ведра, горшка, чего-нибудь, чем он мог бы воспользоваться, чтобы справить нужду. Он ничего не увидел. Затем он заметил глазок в двери на уровне груди и подтащил один из табуретов к порогу. Поскольку наручники все еще сковывали его руки за спиной, он открыл глазок носом. Он встал на табуретку, спустил штаны сзади и помочился во двор. К счастью, мимо не прошел ни один охранник. Испытав такое облегчение, он столкнулся с проблемой восстановления своей прежней позиции. Сложить табуреты и взобраться на них оказалось невозможным в одиночку, поэтому он поцарапал щеку о шишковатую штукатурку стены, разбросал табуреты и инсценировал несчастный случай. Когда Пигай вернулся, чтобы проверить своего пленника, он не упомянул о луже снаружи. Он снова молча сложил табуреты и вернул Джерри на его насест.


Установка не давала Джерри спать, заставляя его терпеть горящую лампочку в течение первой ночи и второго дня. Ему не предложили ни еды, ни воды. Часы тянулись мучительно медленно, и разум Джерри начал страдать не меньше, чем его тело. Где-то на вторую ночь гипсовые выступы на стенах превратились в лица. Усталые глаза Джерри и недосыпающий мозг сговорились изгнать из них дьяволов и ангелов. Дьяволы кричали; ангелы пели. Джерри понял, что его спутники были галлюцинациями, поэтому он крепко держался за одну связную и движущую мысль: он предпочел бы смерть от голода написанию признания.


Каким-то образом он продержался вторую ночь на табуретках. Затем он заставил себя игнорировать вопли своего пустого живота в течение всего третьего дня. Он все еще не мог уснуть. На третью ночь его навестил Кролик, англоговорящий политический офицер, с которым Джим Стокдейл познакомился в декабре. Кролик, казалось, надеялся, что эта медленная пытка и лишение сна смягчили его скрытного пленника. Возможно, Джерри Дентон увидел бы мудрость в компромиссе.


“Я говорю тебе как мужчина мужчине, Дентон”, - сказал Кролик, играя роль хорошего полицейского, которая, казалось, ему нравилась, “они будут пытать тебя завтра, если ты не напишешь признание. Я знаю, что ты не сдашься голодной смерти. Я говорил им об этом. Они причинят тебе очень сильную боль. Возможно, они убьют тебя ”.


Впервые Джерри услышал, как офицер Северного Вьетнама произнес слово “пытки”. До Rabbit's slip они всегда называли свои методы “наказанием”. Несмотря на это, Джерри стоял на своем; он не стал бы писать.


“Дентон, мое правительство, вероятно, даже не воспользуется этим признанием”, - рассуждал Кролик. “Возможно, никто никогда его не прочтет. Мое правительство знает, что для вас унизительно писать признание, даже если признание вынужденное и не заслуживающее доверия. Они надеются, что страдания заставят вас действовать более разумно, но они, вероятно, не станут предавать огласке ваше признание. Ты все выиграешь и ничего не потеряешь, если напишешь. Твое лечение значительно улучшится; у тебя даже появится сосед по комнате. Разве тебе не одиноко после десяти месяцев одиночества?”


На самом деле Джерри чувствовал себя отчаянно одиноким. Его отказ сотрудничать принес ему триста дней без какого-либо заботливого контакта, кроме постукиваний через стену и случайного шепота. Он хотел взглянуть на американца, возможно, больше, чем есть или спать. И все же Джерри не позволил бы Рэббиту повлиять на него. Молодой офицер вздохнул и сказал: “Мы позволим вам отдохнуть как-нибудь вечером. У вас есть время до утра, чтобы передумать”.


Кролик предложил Джерри выход, но Джерри не стал хвататься за ветку, предложенную врагом. То, что Рэббит мог бы счесть бессмысленным и упрямым, Джерри считал принципиальной обязанностью по Кодексу поведения, за которую он цеплялся, как утопающий за спасательный круг. Это дало некоторое ощущение порядка в вышедшем из-под контроля мире Джерри.


Вскоре прибыл Пигай, чтобы сопроводить Джерри в камеру номер один в деревне Нью-Гай, тюремном блоке, где он начал свое испытание десятью месяцами ранее. Кролик появился четыре часа спустя, предложив ему крекеры и чай. Джерри отказался от того, что, как он думал, было его последней трапезой. Как только он смирился со смертью, его страх испарился. Никакое наказание за общение не могло превзойти его недавнее обращение — или то, что северные вьетнамцы наверняка уже запланировали на следующий день, — поэтому он подтянулся к зарешеченному окну и нагло позвал, не заботясь о том, услышат ли его охранники. Он надеялся найти поблизости другого военнопленного. Он нашел Джима Стокдейла в третьей камере.


“Я иду туда, чтобы умереть”, - признался Джерри своему бывшему однокласснику из Аннаполиса. Он не думал, что переживет предстоящую встречу с Восемнадцатой комнатой. В течение долгого времени два командира обсуждали друг с другом предстоящий день. Джерри искренне верил, что администрация лагеря убьет его, когда они попытаются получить показания; он решил не давать им их. Шепотом обращаясь к КЭГУ из своего окна, Джерри сказал: “Скажи [Джейн], что я люблю ее, но хочу, чтобы она снова вышла замуж.” Он также объяснил католическую концепцию мученичества и вслух поинтересовался, может ли Бог считать это религиозной битвой — верный христианин противостоит безбожным коммунистам. Той ночью, слушая КАГА, он приготовился к почетной смерти.


На следующее утро Пигай забрал Джерри и привел его в восемнадцатую палату. Он сковал запястья Джерри наручниками за спиной, затем начал бить Джерри кулаками по лицу и телу. Джерри пытался принимать удары без эмоций, не падая, но у него не получалось. Удары заставляли его кружиться по комнате и снова и снова падать на пол. Другой охранник поднимал его на ноги, и Пигай просто возобновлял избиение. Каждый удар и каждая капля крови, которая текла у него из носа, подпитывали гнев и решимость Джерри.


У него перехватило дыхание, когда Пигай опустил его на пол. Он заметил веревку на руках Пигая, когда палач стягивал рукава своего объекта. Джерри знал, что последует, и планировал лишиться рук раньше, чем его честь. Двое охранников начали связывать веревкой его предплечья, упираясь ногами в спину Джерри, чтобы туго натянуть веревки на мышцах и костях.


Стягивающие веревки быстро перекрыли кровообращение в его предплечьях и кистях. Испытывая недостаток кислорода, его мышцы отчаянно пытались сохранить клетки живыми, превращая накопленные сахара и крахмалы в кислоты, создавая условия, которые Пигай вскоре использовал с большим эффектом. Пигай и другой охранник начали крепче сжимать предплечья Джерри вместе. Его плечи начали напрягаться; казалось, что грудина вот-вот треснет. Его грудь откинулась назад почти невероятно — ужасное ощущение превосходило все, что он знал. Он хотел, чтобы это прекратилось, но у Пигай было нечто большее. Охранники сдвинули связанные предплечья Джерри ближе друг к другу, пока его локти не соприкоснулись. Мучительная боль пронзила его руки, пока они не онемели. В этот момент Пигай ослабил веревки. По артериям Джерри кровь хлынула обратно в его измученные предплечья. Скопившиеся кислоты в поврежденных тканях отравили вновь пробудившиеся нервные окончания, вызвав состояние, называемое аллодинией, и заставив Джерри почувствовать ослепляющие мурашки.


Джерри не подчинился. Теперь, вспотев от усилий, Пигай положил длинный железный прут, заполненный бетоном, поперек лодыжек своего пленника. Двое охранников скинули сандалии и, балансируя на перекладине босиком, катали ее по ногам Джерри. Пигай время от времени останавливался и пристально смотрел Джерри в глаза, чтобы оценить его трезвость. “Хорошо?” - спросил он.


Джерри выплюнул в ответ: “Хорошо”, и охранники продолжили катать прут по его голеням. Затем они схватились за наручники, которые все еще связывали руки Джерри за спиной. Они подняли его руки к небу, почти разорвав мышцы вокруг плечевых суставов Джерри. Они чередовали эти методы, пока их жертва не начала бесконтрольно плакать. Он молился, чтобы отключиться — он желал облегчения, которое это принесло бы, — но Пигай не позволил бы ему роскоши побега. Он знал, как поддерживать сознание заключенных настолько, чтобы они испытывали неослабевающую боль; он доводил их до обморока, а затем успокаивал. Когда Джерри закрыл глаза и притворился без сознания, Пигай просто поднял веки и ухмыльнулся.


Джерри в конце концов достиг точки, когда инстинкт начал преобладать над сознательной мыслью. Боль поглотила его разум. Он сделал бы все, чтобы положить конец этой агонии. Сознавая только свое желание убежать от настоящего, он прошептал: “Бàо к àо, б àо к àо”, вьетнамские слова, означающие “сообщить” или “подчиниться”, которые лагерная администрация требовала от военнопленных использовать. Джерри капитулировал. Затем Пигай позволил ему отключиться.


* * *


Он очнулся на полу Восьмой камеры с разбитыми сердцами. Он наблюдал, как вода из трубы комнаты смешивается с кровью и стекает по его обнаженному телу в канализацию. Пигай встал над ним и приказал ему умыться. Вернувшись в восемнадцатую комнату, Микки Маус поджидал сломленного заключенного. Когда Пигай усадил Джерри перед собой, Микки Маус спросил: “Теперь, Дентон, ты готов написать признание в своих преступлениях против вьетнамского народа — и записать это на магнитофон?” Джерри кивнул. Охранники достали блокнот и зажали в руке Джерри ручку. Он пытался писать под диктовку Микки Мауса. Сеанс пыток настолько затуманил его мозг, что он только выводил медленные спирали по бумаге. Он даже не мог повторить слова Микки Мауса — “отвратительные преступления … Империалисты—янки... агрессоры” - в магнитофон.


Отдохнув ночь, он снова сел перед своим следователем с ручкой в руке. Он написал свое признание. Затем, согрев горло горячим кофе, ему удалось повторить слова вслух на магнитофон. Он описал “порочные, отвратительные преступления [против] невинных людей и гражданских зданий Демократической Республики Вьетнам”. Затем он похвалил "храбрых и решительных работников зенитной батареи, [которые] сбили мой самолет” и “доброту сердца вьетнамского правительства и народа.” Когда следователи закончили с ним, Джерри поплелся обратно в свою камеру, побежденный и подавленный.


В течение трех ночей после того апрельского сеанса пыток 1966 года Микки Маус обсуждал войну с Джерри. Настойчивость, которую он проявлял, пытаясь заставить Джерри понять точку зрения Северного Вьетнама, озадачила американского командира. Неужели он действительно думал, что сорокалетний ветеран военно-морского флота с высшим образованием, который десять месяцев провел в тюрьме и подвергался пыткам, купится на его реплику? Он не понимал тактику Микки Мауса или настойчивость, с которой тот приводил свои аргументы. Затем Джерри отправился навестить Кэт.


“Дентон, ” начала Кэт, “ ты собираешься встретиться с некоторыми представителями прессы. Подумай хорошенько, Дентон. Это интервью очень важно. Будь вежлив и делай то, что тебе говорят. Вспомни, какое наказание ты получил в прошлом. Мне не нужно больше говорить ”.


“Я буду вежлив, но это все”, - проворчал Джерри.


Кэт вернул пленника в его камеру предварительного заключения в деревне Нью-Гай. Как только дверь камеры закрылась, Джерри мучительно размышлял о том, должен ли он подвергнуться новым пыткам, прежде чем согласиться на допрос. Однако он знал, что все еще не оправился от своих схваток с табуретками и веревками Пигай. Это была проигранная битва. Он молился Богу. Затем он обратился за советом к своему соседу Робби Риснеру, которого Администрация лагеря все еще держала в деревне Нью-Гай. Двое мужчин молились и спорили всю ночь. Риснер предложил Джерри прекратить подвергать себя пыткам и просто попытаться нейтрализовать интервью, не отказываясь от какой-либо реальной пропаганды.


“Я пойду, ” наконец решил Джерри, “ и разнесу все по швам”. Он не стал бы повторять коммунистическую линию Кэт; он бы сказал правду.


* * *


2 мая 1966 года Пигай наблюдал, как охранники связали Джерри и завязали ему глаза, прежде чем он сопроводил своего пленника на Плантацию, место содержания под стражей в миле к северу от H ỏa L ò, недалеко от Министерства национальной обороны. Комплекс включал в себя большой французский дом, который северные вьетнамцы часто использовали для прессы и пропагандистской деятельности. Здание позволяло взглянуть на Париж в тропическом Ханое с покрытыми коврами деревянными полами, богатыми украшениями и лепниной в виде короны. Начиная со следующей весны, северные вьетнамцы будут использовать лагерь, чтобы показать иностранным гостям, как хорошо они обращаются со своими заключенными. Ряд камер, называемых Демонстрационной комнатой, демонстрировал то, что, по утверждению администрации лагеря, было типичным помещением. То, что было представлено этим международным делегатам, никоим образом не отражало мрачных условий, в которых жили большинство отказывающихся от сотрудничества военнопленных


Пигай закрыл Джерри в одной из дамских комнат особняка, затем протянул ему пиво. Джерри мало чего хотел так сильно, но он боялся, что это может повредить его истощенному телу и ослабленному разуму, поэтому он с сожалением выплеснул это, когда охранники отвернулись. Он знал, что ему понадобятся все его способности, чтобы осуществить план, который он разработал для интервью. Вскоре Пигай вытащил его из комнаты и повел по хорошо оборудованному коридору к французским дверям. Через стеклянные панели Джерри увидел Кота, Микки Мауса и Кролика, сидящих в комнате, вместе с несколькими чиновниками Северного Вьетнама. Японский репортер сидел в центре комнаты и жестом пригласил Джерри войти. Джерри вышел в ослепительный свет клига, сильно заморгал и придумал еще один способ отомстить.


* * *


Две недели спустя, 17 мая 1966 года, телезрители в Соединенных Штатах наблюдали за происходящим в зернистом черно-белом формате. Среди них были отец и мачеха Джерри, его жена Джейн и семеро детей Дентонов, которых командующий военно-морской разведкой Боб Боро, один из самых полезных контактов Джейн в Пентагоне, уведомил об интервью незадолго до выхода в эфир. Вместе в их доме в Вирджиния-Бич они наблюдали, как Джерри выходит из темного коридора в ярко освещенную комнату, где ждал репортер. Он казался подавленным, его лицо ничего не выражало, глаза остекленели. Его волосы были коротко подстрижены, а лицо выглядело изможденным. На нем был серый костюм, застегнутый до самого горла. Когда он поклонился, его плечи наклонились вперед, как у кроткого ребенка. Он медленно подошел к свободному деревянному стулу и сел напротив журналиста.


Джерри Дентон в телевизионном интервью 1966 года, во время которого он моргал, изображая ПЫТКИ азбукой Морзе.


Захваченный летчик огляделся, по-видимому, сбитый с толку и ослепленный ярким светом. Он начал заметно моргать, иногда быстро, иногда медленно. Он мотал головой взад и вперед. Его глаза посмотрели на потолок, затем на пол. Он наклонил плечи вперед и робко зажал руки между бедер, как будто ему было холодно, несмотря на жаркий студийный свет. На экране телевизора Джейн увидела мужчину, шокирующе отличающегося от гордого командира, которого она поцеловала на прощание более года назад.


“Эти ублюдки!” Джейн взвизгнула. “Он выглядит ужасно!” Пораженные дети посмотрели на свою мать почти с недоверием; они никогда не слышали, чтобы она употребляла такие выражения. Несколько детей кричали при виде образа своего отца, некоторые плакали, а другие молча наблюдали.


Джейн вспомнила, как они с Джерри и их сыном Доном читали газету за шесть лет до этого, в 1960 году. В статье рассказывалось о публичных извинениях капитана ВВС США Фрэнсиса Гэри Пауэрса, который попал в советский плен, когда ракета класса "земля-воздух" сбила его самолет-разведчик U-2 над Сибирью. На суде над ним в 1960 году в Москве он признался в совершении преступления против Советского Союза; он заявил, что “глубоко раскаивается и глубоко сожалеет” о своих действиях. После того, как Пауэрс отсидел два года из десятилетнего срока во Владимирской тюрьме под Москвой, Советы выпустили его в Соединенные Штаты в обмен на высокопоставленного полковника КГБ.


“Разве это не слишком плохо, что он не смог встать и что-то сказать”, - Джейн в то время больше утверждала, чем спрашивала.


Ее сын ответил: “Разве ты не знаешь, что они могут заставить тебя сказать что угодно?”


“Да, но разве не было бы здорово, если бы он нашел в себе мужество что-нибудь сказать?” Сказала Джейн.


Теперь она наблюдала, как ее муж столкнулся с такой же ужасной ситуацией: заключенный в тюрьму коммунистическим режимом, вынужденный выполнять их приказы и читать их сценарий. Хотела ли она, чтобы ее муж нашел в себе мужество высказать то, что у него на уме? Что бы с ним случилось, если бы он это сделал? Как бы он жил с самим собой, если бы не сделал?


Джерри продолжал моргать глазами, почти намеренно. За долгими морганиями следовали короткие, за короткими морганиями - долгие моргания. Он выглядел ошеломленным, отвечая на несколько безобидных вопросов.


“Дентон, ” затем спросил репортер, “ каково ваше отношение к действиям вашего правительства?”


Джерри собрал все свое мужество и осуществил свой план. “Я не знаю, что сейчас происходит на войне, потому что единственные источники, к которым у меня есть доступ, - это радио Северного Вьетнама, журналы и газеты”, - ответил он, смело игнорируя инструкции Кэт о том, что он осуждает Америку.


“Что вы думаете о так называемой вьетнамской войне?” - спросил репортер следующим, переходя к тому, что офицеры, наблюдавшие за происходящим за кадром, ожидали увидеть как государственный переворот, расплату за всю их идеологическую обработку. Джерри немного помолчал. Джейн задавалась вопросом, какие варианты взвешивал его разум. Она ничего не знала о пытках, которым он только что подвергся, или о наказании, которое ему грозило за неправильный ответ. Он сделал свой выбор.


“Я не знаю, что происходит, но какой бы ни была позиция моего правительства, я поддерживаю ее — полностью”, - начал он, его голос набирал силу с каждым словом. “Какой бы ни была позиция моего правительства, я верю в это, да, сэр. Я член этого правительства, и моя работа - поддерживать его, и я буду поддерживать, пока я жив”.


Из-за того, что он только что сказал, он не думал, что проживет намного дольше.


* * *


Дома, в Вирджинии, Джейн ахнула. В отличие от других заявлений ее мужа, это прозвучало сильно и целеустремленно. Она знала, что это разозлит северных вьетнамцев; она справедливо беспокоилась о том, что случится с Джерри, когда свет камеры погаснет и журналист уйдет.


Старшего сына Джейн преследовали последствия столь смелого ответа, но чувство гордости пересилило страх. Находясь в тисках иностранного режима, в ситуации, когда, насколько он знал, ни один человек за пределами Ханоя никогда не увидит и не услышит его заявления, Джерри Дентон мужественно поддержал свое правительство и страну. По телевизору молодые дентоны увидели, как их отец живет по принципам, которых он всегда придерживался. Затем, менее чем через минуту, интервью закончилось, и его изображение исчезло. Его семья задавалась вопросом, когда они увидят его снова. Они задавались вопросом, выживет ли он.


Когда спецслужбы США просмотрели видео перед его выходом в эфир, они оценили не только смелое заявление командира. Он также тайно передал информацию об условиях в Ханое. Моргания, которые показались телезрителям такими странными, на самом деле были очень преднамеренными. Без ведома своих похитителей Джерри моргнул азбукой Морзе.


Длительное моргание (T), три длительных мигания (O), быстрое моргание, длительное моргание, быстрое моргание (R), длительное моргание (T), быстрое моргание, быстрое моргание, долгое моргание (U), быстрое моргание, длительное моргание, быстрое моргание (R), быстрое моргание (E).


“Т-О-Р-Т-У-Р-Е”.


6

МОЯ ДОРОГАЯ СИБ


Пока Джерри Дентон страдал, готовясь к своему весеннему интервью для прессы, Сибил Стокдейл несла вахту на проспекте в Коронадо. В отличие от Джейн Дентон, Сибил еще не получила подтверждения того, что ее муж жив. Каждый день она открывала почтовый ящик со сложным чувством предвкушения, страха и смирения. Возможно, она узнает новости о том, что Джим выжил; возможно, она узнает худшее — что она овдовела, — но, по крайней мере, она будет знать. Однако по прошествии шести месяцев она все меньше и меньше стала ожидать ответа. Затем, в пятницу, 15 апреля 1966 года, она вытащила стопку достала письма и рекламные листовки из почтового ящика и начала их просматривать. Ее сердце чуть не остановилось. Она увидела почерк Джима. Она нашла письмо — нет, два писем с почтовым штемпелем Ханоя. Она бережно держала оба письма, боясь, что они могут исчезнуть. Она заметила, что второе письмо было адресовано другой рукой. Может быть, с Джимом что-то случилось; может быть, он не мог писать, может быть, он умер. И все же письмо с его почерком! Дрожа от эмоций и не желая открывать их в одиночку, Сибил поехала к дому своей подруги Галы Арнольд. Гала проводила Сибил в свой кабинет и подождала в коридоре, пока Сибил вскрывала письма. Сначала она открыла письмо, адресованное кем-то другим; если в нем содержались плохие новости, она хотела услышать их первой. Внутри она нашла письмо от Джима, датированное 3 февраля 1966 года.


“Моя дорогая Сиб”, - начиналось оно. “В этот холодный день я так рад, что мне разрешили написать мое ежемесячное письмо и сообщить вам, что со мной все в порядке”. Сибил, конечно, не получила ни одного из этих предыдущих писем. “Вьетнам кажется тропической страной, но в январе пошли дожди, и даже в полдень было холодно и темно. Чтобы согреться, требуется энергия, и я немного похудел. Февраль уже приносит обещание весны, и я думаю, что верну его обратно, когда температура повысится …


“Каждую ночь я вспоминаю каждого из вас в отдельности; и я знаю, что вы делаете то же самое для меня. Я живу ради дня нашего воссоединения, которое, я полагаю, произойдет вскоре после окончания войны. Я понятия не имею, как это получается само собой. Давайте мыслить позитивно ”.


Он закрыл письмо словами “Со всей моей любовью, Джим”.


Глаза Сибиллы наполнились слезами счастья (он был жив ), слезами печали (он был так далеко) и слезами облегчения (по крайней мере, она получила от него весточку). Затем она открыла первое письмо, датированное 26 декабря 1965 года. “Я не видел ни одного американца с тех пор, как меня сбили”, - сообщал он, прежде чем задуматься: “Возможно, одиночество закаляет характер; я иногда думаю о том, как такие переживания придали глубину прозрению Достоевскому и другим писателям”.


В конце он снова закрыл “Всю мою любовь, Джим”.


Он выжил. У него все еще был рассудок, он все еще любил ее, и Сибилла знала, что он не перестанет бороться. Теперь она должна была вернуть его домой.


* * *


В ночь на 1 мая 1966 года военно-морской атташе é позвонил Сибил, чтобы сообщить ей, что Северный Вьетнам объявил о поимке Джима; на следующий день в "Сан-Диего Юнион" будет опубликована эта история. С немалой долей опасения она задавалась вопросом, о чем может быть сказано в статье — и какие фотографии в ней будут показаны, если таковые имеются. Встревоженная, она позвонила в редакцию газеты и узнала, что выпуски следующего дня прибудут из Сан-Диего на пароме в док Коронадо. Сибил приехала на пирс в 2: 00 ночи, но обнаружила, что на пароме нет газет. Портовый работник сказал ей, что вместо этого они прибудут на пароме в 4: 00 утра. Она вернулась два часа спустя и услышала сигнал сирены катера еще до того, как он появился в поле зрения. Как только паром пришвартовался, она увидела, как грузовик принимает свежие пачки, и последовала за ним в редакцию местной газеты, где попросила у менеджера экземпляр. С любопытным видом мужчина молча протянул ей утренний выпуск. Она пролистала страницы, пока не увидела Джима, мрачного и неряшливого, но живого. Подпись к фотографии гласила: CDR ДЖЕЙМС СТОКДЕЙЛ … УДЕРЖИВАЕМЫЙ КРАСНЫМИ? В статье указывалось, что Северный Вьетнам также опубликовал имена четырех других пилотов, захваченных в 1965 году.


10 мая Сибил вылетела в Вашингтон, округ Колумбия, приняв приглашение офицера военно-морской разведки Боба Боро. Они встретились на следующее утро в его офисе в Пентагоне, где он попытался восстановить доверие Сибиллы к правительству, как он сделал это в отношении Джейн Дентон и других жен, которые посещали его в Управлении военно-морской разведки, где он работал с Межведомственной рабочей группой по разведке военнопленных. Жены военнопленных нашли бы немногих мужчин добрее или услужливее, чем очаровательно растрепанный офицер, который многим напоминал детектива-липучку. В разных районах Сибил нашла того, кто предложил сочувствие, а также информация. Одетый скорее в костюм, чем в форму, Боро любезно принял ее и поделился всем, чем мог, пока они просматривали два письма Джима, которые Сибилла переслала в Управление военно-морской разведки в апреле. Сибил сказала Боро, что одна фраза “там было холодно и темно даже в полдень”, похоже, отсылает к книге Darkness at Noon Артура Кестлера о советской системе ГУЛАГ. Boroughs, в свою очередь, сообщили, что странная просьба Джима к Сибил “поздороваться с нашими старыми товарищами по футболу Бобби Томом, Болди и Ред Догом”, вероятно, касалась трех сбитых авиаторов из Орисканцы: Харлан “Болди” Чепмен, Эд “Рыжий Пес” Дэвис и Гарри Дженкинс, у которого одна фамилия с товарищем по команде из Военно-морской академии КАГ Бобби Томом Дженкинсом. Местные жители считали, что рекомендации Джима указывают на то, что эти трое мужчин выжили. Будучи командиром авиакрыла на борту Oriskany, Джим сам заявил, что Эд Дэвис погиб в бою после того, как его сбили в августе 1965 года, поэтому, когда он добрался до Ханоя и обнаружил Дэвиса живым, он был особенно обеспокоен тем, чтобы известие о его выживании дошло до Соединенных Штатов.


Перед тем, как Сибил покинула Пентагон, Боро затронул смежную тему. Он поинтересовался, могла бы Сибил сотрудничать с военно-морской разведкой в тайных коммуникациях и сборе разведданных. Поможет ли она им отправить секретное сообщение Джиму?


“Это звучит опасно”, - сказала она. “Что, если его поймают?”


“Вот почему я хочу, чтобы вы тщательно обдумали это, прежде чем давать свой ответ”, - ответил Боро.


“Ну, я не знаю”, - ответила Сибил. “Какие существуют гарантии, что Джим будет защищен, если его поймают?”


“Никаких”, - отрезал Боро. “Он был бы предоставлен самому себе”.


“И я был бы ответственен за то, что вовлек его”.


“Это верно”, - сказал Боро. “Но я думаю, вам нужно подумать, хотел бы он, чтобы вы вовлекли его в это дело”.


“Я думаю, он уже частично ответил, отправив эти сообщения в своих письмах”.


“Да, я думаю, ты мог бы так сказать. Но я не хочу, чтобы ты давал мне [свой] ответ сейчас. Подумай об этом, потому что ты прав, это опасное дело, и ты, так сказать, берешь его жизнь в свои руки ”.


Если бы она вовлекла Джима в план военно-морского флота, она завербовала бы своего мужа в качестве шпиона, а это задание было бы гораздо опаснее, чем быть военнопленным. Иностранные правительства казнили шпионов.


Находясь в Вашингтоне, Сибил также запланировала встречу с Государственным департаментом США, другим федеральным каналом, который, по ее мнению, должен был помочь ее мужу. Когда она упомянула об этом Боро, он попросил ее узнать больше об усилиях государства в интересах военнопленных. Агентства не всегда тесно сотрудничали, и более консервативный Пентагон часто с подозрением относился к более либеральному Госдепартаменту. Боро объяснил, что в отсутствие объявленной войны государство взяло на себя решение вопроса о военнопленных, и Сибил уловила в его словах сомнения в эффективности государства. Ей показалось особенно странным, что Государство и Пентагон действовали раздельно.


На следующий день Сибил посетила офис посла по особым поручениям Государственного департамента Аверелла Гарримана, который курировал вопросы военнопленных. Мало кто в Вашингтоне мог сравниться с родословной Гарримана. Он служил Франклину Рузвельту во время Второй мировой войны, был послом в Советском Союзе и Великобритании, занимал пост губернатора Нью-Йорка от демократической партии и дважды баллотировался в президенты от демократической партии, каждый раз проигрывая более центристскому кандидату Адлаю Стивенсону. В кабинете, устланном толстым ковром, один из помощников Гарримана, Филип Хейманн, заверил Сибил, что посол вложил свой значительный опыт и талант в решение проблемы военнопленных, но протоколы безопасности не позволяют ему раскрывать детали. Он снова отметил, что Сивилле повезло, что в этом деле есть кто-то столь опытный, как Гарриман. Сивиллу волновало только то, сможет ли он вернуть ее мужа. Она покинула свою встречу неудовлетворенной и несколько скептически настроенной; ее вера в администрацию Джонсона начала ослабевать.


Как и от их мужей, от жен военнослужащих ожидалось беспрекословное выполнение приказов, и поэтому растущие ряды жен военнопленных продолжали соблюдать инструкции правительства хранить молчание. Они не хотели причинять вред своим мужьям. За пределами семьи, военного сообщества, а иногда и церковных собраний, большинство людей не знали о кошмаре, с которым столкнулись эти женщины. Поскольку правительство не делилось информацией о семьях мужчин, числящихся военнопленными или пропавшими без вести, даже внутри военного сообщества, эти женщины мало знали друг о друге. Они часто страдали в одиночестве.


Наиболее пострадавшие семьи ВМС, как правило, проживали вблизи Сан-Диего, Лемура и Вирджиния-Бич, поскольку именно там базировались истребительные и штурмовые эскадрильи, понесшие большую часть потерь в воздухе. В этих небольших общинах семьи захваченных или пропавших без вести военнослужащих постепенно начали находить друг друга. Через несколько месяцев после своей поездки в Вашингтон Сибил устроила обед для жен военнослужащих, классифицированных как пленные или пропавшие без вести. Лоррейн Шумейкер, Филлис Ратледж и девять других жен провели весь день в конце сентября, соболезнуя в доме Стокдейлов в Коронадо. Они поделились своим разочарованием с военными, поделились обрывками информации, которую они почерпнули из того или иного источника, и выразили свое негодование по поводу отказа Северного Вьетнама соблюдать Женевскую конвенцию. Режим не опубликовал списка пленных, не разрешил Международному Красному Кресту инспектировать свои лагеря для военнопленных, не принимал посылки для пленных и не разрешал заключенным писать домой с какой—либо регулярностью, если вообще разрешал - и, насколько им известно, правительство США ничего не предприняло по этому поводу. Их гнев вспыхнул и разросся в тот день на проспекте.


Война во Вьетнаме возродила термины “военнопленный” и “МВД”, и это породило новое поколение жен военнопленных / МВД. Наполовину вдовы, наполовину фрейлины, но все же матери и жены военных, эти женщины оказались в трудных обстоятельствах. К сожалению, ни их друзья, ни правительство не знали, как с ними обращаться. Общественность едва ли знала об их существовании. Однако по всей стране они начали находить друг друга, создавая сеть семей, которых постигла та же неопределенная судьба. Со временем они сплотили бы нацию, чтобы вернуть своих близких домой.


7

ГОСПОДИ, МНЕ ПРОСТО НУЖНА ТВОЯ ПОМОЩЬ


В том же месяце, когда Сибилла получила свое первое письмо от Джима и когда Джерри Дентон приготовился проморгать свое отчаянное послание, тридцатипятилетний Сэм Джонсон шел влажным тропическим днем. Пот выступил у него на лбу и промок насквозь в летном костюме ВВС. На близлежащей реке Мун он видел, как местные жители охотились на тигров с каноэ, в то время как над головой ревели реактивные самолеты. “Какая это странная ситуация и чужой мир”, - подумал он. “Я действительно не мог быть дальше от дома”.


Ботинки техасца легко ступали по обширному бетонному покрытию на таиландской базе королевских ВВС Таиланда Убон. Высокий и красивый, Сэм во всех отношениях походил на пилота истребителя. В правой руке он держал свою летную сумку и шлем. Он вдыхал густой воздух и размышлял о предстоящем полете, о своем двадцать пятом ночном задании для 8-го тактического истребительного авиакрыла. Вот уже более года военно-воздушные силы и военно-морской флот атаковали инфраструктуру, которая подпитывала коммунистическое восстание, которое только росло, несмотря на бесчисленные боевые вылеты и более чем 200 000 американских военнослужащих, дислоцированных в настоящее время в Южном Вьетнаме. Что еще больше затруднило способность Америки отбросить Vi ệtc ộng и привлечь на свою сторону гражданское население Южного Вьетнама, недавно вспыхнул конфликт между премьер-министром Южного Вьетнама и генералами, которые руководили четырьмя военными округами страны. Когда премьер-министр попытался установить контроль над вооруженными силами, протесты и насилие распространились по всей стране. Южный Вьетнам, казалось, был обречен на одновременную гражданскую войну, развязанную им самим. Американские офицеры и дипломаты были в ужасе. Они задавались вопросом, как это повлияет на общественную поддержку и что это предвещает для миссии Америки в Юго-Восточной Азии. Сэм задавал себе те же вопросы, когда шел по летному полю к ожидавшему его McDonnell-Douglas F-4 Phantom II.


Внезапно его внимание привлек другой член 433-й эскадрильи тактических истребителей — "Ангелы сатаны". “Майор, у нас есть канал связи со Штатами”, - крикнул мужчина из ангара. “Ты хочешь поговорить со своей женой?”


Когда техник соединил его и Ширли Джонсон ответила на телефонный звонок, Сэм обнаружил, что она слегка расстроена недавно отправленным им письмом, в котором описывалась мощная противовоздушная оборона, с которой он столкнулся во время недавней миссии возле Đи ệНби êн Пх & #7911; в Северном Вьетнаме. Он сделал все возможное, чтобы успокоить ее; толку от этого было мало. Ему следует быть более осторожным в своем следующем письме, подумал он.


Муж и жена перешли к более приятной теме о своих троих детях: пятнадцатилетнем Бобби, двенадцатилетней Джини и девятилетней Беверли. Они говорили о трудностях их разлуки. Они оба добровольно выбрали такой образ жизни, но от этого переносить его было ничуть не легче. Сэм пообещал отправить ей записанное на пленку сообщение, когда вернется с вечернего задания, чтобы она могла слышать его непринужденную речь. Он заверил ее, что долетит благополучно, и пообещал, что всегда будет любить ее. Пара попрощалась, и Сэм снова предстал перед своей миссией.


Сэм всегда выполнял порученную ему работу — и выполнял ее хорошо. И все же каким-то образом он оказался втянутым в наземную войну, почти лишенную сражений "воздух-воздух", к которым были подготовлены пилоты-истребители вроде него. Небо патрулировало относительно немного северовьетнамских МиГов; за более чем год боевых действий американская авиация сбила менее пятнадцати самолетов. Стоянки грузовиков, склады и мосты составляли списки целей; Сэм беспокоился о ракетах класса "земля-воздух" и наземной артиллерии, а не о вражеских самолетах и пилотах противника. Действительно, он скучал по былому азарту воздушных боев.


В 1953 году, всего через год после получения крыльев, двадцатидвухлетний новичок оказался в воздушных боях над Кореей, пилотируя F-86 Sabre, который он назвал Техасским Торнадо Ширли в честь своей новой невесты. 23 мая Сэм и его "Сейбр" сбили в небе свой первый северокорейский МиГ. Сэм вышел из боя невредимым, но у него почти закончился бензин. Он поднялся на высоту 40 000 футов, затем заглушил двигатель и скользнул обратно к своей базе со скудными 50 фунтами топлива в баках — около семи галлонов. Он снова завел двигатель, приближаясь к полю, и сжег последние капли топлива, выруливая на взлетную полосу. Сэм получил нагоняй от своего командира за то, что у него почти кончился бензин, но наказания не последовало — в конце концов, он сбил МиГ.


После войны Сэм отправился на военно-воздушную базу Неллис в Неваде, где пилотажная группа ВВС "Тандербердс" пригласила его стать их пилотом—одиночкой - честь, от которой не мог отказаться ни один пилот. Сэм, которому было всего двадцать шесть, присоединился к ним на пятый сезон группы, великолепно продемонстрировав возможности F-100 Super Sabre. Сэму понравилась сольная партия, особенно его шоу-дебютные передачи низкого уровня, часто выполняемые вверх ногами, прямо над землей. Иногда он делал вступительный пас на сверхзвуковой скорости, что приводило зрителей в восторг, но часто поблизости разбивалось стекло. Сэму нравилось быть шоуменом, и, будучи ведущим соло, он мог утверждать, что у ВВС не было более прекрасного пилота.


Сэм Джонсон после того, как сбил северокорейский МиГ и до прихода в "Тандербердс" ВВС в качестве пилота-одиночки.


Когда его турне с "Тандербердз" закончилось, Сэм получил назначение в школу истребительного вооружения ВВС США — эквивалент будущей программы Top Gun для военно-морского флота. Он также перенес свои навыки на военно-воздушную базу Лейкенхит в Англии, где бросил вызов своим коллегам-летчикам. Он купил бы ящик пива любому пилоту, который смог бы перехитрить его в небе. Никто никогда не заявлял о его правоте. Вытирая тайскую влажность в этот день 1966 года, Сэм снова задался вопросом, как, черт бы его побрал, он вообще оказался втянутым в наземную войну.


* * *


Попрощавшись со своей женой, он догнал своего офицера по системам вооружения и пассажира на заднем сиденье, лейтенанта Ларри Чесли. Юный Чесли изо всех сил старался скрыть свое волнение по поводу полета с таким опытным пилотом, как Сэм Джонсон. Как только они прибыли к ожидающему самолету, оба мужчины полностью сосредоточились на предполетной проверке.


Пристегнувшись ремнями в кабине "Фантома", Сэм и Чесли в последний раз проанализировали свою миссию. Разведка обнаружила, что северные вьетнамцы используют новую дорогу для доставки припасов на юг к партизанам Vi ệtc ộng. "Пантера-один" и "Пантера-два", как было назначено для их полета на двух самолетах, должны были атаковать паромную переправу, затем искать подходящие цели вдоль дороги. Разведка сообщила, что вражеского оружия нет. Пилоты ВВС называли простые миссии, подобные этим молочным пробежкам.


Было 5:30 вечера 16 апреля 1966 года, когда Сэм включил два двигателя Panther One. Он подал газ в камеры сгорания и услышал вой компрессоров, когда их лопасти вращались все быстрее, прогоняя воздух через двигатель. Он почувствовал грохот через свое сиденье. Башня направила "Пантеры один" и "Два" к взлетно-посадочной полосе для взлета. Полет получил окончательное разрешение и дружеское “добрый вечер” от башни. Сэм изо всех сил нажал на газ, и большой самолет отреагировал, набирая скорость по взлетно-посадочной полосе, пока его крылья не взметнулись в воздух и не оторвали его от земли. В своей стихии и под контролем ветеран корейской войны, "Тандерберд", отец и муж преодолел двести миль, отделявшие Убон от его цели.


Войдя в Северный Вьетнам, Сэм пронесся низко над джунглями и полями, чтобы избежать радаров ПВО. Хотя большая часть военной техники страны устарела, средства ПВО Северного Вьетнама, предоставленные советским Союзом, уже сбили двести американских военных самолетов. Полет над 17-й параллелью требовал всей серьезности и сосредоточенности, на которые был способен ветеран боевых действий.


И все же Сэм не мог сдержать улыбки под кислородной маской, наблюдая, как светящиеся трассирующие пули из северовьетнамского стрелкового оружия безвредно летят к его почти сверхзвуковому "Фантому". Внезапно гораздо более крупные красные трассы устремились вверх от темной земли. Северовьетнамские зенитки обнаружили полет.


“Второй, направо!” Сэм рявкнул на "Вторую Пантеру". Дуэт разделился, чтобы уклониться от смертоносного огня. Сэм в "Первой пантере" сделал круг вокруг ближайшего холма. Затем он навел вражеское оружие на прицел и нажал на спусковой крючок. Ничего не произошло. Он снова нажал на спусковой крючок. Ничего. Его пистолет заклинило. Он дважды проверил переключатели и держал палец на спусковом крючке, все время пытаясь отследить оружие на земле и увернуться от зенитных снарядов, разрывающихся вокруг него. Затем Фантом запульсировал вибрацией. Самолет начал извиваться, дергаясь вверх-вниз. Еще два попадания сотрясли самолет. Сэм огляделся вокруг и не увидел ничего, кроме красного, белого и оранжевого. Почти все сигнальные огни, включая индикатор горения правого двигателя, горели настойчиво. Сэм заглушил правый двигатель и дал левому полную мощность. Палка вырвалась у него из рук и рванулась вперед. Фантом резко нырнул. Сэм напрягся, преодолевая перегрузку, чтобы дотянуться до палки. Когда он, наконец, схватил ее, он обнаружил, что ее заклинило. Он тянул, толкал и тянул снова, но палка не поддавалась, и боец резко полетел к земле.


“Ларри, вылезай!” - крикнул пилот своему заднему сиденью. “Повторяю — вылезай!” Он не услышал ответа сзади.


“Ларри, убирайся!” Сэм снова закричал. Ответом была тишина.


Едва ли прошло пять секунд с тех пор, как Фантом совершил свой роковой прыжок, но у Сэма не оставалось времени. Он сильно потянул за желто-черное катапультируемое кольцо, и ракета кресла вырвала его из кабины. Ветер сорвал с него шлем и перчатки; он молился, чтобы это не разорвало его парашют. С огромной благодарностью он увидел, как над ним открылся желоб. Внизу он наблюдал, как "Пантера-один" по спирали устремляется к темной земле. Он думал только о Чесли. За мгновение до того, как самолет врезался в землю, Сэм увидел, как под ним открылся белый парашют. Он почувствовал облегчение. Чесли катапультировался. Затем взорвалась "Пантера-один". В доме Джонсонов в Техасе Ширли стояла на коленях в саду, когда услышала, как седан въезжает на подъездную дорожку. Она подняла глаза и увидела, как оттуда выходят три фигуры. Одна из них была капелланом. Чиновники сказали Ширли, что самолет Сэма упал и был замечен только один парашют. Джонсоны вступили в долгий период неопределенности. Они не получали известий от Сэма в течение четырех лет.


Пока он дрейфовал по ночному небу к темной неизвестности внизу, мысли Сэма метались. Как его самолет подвел его? Как один из лучших боевых пилотов ВВС США был сбит? Несколькими удачными снарядами артиллерийская батарея Северного Вьетнама лишила его чувства контроля и уверенности. Он надеялся, что у него осталось достаточно сил, чтобы пережить то, что ожидало его на земле.


О землю! Он встряхнулся, возвращаясь в "здесь-и-сейчас"; до приземления оставались считанные секунды. Он попытался дотянуться до стояков парашюта, которые позволили бы ему направить свое приземление, но его руки не слушались. В результате катапультирования ему вывихнуло правое плечо, сломало левое и раздробило левую руку в нескольких местах. Он выглядел правым. Его рука была перекручена на ветру и висела совершенно свободно. Он попытался схватить его левой рукой, но не смог. Обе руки безвольно повисли; он едва мог пошевелить правой. Беспомощный, он опустился ниже и взмолился Всевышнему о мягкой посадке; он уже потерял руки, он не мог потерять еще и ноги. Небеса ответили, и Сэм мягко приземлился между вспаханными рядами рисового поля.


Полная луна освещала ухоженные борозды, и когда он огляделся, то увидел очертания покрытых джунглями холмов за полями. Грохот зенитных орудий быстро напомнил ему, что его окружает вражеская армия.


Сэм знал, что спасения не будет — не так далеко в Северном Вьетнаме, не ночью, не с трассерами, прочерчивающими небо. Будь его оружие хоть сколько-нибудь полезным, он мог бы вытащить свой пистолет 38-го калибра или вызвать "Пантеру Два" по рации. Хотя ни то, ни другое существенно не улучшило бы его положение, они, по крайней мере, обеспечили бы некоторое утешение. Вместо этого он мог только сидеть там, его руки бесполезно размахивали каждый раз, когда он пытался ими воспользоваться.


Через несколько минут на краю поля материализовались две фигуры, одетые в свободную темную одежду. Они двинулись прямо на Сэма, один размахивал пистолетом, другой держал мачете. Он думал, что его короткое пребывание в Северном Вьетнаме закончится обезглавливанием, но вместо того, чтобы обезглавить его, двое мужчин использовали свои мачете, чтобы освободить его от парашюта. Он обнаружил, что не может стоять. Его ноги превратились в желе и на мгновение показались такими же бесполезными, как и руки. Двое мужчин помогли ему подняться на ноги, затем осторожно подтолкнули к краю поля. Они не предприняли никаких попыток разбить его рацию или конфисковать пистолет. Они казались по-настоящему добрыми, и новая, безумная мысль промелькнула у него в голове. Они спасут его! Они отвезут его по скрытым тропам в джунглях и погрузят на каноэ, пока он не достигнет какого-нибудь секретного пункта добычи. В его состоянии переход окажется утомительным, но он выживет. Он закончил бы эту миссию завернутым в хрустящие простыни на больничной койке, в тепле, со сложенными и заживающими сломанными руками рядом с собой. У него был бы телефонный звонок с Ширли, обещание другой миссии.


С адреналином, бурлящим в крови, Сэм бросился через рисовые поля со своими двумя предполагаемыми спасителями. Луна освещала сцену: два быстро двигающихся вьетнамца, за которыми вприпрыжку бежал техасец, неуклюже согнувшийся в талии, пытаясь прижать свои бесполезные руки к телу. Они спринтерски вошли в лес и начали карабкаться вверх — к спасению, позволил себе подумать Сэм. Они выстроились гуськом по узкой тропинке в джунглях.


Внезапно тишину разорвал резкий крик. Сопровождающие Сэма замерли и, ответив по-вьетнамски, повалили Сэма на землю. Его товарищи начали шарить в поисках его летного жилета, рации и пистолета — всего того, что они разрешали Сэму носить с собой до этого момента. Появился северовьетнамский офицер и быстро и эффективно закончил работу. Офицер махнул рукой, и двое одетых в черное северных вьетнамцев повернулись спиной, побежали вниз по склону и больше не оглядывались. Все последние надежды достичь безопасности исчезли, когда они бежали. Они, намеренно или непреднамеренно, привели Сэма в подразделение армии Северного Вьетнама. Вскоре все подразделение начало избивать его, что стало их добро пожаловать в Северный Вьетнам.


Сэму предстоял бой, который потребует совершенно иного набора ресурсов, чем те, на которые он полагался как пилот истребителя. Когда солдаты привязывали его к носилкам, он знал, что его выживание будет зависеть от его воли, духа и характера; предыдущие полчаса лишили его всего остального.


Сэм рос единственным ребенком. С отцом и матерью, которые оба работали, он научился постоять за себя в раннем возрасте и развил в себе особенно упорную независимость. В старших классах он участвовал в ночных дрэг-рейсингах по шоссе 75 США в Далласе. Он участвовал в банде под названием "Лейквудские крысы" и заработал ночь в тюрьме за стрельбу по уличным фонарям. На свое пятнадцатое лето он нашел работу по протягиванию проводов Western Union через северную часть Техаса. Он жил с другими линейщиками в железнодорожном вагоне и выжил как единственный мальчик в бригаде седых рабочих, которые во время вечерних визитов в местные салуны учили Сэма держать пиво и проявлять себя в кулачном бою. Грубое техасское воспитание сделало из него молодого человека, который преуспеет в элитных кругах пилотов-истребителей. Теперь, когда солдаты уносили его все дальше в джунгли Северного Вьетнама, он надеялся, что его неряшливая подготовка в детстве поможет ему пережить все, что будет дальше. С этой мыслью он потерял сознание.


Он пришел в сознание, когда носильщики опустили его носилки на твердый земляной пол маленькой хижины. Его сломанные плечи ныли. Его глаза привыкли к полумраку внутри, и он увидел семью, а также двух вооруженных солдат. Солдаты уставились на него; семья попыталась проявить к нему сострадание. Пожилой мужчина подошел к Сэму с ложкой супа. Сэм съежился от запаха. Его хозяин настаивал. Сэм чувствовал себя обязанным принять гостеприимство, и его желудок нуждался в пище, поэтому он позволил мужчине накормить себя. Он заставил себя проглотить отвратительно пахнущий бульон. После второго глотка его вырвало, и он снова потерял сознание.


Следующей ночью несколько солдат отвели его в дом побольше на окраине Đồнг Эйч ớи, хотя Сэм не знал названия деревни. Окна дома были затемнены одеялами. Внутри он обнаружил дюжину местных жителей, стоящих в главной комнате, частично окружив мужчину, сидящего за столом. Перед ним стоял пустой табурет. Как только Сэм занял свое место, мужчина за столом начал говорить. Второй мужчина перевел. “Вы не имеете права на военное обращение”, - сказал он. “Вьетнамский народ будет судить вас как военного преступника … Ты пират! Вы империалистический преступник! Вы должны покаяться!”


Лидер начал задавать вопросы. На каждый из них Сэм отвечал: “Я не знаю”. По мере того, как продолжалось специальное испытание, травмы и усталость Сэма сокрушили его, и он впал в защитное бессознательное состояние. Его тело упало на землю, и его сломанные руки пронзила боль, немедленно приведя его в чувство. На него обрушился поток ружейных прикладов. Затем мужчины — присяжные, как Сэм думал о них, — усадили его обратно на стул. Когда группа устала от бесплодной рутины, человек, который, казалось, выполнял функции судьи, заявил: “Вы виновны! Вы были приговорены к смерти!”


Эти слова привели бы Сэма в ужас, если бы истощение и шок не притупили его чувства, но когда мужчины вывели Сэма на улицу, отвели в лес и поставили перед свежей траншеей, ужас охватил его. Он заглянул в недавно вырытую яму и понял, что жители деревни приготовили ее для его тела. Впервые он почувствовал настоящий страх. Он обернулся и оказался лицом к лицу с тремя солдатами с автоматами АК-47. Стрелки вставили новые магазины в свое оружие. Они открывали и закрывали патронники. По приказу офицера они прижали ружья к плечу и прицелились.


Мать Сэма водила его в церковь каждое воскресенье в детстве, но Сэм никогда по-настоящему не взывал к Господу до этого момента. Он начал усердно молиться, усерднее, чем когда-либо молился. “Господи, мне просто нужна твоя помощь”, - попросил он, не зная, принесут ли его молитвы спасение или просто утешение в его последние минуты. Он вверил свою судьбу Богу; он будет подчиняться его воле. Офицер рявкнул приказ стрелять. Сэм закрыл глаза. Солдаты нажали на спусковые крючки своих пистолетов. Сэм услышал щелчок, щелчок, щелчок. У солдат не было заряженных патронов; их курки безвредно щелкали в пустых камерах.


Сэм рассмеялся; он ничего не мог с собой поделать. Солдаты пинками сбросили его в траншею и начали топтать ногами. Пока их ботинки и сандалии колотили по его изломанному телу, Сэм знал, что ему предстоит трудный путь военнопленного — хотя, если бы он знал, что в конечном итоге проведет 2494 тяжелых дня в таком плену, он, возможно, пожелал бы, чтобы солдаты использовали боевые патроны. Тем не менее, с этого момента он никогда не боялся Северного вьетнама. Он всегда будет верить, что Господь защитил его той темной ночью и никогда не оставит его.


Хотя Господь, возможно, и был с Сэмом в лесу за пределами Đồng H ới, коммандер Джим Маллиган не почувствовал его присутствия, когда прибыл в Ханой Хилтон той же весной.


* * *


Сорокалетний морской летчик медленно просыпался. Все еще с закрытыми глазами он мог представить, что пережил всего лишь ночной кошмар. Он надеялся, что, открыв их, найдет чистые простыни и надежные стены своей койки на борту американского корабля Энтерпрайз. Однако, еще до того, как он смог разлепить веки, он почувствовал боль и понял, что не проснется в своей каюте. Его руки были крепко связаны. Все его тело пульсировало. Голова болела. Он потянулся к нему своими соединенными руками. Его ладони нащупали липкий комок: кровь. Когда он сосредоточился на том, чтобы открыть глаза, он понял, что кто-то завязал ему глаза. Он принял неудобное положение ползка, но не чувствовал своих рук. Он почувствовал, как веревки впились в его предплечья, сдавливая запястья. Ползая на коленях со связанными руками, он нашел обнаженный прут. Он дважды обернул длинный конец повязки вокруг глаза, затем туго затянул ее руками. Наконец он натянул ткань на голову. Когда его глаза привыкли, он увидел бетонную камеру тюрьмы. Железные прутья заграждали большое окно, выходившее на внешнюю стену, увешанную зелеными осколками стекла и электрическими проводами. Он заметил воробья на дереве и, как суеверный моряк, воспринял птицу как доброе предзнаменование. Он услышал звуки города: людей, грузовики. Он предположил, что прибыл в Ханой. Хотя он еще не знал об этом, он специально прибыл в деревню Нью-Гай, став семьдесят первым американцем, зарегистрировавшимся в отеле Hanoi Hilton.


Его память прояснилась, когда он оценил свои травмы. В последние минуты полета его А-4 "Скайхок" получил попадание в нос, врезавшись частью приборной панели в грудь; ребра все еще болели. Он обнаружил, что вся его левая рука не реагирует; грубое катапультирование из задымленной кабины выдернуло ее из гнезда и вывернуло назад. Он посмотрел на свои окровавленные, распухшие ноги в носках. Он вспомнил, как жители деревни сняли с него ботинки вместе с летным костюмом, бумажником и четками. Он вспомнил, как камни и галька раздирали его носки и ступни и наступали на кучи свежего навоза, когда он изо всех сил старался не отставать от своих похитителей, которые тащили его по гравийным дорогам и неровным тропинкам. Дважды во время своего марша северные вьетнамцы проводили своего полуобнаженного пленника через толпы буйствующих людей, в результате чего он был еще больше унижен и покрыт синяками. После того, как он перенес эти перчатки, остались только его грязные боксерские шорты. Каждый дюйм его тела болел, но ничто не болело сильнее, чем его руки.


* * *


По пути в Ханой на армейском грузовике Джим — все еще с завязанными глазами — начал распутывать относительно свободную веревку, которой были связаны его запястья. Солдат поймал его и яростно натянул веревку еще туже, пока она не впилась Джиму в запястья. Вскоре он уже не чувствовал своих рук. Когда грузовик остановился заправиться на обочине, Джим услышал, как собирается толпа. Затем он почувствовал запах бензина. Мгновение спустя бензин полился на предплечья Джима - солдатская идея развлечь зрителей. Веревка врезалась кровавыми кольцами в его кожу, и бензин обжег открытые раны, как чистый спирт. Казалось как будто кто-то подключил его руки к высоковольтному току. Джим никогда не испытывал такой боли. Он начал рыдать; он потерял контроль над собой. К счастью, он потерял сознание. Когда он пришел в себя девять дней спустя, он обнаружил, что лежит на полу тюрьмы H ỏa Lò. Это было 31 марта. Позже военнопленные рассказывали ему, что многие из тех потерянных дней он провел в безумном бреду, мечась по камере в отеле "Разбитое сердце". За это время пропитанные бензином веревки, высыхая, натянулись, впиваясь в окровавленную плоть его предплечий. Боль вернулась вместе с его сознанием. Он осознал, что всего четыре дня назад ему исполнилось сорок, и пробормотал себе под нос: “Если жизнь начинается в сорок, то у меня чертовски плохое начало”.


Как и любой другой обитатель тюрьмы H ỏa L ò, Джим Маллиган никогда не ожидал оказаться в подобной ситуации, но он верил, что его вера и характер помогут ему выкарабкаться. Его родители, набожные католики, жившие в Лоуренсе, штат Массачусетс, подолгу работали на городских фабриках, и хотя его родители передали Джиму свою твердую трудовую этику и религиозные убеждения, именно его бабушка и дедушка из франко-Канады привили ему глубокое чувство патриотизма. Во время церемонии 1940 года, когда его бабушка в возрасте восьмидесяти лет стала гражданкой Соединенных Штатов, она указала на соседнее кладбище и на ломаном английском сказала судье: “Мой муж похоронен вон там, и он не гражданин. Эта страна была добра ко мне и моей семье. Я хочу быть гражданином, когда лежу рядом с ним ”. Джим никогда не забывал этот момент и мечтал служить стране, которую так нежно любили его бабушка и дедушка. Он стал скаутом Eagle и в возрасте семнадцати лет был зачислен в программу курсантов военно-морской авиации V-5. В конце Второй мировой войны он все еще ждал поступления в летную школу. Два года спустя он заработал свои крылья, и к тому времени, когда он получил диплом колледжа в 1955 году, у него была жена Луиза и четверо сыновей. Когда в ноябре 1965 года он был направлен на борт американского корабля "Энтерпрайз", у Джима и Луизы родилось еще двое мальчиков.


Как и многие другие авиаторы в 1966 году, Джим верил в заявленную американцами цель сдерживания коммунизма. Он вырос с убежденными антикоммунистическими отцом и дедом и находился на Карибах во время Карибского ракетного кризиса, защищая свою страну и семью от боеголовок Хрущева и Кастро. Он никогда не забывал свой опыт. Тем не менее, несмотря на то, что он ненавидел все коммунистическое, он возражал против ведения войны во Вьетнаме и политических правил, которые ограничивали его как летчика. Он мог атаковать движущиеся боеприпасы на юг, но не тогда, когда их выгружали с иностранных судов в северовьетнамские доки; он мог атаковать стоянки грузовиков, но не заводы. Казалось, Вашингтон должен был одобрять каждую цель. Восьминедельная кампания Rolling Thunder, объявленная в марте 1965 года, теперь длилась пятьдесят четыре недели. Цели были ограничены, а интенсивность кампании варьировалась; Джим думал, что Ханой поймет только то, что сила применяется последовательно и убедительно, — и он рассудил, что Джонсон и Макнамара не желают этого делать. Он плохо скрывал свое мнение, да и не очень-то стремился к этому. До того, как его сбили, он беспокоился, что еще месяц полетов с ограниченными возможностями, и он больше не сможет держать эти взгляды при себе. Конечно, единственными людьми, которые оценили бы его несдержанные мнения даже меньше, чем его вышестоящие офицеры, были северные вьетнамцы.


* * *


К тому времени, когда "Скайхок" Джима Маллигана потерпел крушение над Северным Вьетнамом в марте 1966 года, Администрация лагеря больше не считала пытки крайним средством; это был первый вариант. В первую сознательную ночь Джима в "Хилтоне" двое служащих в рубашках цвета хаки отперли дверь и вошли в его камеру. Джим встретил Рэббита и Пигай, которые быстро стали двумя самыми ненавистными членами тюремного персонала. Они приказали ему подняться на ноги, и Пигай взял веревку, свисавшую со все еще связанных запястий Джима, и вывел его из камеры в тускло освещенный коридор между комнатами Восемнадцать и Девятнадцать. Они затащили его в восемнадцатую комнату и усадили на маленький табурет перед группой из трех других чиновников, Кота, Микки Мауса и офицера, известного как Профи. Джим вспомнил, как инструктор по выживанию сказал ему: “Во-первых, ты умнее этих людей. Во-вторых, никогда не позволяй им узнать то, что знаешь ты”. Помня о своих тренировках, Джим приготовился.


Заседание открыл Кролик. Он сказал: “Вы должны помнить, что вы не военнопленный — вы военный преступник в глазах вьетнамского народа. Вы должны соблюдать все правила лагеря, если рассчитываете на гуманное обращение, предлагаемое нашими людьми ”. Кролик перечислил предполагаемые преступления Джима — взрывы церквей, школ и детей. Он объяснил, что Джим дорого заплатит за свои преступления против Вьетнама.


“Дерьмо летучей мыши”, - сказал Джим.


“Ты должен ответить на все вопросы лагерных властей”, - продолжил Кролик.


Вмешался Джим, сказав: “Меня зовут Джеймс Альфред Маллиган-младший, коммандер, 504324, родился 27 марта 1926 года”.


Задетый, Рэббит повысил голос. “Ты невежлив”, - сказал он. “У тебя плохое отношение. У тебя нет звания во Вьетнаме. Ты военный преступник!”


Травмы и усталость Джима сыграли против него. Он потерял равновесие и упал на пол. Пигай немедленно вернул его на табурет. Адреналин, первоначально вызванный допросом, начал спадать, и боль от ран Джима всплыла вновь, охватывая запястья и распространяясь вверх по рукам. Его плечо пульсировало. Джим перегруппировался и произнес: “Я американский военнопленный, и я требую медицинской помощи для моих ран, как это гарантировано Женевской конвенцией”.


“Молчи”, - скомандовал Микки Маус. “Ты военный преступник, ты не имеешь права выдвигать требования к вьетнамскому народу. С вами поступят гуманно, когда вы признаетесь в своих преступлениях перед вьетнамским народом и всем миром ”.


Профессионал возобновил допрос, выкрикивая: “Где вас взяли в плен? Какова была ваша цель? Когда вас сбили?” Джим просто повторил Большую четверку. Даже когда его руки пульсировали, он не собирался подчиняться.


Вскоре Кролику надоела игра. Он встал и объявил: “Ты встанешь по стойке смирно на стене, и моя охрана накажет тебя, если ты не подчинишься. Ты очень больной человек. Вы не получите гуманного обращения, если будете вести себя плохо. Вы ничего не получите, пока не будете вежливы и не раскаетесь в своих преступлениях ”.


Офицеры гуськом вышли; Пигай остался. Джим стоял у стены. Предыдущие часы истощили его тело, и покалывание в руках усилилось с пугающей скоростью. Это намного превзошло любой уровень, который, как он думал, он мог вынести. Он не понимал, как боль могла возрасти, но это произошло. Слезы навернулись ему на глаза. Пигай просто сидел рядом, спокойно курил сигарету и наблюдал, отстраненный и знающий. Когда положение стало невыносимым, как и предполагал Пигай, Джим подчинился. Пигай вышел в коридор и позвал Кролика, Кота, Профи и Микки Мауса. Четверка вернулась в зал и заняла свои места. Они посмотрели на Джима, увидели его слезы, его гротескно перевязанные предплечья, его покрытые струпьями ноги, его коричневые шорты, его грязное, почти обнаженное тело. Джим подумал, что он, должно быть, самый уродливый американец в Северном Вьетнаме.


“Развяжи веревки”, - взмолился Джим. “Развяжи веревки”.


“Я прикажу своему охраннику снять веревки, когда вы скажете мне, что прочтете заявление в документе, который мы подготовили для вас”, - сказал Микки Маус. “Вы сделаете запись и признаетесь в своих преступлениях американскому народу и всему миру”.


“Сними веревки”, - снова взмолился Джим. “Пожалуйста, сними веревки. Я больше не могу этого выносить. С меня хватит. Мне конец. Я сделаю то, что ты хочешь, но, пожалуйста, сними веревки ”.


Офицеры приказали Пигай снять веревки. Он не мог; нити слишком глубоко врезались в кожу Джима. Пигай ушел и вернулся с ножом. Джим рыдал от поражения, изнеможения и агонии, когда Пигай срезал веревки с его кожи. Веревки отвратительно рвались, унося с собой омертвевшую кожу и засохший гной. Вновь открывшиеся язвы начали кровоточить, и ощущение свободного кровообращения яростно поразило его. Вскоре это прошло, и Джим наконец почувствовал облегчение. Сломленный, он встал перед своей следующей задачей. Он готовился предать свою страну и нарушить священный кодекс поведения. Он был слаб. Он не пережил Северного вьетнама. Он ненавидел себя.


Веревки сделали руки Джима бесполезными. Он не мог ни чувствовать, ни использовать их с какой-либо целью. Предвидя это, Кролик достал отпечатанный документ, чтобы Джим просмотрел его и зачитал на магнитофон. В нем просили прощения за преступные действия и осуждали войну. Чтобы поощрить Джима к сотрудничеству, Кролик показал ему подборку предполагаемых признаний, сделанных другими заключенными. “Ты должен признаться в своих преступлениях и раскаяться, как другие”, - сказал Кролик. Джим задумался, через какой ад они прошли, прежде чем сломались. Находясь в их компании, Джим не почувствовал себя лучше, когда начал читать сценарий вслух. Его первая декламация оказалась неудовлетворительной. Его истощенный мозг не мог функционировать. Кролик попросил Пигайку принести кофе и сахар. Поскольку руки Джима были бесполезны, Кролику пришлось помочь влить авиатору в горло две чашки. Разум Джима прояснился, и вскоре Кролик получил признание, в котором так нуждался.


Когда викторина почти закончилась, Микки Маус сказал: “Я начальник этого лагеря. У меня будут для вас правила лагеря, которым вы должны следовать. Если ты не будешь следовать правилам лагеря, моя охрана накажет тебя … Сейчас ты должен встать и поклониться властям, прежде чем вернешься в свою комнату. Вы должны помнить, что нужно быть вежливым и кланяться всем мужчинам и народу вьетнамской армии. Вы приветствуете всех поклоном. Вы понимаете?”


Джим ответил: “Да, я понимаю”.


Микки Маус дал Джиму копию лагерных правил, и группа офицеров улыбнулась, когда он поклонился им, прежде чем покинуть комнату Восемнадцать. После того, как Пигай запер свою камеру, Джим поплелся к своей койке. Он лег, окруженный грязью, крысами и тараканами. Не так давно он крепко спал с полным желудком на чистых простынях на борту Энтерпрайза. Теперь он оказался в ситуации, настолько унизительной, что ему все еще было трудно поверить, что это реально. Однако он знал, что его боль, его голод и сокрушительное чувство неудачи были очень искренними. “Я сломлен”, - тихо всхлипывал он в свою бамбуковую циновку. “Я предатель. Я опозорил свою семью, свою страну и самого себя”. Почему он не мог погибнуть при крушении своего "Скайхока"? Он хотел, чтобы жители деревни, которые стреляли в него, когда он спускался с парашютом на землю, нашли свою цель. Он желал, чтобы инфекция в его израненных ногах или руках отравила его. “Господи, прости меня”, - молился он. “Пожалуйста, Господи, помоги мне.” Слезы текли по его лицу, когда он засыпал.


8

Я ЛЮБЛЮ ПАРАД


Каждое лето Сибил Стокдейл возила своих четырех мальчиков — плюс Джима, когда он мог получить отпуск, — в Сансет-Бич в Коннектикуте, где у ее родителей был коттедж с видом на пролив Лонг-Айленд. Она приезжала сюда каждое лето с тех пор, как ей исполнилось пять. Будучи маленькой девочкой, она наслаждалась отдыхом от домашних забот на семейной молочной ферме в Новой Англии. Будучи подростком, у нее было свое первое свидание в соседней деревне. Сансет-Бич стал местом воспоминаний, уединением, которое восстановило ее силы.


Летом 1966 года Сибил наблюдала множество закатов с дамбы, отделявшей семейный дом от пролива. Однажды вечером, когда она сидела там, ее отец подошел, положил руку ей на плечо и мягко сказал: “Сибил”. Его тон привлек внимание дочери; он смотрел новости по телевизору. “Новости не из приятных, Сибил, - сказал он, - но я уверен, что они не пойдут на это ...”


“Что, отец? Что они сказали?” - спросила она.


“Они сказали, что собираются судить заключенных по делам о военных преступлениях, ” объяснил он, “ но я уверен, что они не пойдут на это, Сибил. Я уверен, что они этого не сделают”. Вместе они смотрели, как солнце садится над проливом Лонг-Айленд. Слушая мальчиков, игравших на берегу в сумерках, они задавались вопросом, как Джим — как все они — стали участниками этой сюрреалистической драмы. Она задавалась вопросом, как выживет их семья. Той ночью Сибил лежала в постели, размышляя, как рассказать мальчикам об испытаниях. Они уже однажды пережили перспективу смерти своего отца — как они могли столкнуться с этим снова? Она задавалась вопросом, как бы она перенесла ужас от того, что Джима с завязанными глазами и связанного казнила расстрельная команда Северного Вьетнама. Она молилась: “Дорогой Небесный Отец, пожалуйста, не допусти, чтобы это произошло, и если это произойдет, мне понадобится дополнительная помощь, которую можешь оказать мне только ты”.


На следующее утро она сказала своим мальчикам не беспокоиться о докладах трибуналов по военным преступлениям; им нужно оставаться храбрыми ради своего отца. Она пыталась сохранять видимость уверенности, но в глубине души таила страх. Куда бы она ни пошла, она чувствовала, что соседи жалеют ее. После недели упорства она, наконец, не выдержала. Дома, рыдая в объятиях матери, как ребенок, она закричала: “Я этого не вынесу! Я этого не вынесу. Что мне делать?”


“Нехорошо все время держать это в себе”, - мягко сказала ее мать. “Я думаю, что немного выплеснув это наружу, ты сможешь постоять за мальчиков. Ты должен держаться за мальчиков, ты знаешь. На самом деле у тебя нет выбора. Это то, чего Джим хотел бы, чтобы ты сделал ”.


* * *


За тысячи миль отсюда голос Ханоя Ханны действовал Сэму Джонсону на нервы. Если бы у техасца были две здоровые руки, он бы снес динамик в своей клетке в зоопарке, чтобы защитить свой рассудок от веселого певучего голоса Tr ịnh Th ị Ng ọ, известной американцам как Ханой Ханна. Северный Вьетнам считал обращение в свою веру жизненно важной частью своей стратегии, а радио Ханоя — "Голос Вьетнама" — транслировало англоязычную пропаганду американским войскам на юге, пытаясь подорвать их волю к борьбе. Через громкоговорителей в зоопарке музыкальные подборки и пропаганда Ханны также достигли неблагодарного Сэма Джонсона и его товарищей-военнопленных.


“Тебя будут судить за твои преступления”, - продолжала повторять Ханна из динамика в камере Сэма тем июньским днем 1966 года. “Ты никогда не вернешься домой. Правое дело вьетнамского народа никогда не будет побеждено. Даже сейчас собирается трибунал. Ваши преступления будут наказаны”. Говорила ли она правду или это было просто пустое бахвальство?


“Это просто для вида, ребята”, - настаивал Сэм, пытаясь успокоить своего сокамерника Джима Ламара и их соседа Джима Стокдейла. “Опять коммунистическая чушь. Если бы они попытались судить нас как военных преступников, американский народ отреагировал бы, и они это знают ”. Сэм изо всех сил старался поверить в свои собственные слова.


29 июня он услышал сильный артиллерийский обстрел недалеко от тюрьмы. Затем завыли сирены воздушной тревоги, когда над головой пронесся самолет. Сэм и другие военнопленные выглядывали сквозь щели в ставнях, чтобы хоть мельком увидеть сражение, пока охранники не ворвались в тюремный блок и не закричали: “Под кровать! Залезай под кровать!” Лежа под своими импровизированными койками, они слушали, как взрываются бомбы, и чувствовали, как вибрирует пол. Даже во время обстрела мужчины могли найти повод посмеяться. В течение нескольких месяцев они питались неизменным рационом жидкого супа — обычно из капусты — и сквозь шум воздушного налета было слышно, как один военнопленный умолял американские самолеты: “Разбомбьте грядки с капустой!”


* * *


Той весной воздушные налеты по всему Северному Вьетнаму уносили 2000 жизней в месяц, заставляя общественность требовать мести. После тяжелых налетов 29 июня под Ханоем граждане Северного Вьетнама пришли в ярость. Военнопленные, которые все признались лагерной администрации в своих предполагаемых преступлениях, были самыми близкими целями общественности.


Через неделю после нападения Сэм Джонсон и Джим Стокдейл наблюдали, как нескольких их товарищей-военнопленных собрали во дворе зоопарка. Двое друзей ходили взад-вперед между своими камерами, гадая, что означала эта активность для тех, кого собрали, и для тех, кого оставили позади. Во внутреннем дворе они увидели охранников, которые с помощью пеньки или ткани пристегивали резиновые шлепанцы к ногам тридцати военнопленных, одетых в недавно выданные серые рубашки и брюки с длинными рукавами. На большинстве рубашек были нанесены идентификационные номера по трафарету на спине или груди. Нумерация укрепила надежды отчаявшихся военнопленных по всему Зоопарку на то, что время для их освобождения наконец пришло. Этого не произошло.


Охранники завязали заключенным глаза и надели наручники, затем загнали их в ожидавшие грузовики, которые вскоре скрылись из виду в наступающих сумерках. Сэм, Джим и другие раненые военнопленные остались позади, чтобы гадать о судьбе своих друзей. Такие люди, как Хоуи Ратледж и Гарри Дженкинс, чьи имена Северный Вьетнам еще не выдал Соединенным Штатам, также остались. Позже тем же вечером Ханна расскажет о судьбе их товарищей-военнопленных.


Боб Шумейкер был одним из военнопленных, выбранных для экскурсии, и провел всю дорогу от Зоопарка до неизвестного места назначения, постукивая пальцами рук и ног с другими военнопленными с завязанными глазами в своем грузовике; в основном, они просто называли свои имена. Когда караван в конце концов остановился, охранники приказали американцам выйти и направиться в эпицентр Ханоя.


Ранее в тот же день Рон Сторц и тринадцать других заключенных из отдаленного лагеря по прозвищу Брайар Пэтч прибыли на футбольный стадион H àng Đẫy в Ханое, чтобы отведать воды, рисовых шариков и бананов. Образ четырнадцати американцев на большом стадионе напомнил одному военнопленному древнее зрелище в римском Колизее. “Что ж, христиане здесь”, - сказал он, оглядывая пустые места. “Где львы?”


С приближением вечера охранники погрузили заключенных из Брайар-Пэтч обратно в грузовики, и они с грохотом покатили на восток, в центр Ханоя, чтобы встретиться с военнопленными из отеля Hilton и зоопарка, такими как Боб Шумейкер. Все грузовики встретились в общей точке и начали разгрузку. Когда каждый военнопленный выходил из грузовика, охранник снимал с его глаз повязку. Шу приковали наручниками к Смитти Харрису и вытолкнули в строй в две колонны, в четырех рядах спереди. Они огляделись и увидели в общей сложности пятьдесят военнопленных на кольцевой развязке перед Ханойским оперным театром. Внимание Шу быстро переключилось со здания на шумную, издевательски кричащую массу граждан Ханоя, которая начала выстраиваться вдоль восточно-западной магистрали Ph ố Tr àng Ti ền (улица Tr àng Ti ền). Большинство военнопленных никогда не выходили за пределы своих тюремных стен без повязки на глазах; первые впечатления Шу от разгневанного города были ужасающими.


Когда офицеры и охранники закончили формировать колонны, заключенные начали понимать план предстоящей ночи. Один военнопленный язвительно заметил: “Парад! Парад! О боже, я люблю парады!”


Затем раздался знакомый голос Кролика. “Вы должны помнить, что все вы преступники и что сегодня вечером вас отведут на публичный допрос, чтобы весь мир узнал о ваших ужасных преступлениях … Сегодня вы увидите ярость и ненависть вьетнамского народа. Они попытаются убить вас. Мы не сможем защитить вас. Проявите должное отношение к своим преступлениям. Если вы раскаетесь, вы увидите наше снисходительное и гуманное обращение. Если нет, люди решат, что с вами делать”. Парад послужит символическим общественным трибуналом. Кролик был обвинителем, жители Ханоя - его присяжными.


Позади Шу и Смитти Харрис стояли еще двадцать рядов скованных пар, включая Джерри Дентона и Боба Пила. Микки Маус и Пигай наказали Джерри за дерзкие ответы, которые он дал в своем майском интервью для прессы, мстительной пыткой на всю ночь в камере отеля "Разбитое сердце", но они сочли, что он достаточно поправился для вечернего марша. Рон Сторц и капитан ВВС Уэс Шиерман встали в пару сразу за Джерри Дентоном и выслушали последний совет Рэббита. “Теперь я даю тебе совет: не смотри направо или налево, не оглядывайся назад. Не разговаривай. Иди прямо … Склоните головы от стыда за свои преступления”.


Американские военнопленные начинают Ханойский марш, 6 июля 1966 года; Боб Шумейкер во втором ряду слева.


Шествие началось около 19:30 вечера, когда на столицу опустились сумерки, лишь немного снизив летнюю жару и влажность. Военнопленные вспотели, не успев сделать ни одного шага. По приказу охраны колонна начала движение по темнеющим улицам.


Когда парад начался, 8 футов отделяли каждую из двадцати пяти пар от той, что стояла позади. Большинство военнопленных были по крайней мере на голову выше охранников в форме, которые окружали их по бокам. Когда охранники начали отводить толпу на запад, через кольцевую развязку, в сторону Тр àнг Ти ềн, они заметили, что заключенные демонстративно подняли головы. Они начали кричать: “Кланяйся! Кланяйся!”


Сквозь нарастающий шум Шу услышал, как Джерри Дентон прорычал: “Вы американцы! Держите головы выше”. Его команда разнеслась по колоннам, и головы снова поднялись. Приклады винтовок обрушились на тех, кто отказался поклониться, но мужчины сделали все возможное, чтобы не покориться перед жителями Ханоя. Однако к концу марша многие головы склонялись, но не из покорности, а чтобы увернуться от всевозможных снарядов.


Внезапно Шу заметил, как заработал двигатель грузовика. Со стороны звука донеслась вспышка света. Прожекторы, прикрепленные к грузовику с бортовой платформой, освещали участников марша, как артистов на сцене Лас-Вегаса. Прищурившись от ослепительных огней, военнопленные увидели репортеров и камеры на грузовике, который держался вплотную к обочине и медленно двигался вместе с участниками марша. Прожекторы лишили заключенных последнего укрытия: темноты. Теперь американцы с таким же успехом могли маршировать в полдень.


Две колонны военнопленных двинулись по улице Тр àнг Ти ềн, и граждане заполонили тротуары, чтобы поглазеть и выразить свой гнев на Америку и взрывы, которые нарушали — и во многих отношениях разрушали — их жизни. Они жили на сокращенных пайках, часто не больше, чем получали военнопленные. У них не было уверенности, что они или их семьи переживут следующую ночь. Многие семьи потеряли членов от американских бомб или пуль. В то время как их военные наносили ответный удар артиллерией и ракетами, жители Северного Вьетнама испытывали чувство оторванной беспомощности. Они почти никогда не видели лицо врага, который пролетел над их страной, осыпая их артиллерийским огнем. Они были разгневаны. Они требовали крови, и в результате рассчитанного хода их правительство подбросило им свежего мяса. Марш 6 июля 1966 года позволил Ханою впервые взглянуть на тех, кто несет ответственность за их печаль, разочарование и возмущение. Граждане Ханоя не упустили свой шанс. На всем протяжении двухмильного маршрута парада тротуары были заполнены мужчинами и женщинами всех возрастов, которые потрясали кулаками и извергали ненависть в адрес иностранцев, бредущих по их улицам. Шум эхом разнесся по Ханою.


Парад прошел мимо H ồ Хо àн Ки ếм, озера в центре города, где публика собиралась по утрам и вечерам. Они прошли маршем в пределах двух кварталов от самой тюрьмы H ỏa L ò, хотя мужчины имели слабое представление об их местонахождении. Через регулярные промежутки времени партийные чиновники стояли в толпе, скандируя лозунги и в целом раздражая население. Когда проходили определенные военнопленные, чиновники придавали лозунгам личный характер и использовали английский, чтобы американцы понимали. “Альварес, Альварес, сукин сын, сукин сын”, - кричали они.


Десятки тысяч людей пришли посмотреть на это зрелище, и толпы увеличились, когда весть о марше распространилась по всему городу. Несчастные военнопленные тащились вперед, а Рэббит шел впереди, подстрекая зрителей. “Долой империалистических американских агрессоров!” - скандировали люди. “Америка, убирайся!”


Эмоции усилились, и охранники изо всех сил пытались контролировать все более неуправляемую толпу. Женщина-ополченец шагнула с тротуара к военнопленным; охранник оттолкнул ее. “Нет, ” сказала она по-вьетнамски, “ я не собираюсь их бить. Я только хочу поближе взглянуть на лицо вон того высокого долговязого парня. Я продолжаю думать о том, каким невероятно злобным и хвастливым он, должно быть, был до того, как его сбили ”.


Другой мужчина крикнул: “Вот, братья из столицы; вот, прямо перед нашими глазами, ‘мощь американской авиации!” Действительно, эти пилоты когда-то излучали гордость. Однако здесь, на неуправляемых улицах Ханоя, они казались униженными и уязвимыми. Люди пытались лишить этих людей остатков гордости. На первой миле парад послужил цели, поставленной правительством. Коммунистическая партия обещала своему народу судебные процессы, но, вероятно, осознала катастрофические последствия фактического суда над американскими летчиками и вынесения им приговоров. Возможно, организация публичного марша была средним путем. Однако во время второй мили солдаты Северного Вьетнама потеряли контроль над населением.


Ни один военнопленный не мог сказать, кто почувствовал первый кирпич или кто получил первый удар, но удары начали сыпаться на военнопленных, когда марш достиг пересечения улиц Нгуи и ##7877;nth & ##225;i H ọc и H &##224;ng B & ## 244;ng. Два троллейбуса подъехали к перекрестку одновременно с колонной, и пассажиры высыпали, чтобы присоединиться к рукопашной схватке. Охранники повернули свои винтовки и штыки от заключенных в сторону толпы. Проклятия и крики посыпались со всех сторон; горожане начали проскальзывать сквозь строй стражников и нападать на пленников кулаками, ногами, камнями и всем оружием, какое только могли смастерить. Когда охранники и заключенные приблизились к концу марша, они столкнулись с полномасштабным бунтом.


Джерри Дентон встретился взглядом с женщиной, несущей корзину с камнями. Она сердито посмотрела на него, затем встала в очередь позади него, пройдя прямо перед Роном Сторцем. Джерри увидел, как несколько камней пролетели мимо его головы, не причинив вреда. Затем женщина скорректировала прицел. Джерри получил камнем в череп и упал вперед, наручники потянули его партнера, Боба Пила, вниз вместе с ним. Пара в кандалах поднялась на ноги как раз вовремя, чтобы Джерри получил резкий удар в пах.


Джерри заметил, что человек, который нанес удар, готовится к новому нападению. Джерри и Пил приготовились. Когда нападавший снова бросился на них, Джерри ударил его свободной рукой. Затем Джерри и Пил ударили его кулаками своих соединенных рук и соединились. Джерри заметил знакомого офицера по прозвищу Спот, с беспокойством наблюдавшего за происходящим, и прокричал сквозь нарастающий шум: “Если этот сукин сын выйдет еще раз, я убью его”. Спот, которого легко узнать по белому родимому пятну или шраму от напалма на подбородке, достаточно знал английский, чтобы понять угрозу Джерри. Когда мужчина снова приготовился напасть на Джерри и Боба, Спот схватил его за рубашку и ударил пистолетом, затем швырнул мужчину на тротуар.


В ряду позади Джерри кто-то ударил ботинком по лицу Рона Сторца. Из его теперь уже сломанного носа хлынула кровь, но он мало что мог с этим поделать. Одной рукой отбивался от других потенциальных нападавших; другая рука была прикована наручниками к его другу Уэсу Шиерману. Пожилая женщина вышла на улицу и сняла свою n ón l á, традиционную плетеную коническую шляпу ее страны. Она начала слабо бить американцев козырьком шляпы, когда они тащились мимо. Военнопленные сочли ее попытку почти комичной, пока не заметили слезы в ее глазах.


К тому времени, когда осажденная колонна приблизилась к воротам стадиона H àng Đẫy, буйные толпы заполонили улицу. Как охранникам, так и заключенным пришлось с боем прокладывать себе путь по Ph ố H àng Đẫy, чтобы добраться до укрытия арены. Многие заключенные ползли на четвереньках через последние ярды, в то время как охранники кричали: “Быстрее, быстрее”, как будто их заключенные нуждались в поощрении. Военнопленные всегда беспокоились о том, что встретят смерть в одиночку в комнате пыток H ỏa L ò. Теперь они вместе встретили смерть от рук толпы гражданских лиц.


Передняя часть колонны достигла укрытия стадиона примерно через сорок пять минут после начала марша. Охранники удерживали ворота от толпы, оставляя середину открытой ровно настолько, чтобы позволить американцам и охранникам протиснуться в безопасное место. Наконец — чудесным образом, как подумали многие военнопленные, — последняя часть колонны проскользнула через проем, и охранники закрыли ворота перед толпой. Ханойский марш закончился.


По крайней мере, один американский пилот думал, что он был ближе к смерти во время марша через центр Ханоя, чем когда северный вьетнам сбил его самолет. С подобными мыслями в головах другие военнопленные рухнули на покрытую шлаком дорожку, которая огибала футбольное поле стадиона, потирая окровавленные лица и ушибленные конечности. Они услышали, как толпа снаружи начала рассеиваться. Они смотрели на звезды, которые многие не видели месяцами.


Новоприбывший военнопленный Коул Блэк спросил: “Чувак, вы, ребята, делаете это каждую ночь?”


“Нет, только по субботам”, - невозмутимо ответил ветеран Чак Бойд. Ответ вызвал смех у участников марша. На короткие полчаса они обрели покой. Они наслаждались тем, что были живы, если не свободны.


После того, как охранники закончили разгонять толпу и оцепили стадион, они тоже насладились драгоценными минутами покоя. Эти люди — большинство моложе пилотов, которых они охраняли, — прошли через те же испытания, что и их пленники. Они боялись за свою собственную безопасность, и они тоже выжили. Однако вскоре мужчины вернулись к своим ролям заключенных и охранников. Охранники погрузили американцев в грузовики и отправили их обратно в их соответствующие лагеря. После приема возвращающихся военнопленных в Зоопарке надзиратели сняли с участников марша кандалы и отвели большинство из них в их комнаты. Когда Боб Шумейкер возвращался из грузовика в свою камеру, охранник завел его прямо в бетонную стену, вырубив на ночь. Шу так и не определил, было ли его столкновение со стеной преднамеренным.


Сопровождавшим Джерри Дентона был молодой офицер по прозвищу Джей Си, поскольку всякий раз, когда военнопленные видели его, они говорили: “Господи Иисусе, он собирается устроить нам ад”. Он также, казалось, думал, что все должны относиться к нему так, как если бы он на самом деле был Христом Всемогущим. По пути обратно в тюремный блок Джей Си нанес Джерри по меньшей мере одну жестокую пулю, предположительно за его отказ поклониться во время марша.


Джерри вернулся в свою камеру в сознании, несмотря на барабанную дробь Джей Си. Вскоре пришел новый охранник и вывел его наружу на необычное мероприятие, которое военнопленные назвали бы вечеринкой в саду. Охранники отвели нескольких заключенных в дальний конец зоопарка, рядом с выгребной ямой озера Фестер. Комары и резкий запах наполнили воздух. Сопровождающий Джерри остановился и развернул две грязные тряпки, которыми были привязаны его сандалии к ногам во время марша. Он засунул одну грязную тряпку Джерри в рот, а другую плотно завязал вокруг его глаз, как повязку на глаза. Затем он прижал Джерри к дереву и сковал ему руки наручниками за спиной. Другие подверглись такому же обращению. Большую часть вечера охранники слонялись вокруг, разговаривая, шутя и нанося жестокие удары беспомощным заключенным.


Оставшись наедине со своими мыслями, Джерри попробовал на вкус грязь и песок тряпки. Каждая клеточка его тела болела, сильнее всего - в паху. Он представлял себя жалким зрелищем, хотя на самом деле месяцами не видел своего лица. Ему было интересно, как он выглядит, затем понял, что никому нет до этого дела. В конце концов — как всегда — его мысли обратились к общению. Он слышал, как по меньшей мере двух мужчин привязали неподалеку, по одному с каждой стороны от него; он подумал о них как о распятых разбойниках на Голгофе. Он кашлянул два раза, затем пять — “J.” Затем он кашлянул один раз, затем четыре — “D.” “Джей Ди” для Джерри Дентона. Он услышал ответное покашливание слева от себя: “Джей Си.” На мгновение ему показалось, что Иисус Христос ответил божественно. Затем мысленный туман, созданный ночной травмой, рассеялся, и он понял, что “JC” означает "POW Jerry Coffee". Несмотря на боль и тряпку, засунутую в горло, Дентон улыбнулся.


* * *


После того, как Джерри провел ночь, привязанный к дереву, охранник, наконец, расстегнул его наручники, снял кляп и повязку с глаз. Дентон моргнул и прищурился от утреннего света, чтобы восстановить зрение. Он шагнул в направлении своего тюремного блока, но охранник подтолкнул его к лагерному офису. Внутри он обнаружил начальника лагеря — офицера по прозвищу Фокс — ожидающего вместе с Джей Си. Джей Си приказал охраннику вытереть кровь и грязь с лица Джерри. Он бездумно подчистил. Джей Си шокировал Джерри и охранника, приказав провести более тщательную уборку. Джерри стало интересно, что у офицеров на уме. Джей Си выступал в роли переводчика, Фокс поинтересовался мнением Джерри о вчерашнем марше.


Северный Вьетнам редко предоставлял заключенным возможность выразить себя, и Джерри позаботился о том, чтобы не упустить эту возможность. “Вы дураки!” - воскликнул он. “Это самая большая ошибка, которую вы совершили. Выставлять заключенных напоказ на улицах - это возвращение к варварским временам. У меня нет ничего, кроме презрения к вашей крайней трусости. Зрелище беспомощных заключенных, которых проводят по улицам, вызовет волну критики со всего мира ”.


Джей Си перевел для Фокса, а затем спросил, закончил ли Джерри. Он закончил.


Через Джей Си Фокс сказал: “Мне нужно тебе кое-что сказать, и я прошу тебя запомнить это надолго. Эти слова важны. Ты понимаешь?”


Джерри указал, что да.


“Марш не был идеей армии Вьетнама. Марш был идеей народа”. В Северном Вьетнаме ”народ" означал Коммунистическую партию. Фокс только что сказал Джерри, что он не согласен с партией. Когда Джерри вернулся в свою камеру, он задумался о разделении между армией и партией. Всегда оптимистичный, он попытался понять, как это разделение может каким-то образом предвещать освобождение. В нем не было таких указаний, но только в одном другом известном случае северо-вьетнамский чиновник был так близок к тому, чтобы предложить американскому заключенному искреннее объяснение любого рода.


* * *


Дома телеканалы показали запись Ханойского марша на всеобщее обозрение. Никто не смотрел с большим интересом, чем семьи, чьи близкие числились в списках военнопленных или МВД. Каждый просматривал черно-белые кадры кинохроники, на которых были показаны сбитые пилоты, стоически идущие сквозь толпу на Tr àng Tiền. Некоторые увидели своего мужа, сына или отца и впервые узнали, что он выжил. Сандра Сторц внимательно посмотрела фильм, но никогда не видела Рона. Она все еще задавалась вопросом, что с ним случилось; она все еще не получила письма или какого-либо знака.


В Вирджиния-Бич семья Дентонов высматривала Джерри, но тоже его не заметила. Тем не менее, они также испытали странное облегчение при виде идущих военнопленных — некоторые с гордостью — и предположили, что у мужчин сохранилась хотя бы капля здоровья. Кроме того, Джейн считала, что лучшая надежда семей заключается в разоблачении незаконного обращения Северного Вьетнама с военнопленными, и видеозапись шествия военнослужащих по Ханою вполне послужила этой цели.


Это событие вызвало возмущение по всей территории Соединенных Штатов. В Сенате семнадцать видных голубей — людей, которых Ханой обычно рассматривает как союзников, — протестовали против марша и угрожающих судебных процессов. Сенатор-демократ Ричард Рассел и республиканец Джордж Эйкен оба предсказали, что американские военные сравняют Северный Вьетнам с землей в случае проведения испытаний; Рассел сказал, что страна превратится “в пустыню”. Президент Джонсон присоединился к осуждению, лишь немного более взвешенными словами. На международном уровне посол по особым поручениям Аверелл Гарриман сплотил союзников и такие организации, как Международный комитет Красного Креста, чтобы заставить Северный Вьетнам соблюдать Женевскую конвенцию.


Первоначальное облегчение, которое Джейн Дентон и ее дети испытали, увидев отснятый материал, однако, оказалось недолгим. На следующий вечер старший сын Джерри, тезка Джерри, и его спутница приехали на пляж на пикник. Девятнадцатилетний Джерри принес непрочитанный номер утренней газеты и, устанавливая гриль, бросил его на песок. Через некоторое время он опустил взгляд и заметил фотографию на первой странице, на которой были изображены двое военнопленных, изо всех сил пытающихся поддержать друг друга, когда толпа осаждала их. Он остро осознал, что, пока он наслаждался этим летним вечером на берегу моря, его отец томился в жалкой камере на другом конце света, возможно, никогда не вернувшись. Его спутница разделяла его чувства. Эта реальность никуда не денется, подумал юный Джерри. Они недолго оставались на пляже.


* * *


Северный Вьетнам знал, что многочисленные международные партии, особенно те, которые не связаны с Соединенными Штатами или не зависят от них, симпатизировали им. После марша они начали понимать, что проведение судебных процессов по военным преступлениям поставит под угрозу их репутацию, независимо от отношений их сторонников с Америкой. Через несколько недель после парада 6 июля Ханой смягчил свою позицию. 20 июля 1966 года Х.ồ Ч. í Мин демонстративно опустил термин “военные преступники” в нескольких дипломатических депешах. 21 июля французский репортер не нашел ни одного члена партии, желающего подтвердить планы судебных процессов; на следующий день репортер узнал больше и объявил, что правительство отложило их. К концу месяца Эйч ồ Ч í Мин сказал другому репортеру, что никаких судебных процессов не предвидится. Военнопленные ничего этого не знали и вступили в собачьи дни лета 1966 года, все еще не приблизившись к свободе.


9

СУПЕРМЕН!


В начале лета 1966 года Джим Маллиган служил одним из высокопоставленных американских офицеров в Зоопарке вместе с Джерри Дентоном и Джимом Стокдейлом. Он управлял тюремным блоком, известным как Амбар, и хотя он прибыл в Ханой всего тремя месяцами ранее, в конце марта, он уже стал проблемным пациентом. Грубоватый житель Новой Англии громко спорил с администрацией лагеря от имени своих людей, пинал двери, когда слышал, как избивают американцев, и кричал на плохо себя ведущих охранников. Его жесткие методы, так же как и его командирское звание, показали северному вьетнаму его роль в сопротивлении. Соответственно, Рэббит пригласил Джима Маллигана на специальную викторину в конце июня, как раз перед Ханойским маршем. Он вошел в комнату для допросов, бездумно потирая предплечья, которые все еще заживали после пропитанных бензином веревок, которыми их связали во время его первой поездки в Ханой. Он сел на маленький табурет и повернулся лицом к Кролику и старшему офицеру. Старший объявил о новой программе перевоспитания заключенных; Кролик с энтузиазмом перевел.


“Пришло время сделать свой выбор”, - провозгласил Кролик. “Небольшая группа из вас поймет [программу перевоспитания] и будет сотрудничать. Они будут получать хорошее питание и физические упражнения, возможно, их освободят досрочно. Подавляющее большинство будет в середине ”.


Он объяснил, что те, кто находится в середине, попытаются, но не смогут усвоить уроки из-за своего западного наследия. Тем не менее, Администрация лагеря проявит к ним снисхождение. Они освободят их, когда закончится война.


“И мы знаем, что небольшое меньшинство будет сопротивляться программе и поведет за собой других в сопротивлении программе”, - сказал он, почти насмешливо. Джим чувствовал, что Рэббит имел в виду его слова, в частности, для него. “Они будут изгнаны и будут содержаться в одиночестве в маленьких камерах, с плохой пищей, без физических упражнений. Они умрут здесь. Это будет ваш выбор.


“Только ты решаешь, к какой группе ты присоединишься”, - подчеркнул он. “Ты понимаешь?”


Джим кивнул.


“Скоро начнется программа по радио лагеря. Вы должны обратить внимание на то, что мы говорим вам по радио. Вы должны учиться, вы должны учиться, вы должны подумать о своей собственной ситуации. Ты понимаешь?”


Джим сказал "да".


Через Кролика старший офицер спросил, не хочет ли Джим кофе.


“Да, спасибо, - сказал он, - но я не могу принять это для себя, пока у других американцев ничего этого нет”.


Кролик ответил: “В таком случае, сегодня вечером все вы получите от него кофе в подарок … Вы можете вернуться в свою комнату, но помните, что вам решать, делать свой собственный выбор. Обращение, которое вы получите от нас, зависит только от вас”. В тот вечер все военнопленные наслаждались горячим кофе. Программа началась на следующий день.


* * *


С момента своего очевидного появления в Зоопарке той весной кампания "Сделай свой выбор" быстро распространилась на другие места содержания под стражей. После Ханойского марша он прибыл на заросль шиповника, где лагерные власти собрали особенно непостоянную группу нарушителей спокойствия. Одним из известных диссидентов был капитан ВВС Джордж Макнайт.


Вскоре после поимки Макнайта в ноябре 1965 года администрация лагеря вручила ему письмо от его матери, в котором ее сын умолял сотрудничать с его похитителями. Его следователи в H ỏa L ò подумали, что письмо может помочь укротить их воинственного нового заключенного. Однако, когда они показали ему письмо, Джордж разорвал его на части. С тех пор его отношение не улучшилось. Бывший боксер заслужил репутацию среди военнопленных как мастер бросать на охранников взгляд “пошел ты”.


Перед отправкой во Вьетнам с 602-й эскадрильей специальных операций он прочитал книгу под названием "Прокуренный янки", опубликованную в 1888 году полковником Мелвином Григсби, уроженцем Сша.С. солдат, попавший в плен к войскам Конфедерации во время гражданской войны. Григсби рассказал о своем пленении, ужасных условиях внутри печально известного частокола в Андерсонвилле, штат Джорджия, и о своем дерзком побеге через Южную Каролину. Полковник Григсби был прадедом Макнайта, что делает историю особенно запоминающейся. Столетие спустя Джордж найдет свой опыт военнопленного во Вьетнаме хуже и лучше, другим и похожим. По сравнению с историями об Андерсонвилле лагеря вокруг Ханоя казались почти гуманными по сравнению с ними. Намеренно или нет, конфедераты подвергали своих военнопленных пыткам, хотя они редко применяли личные пытки, применяемые Пигай. Уровень смертности среди 45 000 заключенных в Андерсонвилле — почти 30 на 100 — намного превысил показатель 9 на 100 среди 725 известных военнопленных, содержавшихся в лагерях Северного Вьетнама и NLF во время войны во Вьетнаме. (Неизвестное число американцев действительно погибло после их захвата, но до того, как они официально попали в тюремную систему, поэтому никто никогда не узнает точного числа смертей военнопленных.) Однако, каким бы вдохновляющим это ни было, рассказ полковника Григсби не подготовил его правнука к тому, что он найдет на зарослях шиповника.


Джордж Макнайт (справа), один из самых стойких сопротивленцев среди американских военнопленных.


Макнайт прибыл в отдаленный лагерь 21 апреля 1966 года, но по-настоящему его кошмар начался только после Ханойского марша 6 июля. В апреле того года, когда военный грузовик увозил его в сельскую местность, все дальше и дальше от сообщества военнопленных в Хилтоне и Зоопарке, Джордж чувствовал себя так, словно его вытесняют с карты мира. Грузовик остановился в 35 милях к западу от Ханоя, за пределами деревни Xóm Ấp Lô. Он попал в тамошний уединенный лагерь для военнопленных и вскоре узнал, почему военнопленные прозвали это место зарослями шиповника. Там не было ни водопровода, ни электричества, поэтому спать пришло рано. На закате в свою первую ночь Джордж забрался под москитную сетку и попытался не обращать внимания на звуки, издаваемые крысами, бегающими по тюремному блоку. Он черпал некоторое утешение в своей сетке, которая, по крайней мере, держала жуков и паразитов в страхе — пока грызуны не начали прогрызать ее. Джордж слышал более мягкие звуки, похожие на жужжание насекомых, но ничего не мог разглядеть в своей непроглядно-черной камере. Он услышал приближение охранника и увидел луч фонарика под дверью. Когда дверь открылась, охранник направил луч внутрь, и Джордж в ужасе огляделся. Стены, казалось, корчились от света. Тараканы покрывали их от пола до потолка.


Тараканы терроризировали его по ночам; начальник лагеря — по прозвищу Френчи за его акцент — мучил его днем. Джордж, как и многие другие военнопленные, восхищался спокойным, красивым лицом коменданта, его волнистыми темными волосами и обаянием, но вскоре они стали опасаться его молниеносных приступов жестокой истерии. Военнопленные на участке Шиповника считали его по-настоящему сумасшедшим. В безумной ярости он кричал на своих пленников через лагерные громкоговорители. Когда они лично выслушали его тирады, военнопленные заметили горящее безумие в его глазах. Френчи хотел сломить американцев, и ему это удалось, снабжая пропагандистскую машину Ханоя принудительными признаниями и антивоенными заявлениями. Он безраздельно правил в этом отдаленном лагере, командуя штатом головорезов, подобных меткому прозвищу Слаггер, который в итоге стал охранять таких нарушителей спокойствия, как Рон Сторц, Боб Шумейкер и Джордж Макнайт. Участок шиповника, казалось, стал местом скопления как американских, так и северовьетнамских сторонников жесткой линии.


* * *


Джордж быстро понял, что ни один заключенный не мог избежать преднамеренной и эффективной деморализации, которая сопровождала инициативу "Сделай свой выбор". Следователи начали настаивать на том, чтобы американцы выбрали путь сотрудничества и мягкого обращения или путь сопротивления и наказания; они стремились отделить потенциально склонных к сотрудничеству от упорно непримиримых. Администрация лагеря предложила каждому заключенному то, что, по ее утверждению, было последней возможностью сотрудничать и избежать безграничных страданий, причиняемых охранниками и одиночным заключением. Большинство выбрало сопротивление — к черту наказание, — но северные вьетнамцы не сделали свой выбор легким.


Те храбрые, но несчастные американцы, которые продолжали делать то, что Френчи считал неправильным выбором, оказались избитыми и посаженными в одиночную камеру. Даже тогда им приходилось терпеть крики товарищей-военнопленных под пытками и сталкиваться с непрекращающимися упражнениями Френчи — он боялся неминуемых нападений и постоянно муштровал своих охранников и заключенных. Он заставлял американцев взбегать на близлежащий холм, нырять в грязные траншеи для воздушных налетов, затем заползать в отдельные боксы, где запирал их на несколько часов, пока охранники рыли новые траншеи для воздушных налетов под койками в тюремных блоках. Хуже всего то, что военнопленные чувствовали себя так, как будто они исчезли. По крайней мере, в Ханое они были уверены, что американская разведка знает их позицию. Джордж беспокоился, что, если он умрет здесь — а это казалось вполне вероятным при администрации Френчи, — никто никогда не узнает.


В конце июля Френчи подготовил Макнайта к тому, чтобы тот сделал свой окончательный выбор. В течение тридцати четырех ночей на закате он сковывал руки Джорджа наручниками за спиной и запихивал его в траншею глубиной 4 фута под его кроватью. Там он оставался в течение следующих двенадцати часов. Его 6′2″ тело едва помещалось в сырых пределах того, что казалось могилой. Черви и жуки ползали по его телу, и комары пировали на нем. Его обездвиженные руки ничем не могли помочь. Малейший зуд превращался в пытку, и никакие крики или мольбы не убедили бы охрану эксгумировать его до истечения двенадцати часов. Каждую минуту он проводил в темноте и почти полной тишине. Земляные стены, казалось, подступали все ближе, и он отчаянно боролся с сильной клаустрофобией. В течение дня он лежал на своей кровати, слушая крики товарищей-военнопленных и с ужасом ожидая захода солнца. Когда это произошло, охранники загнали его обратно в траншею.


В те адские недели Джордж часто думал об одном особенно влиятельном священнике в своей средней школе. У Джорджа было несчастливое детство на Аляске, отчасти из-за особенно сложных отношений с отцом. Его дед служил ему вместо отца, пока Джордж не уехал с Аляски, чтобы посещать католическую подготовительную школу в Вашингтоне. Будучи первокурсником, Джордж встретил священника, который был наставником многих студентов. Он произвел исключительно сильное впечатление на Джорджа своей верой и добротой. Благодаря сочетанию вдохновения и дисциплины он сформировал характер будущего пилота и веру. Всякий раз, когда Джордж оказывался в беде в комнате для викторин в Ханое или одиноким в траншее, он обращался к Господу и, в еще большей степени, к памяти священника. Представляя свою встречу со своим наставником, когда он вернется домой, он решил выдержать нынешнее испытание, чтобы заставить его гордиться собой, и он надеялся, что если он не выживет, священник будет знать, что он умер, сохранив свою честь.


Пример Рона Сторца также поддержал его. В предыдущие недели Джордж видел, как Рона приговорили к почти такому же наказанию в уличной канаве, мимо которой он проходил во время своей ежедневной прогулки в уборную. Когда Джордж, шаркая, проходил мимо, Рон поднимал одну из досок, прикрывавших его яму, и шептал “Боже, благослови Америку” или поднимал вверх большие пальцы скованных рук. Когда его собственные темные, сырые стены угрожали сломить его решимость, Джордж вспомнил пример Рона и удвоил свои усилия.


Однако после тридцати четырех ночей заточения в траншее Джордж Макнайт превратился в животное, которое только и хотело, чтобы его страдания прекратились. В конце концов он написал признание, которого требовал Френчи: он злонамеренно бомбил мирных жителей и больницы, ведя имперскую агрессивную войну. Он умолял вьетнамский народ о прощении. Он пообещал сделать правильный выбор. Никто не мог вечно сопротивляться пыткам, в чем убедился каждый заключенный. У их противников было неограниченное время и неограниченные возможности; в конце концов, каждого можно было сломить . Когда Джордж с горечью писал “пропаганду", он вернулся к своей доктрине "сначала боль, потом мозг”. Когда его тело не выдержало новых издевательств, Джордж использовал свой ум, чтобы продолжить борьбу. Когда он писал свое вынужденное заявление, призывающее к прекращению войны, он вставил предложение, которое начиналось “Единственная причина, по которой нижеподписавшийся действительно ожидает, что это письмо будет оценено по достоинству, это ...”


Вместе первые буквы первых семи слов пишутся как “Т-О-Р-Т-У-Р-Е.”


Он надеялся, что, если письмо когда-нибудь попадет в Соединенные Штаты, кто-нибудь заметит код. Если он когда-нибудь доберется домой сам, он использует свое скрытое сообщение, чтобы доказать, что нарушил Кодекс поведения только под крайним давлением.


И все же, даже после включения своего скрытого послания, Джордж считал, что с треском провалился. Он нарушил Кодекс поведения, передал информацию и написал нелояльные Соединенным Штатам заявления. По его собственному мнению, он опозорил себя, своего священника и военно-воздушные силы. Вернувшись в камеру, он позвонил своему соседу, военнопленному ВВС Джону Рейнольдсу. Он сказал ему, что никогда не сможет вернуться в Америку; Рейнольдс разделял его чувства и планировал бежать в Канаду, если Северный вьетнам когда-нибудь освободит его. Макнайт предложил им затем встретиться в Австралии или Южной Африке, где они могли бы жить в позорном изгнании.


* * *


На зарослях Шиповника Рон Сторц оказался не менее несговорчивым, чем в Зоопарке. Больше всего на свете Рон по-прежнему ненавидел кланяться. Он упорно отказывался соблюдать правило и получал за это многочисленные побои, часто наносимые Френчи бамбуковыми прутьями. Вместо того, чтобы испугаться после года плена, Рон стал только более ненавистным и упрямым. Он ни в чем не уступал допрашивающим, и в конце каждого опроса подчеркивал, что они не добились никакого прогресса. Когда следователь пригрозил ему, сказав: “Твоя судьба в наших руках”, Рон выпалил в ответ: “Моя судьба в руках Бога”.


Еще до прибытия во Вьетнам Рон мечтал стать священником после войны. С детства он всегда твердо верил в Бога. Лагерное начальство — довольно неожиданно — вернуло ему серебряный крест и цепочку, которые он получил от епископального священника в Нью-Йорке. Он не ценил ничего большего и всегда носил их. Во время одной стычки на тюремном дворе охранник сорвал крест с шеи Рона. Им овладела ярость, и он схватил охранника за руку, вырвав крест из его руки. Второй охранник отступил назад, чтобы замахнуться бамбуковым шестом на Рона, но тот шагнул к охраннику, заблокировал шест и оттолкнул его назад. Прежде чем ситуация привела к полномасштабной драке, военнопленный Уэс Шиерман прыгнул между охранниками и Роном; все попятились друг от друга. Рон кипел. Ошеломленные охранники не знали, что ответить. В качестве наказания Френчи семь дней держал Рона на табуретке, добиваясь признания и почти не давая ему спать. Охранники регулярно избивали его бамбуком. Во время одного перерыва Рон испытал единственную доброту, когда-либо проявленную к нему на Зарослях Шиповника. Охранник по прозвищу Джим вошел в комнату для допросов Рона и обнаружил, что тот свалился со стула, распластавшись на полу. Вместо того, чтобы пнуть его и вернуть на стул, охранник поправил голову Рона и мягко сказал: “Спи, Сторц”.


Отсрочка приговора Рону длилась недолго. Вскоре Френчи вернул его на табурет и завершил недельное лечение; он чуть не убил Рона своей комбинацией табурета, бамбука и веревок. Через семь дней Френчи бросил совершенно измотанного Рона Сторца в камеру к Шиерману, своему партнеру по Ханойскому маршу. Шиерман начал ухаживать за Роном, возвращая ему здоровье. Когда он задрал рукав Рона, он обнаружил, что его рука позеленела. Он обнаружил инфицированные фурункулы, вызванные лагерной грязью и их собственной плохой гигиеной. Он предложил им вызвать медика.


“Нет”, - сказал Рон, - “Я решил, что оставлю их. Если это убьет меня, возможно, V отступит и перестанет мучить всех нас”.


Рон верил, что Бог послал его в Северный Вьетнам с определенной целью, и в волчьем логове он стал пастухом этого стада братьев-военнопленных. Хотя Уэс восхищался преданностью Рона, он отговорил своего друга от того, чтобы жертвовать своей жизнью из-за инфекции. В конце концов Рон смягчился и позволил своему сокамернику лечить его фурункулы. Уэс вымыл руку Рона горячей водой, которую охранники давали ежедневно — по необходимости, а не из вежливости. Учитывая удаленность лагеря, охранникам приходилось очищать воду кипятком. Военнопленным, находящимся ближе всех к огню, таким как Уэс и Рон, давали самую горячую воду. Вода вызвала инфекцию внутри фурункулов, и вскоре появились Уэс проткнул их бамбуковыми щепками. Затем выдавил отвратительно большое количество белого гноя. Когда гной ушел, он увидел внутри фурункулов застывшие зеленые пробки. У военнопленных всегда были длинные ногти, и он использовал свои, чтобы выудить что-то похожее на сигаретный фильтр из каждого фурункула Рона. Уэс крикнул, “Бàо с àо”, и Френчи. Вместо того, чтобы впасть в свою обычную ярость, он посмотрел на руки Рона и хмыкнул. Он вернулся с медиком, который нанес мазь, затем использовал осколок бутылочного стекла, чтобы измельчить таблетку сульфаниламида антибиотика. Он посыпал порошком раны, затем обмотал руку Рона бинтом, который должен был оставаться, как обычно делают бинты военнопленных, до тех пор, пока не сгниет. Медленно Рон начал приходить в себя, готовясь к следующему неизбежному раунду пыток.


* * *


Пока Джордж Макнайт и Рон Сторц трудились все лето 1966 года, к населению "Хилтона" продолжали присоединяться новые заключенные. 22 августа 1966 года штурман-бомбардир Джордж Кокер стал 121-м прибывшим, катапультировавшись из своего поврежденного самолета A-6 Intruder менее чем через месяц после того, как ему исполнилось двадцать три. Джордж стал одним из самых молодых летчиков, взятых в плен во время войны. Через несколько недель после его появления в Ханое северные вьетнамцы, вероятно, пожалели, что он не остался со своим обреченным самолетом. Возможно, только Рон Сторц ненавидел своих похитителей с такой яростью, как Джордж Кокер. Непокорность Джорджа и Рона настроил северовьетнамцев против себя до такой степени, что лагерное начальство, возможно, никогда и не ожидало. С того момента, как они впервые плохо с ним обошлись — а это произошло почти сразу — Джордж возненавидел северовьетнамцев, и с каждым щелчком наручников, с каждым ударом по телу он ненавидел их все сильнее. Он поклялся никогда не сотрудничать каким-либо образом, ни по какой причине. Его мучители и лагерная администрация стали его смертельными врагами; он ничего так не хотел, как убить их. Джордж описывал себя как “на два дюйма выше Наполеона.”На самом деле он был ниже ростом, но его маленький рост не помешал ему быстро подняться по списку неисправимых лагерного начальства.


В раннем возрасте Джордж Кокер научился бояться. На прогулке в центре Сан-Диего его старшие братья и сестры позволили своему шестилетнему брату отстать. Он потерялся и ужасно испугался. Он никогда не забудет этот инцидент. Его мучили ночные кошмары, и всю оставшуюся жизнь он будет бояться заблудиться. И все же, несмотря на свой страх, он добрался автостопом из Нью-Джерси в Сиэтл во время учебы в колледже. Он также боялся высоты, но все же предпочел летать. Всю свою жизнь Джордж смотрел страху в глаза и побеждал его.


Ничто никогда не пугало его больше, чем отец Джо, один из его учителей в подготовительной школе Святого Бенедикта в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Однажды Джордж воспользовался заданием по стихосложению, чтобы высмеять священника. Прочитав заявление Джорджа, отец Джо прошествовал по проходу к столу Джорджа. Джордж увидел что-то отвратительное в сердитом лице и массивной фигуре, но он подавил свой страх и набрался смелости посмотреть на священника сверху вниз. Когда он подошел к столу Джорджа, отец Джо ударил его тыльной стороной ладони по лицу, затем схватил за шею и ремень. Он шагнул к двери и вышвырнул своего ученика через большое стеклянное окно. Со страшным звоном стекла Джордж вылетел из класса и приземлился в коридоре. Он не мог быть счастливее: он был по одну сторону двери, а отец Джо - по другую. Опыт показал ему, что он может противостоять страху — даже насмехаться над теми, кого боялся, — и выжить.


Будучи военнопленным, Джордж сохранял яростную преданность своей католической вере, примиряя свой яростный гнев с Матфея 5:39. В стихе, который Джордж выучил наизусть в церкви святого Бенедикта, Иисус предостерегал: “Всякий, кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую”. Джордж рассудил, что уплетал за обе щеки не один раз. Он также черпал силу в библейской истории об Авденаго, Мисахе и Седрахе, верном триумвирате, которые были брошены в огненную печь Вавилона за отказ поклоняться идолам царя Навуходоносора. Джордж стремился подражать их храбрости, и точно так же, как они верили, что Бог спасет их от огня, так и Джордж верил, что Господь избавит его от безбожных коммунистов Северного Вьетнама и от тюрьмы в ỏЛаò.


Враги Джорджа, возможно, ненавидели его так же сильно, как он ненавидел их. Когда они сравнили записи, то обнаружили, что он лгал на каждом допросе. Если бы он сказал им что-то одно под давлением во вторник, он сказал бы им что-то другое в субботу. Однажды Администрация лагеря получила посылку от мистера и миссис Джон Кокер из Линдена, штат Нью-Джерси. Они позвали Джорджа на викторину. “У тебя от кого-то посылка”, - объявили они. “Где живут твои родители?”


Джордж уже дал им по крайней мере три ложных ответа и сказал: “Я не знаю, они много переезжают”.


“Возможно ли, что они живут в Нью-Джерси?”


“Да, это возможно”, - признал Джордж. Джордж никогда бы не раскрыл свой настоящий родной город. Бывший чемпион штата Нью-Джерси по рестлингу утверждал, что северным вьетнамцам, черт возьми, все равно нечего было знать, кроме его имени, звания, служебного номера и даты рождения. Он верил, что условия не могли стать хуже, поэтому сотрудничество не имело никаких преимуществ. Он упорно отвечал на вопросы своих следователей ложью, пока, в конце концов, они не перестали задавать вопросы.


Менее чем через два месяца после его прибытия в Ханой личная война между Джорджем Кокером и Северным Вьетнамом обострилась. Администрация лагеря хотела заявлений, а Джордж их не давал. Одним поздним октябрьским утром охранник разбудил Джорджа в 6:00 утра и прислонил авиатора к оштукатуренной стене в помещении Офиса, одном из основных блоков зоопарка. Охранник тыкал его в ребра, пока он не поднял руки над головой. Он показал Джорджу, чтобы тот оставался в таком положении. Он стоял у стены с поднятыми руками до 18:00 вечера. Джордж снова провел следующий день, закинув руки за голову, свирепо глядя на любого охранника, который сидел поблизости или заглядывал в глазок. Так будет продолжаться, пообещали охранники, пока он не согласится писать.


Однажды, когда его охранник ушел, Джордж услышал последовательность вызова, доносящуюся из-за дальней стены: “Побриться и постричься”. Он дважды постучал в ответ: “два бита”. Он обнаружил, что Джерри Дентон занимал соседнюю камеру. Из камеры Джерри была видна дверь тюремного блока, поэтому два летчика ВМС стучали, пока Джерри не увидел возвращающегося охранника. Его предупреждающий стук заставил Джорджа отскочить на свое место, подняв руки над головой. В те редкие моменты, когда охранники оставляли Джорджа без присмотра, эти двое часто возобновляли свои разговоры.


В течение долгих дней, проведенных на ногах, Джордж задавался вопросом о своеобразной дыре площадью 4 квадратных фута в полу. Он наконец узнал о ее назначении, когда охранник сказал ему: “Когда начнется воздушный налет, ты спустишься туда”.


При следующей возможности Джордж обратился к Джерри: “Ты делаешь что-нибудь особенное для воздушного налета?”


Джерри постучал в ответ: “Я пользуюсь своим одеялом”.


Шутка застала Джорджа врасплох, и он смеялся, казалось, часами, представляя, как Джерри — на восемнадцать лет старше его — бесполезно прячется под поношенным одеялом, когда на лагерь сыплются бомбы.


В начале своего испытания Джордж собрался с духом для физического состязания. Как могли его ноги, одна из которых была повреждена при катапультировании двумя месяцами ранее, и руки выдержать такое давление? Однако, когда дни начали проходить, он понял, что пытки будут испытывать его разум больше, чем тело. Он научился мысленно отдаляться, выводить свой разум за пределы физического существа, подальше от стены, подальше от зоопарка, подальше от Северного Вьетнама. Он думал о своей семье. Он помнил церковные гимны и стихи и декламировал их снова и снова. Он возносил сложные безмолвные молитвы. Он устраивал грандиозные дебаты сам с собой о теологии и смысле жизни. Он делал все, чтобы отвлечь свой разум от реальности своего положения — стоял у стены по двенадцать часов каждый день, вечно голодный, подняв измученные руки над головой, уставшие ноги дрожали под ним. Его разум неизбежно возвращался к настоящему. После каждого возвращения он обнаруживал, что его состояние хуже, чем когда-либо. Его спорадическое общение с Джерри Дентоном доставляло ему единственное удовольствие.


Битва желаний растянулась на вторую неделю, затем на ноябрь и на прошедший День благодарения. С каждым днем недоверие персонала росло — если бы этот упрямый американец написал всего лишь простое заявление, все закончилось бы, — но северные вьетнамцы знали, что никто не может бесконечно выдерживать такие трудности, и в конце концов разум Джорджа начал сходить с ума. Если раньше он мог удалиться на получасовые кварталы, то теперь мог отвлечься только на несколько минут. Он не мог думать о том, чтобы пережить следующие двенадцать часов или даже следующий час. Он должен был сосредоточиться на том, чтобы пережить следующие шестьдесят секунд, а затем и следующие.


К декабрю его мысленные бегства стали более мимолетными, и вскоре он не мог вспомнить свою семью. Он не мог вспомнить своих товарищей по эскадрилье или свое путешествие на Созвездии. Какое-то время он продолжал посещать католическую литургию, но и это тоже сошло на нет. Шли недели, и единственным утешением для него были воспоминания о спорте и скаутинге. На поле и ковре в "Сент—Бенедикт" он научился не сдаваться -"Бенедикт" терпеть не может лодырей, — но спорт тоже со временем сошел на нет. Осталась только клятва скаута, обещание, которое он повторял каждую неделю, будучи мальчиком. Даже когда его перспективы уменьшались, двадцатитрехлетний парень заставлял себя — снова и снова — повторять первую строчку клятвы: “Клянусь честью, я сделаю все, что в моих силах”. Он не подчинился бы.


В канун Рождества 1966 года Северный Вьетнам объявил перемирие. Победитель проспал два дня подряд и вышел укрепленным, несмотря ни на что.


* * *


Когда Джордж Кокер начал свою битву в Ханое, только один будущий заключенный печально известной тюрьмы Алькатрас все еще ускользал от системы содержания под стражей Северного Вьетнама: уроженец Теннесси Чарльз “Нельс” Таннер. В октябре 1966 года Нельс находился на борту американского авианосца Coral Sea, выполнявшего полеты над Северным Вьетнамом с морского поста авианосца на станции Янки в Южно-Китайском море. До восемнадцати лет Нельс никогда не видел океана. Теперь, шестнадцать лет спустя, он полностью окружал его.


Кожевенники были родом из города Ковингтон на западе Теннесси, где ряды хлопка тянулись вдоль двухполосных дорог, разделенных как тракторами, так и автомобилями. Там в 1932 году Тотси Таннер родила своего второго сына, Нельса. Нельсу нравились холмистые фермерские угодья семьи, которые они заселяли поколениями ранее. В возрасте восьми лет он встретил Сару Энн Сейдж. Тринадцать лет спустя мировой судья поженил Нелса и Сару Энн в Эрнандо, штат Миссисипи. Нелсу был двадцать один год; Саре Энн - восемнадцать. Они оплатили церемонию и лицензию из двух долларов, которые она сэкономила. К счастью, Нельс вскоре начал получать чек на зарплату ВМС, в конечном итоге к нему добавилась оплата полета.


В своей каюте на борту Coral Sea его мысли обратились к предстоящему полету. К октябрю 1966 года над Северным Вьетнамом было сбито более 350 самолетов. В то время как пилоты все еще шутили по поводу устаревшей Народной армии Вьетнама, эта армия научилась довольно эффективно сбивать американские самолеты. Это могло случиться с ним. Написание писем домой всегда помогало прогнать эти мысли, поэтому он сел за свой металлический стол и в простом блокноте написал своей двенадцатилетней дочери Синди. Неровным, но аккуратным почерком он поделился новостями из своей жизни на борту корабля и выразил гордость за ее оценки в школе. Он подписал записку “С любовью, папочка” и датировал ее “Ср. 5 октября.”


Четыре дня спустя, еще до того, как Синди получила письмо, она наблюдала, как ее мать открыла дверь их дома в Ла-Хойе, Калифорния. В дверях стояли два командующих военно-морскими силами. Сара Энн Таннер мгновенно поняла, что с ее мужем что-то случилось. Офицеры объяснили, что 9 октября Нелс и Росс Терри, офицер радиолокационного перехвата, находившиеся на заднем сиденье их подбитого F-4 Phantom, катапультировались над Северным Вьетнамом. Другой самолет сообщил, что их два парашюта попали в шквал огня из стрелкового оружия. Военно-морской флот не получал сигналов с земли; выживание экипажа казалось сомнительным.


Мать Синди позвала ее в фойе и сказала, что ее отец был сбит; военно-морской флот счел его пропавшим без вести. Сара Энн объяснила, что его ведомый видел парашют, но Синди ничего не слышала после слов “сбит”. Она бросилась между мужчинами на пороге, через лужайку и вниз по улице, слезы текли по ее лицу. Она мчалась вдоль центральной линии, думая, что может убежать, каким-то образом сделать это нереальным. Один из офицеров, который сообщил новости, нашел ее и привез домой. Два дня спустя коммандер Роджер Бо, бывший командир и близкий друг отца Синди, пригласил ее на ужин и в кино на ее тринадцатый день рождения. Как это всегда бывало, сообщество военно-морского флота объединилось, чтобы поддержать семью, попавшую в беду.


И все же что-то изменилось, возможно, навсегда, в семье. Пустота заполнила Синди, ее мать и ее шестилетнего брата. Имея так мало информации — и ни слова из Ханоя — они не позволяли себе надеяться. Ту малую надежду, которая у них была, они держали при себе, не желая причинять боль другим бесполезными догадками. В течение двух месяцев семья вернулась в фермерскую общину Ковингтон, штат Теннесси, где Сара Энн могла растить своих детей в окружении их большой семьи, вдали от воспоминаний о Сан-Диего. В маленьком городке Таннеры нашли доброту, но не настоящее понимание. Большинство одноклассников Синди думали, что ее отец находится в государственной тюрьме.


К счастью, и Нельс, и его офицер радиолокационного перехвата пережили попадание и последующее катапультирование. Затем, благодаря некоему сочетанию молитв и удачи, пара благополучно прошла сквозь зенитный огонь. Когда ноги Нельса коснулись земли, последний из людей, которым было суждено стать Одиннадцатью Алькатрасами, прибыл в Северный Вьетнам.


Через два дня после того, как он потерял свой самолет, Нельс прибыл в тюрьму H ỏa L ò и вошел в комнату, помеченную номером “19”. Нельс выучил наизусть часть Женевской конвенции, которую он процитировал присутствующему офицеру.


“Вы совершенно правы”, - сказал офицер, по-видимому, впечатленный, “но мы не намерены когда-либо соблюдать что-либо из этого!”


Несколько минут спустя Нельс увидел, как в комнату вошел невысокий, но крепко сложенный мужчина. На нем был пробковый шлем, покрытый камуфляжной сеткой; в руках он держал моток веревки и наручники. Пигай, который занимался пытками в отеле Hilton, надел наручники на запястья Нельса и использовал гаечный ключ, чтобы застегнуть их. Он использовал веревку, чтобы зашнуровать руки Нельса, затем дернул их назад так внезапно и яростно, что Нельс услышал, как хрустнули хрящи и кости. Вскоре Поросячий глаз поглотил Нельса болью. Во время последующего допроса в комнату вошел северовьетнамский пилот "Мига". Он утверждал, что сбил F-4 Нельса двумя днями ранее. Офицеры за столом потребовали, чтобы Нельс согласился. Когда он этого не сделал, Пигай натянул веревки еще туже. Несмотря на методы палача, Нельс никогда бы не согласился с тем, что его самолет сбил МиГ — он отказался признать заслуги вражеского пилота или предоставить следователям какое-либо удовлетворение. Пилот ушел, и сеанс продолжился, следователи перешли к другим вопросам.


После того, как они завершили свои первоначальные допросы Нелса и Росса Терри, северные вьетнамцы заперли их вместе в отеле "Разбитое сердце". Охранник закрепил правую лодыжку Нельса с одной стороны колодок, прикрепленных к его кровати. Затем он надел наручники на Нельса и закрепил одно запястье с другой стороны колодок, потянув его туловище вперед в ужасно неудобное положение. Охранники устроили Терри таким же образом.


Двое мужчин провели следующие несколько ночей, скорчившись таким образом. Когда звала природа, они маневрировали, как могли, используя свои ведра. Если бы они не могли, они бы барахтались в собственных отходах. В течение нескольких дней они страдали в отдельных комнатах для викторин от рук палачей и дознавателей. Офицеры сверили свой список информации с реестром гостей отеля Hanoi Hilton. Нельс понял, что смерть обеспечит единственное спасение — единственный способ избежать капитуляции — и после сеансов он начал подумывать о самоубийстве. Он нашел острый кусок железа в своей камере для разбитых сердец , но поскольку пытки практически парализовали его руки, он не мог даже схватиться за черенок, не говоря уже о том, чтобы перерезать им запястья. Вскоре следователи начали добиваться признаний, которые их правительство могло бы использовать для разжигания ненависти среди своих граждан, признаний такого рода, которых, как опасался Нелс, они могли бы использовать в трибунале по военным преступлениям. Он цеплялся за Кодекс поведения и сражался как загнанный в угол тигр, но никто никогда не мог превзойти методы Пигай.


Палач уложил Нельса на живот и привязал веревку между его ступнями и шеей. Если бы Нельс позволил своим ногам упасть, веревка задушила бы его. Затем Пигай применил нейлоновые ремни, взятые из трофейных парашютов. Зеленые ремни улучшили традиционные веревки, которые он регулярно использовал; они оказались прочнее и могли быстрее добиться согласия. Из-за этого метода некоторые военнопленные начали называть Пигай “Старыми ремнями и перекладинами”. Пигай принялся за работу со своими инструментами, методично вывихивая плечи Нельса, пока Нельс не сдался и не выступил с пропагандистским заявлением, не в силах больше терпеть боль. Даже выдержав такие пытки, он считал себя неудачником. И он, и Терри считали, что нарушили Кодекс; они сделали нелояльное заявление. Два летчика чувствовали себя крайне пристыженными, когда вернулись в отель "Разбитые сердца" после того, как впервые пересекли эту черту. Они подвели свою страну и своих товарищей по заключению. Они столкнулись с вызовом и оказались неспособными справиться с ним. Затем военнопленный в соседней камере передал сообщение от Робби Риснера, которое помогло восстановить их самоуважение. Риснер сказал: “Мы все сломлены. Теперь выдуйте дым им в задницу”.


Нельс подумывал написать признание, которого хотели Кот и Кролик, но он не мог писать. Его кисти все еще были парализованы. Его руки бесполезно свисали по бокам, очень похожие на руки Сэма Джонсона. Россу Терри пришлось бы кормить Нелса неделями.


Будучи не в состоянии выдержать еще один день пыток, однажды вечером Нелс разработал план. “Росс, ” сказал Нелс, “ если мы назовем им много фальшивых имен и нелепых инцидентов, возможно, они этого не поймают. Может быть, они примут это и оставят нас в покое ”.


На следующий день Нелс и Терри сидели побежденные напротив своих мучителей, желая оказаться где угодно, только не в комнате для викторин. Кэт объяснил, что ему нужно, и вышел. Кролик велел Терри писать и переписывать заявления его собственной едва функционирующей правой рукой, пока Кролик не почувствует, что пришло время записать их на магнитофон. Два летчика читали свои сценарии в микрофон, затем подвергались критике со стороны Rabbit, часто за неправильное произношение слов, чтобы указать на их неискренность. Затем они читали снова, все еще надеясь найти ту или иную подсказку. Кролик хорошо владел современным английским, поэтому он уловил большинство их искажений и скрытых подсказок. Он упустил только одну вещь.


По словам Нельса, он свидетельствовал: “Во время брифингов [на борту Coral Sea ] меня тошнило от мысли сбрасывать такое ужасное оружие, как осколочные бомбы, CBU и напалм, на невинных людей. Я боялся ослушаться, поэтому отправился выполнять свои задания. Некоторые пилоты отказались летать. Я помню лейтенант-коммандера Бена Кейси из VHA-2 и лейтенанта Кларка Кента из VAW-11, которые отказались выполнять свои задания в первый день нашего прибытия во Вьетнам. Они предстали перед военным трибуналом на корабле и были уволены с позором”.


Кролик не обратил внимания на, казалось бы, обычные имена Бена Кейси и Кларка Кента и не заметил скрытой уловки. В то время "Бен Кейси" был популярной телевизионной медицинской драмой, а Кларк Кент был альтер эго героя в "Приключениях Супермена" . Северный Вьетнам обнародовал письма, и Кэт затем отправила Нельса и Терри на интервью с японским тележурналистом. Во время интервью они набросились на тарелку с едой, поставленную перед ними. Они потворствовали себе, как будто северные вьетнамцы морили их голодом — это оказалось простым поступком, учитывая их скудный рацион из супа и канализационной зелени, как они называли таинственные тягучие овощи. Журналист вежливо ждал, пока двое изголодавшихся мужчин набивали рты бананами, печеньем и кофе в таком количестве, что он стекал им на подбородки. Когда журналист понял, что оргия не прекратится, он продолжил. Военнопленные отвечали на вопросы с набитыми ртами, но они следовали сценарию, и Рэббит казался счастливым, наблюдая за происходящим с соседнего места.


Нелс Таннер, автор зажигательной исповеди супермена .


В Ковингтоне семья Таннер вместе смотрела вечерние новости, когда внезапно на экране появились зернистые кадры двух неизвестных американцев, у которых брали интервью с набитыми едой ртами. Не получив никакой дополнительной информации из Вашингтона или Ханоя о своем муже и отце, они были потрясены, когда узнали в одном из неопознанных американцев Нельса. Клянусь Богом, он выжил! Радость хлынула в пустоту, которой была их жизнь. Увидев Нельса живым, они поверили, что его деревенская выдержка даст ему преимущество в выживании. Его семья никогда не понимала, как тяжело ему придется бороться.


* * *


В течение нескольких месяцев Нельс не получал никаких указаний на то, что кто-либо заметил его сообщение. Он предположил, что его заявление Бена Кейси–Кларка Кента либо осталось незамеченным, либо так и не дошло до Запада. Кэт перевезла его в зоопарк, и он устроился военнопленным в Северном Вьетнаме. Затем в выпуске журнала Time от 14 апреля 1967 года был опубликован специальный репортаж об американских заключенных в Юго-Восточной Азии. В одной статье обсуждалось использование военнопленных Северным Вьетнамом для пропаганды. В ней упоминалось заявление Нельса, в котором отмечалось: “Один искусный плут, который победил систему, был лейтенантом. 34-летний коммандер Чарльз Таннер из Ковингтона, штат Теннесси, который торжественно заявил, что два товарища-пилота на американском судне "Коралловое море" отказались выполнять свои задания, были преданы военному суду и с позором уволены. Имена офицеров, впоследствии озвученные Ханоем: лейтенант. Коммандер Бен Кейси и лейтенант. Кларк Кент.”


Люди и пресса в Соединенных Штатах сочли шутку в высшей степени забавной, но Ханой потерял лицо на международном уровне. 16 апреля 1967 года группа взволнованных охранников ворвалась в клетку Нельса в зоопарке и потащила его к ожидавшему грузовику. Вскоре он снова оказался в H ỏa L ò, сидя перед группой офицеров, в которую входили Кот и Кролик. Другой офицер по прозвищу Угорь попросил Нелса перечислить голливудских звезд. Когда Нелс попросил разъяснений, Угорь крикнул: “Просто назовите некоторых! Запишите имена всех кинозвезд, о которых вы можете вспомнить”.


Нельс, не зная, что его признание привлекло внимание всего мира, написал длинный список имен, но опустил Бена Кейси и Кларка Кента.


Говорящий по-английски Кот часто предпочитал говорить по-вьетнамски и пользоваться услугами переводчика, поэтому через Угря он спросил: “Ты знаешь каких-нибудь смешных персонажей?”


“Смешные персонажи?” Спросил Нельс. “Вы могли бы иметь в виду забавных персонажей?”


“Ты знаешь, что я имею в виду! Смешные персонажи!”


Нелс предоставил список комедийных актеров, но Кэт прервал его. Он был взбешен. Через переводящего угря он крикнул: “Ты знаешь, что я имею в виду! Ты знаешь, Супермен!”


“О”, - ответил Нельс. “Ты имеешь в виду комиксы”.


“Нет, я имею в виду комичных персонажей, Супермена и Бена Кейси, кинозвезд. Терри рассказал нам все. Он сказал нам, что ты лжец!” Нельс не верил, что Терри им что-то сказал. “У нас здесь письмо от Коммунистической партии Соединенных Штатов”, - продолжала Кэт, размахивая письмом. “Мои друзья в вашей стране написали мне и рассказали о вашем обмане!”


Казалось, несколько часов Нелс сидел на табурете и слушал разглагольствования Кэт, а Угорь переводил. Он был взбешен проделкой Нельса и взбешен тем, что его пленник поставил в неловкое положение его, Кролика и Северный Вьетнам. Гнев Кота, казалось, не утихал, и Нельс начал опасаться за свою жизнь. Затем внезапно Кэт ушла. Охранники потащили американца в незнакомую секцию Hỏa Lò. Жизнь Нелс Таннер стала бы намного хуже.


10

ТВОЙ ОБОЖАЮЩИЙ МУЖ


Осенью 1966 года коммандер Боб Боро и два специалиста по военно-морской разведке посетили Сибил Стокдейл в Коронадо. Сибил обсудила предложение Боро со своим старшим сыном Джимми, который повторил ее собственные мысли, сказав: “Похоже, это один из единственных способов, которыми нам когда-либо придется давать отпор”. Получив подтверждение сына, Сибил согласилась привлечь своего мужа к сбору разведданных после того, как Боро пообещал раскрыть все, что может содержаться в сообщениях Джима. Она знала, что ее муж хотел бы, чтобы она участвовала, поскольку, как заметил Джимми, это позволило бы ему вкакой-то малой степени отомстить. Офицеры разведки, навещавшие Сибил, снабдили его оружием: фотографией "Полароид". На фотографии была изображена женщина примерно того же возраста, что и мать Джима, переходящая вброд пляж в Коронадо; Джим сразу понял бы, что это не его мать. Если бы он погрузил фотографию в воду, подложка отслаивалась. Внутри он нашел бы инструкции по предоставлению разведданных Соединенным Штатам. Все зависело от того, знает ли Джим, как замочить фотографию.


Сибил пришлось придумать подсказки, чтобы вложить их в сопроводительное письмо — достаточно подсказок, чтобы заставить Джима дважды подумать над ее словами и фотографией. Она придумала ситуацию, которая показалась бы вполне правдоподобной цензорам, но совершенно абсурдной Джиму. Затем Сибилла придумала наводящее предложение, фразу, в которой Джиму предлагалось замочить фотографию. Как только все согласились с формулировками, они протестировали посылку — письмо и полароидный снимок — с Джимом и близким другом Сибиллы капитаном Баддом Салсигом. Когда он распознал подсказку, они почувствовали удовлетворение, что Джим тоже. В скрытом сообщении на фотографии военно-морская разведка велела Джиму начинать любые зашифрованные ответы с “Дорогая” и заканчивать их словами “Твой обожающий муж”. Это были две фразы, которые ее муж, пилот истребителя, в противном случае никогда бы не использовал. Все это зависело от того, что Ханой передаст посылку Джиму. За двенадцать месяцев он отправил всего два письма, и ни одно из них не указывало на то, что он ничего не получал от Сибил. Боро надеялся, что письмо, отправленное осенью, дойдет до Джима в качестве жеста рождественской благотворительности.


9 октября 1966 года Сибил Стокдейл ехала на велосипеде по тихим улицам Коронадо к почтовому отделению США. Она остановилась перед почтовым ящиком и в последний раз просмотрела письмо. В своем волнении и тревоге она забыла марки. Смущенная, она наклеила марки на конверт, поцеловала его на удачу и отправила в долгое путешествие в Ханой к своему мужу, которого она только что сделала шпионом.


* * *


После восьми месяцев в Ханое Джиму Маллигану все еще не разрешали связаться со своей семьей, но он подумал, что офицер по прозвищу Комок может дать ему шанс. Уроженец Массачусетса встретил Лумпа в зоопарке в начале ноября 1966 года. Лумп говорил по-английски с французским акцентом и начал свой разговор с Маллиганом, проявив редкое сострадание. Он заметил ухудшающееся физическое состояние Джима и в течение недели постановил, что тот должен получать банан и витамины во время еды. Двое мужчин, обоим около сорока лет, говорили о классической музыке и Бостоне. Хотя Джим мало что знал о Boston Pops или любой другой классической музыке, если уж на то пошло, он позволил Лампу думать иначе и использовал отношения в своих интересах. Он позволил разговору развиваться, надеясь на одолжение, начало, первый шанс написать домой — письмо от любимых. Он задавался вопросом, знают ли его жена Луиза и шестеро мальчиков вообще, что он выжил.


Наконец, двое мужчин заговорили о своих семьях. Джим печально опустил глаза. Он выразил свое глубокое одиночество и надежду, что ему разрешат отправить письмо из дома на Рождество; заключенные знали, что администрация лагеря обычно отказывает в отправке почты. Джим также хотел бы отправить письмо своей жене. Его обращение началось как шарада, но вскоре на его глазах выступили настоящие слезы. Лампс сочувственно выслушал. Несколько дней спустя, 16 ноября, глазок в двери Джима открылся. Комок заглянул внутрь и протянул командиру три листа бумаги, ручку и чернила. Он сказал Джиму написать черновик, который он затем соберет и отправит на рецензирование.


Джим не стал бы упускать свою возможность. Занеся ручку над бумагой, он посмотрел на свои ужасные предплечья, иссохшие от голода и покрытые шрамами от пропитанных газом веревок, которыми его связывали в первые дни заточения. Боже, как ему хотелось рассказать Луизе все — но с этими словами придется подождать. Он вспомнил, как инструктор школы выживания говорил ему, что он будет умнее и лучше обучен, чем его похитители; он сможет перехитрить их. Тщательно все обдумав, Джим начал писать: “Моя дорогая жена и дети, мои похитители разрешают мне написать письмо домой. БОЛЬШОЕ ДЕЛО! Я надеюсь, что это поступит до Рождества”.


Затем он продолжил, умно, обдуманно, осторожно. Он написал: “Если бы у меня была колода карт, я мог бы сыграть в этот знаменитый пасьянс”. Затем он добавил: “Жизнь очень похожа на религиозный ретрит, который я организовал несколько лет назад, только здесь гораздо спокойнее, и у меня больше времени на размышления и медитацию”. Джим знал, что из этих подсказок Луиза поймет, что он проводил свои дни в одиночестве. Затем он передал информацию о других американцах. “Я получаю горки цельнозернового риса, много теплого супа и кастрюлю воды, и теперь оцениваю свой вес в 150 фунтов”, - написал он. Он включил три набор из трех слов, в которых первые буквы означали “военнопленный”, и он почти точно оценил количество людей в плену в 150 человек; к концу года точное число составляло 151. Он также написал: “Передайте мои наилучшие пожелания отцу Галлахеру. Вы знаете, он отличный спортсмен, он нанес шесть ударов из семи на битах”. Отец Галлахер был капелланом на Энтерпрайзе, и Джим надеялся передать, что он нашел шестерых из семи сбитых авиаторов с авианосца. Затем он упомянул вымышленный теннисный матч и прокомментировал, что товарищ по эскадрилье “грубо пропустил его удары справа” —Enterprise летчик Джим Раффин все еще считался пропавшим без вести. Важно отметить, что он поручил своей жене передать привет дяде Марку и тете Джинни, имея в виду их друга адмирала Кларенса А. “Марка” Хилла, которому, как он надеялся, Луиза передаст его письмо.


Два дня спустя Лампс вернулся с оригинальным письмом, полностью неотредактированным. Джим, очевидно, добавил достаточно тонкостей, чтобы получить одобрение цензоров. Он начал переписывать письмо на официальную бумагу, предоставленную Лумпом. Наступили сумерки, когда Комок открыл глазок, чтобы забрать законченное письмо. “Почему у вас нет света?” он спросил.


“Потому что один из офицеров лагеря сказал, что у меня плохое отношение и я должен жить в темноте”, - ответил Джим.


На следующее утро Комок посылал охранника заменить лампочку. Той ночью Джим плакал до тех пор, пока не уснул в темной камере, письмо пробудило воспоминания о доме, который, как он думал, он когда-нибудь снова увидит.


На следующий день Комок предоставил Джиму тридцать дополнительных минут на улице, чтобы помыться и постирать свою одежду. Военнопленные почти ничем так не дорожили, как временем, проведенным под открытым небом, за пределами их тесных камер. Джим чувствовал солнце на своей бледной коже и черпал силы даже в его слабом зимнем тепле. Он смотрел, как воробьи летают по двору, и думал о Евангелии от Матфея 10: 29, которое он выучил наизусть в рамках своего католического воспитания: “Разве два воробья не продаются за фартинг? И ни один из них не упадет на землю без твоего Отца.”Бог контролировал все, что происходило на земле — даже что-то такое незначительное, как птица, падающая с неба. Конечно, Джим верил, что Божья рука также направляла его. Он знал, что у Господа была какая-то божественная цель послать его в это трудное время. Он молился: “Господь, даруй мне возрастающую веру … Пожалуйста, пошли меня домой, к моей семье и моей стране, лучшим человеком, чем когда я приехал сюда. Да будет воля твоя. Аминь”.


* * *


До того, как его сбили, Джим Маллиган выкуривал более двух пачек сигарет в день. Он регулярно сжигал пачку до полудня. Когда он прибыл в Ханой, ему давали всего одну или две сигареты в день. Когда они поняли, что он не будет сотрудничать, администрация лагеря прекратила его поставки. Однако в декабре того года они снова предложили ему сигареты. “Вы слишком бедны, ” ответил он, “ отдайте их своей армии и народу”. Он решил не приобретать эту привычку снова — и, назло, не делать ничего, что предлагал его враг. Офицеры, присутствовавшие в комнате для викторин, пропустили его отказ мимо ушей, и Комок перешел к приготовлениям к предстоящим рождественским праздникам. “Где следует поставить елку?” он спросил. Скептически представляя, как бы выглядела рождественская елка Северного Вьетнама, Джим предложил дальний угол. Затем Лампс сделал свое грандиозное заявление: “Мы разрешаем вам по случаю Рождества отправить сообщение по радио вашей семье”.


Разум Джима наполнился образами веревок, связывающих его руки, и того, как Пигай отрезал их в ту первую сознательную ночь в Ханое. Он помнил, чего стоила запись той первой ленты и каким подавленным он чувствовал себя после. "Никогда больше", - решил он. “Я не могу этого сделать”, - нервно сказал он, ожидая пыток. Его сердцебиение участилось, ладони вспотели.


“Почему вы не можете этого сделать?” Спросил Лампс. “Некоторые из ваших соотечественников уже отправили рождественское послание своим семьям. Они будут звучать через "Голос Вьетнама", и вы сами услышите их по радио лагеря … Если вы отправите сообщение по радио, власти лагеря могут передать вам письмо от вашей семьи по случаю Рождества”.


Джим отчаянно хотел получить письмо от своей семьи; он не получил ни одного с тех пор, как приехал. Однако он не стал бы участвовать в шантаже, и приказ Джерри Дентона, запрещающий записывать заявления, все еще оставался законом. “Нет”, - ответил Джим. “Я слишком опечален своей семьей. Я не могу отправить сообщение по радио ”. Комок в конце концов сдался.


В канун Рождества Джим пошел на викторину с Комом и Фоксом, комендантом зоопарка. Вежливо выслушав лекцию об истории и доброте вьетнамского народа, Джим с надеждой спросил: “Получу ли я письмо от своей жены?”


“Если твоя жена напишет, лагерные власти передадут тебе письмо”, - ответил Комок.


“Чушь собачья”, - подумал Джим, но вежливо поклонился и вернулся в свою камеру. Там он сочинил рождественское поздравление, которое отправил с помощью tap-кода восемнадцати мужчинам, живущим в клетках бильярдной зоопарка. Он постучал: “Помните на Рождество, когда мы празднуем возрождение Христа, что после нашего освобождения мы также родимся заново в свободном мире лучшими людьми, чем когда мы пришли сюда. Благослови Бог! Счастливого Рождества!” Он пошел спать, все еще тоскуя по своей семье и по надлежащей католической службе, и думая, что его пустая комната очень похожа на те пустые ясли в Вифлееме.


* * *


Северный Вьетнам разрешил нескольким заключенным написать домой во время рождественского сезона 1966 года, и в Вирджиния-Бич Луиза Маллиган наблюдала, как другие жены радостно сообщали новости от своих мужей из Ханоя. Она сделала все возможное, чтобы отпраздновать вместе с этими счастливыми семьями, но ей очень хотелось услышать своего Джима. По крайней мере, она думала, что Северный Вьетнам опубликовал фотографию Джима тем летом. Другие жены все еще задавались вопросом о судьбе своих мужей. К концу 1966 года Cat предоставила привилегию написать домой только 47 из 151 заключенного.


Наконец, почтовое отделение США в Джексонвилле, штат Флорида, отправило конверт с почтовым штемпелем Ханоя в новый дом Маллиганов в Вирджиния-Бич. Луиза и ее шестеро мальчиков — сейчас им от трех до пятнадцати лет — не могли и представить лучшего рождественского подарка. Они читали и перечитывали слова, которые их отец написал с разрешения Лампса в ноябре. Четыре страницы должны были выдержать их еще двенадцать месяцев, пока не придет его следующее письмо.


Воспитание Луизы в Лоуренсе, штат Массачусетс, хорошо подготовило ее к трудным временам, с которыми она сейчас столкнулась. Оба ее родителя работали на местных заводах во время Великой депрессии. Их развод только усугубил трудности семьи. Луиза, как и ее будущий муж Джим, жила в многоквартирном доме. Джим скрывал свою жесткость, в то время как Луиза скрывала свою. Несмотря на это, когда Луиза приняла командование своей семьей в 1966 году, никто не мог ошибиться в ее железной решимости. Она будет бороться за Джима и сплотит свою семью.


Однако, просматривая новостные репортажи об операции "Раскаты грома", перевалившей за восемнадцатимесячный рубеж, она призналась себе, что вероятность скорого возвращения домой для ее мужа и других американских летчиков в Ханое была невелика. Авиация сбросила примерно 500 000 тонн бомб на Север без видимого эффекта на лидеров Ханоя. На Юге Америки было развернуто 385 000 военнослужащих, и на сегодняшний день они понесли потери более чем в 8000 человек. И все же Южный Вьетнам, казалось, погряз в беспорядках, Америка, казалось, не приблизилась к победе, и как потери, так и бюджетные проблемы начали просачиваться домой. Тем не менее, большинство избирателей Джонсона поддерживали войну. Президент утверждал, что большее количество бомб и приток военной помощи в конечном итоге заставят Северный Вьетнам сесть за стол переговоров. Он не прекратил бы бомбардировки в качестве предварительного условия мирных переговоров, на чем настаивал Ханой. Он также не согласился бы с требованием Северного Вьетнама о том, чтобы НСО сыграли определенную роль в будущем Южного Вьетнама. Джонсон ни при каких обстоятельствах не допустил бы коммунистического влияния в Сайгоне. С другой стороны, Х ồ Ч í Мин, премьер-министр Пхеньян ạм В ăн Đồнг и генеральный секретарь коммунистической партии Вьетнама Ли ê Ду ẩн проявили такое же упрямство. Уверенные в окончательной победе, они затаились, чтобы пережить Соединенные Штаты и их хрупкого союзника в Сайгоне. Патовая ситуация затянулась до 1967 года, и более 150 американских военнопленных провели еще один год в Ханое. Дома их жены покорно продолжали сражаться, продолжая хранить молчание.


* * *


Когда они впервые прибыли, большинство военнопленных полагали, что их пребывание продлится менее шести месяцев. Конечно, они думали, что их правительство проведет переговоры об их освобождении или быстро выиграет войну. Вместо этого Джим Стокдейл — КАГ - теперь встречал свое второе одинокое Рождество в одиночной камере. Чтобы отметить это событие, Администрация лагеря передала ему письмо от Сибил, ценность которого они так и не осознали.


С июня 1966 года Джим Стокдейл и Сэм Джонсон жили в зоопарке, рядом друг с другом в одиночных клетках и в значительной степени изолированы от сети коммуникаций лагеря. Джиму, по крайней мере, нравилась относительно просторная камера на три кровати, а стена между его камерой и камерой Сэма гудела от ударов. Бывший “Тандерберд" ВВС и бывший летчик-испытатель ВМС развлекались тем, что по вечерам подписывались сокращенными фразами вроде "GN ST”, что означает “Спокойной ночи, крепких снов”, и “DLTBBB”, что означает “Не позволяйте постельным клопам кусаться”. Однако юмор и дружба не смогли предотвратить наступление депрессии. На Рождество меланхолия и уныние окутали камеры подобно густому туману.


Праздники — в частности, дни рождения и Рождество — было труднее всего переносить. В эти дни Джим не мог не вспоминать дом и семью. Он знал, что между Ханоем и Коронадо разница во времени составляет пятнадцать часов, и каждую минуту представлял, что его семья могла бы делать без него. Он знал, что они не могут постичь масштабы его невзгод. Они не знали, каким пыткам он подвергался ради них, ради своей страны, и, возможно, никогда не узнают. Он нес бремя ведения этой битвы в одиночку. Если он умрет, кто узнает? Эти мысли мучили его в тот сочельник, пока ему наконец не удалось заснуть на своей жесткой деревянной койке. Адская лампочка в камере горела всю ночь, чтобы охранники могли следить за ним через дверной глазок.


Вскоре после того, как он уснул, в камеру ворвался охранник и вызвал его на вечерний опрос. Вскоре Джим сидел в комнате для допросов напротив офицера, которого он никогда раньше не видел. Когда он увидел выпученные глаза мужчины, длинную шею и высокие скулы, он понял, что Сэм Джонсон описал такого человека; Джим предположил, что он сидел напротив чихуахуа. Стокдейл приготовился к одной из праздничных речей, пропитанных пропагандой, которыми славилось лагерное начальство, и Чиуауа не разочаровал.


“По случаю вашего религиозного праздника, в соответствии с гуманным и снисходительным отношением Демократической Республики Вьетнам, вам предоставляются сладости”, - начал политический офицер. “Вы обратили внимание на пепельницу на столе? Наш мастер изготовил ее из обломков F-105 Thunderchief военного преступника. Ваш империалистический воздушный пират был сбит нашими блестящими стрелками в провинции Нгх ệ Ан. Это был пятнадцатисотый самолет американского агрессора, уничтоженный нашим народом ”.


Джим попытался определить точность этих цифр. Он сильно в них сомневался, но из-за отсутствия надежной информации они беспокоили его. Как Джерри Дентон сообщил миру в своем телевизионном интервью, военнопленные не имели доступа ни к каким новостям, кроме тех, что передавало радио Ханоя, подозрительных заявлений администрации лагеря и лакомых кусочков, предоставленных новыми пленными. Джим никак не отреагировал на заявление чихуахуа.


“В честь вашего религиозного праздника мы также предлагаем вам банан”, - продолжил офицер. Джим схватил предложенный фрукт, очистил его и съел.


Затем Чихуахуа полез в ящик стола и достал конверт. Когда Джим потянулся за ним, позади него вспыхнул яркий свет; зажужжала кинокамера. Чиуауа достал микрофон и сказал: “В соответствии с гуманной и снисходительной политикой Демократической Республики Вьетнам, по случаю Рождества мое правительство вручает вам эти письма от вашей жены — одно от сентября прошлого года и одно от октября прошлого года. Кроме того, вот две фотографии — одна вашей жены и детей, а другая вашей матери.” Джим стал жертвой постановочного пропагандистского трюка, но он схватил письма и фотографии так, как жадный ребенок может схватить плитку шоколада.


“Что ты можешь сказать о своих рождественских письмах и фотографиях?” Спросила Чихуахуа, тыча микрофоном Джиму в лицо. Джим посмотрел на полароидную фотографию пожилой женщины, стоящей в прибое. Прежде чем он успел подумать, Джим выпалил: “Это не моя мать!”


Казалось, никто не заметил, что он сказал. Свет погас. Внимание зала переключилось на следующего заключенного, и охранник вернул Джима в одиночную камеру. Оказавшись запертым в своей камере, он обратился к фотографиям и письмам Сибил. На первой фотографии была изображена его улыбающаяся жена на Сансет-Бич, стоящая позади его четырех сыновей. Они выглядели здоровыми и счастливыми, молодая семья, наслаждающаяся летним временем. Это был еще один сезон воспоминаний, по которому он будет скучать.


Фотография, полученная в декабре 1966 года Джимом Стокдейлом, на которой изображена Сибил с их четырьмя сыновьями на Сансет-Бич.


Затем Джим вернулся к фотографии своей матери. Могла ли это быть она? Она казалась старше, намного худее, а ее волосы изменили цвет. Он начал читать первое письмо и дошел до сбивающего с толку абзаца. “Я, конечно, надеюсь, что вы получили фотографии, которые я отправила в своих последних двух письмах”, - написала его жена. “И, говоря о фотографиях, я прилагаю к этому письму фотографию твоей матери, поскольку на прошлой неделе нас ждал самый неожиданный сюрприз. Твоя мать приехала на такси. Она сказала, что импульсивно решила улететь и пожить у нас несколько дней, чтобы побаловать себя долгим купанием в воде. Я сделал прилагаемую фотографию, пока она была здесь ”.


Поведение его матери смутило Джима даже больше, чем полароидный снимок. Джим знал, что авиаперелеты и плавание одновременно пугают его мать. Ей не нравились неожиданные визиты, и она терпеть не могла такси. Вся ситуация казалась нелепой. Он поделился своим разочарованием с Сэмом Джонсоном, но это мало помогло.


Он начал жалеть, что никогда не видел эту фотографию. В его хрупком психическом состоянии это мучило его. Это стало расстраивающим присутствием в камере, и когда вскоре после Рождества охранники начали ежедневные вымогательства, Джим пожалел, что они не забрали эту проклятую фотографию чьей-то матери. Однако каждый день они оставляли это. Хотя он терпеть не мог уничтожать что-либо из дома, в конце концов он решил бросить полароид в ведерко с медом. Однако, как только он начал рвать фотографию на куски, он заколебался. “Что бы сделал Джеймс Бонд?” Спросил себя Джим. Он решил замочить фотографию. Он помочился в свой наполовину полный кувшин с водой, пока смесь не достигла краев. Он бросил фотографию в кувшин, наполовину надеясь, что она просто исчезнет. Через полчаса он все еще издевательски плавал там.


Джим вынул его и заметил, что его задняя часть начала отслаиваться, но это ничего не показало. Он положил его на койку и пошел за ведерком для меда, которое должно было послужить мусорным ведром. Когда он вернулся, он заметил темные отметины, материализующиеся на обратной стороне полароида. Он поднес квадратную фотографию к щели под дверью, откуда луч света проникал в тускло освещенную комнату. Он прищурился на крошечные пометки. Он был как громом поражен. Пометки были буквами. Он нашел сообщение, объясняющее, что письмо Сибил было написано на копировальная бумага, какой будут все будущие письма с нечетной датой. Чтобы отправить закодированные письма обратно в Соединенные Штаты, Джиму нужно было написать обычное письмо, а затем поместить его на твердую поверхность. Поверх него он должен был положить копировальную бумагу, затем титульный лист. Он должен был написать свое секретное послание на титульном листе с достаточным нажимом, чтобы перенести углерод, но не настолько, чтобы сделать отступ от самой буквы. В инструкции предлагалось писать сообщение углем перпендикулярно горизонтальным линиям письма. Написав приветствие “Дорогой” и завершающее “Твой обожающий муж” , он указал бы, что письмо было зашифровано. Инструкции предписывали ему пропитывать любую фотографию, на которой изображена роза, и призывали его быть осторожным; использование копирки может привести к обвинениям в шпионаже. Инструкции заканчивались двумя словами поддержки: “Держись”.


Внезапно он понял намек Сибил на то, что его матери нужно хорошенько отмокнуть. Он осознал, как одиночество подточило его интеллект, но это не подорвало инстинкт выживания. Он услышал гонг, возвестивший о следующем обходе охраны. Он разорвал фотографию на кусочки и смешал их в ведерке с медом. Он услышал шаги. Он перечитал слова еще раз, затем отправил инструкции в рот, когда дверь со щелчком открылась. Не обращая внимания на отвратительный вкус воды и мочи, он пережевывал секретное послание, стоя носом к стене во время осмотра. Он услышал, как охранник открыл крышку своего ведра, чтобы проверить, нет ли контрабанды. Он вознес краткую молитву надежды. Затем он услышал, как охранник без комментариев позволил крышке захлопнуться, и он быстро вознес благодарственную молитву. Охранник закончил свой обыск, приказал Джиму поклониться и ушел.


Джим не получал писем с Рождества 1965 года; теперь он знал, что его семья и военно-морской флот не забыли его. Фактически, они доверяли ему понять послание и служить шпионом. Таким образом, он мог дать отпор своим похитителям. Если бы он мог поделиться варварством Ханоя со всем миром, он мог бы разрушить северовьетнамскую уловку гуманизма. Он мог раскрывать имена заключенных. В его жизнь вернулась цель. Ему просто нужно было получить разрешение написать домой.


Джим рассказал новости Сэму Джонсону, и в течение следующих нескольких дней они прослушивали стену, чтобы уточнить список проверенных имен заключенных. Они составили мысленный список из сорока. Находясь в изоляции, они не знали, что там было больше сотни других. В ожидании отправки имен домой Джим начал каждый день просматривать список, заучивая его наизусть. 2 января 1967 года Джим получил свой шанс написать. Офицер, известный как Джей Си, вошел в его камеру с несколькими листами бумаги и указал, что делегация женщин, участвовавших в забастовке за мир, предложила доставить почту военнопленных домой, в Соединенные Штаты. Настроение Джима воспарило. “Действуй быстро”, - сказал Джей Си. “Я должен скоро забрать трубку”.


Джим бросил чистый лист на деревянную койку. “Дорогая”, - он начал писать, используя приветственный сигнал, как было указано. Он быстро просмотрел небрежное письмо, убедившись, что не написал ничего, что могло бы вызвать неодобрение цензора. Следуя инструкциям, он закрыл письмо надписью “Твоему обожаемому мужу, Джим”. Закончив, он перевернул свое письмо и повернул его на 90 градусов. Он накрыл его оригинальным письмом Сибил, написанным на копировальной бумаге. Затем он положил чистый лист поверх стопки и начал: “Эксперты по пыткам в ручных и ножных кандалах 16 часов в день. Далее он приступил к своему списку имен: “Здесь живы ...”


Закончив, он услышал, как снаружи открылась дверь. Он засунул титульный лист в рот, пережевывая и проглатывая письменное доказательство своей уловки. Он засунул письмо Сибиллы, сделанное под копирку, обратно на место, под доску кровати. Джей Си вошел, когда Джим писал последние строки своего домашнего адреса на конверте. Офицер забрал зашифрованное письмо и ушел.


Джим был удивлен, когда Джей Си посетил его камеру всего две недели спустя с бумагой, ручкой и конвертом. Как он знал из недавней передачи Hanoi Hannah, другой посетитель предложил переправлять почту от заключенных обратно в Соединенные Штаты. Большинство военнопленных не испытывали особой симпатии к антивоенным делегациям вроде "Женской забастовки за мир" или пацифистам вроде преподобного А. Дж. Масте, но их визиты в Ханой, с их точки зрения, служили одной позитивной цели. Джим начал писать письмо для преподобного Масте, чтобы тот отнес его домой — и невольно помог военно-морской разведке.


“Дорогая”, - начал он и покрыл чистые страницы словами для Сибил и его мальчиков. Как и прежде, он поспешил рассыпаться в любезностях и совершенно вымышленных описаниях своего состояния, стремясь поскорее приступить к написанию своего второго сообщения, закодированного углеродом. Он закончил письмо словами “Твой обожающий муж, Джим”. Затем он приступил к своему секретному посланию, перечисляя новые имена, которые он узнал за последние две недели. Затем он добавил сорок оригинальных имен на случай, если делегация Женской забастовки за мир не доставила первое письмо. Затем он взял на себя роль настоящего шпиона. Он умолял военных атаковать радио-инфраструктуру, которая, по его мнению, поддерживала мотивацию Северян и помогала им сражаться, и без конца мучил заключенных. Он записывал информацию, почерпнутую на допросах: какие вопросы задавали следователи, какая информация их больше всего интересовала. Он также сделал все возможное, чтобы оценить расположение лагерей для военнопленных.


Дверь камеры внезапно открылась, и в комнату ворвались двое охранников. Джим в ужасе поднял глаза со своего места у койки. Он держал ручку в руке, занесенной над листом бумаги, который мог уличить его в шпионаже. Небольшая стопка бумаг — титульный лист, письмо Сибил и его новое письмо — несомненно, выглядела подозрительно, но он подавил свой первый инстинкт съесть компрометирующее письмо. Возможно, он мог бы разыграть это.


Старший охранник прислонил Джима носом к стене камеры и начал учить нового охранника, как расшатывать тюремную камеру. Пока охранники делали свою работу, Джим начал молиться. Он закрыл глаза и увидел яркие витражи часовни Военно-морской академии, на которых был изображен Христос, безмятежно идущий по синему морю под собирающимися грозовыми облаками. Он задавался вопросом, появилось ли это видение Христа как простое воспоминание или как предзнаменование, что Господь скоро призовет его на небеса. Учитывая содержание письма, лежащего на его койке, он беспокоился, что это было последнее.


Грубое прикосновение старшего охранника прервало видение Джима, и он развернулся лицом к двум тюремщикам. Один из них дотянулся до талии Джима и порвал шнурок, удерживающий его пижамные штаны. Оба охранника рассмеялись, когда тонкие брюки натянулись до лодыжек Джима. Они практиковались в личном досмотре полуголого авиатора, затем заставили его поклониться. Эти двое оставили заключенного в покое, униженного, но испытавшего огромное облегчение. Джим нашел свою стопку бумаг нетронутой.


Прежде чем другой охранник смог войти без предупреждения, Джим закончил писать, проглотил титульный лист и сложил свое письмо. Он написал адрес, и Джей Си вернулся, чтобы забрать конверт. “Вперед, Масте”, - подумал Джим. “Вперед, чувак, вперед! Хвала Господу и передай список целей!”


* * *


Звонок в дверь вызвал Сибил Стокдейл из кухни, где она упаковывала ланчи для своих мальчиков. Поплотнее запахнув халат, она открыла входную дверь. Почтальон вручил ей посылку специальной доставки. Внутри она обнаружила конверт с надписью Джима. Она быстро открыла его, ее сердце бешено колотилось. Она увидела дату — 2 января 1967 года — всего девятью днями ранее. Ее глаза быстро пробежали письмо, наслаждаясь его словами, но задаваясь вопросом, какие обугленные секреты содержались на страницах. Джим начал с “Дорогой” и закончил “Твоим обожающим мужем”. Сибилла знала, что он расшифровала секретное послание в своем октябрьском письме. Она прочитала письмо своим мальчикам; на глазах юной Сид выступили слезы. Как только мальчики ушли в школу, Сибил позвонила Бобу Боро в Пентагон. Он мягко усмехнулся ее восторгу и сказал ей, куда отправить письмо. Он повторил свое обещание рассказать Сибил, что зашифровал Джим, даже если правда может причинить боль. Несколько дней спустя Боро прибыл в Сан-Диего. Он не усмехнулся, когда встретил Сибил. Он отвел ее в местное отделение военно-морской разведки, где провел в маленькую комнату, где перед большой полкой стоял складной стул. Боро сказал, что в папке на полке хранилось зашифрованное сообщение Джима. Он оставил Сибиллу одну открывать его. Теперь видимым шрифтом она прочитала слова, написанные Джимом из его темной камеры в Ханое: “Эксперты по пыткам в ручных и ножных кандалах 16 часов в день”. Она просмотрела его список имен и узнала нескольких мужчин, жены которых жили в Калифорнии. Она отметила, что военно-морской флот ошибочно объявил Эда Дэвиса, еще одного человека из списка Джима, убитым в бою. Сибил вернулась к ужасающим первым словам. Она придвинула корзину для мусора ближе; ее затошнило. У нее были подозрения по поводу обращения Северного Вьетнама с военнопленными, и она, конечно, не верила банальностям в письмах Джима. Теперь она стояла лицом к лицу с истинным положением своего мужа. “О, Боже мой”, - подумала она. “Мой самый дорогой, любимый Джим. ‘Кандалы для рук и ног по 16 часов в день’. О Боже”. Конечно, подумала она, ее правительство будет действовать.


В следующем месяце делегация преподобного Масте переслала второе письмо Джима Сибил. Она открыла посылку и сразу же увидела приветствие и завершение, которые сказали ей, что она снова будет звонить в районы. Последнее предложение письма гласило: “Ты отлично справляешься”. Она наслаждалась словами, которые подтвердили, что она приняла правильное решение; Джим хотел рискнуть.


В Вашингтоне информация, содержащаяся в письмах Джима, просочилась через разведывательное сообщество. Тем не менее, правительство ничего не предприняло. Президент Джонсон и посол Гарриман решили не рисковать, ставя под угрозу переговоры с Северным Вьетнамом, выдвигая против них неприятные обвинения, и не хотели предоставлять семьям пропавших без вести военнослужащих неподтвержденную информацию, которая могла бы вызвать ложные надежды на выживание. Таким образом, такие семьи, как Дженкинсы, Джонсоны, Сторзы и Ратледжи, продолжали задаваться вопросом, какая судьба постигла их мужей и отцов. Вместе с другими семьями военнопленных / МВД эти женщины и дети по-прежнему послушно выполняли их приказы вести себя тихо, не создавать проблем и доверять администрации.


11

ПОДДЕРЖИ НАС


“Đáн! Đáн!” - крикнул охранник, используя вьетнамское имя, которое администрация лагеря присвоила Джиму Стокдейлу. “Сворачивайся, сворачивайся!” Команда пробудила Джима ото сна, который ему удалось обрести, несмотря на поздний январский холод. Он услышал, как открылись и закрылись другие двери тюремного блока в Зоопарке; должно быть, Администрация лагеря запланировала большой переезд. Охранник сказал, что вернется через несколько минут и надеется застать Джима готовым. Джим поднялся с кровати и собрал свои вещи — фарфоровую чашку для питья, письма Сибиллы на бесценной копирке бумагу—в его спальный мешок. В дверях появились офицер и охранник. “Вы переедете далеко в другой лагерь”, - сказал офицер. “Храните молчание — любое сообщение, и вы будете строго наказаны. Оставь ведро”. Охранник завязал Джиму глаза повязкой на голове и подтолкнул его по коридору к ожидающему грузовику. С некоторым трудом несколько охранников затащили Джима и его плохо зажившую негнущуюся ногу в кузов грузовика; по оценкам Джима, его вес снизился со 170 фунтов примерно до 125, что несколько облегчило их задачу. Внутри грузовика охранники повторили приказ не выходить на связь.


Джим услышал неподалеку характерное постназальное капание, то самое состояние, которое вызвало самый безошибочный храп, который он слышал в Ханое. На полу кузова грузовика его босая нога коснулась другой ноги — то ли друга, то ли охранника, он не мог сказать. Он рискнул и подушечкой правой ноги нажал “побриться и подстричься”.


Другая нога перестроилась, теперь нос к носу с Джимом. Поразительно большой палец отбил “два бита” в ответ. Нога Джима нажала два раза, затем пять; четыре раза, затем три: “JS”. Нолик ответил: “Эйч Джей”. Это был Гарри Дженкинс, командир 163—й штурмовой эскадрильи "Святые", входившей в состав 16—го авиакрыла авианосца Орискани, которым командовал Джим. Он не видел своего близкого друга с тех пор, как тот поднял такой шум своим храпом в тюремном блоке отеля "Хилтон" в ноябре 1965 года; это было после того, как Гарри стал первым старшим офицером, подвергшимся пыткам. Несмотря на то, что он на самом деле не видел своего друга больше года, Джим нашел незаметное сообщение от Гарри, нацарапанное на плинтусе в бане Зоопарка за несколько недель до переезда: “Привет, КАГ, Святой”.


Когда грузовик остановился, охранники выгрузили американцев с завязанными глазами и втолкнули их через ворота в помещение, где Джим слышал, как открываются, закрываются и запираются двери камер. Подошла его очередь, и охранник втолкнул его в хорошо освещенную камеру с четырьмя койками. Удивительно, но место казалось новым. Оштукатуренные стены покрывала свежая побелка; даже деревянные двухъярусные кровати казались недавно застеленными. Однако Джим знал основной запах. Он узнал звуки, а позже даже особый вкус воды. Он вернулся в тюрьму Hỏa Lò, отель Hanoi Hilton. Теперь Администрация лагеря открыла свою северную секцию, разделив старые помещения, где, как знал Джим, французские тюремщики когда-то держали десятки вьетнамских заключенных. Новые архитекторы надеялись, что перегородки заглушат сеть связи заключенных, которая, казалось, сохранялась, несмотря на энергичные усилия администрации лагеря уничтожить ее. В течение нескольких минут новые американские жители свели строительные работы на нет.


КАГ занимал камеру, ближайшую ко входу в тюремный блок, и, действуя как часовой, он постоянно заглядывал под дверь, чтобы следить, когда приходят и уходят охранники. Когда он увидел, как охранник уходит в ту первую ночь по возвращении в Хилтон, он подал сигнал "все чисто": два удара в стену. Он обнаружил, что стена прекрасно отражается. Колотя кулаками по стенам или просто выбивая код у себя на груди, мужчины начали идентифицировать себя. Джим Стокдейл, Джерри Дентон, Джордж Кокер, Гарри Дженкинс и Сэм Джонсон назвали свои имена и местонахождение. Во время обмена репликами в тюремный блок ворвался невысокий офицер, говорящий по-английски, разъяренный шумом, который, как он знал, был сигналом общения. Будучи не в состоянии точно определить источник ударов, он приоткрыл глазок в дверях каждой камеры, чтобы сделать взволнованный выговор. Пятеро мужчин, которых он отчитал, прозвали коротышку пучеглазым Жуком. Как только Баг покинул тюремный блок, КАГ узнал знакомый стук Сэма Джонсона: “GN GBU”. Они с Сэмом вернулись к другим, вернулись в "Хилтон", вернулись к лидерам и друзьям, таким как Гарри и Джерри. Он только слышал о Джордже Кокере, который, по слухам, был похож на актера Джимми Кэгни и также вел себя как драчливая звезда. Он знал, что теперь, когда его долгая изоляция закончилась, он узнает Кокера получше. КАГ будет помнить ту ночь 26 января 1967 года как одну из самых счастливых в тот трудный период своей жизни.


На следующее утро охранники Hỏa Lò по очереди забирали вновь прибывших, чтобы опорожнить их ведра и умыться. КАГ пошел первым и вошел во двор, которого он никогда не видел. Через несколько дней креативный военнопленный ВВС по имени Дейв Хэтчер присвоил каждому зданию вокруг внутреннего двора прочное прозвище, основанное на казино Лас-Вегаса, которые часто посещали пилоты, дислоцированные на близлежащей военно-воздушной базе Неллис. С одобрения старших офицеров он назвал эту новую северо-восточную секцию H ỏa Lò и ее коллективные здания Little Vegas. Вдоль восточной части грязного двора на краю, параллельно тюремному рву и внешней стене, Джим увидел два длинных здания — каждое разделено на восемь камер — с арочными окнами у карниза; они станут "Звездной пылью" (на юге) и "Дезерт Инн" (на севере); Джим и остальные провели предыдущую ночь в "Звездной пыли". Третье большое здание с бледной штукатуркой образовывало северную границу двора; оно стало известно как "Тандерберд". Вдоль западного края двора располагался четырехкомнатный сарай под названием "Золотой самородок". Четырехкомнатный тюремный блок "Ривьера" обозначал южную границу района. В центре Маленького дворика Вегаса стояли десять кабинок для купания The Sands, где КАГ обнаружил, что из труб над большими металлическими раковинами сочится вода. Изучая свое окружение, пока он ходил туда и обратно по песку под двумя миндальными деревьями, которые частично затеняли территорию, КАГ понял, что северный Вьетнам готовит большое количество камер для долгосрочных резидентов; они не планировали отправлять его домой в ближайшее время. Его настроение, такое приподнятое накануне вечером, резко упало. В течение нескольких дней в Литтл-Вегасе прибыло в общей сложности пятьдесят четыре американца, большинство из которых приехали из зоопарка или зарослей шиповника.


* * *


В "Звездной пыли" администрация лагеря загнала в угол десять своих худших преступников, мужчин, которых считали лидерами, подрывниками и вообще подстрекателями толпы. Это были коммандеры Стокдейл, Дентон, Дженкинс, Ратледж и Маллиган, а также майор Сэм Джонсон, лейтенант-коммандер Боб Шумейкер, капитаны ВВС Джордж Макнайт и Рон Сторц и двадцатитрехлетний возмутитель спокойствия лейтенант (младший класс) Джордж Кокер, которого КАГ стал называть Кэгни. Три месяца спустя одиннадцатый проблемный военнопленный — лейтенант—коммандер Нелс Таннер - присоединился к этим десяти проблемным случаям, и впервые люди, которые станут известны как Одиннадцать Алькатраса, оказались вместе под одной крышей.


Переезд в Литтл-Вегас положил начало периоду относительно мягкого обращения и чуть большего количества еды. Оптимисты вроде Джерри Дентона приписывали эту снисходительность планам Северного Вьетнама отправить их домой; дополнительные пайки способствовали их откорму для репатриации. Реалисты вроде Джима Стокдейла ожидали еще одного долгого сезона в Ханое.


Вскоре после их прибытия Сэм Джонсон заметил, что рабочие подключили к каждой клетке громкоговоритель. Он почувствовал пустоту в животе; он сбежал из зоопарка, но не из Ханой Ханны. Конечно же, вскоре Ханну можно было услышать повсюду, она сообщала последние новости и вела антивоенную пропаганду, действуя на нервы Сэму и всем остальным военнопленным, вынужденным слушать. В некоторые дни заключенные выдерживали трансляции до пяти часов, морщась, когда американские антивоенные активисты произносили критические заявления, подобные тем, которые военнопленные делали только под пытками; сбитые с толку заключенные задавались вопросом, что пошло не так дома. Ханна отдыхала только по воскресеньям, когда ее заменяла классическая музыка или пронзительное пение северовьетнамских детей.


Администрация лагеря по-прежнему воспроизводила заявления военнопленных, хотя и с меньшей частотой. В то время как некоторые военнопленные действительно вызывали смех — один назвал Х ồ Ч í Мина “Чушью собачьей” на протяжении всего чтения — Джим Стокдейл видел опасность в том, что военнопленные читают пропаганду любого типа. Он понял, что мужчинам нужны правила и общее понимание того, как следовать Кодексу поведения перед лицом противника, который пренебрег Женевской конвенцией.


Итак, Джим помог американцам перегруппироваться. Поскольку Робби Риснер оставался на карантине в деревне Нью-Гай, Джим взял командование на себя, стремясь объединить своих людей в их противостоянии лагерным властям и установить общественные стандарты, по которым они могли бы жить. По-прежнему возникали разногласия по поводу того, насколько строго мужчины должны придерживаться Кодекса поведения, поскольку заключенные считали догматическое подчинение Кодексу нереальным, если не невозможным. Джим понял, что им нужны практические рекомендации — и общее понимание правильного и неправильного, — которые соответствовали бы их новым обстоятельствам. Только тогда они смогли бы ощутить чувство единства, которое создало бы совместное самопожертвование.


В конце недели Кэт вызвала Джима на викторину. Он нашел Кэт и Кролика, ожидающих в комнате недалеко от Литтл-Вегаса. “Мой офицер рассказал мне о невежливом поведении вас и ваших четырех дружков в ту ночь, когда вас привезли в это место”, - начал Кэт, имея в виду их встречу с Багом. “Вы и те, кто был с вами в ту ночь, зарекомендовали себя как самые черные преступники в Демократической Республике Вьетнам, и вас разлучили.


“Позвольте мне предупредить вас”, продолжил он, “не вмешивайтесь в нашу работу с другими преступниками. Для вас все может очень быстро обернуться плохо. Я могу превратить вас в домашнее животное, если необходимо. Но я не хочу этого делать. Я думаю, у вас есть определенное понимание мира, которое могло бы сделать вас силой за мир. У вас есть какие-либо другие просьбы?”


“Да”, - ответил КАГ. “Я был один полтора года. Мне нужен сокамерник”.


“Мы будем учиться”, - ответила Кэт. “Это будет зависеть от твоего отношения. Соблюдай правила лагеря. Не общайся. Иди”.


По-видимому, Кэт вскоре решил, что объединение группы Стокдейла в Stardust только позволит им больше сотрудничать, поэтому он распределил некоторых из них по зданиям Little Vegas. Администрация лагеря перевела Джима из "Звездной пыли" в холодную пыльную камеру в Тандерберде, где недавно прибывший, молодой лейтенант ВМС Дэн Гленн, стал его сокамерником. Они перевели Рона Сторца в тот же тюремный блок. В своей камере "Тандерберд", номер шесть в западной части здания, Джим сформулировал свою новую доктрину. Прихрамывая по своей комнате, он обдумывал задачу написания справедливых и простых правил для применения широко изложенного Кодекса поведения в их повседневной жизни. Как могли американцы, как единая группа, победить программы Cat? Как мог Джим разработать правила, которые все военнопленные могли физически и морально соблюдать? Учитывая, что Пигай находится поблизости, а многие военнопленные больны или ранены, может ли каждый реально избежать раскрытия большего, чем "Большая четверка"?


Джим тщательно разработал свою политику и создал запоминающуюся аббревиатуру. Пока его сокамерник высматривал охрану, он шепотом передавал новые приказы под своей дверью или в окно, где слова долетали до следующего окна или были услышаны военнопленными во дворе. “ПОДДЕРЖИТЕ НАС”, - начал он, затем объяснил доктрину, стоящую за аббревиатурой. На другом конце коридора Рон Сторц подхватил шепот КАГА и передал его другим. Поскольку Рону нравилось общаться, его сокамерник Уэс Шиерман проводил большую часть времени, заглядывая под дверь камеры, наблюдая за коридором в поисках характерных теней, которые предвещали приближение охранника; поскольку охранники часто носили сандалии, они могли приближаться практически бесшумно. Пока Шиерман не прошептал: “Остановись!” Рон передавал ЗАДНИЕ директивы США, становясь первым звеном в цепи, которая удерживала американских военнопленных вместе.


Б оу: Не кланяйтесь публично. Заключенные не должны кланяться кому-либо за пределами тюрьмы. Администрация лагеря требовала, чтобы военнопленные кланялись им внутри лагерей, но Джим думал, что изменение этой политики приведет только к ненужному выговору и лишениям. Он признал, что Северный Вьетнам, однако, не стал бы избивать их перед камерами всего мира и рисковать испортить их тщательно созданный имидж гуманных похитителей.


A ir: Не выходите в эфир. Ни один заключенный не должен ничего читать по лагерным громкоговорителям или по северовьетнамскому радио или телевидению, равно как и ни один заключенный не должен записывать пропагандистские заявления на магнитофон. Он установил минимальную цену в одну неделю в кандалах — то есть военнопленный должен выдержать неделю в кандалах или подвергнуться какому-либо эквивалентному наказанию, прежде чем делать какие-либо заявления.


C rime: не признаваться в преступлениях. Каждый американец, если его заставляют делать заявление после пыток, должен избегать употребления слова “преступление”. Отчасти это ослабило бы пропаганду, которая достигла бы внешнего мира, и это также могло бы затруднить работу обвинителей Северного Вьетнама в любых трибуналах по военным преступлениям. Прежде всего, Джим хотел, чтобы военнопленные помнили, что они солдаты, а не преступники.


K iss: Не подлизывайтесь и не целуйте их на прощание. Военнопленные не должны выказывать благодарность лагерному начальству или пытаться выслужиться. И не следовало целовать их на прощание, как говорилось, когда они покидали Вьетнам. Джим не хотел, чтобы военнопленные мирились со своими похитителями по возвращении домой. Администрация лагеря жестоко обращалась с военнопленными. Мир должен знать это, и заключенные не должны забывать об этом.


Власть над S elf. Военнопленные должны оставаться едиными против лагерной администрации. Для КАГ не было ничего важнее, чем поддерживать человека в соседней камере, а за его пределами - каждого члена сообщества военнопленных. Американцам пришлось придерживаться той же линии и столкнуться с теми же последствиями, чтобы придерживаться своего Кодекса, поддерживать своих сослуживцев и сохранять свою единую линию фронта. Администрация лагеря знала, что игра на личных интересах заключенных может подорвать их сплоченность; военнопленные не могли этого допустить.


* * *


Из Thunderbird отряд добровольных лейтенантов — таких людей, как Сэм Джонсон, Рон Сторц и Джордж Кокер — помогал распространять приказы CAG среди военнопленных по всему Литл-Вегасу, часто передавая код через двор, иногда от окна к окну, с помощью сигналов руками. Они также клали записки в миски с рисом или в баню. К счастью для сопротивления, администрация лагеря использовала несколько маленьких камер Вегаса в качестве мест временного содержания для недавно прибывших. Эти новые военнопленные быстро заучивали приказы Джима, а затем несли их в такие учреждения, как зоопарк, S ơn T ây и Плантация. Американский кодекс БЭК вскоре объединил военнопленных по всей тюремной системе.


Вопросы о политике часто возвращались от солдат КАГА, возвращаясь в его камеру шепотом, постукиванием и записками. Он и другие старшеклассники разъяснили, что военнопленным разрешено нарушать основополагающие принципы США — то есть они должны подчиниться — до того, как пытки лишат их жизни или рассудка. Когда им приходилось сдаваться, они должны были собраться с силами и попробовать снова, подобно боксеру, поднимающемуся с холста. Всем было сказано спланировать и запомнить ложную историю перед тем, как идти на опрос, чтобы следователи не смогли уличить их во лжи месяцы спустя. Никто не должен обсуждать других заключенных; это может противоречить измышлениям других военнопленных. КАГ также напомнил своим подчиненным по всей системе, что Кодекс обязывает каждого старшего офицера проявлять инициативу. Подобно ценностям и долгу, которые впервые привлекли этих людей в вооруженные силы, директивы США "НАЗАД" наделили жизнь военнопленных смыслом. Они восстановили его дух. У него снова был стандарт, который нужно было поддерживать, цель, которой нужно было достичь, причина для борьбы.


* * *


После того, как Кэт обнаружила его трюк с Суперменом, Нельса Таннера перевели в "Звездную пыль". Он прибыл 16 апреля 1967 года, впервые встретившись со многими людьми, с которыми ему предстояло столкнуться в Алькатрасе. После месячного пребывания в "Стардасте" охранники перевели Нельса в ту часть отеля Hanoi Hilton, которую видели немногие американцы: the Mint. Французские архитекторы назвали этот уголок Hỏa Lò le cachot — подземелье. Нельса вывели из "Звездной пыли" во внутренний двор Вегаса, на север мимо гостиницы "Дезерт Инн" и обратно внутрь через большой дверной проем в углу внутреннего двора. Охранники втолкнули его еще через две двери в глубину тюремного блока. Он обнаружил там три камеры и предположил, что они использовались для таких же проблемных заключенных, как он сам. Охранники втолкнули его в узкую кабинку размером примерно 3 на 7 футов. Грубая деревянная кровать выступала на 2 фута из стены, оставляя ему только настил длиной 6 футов и шириной 1 фут. К краю кровати были прикреплены деревянные ножки для использовать, если изоляция в жалкой камере сама по себе окажется недостаточным мучением. Окно камеры открывалось над свинарником, который занимал северо-восточный угол прохода между внутренней и внешней стенами Hỏa Lò. Дважды в неделю лагерной мясник забивал там несколько свиней. Животные с визгом расстались с жизнью всего в нескольких футах от окна камеры, и в Мяту донесся едкий запах смерти и кишок. Каждая бойня напоминала заключенным, что их статус лишь ненамного выше, чем у свиней. Из окна также было видно небо, и он мог слышать пешеходов на Ph ố Hai B à Tr ưng, сразу за внешней стеной тюрьмы. Если бы у него был камень, он мог бы легко бросить его на улицу, где звуки счастливых голосов напоминали ему, как жизнь проходит мимо него.


Запертый на монетном дворе, Нельс задавался вопросом, почему охранники просто не застрелили его. Он пришел к выводу, что, поскольку мир знал, что он жив, его убийство разрушило бы представление Северного Вьетнама о гуманном обращении. Однако то, что сделал тюремный персонал, оказалось едва ли не хуже. Сначала они надели на него плотно облегающие наручники, которые немедленно натерли его запястья. Всегда находчивый, Нельс улучшил свое положение, взломав замок наручников куском медной проволоки, который он нашел на полу в комнате, но он не мог избежать мучений в ножных кандалах. Охранники надели на его лодыжки железные подковы, закрепленные утяжеленным металлическим стержнем. Его лодыжки должны были выдерживать 15 фунтов непрерывно в течение 123 дней. Администрация лагеря не заставляла другого заключенного так долго жить в кандалах. Бдительные охранники фактически препятствовали его общению, и Нельс мог лишь время от времени общаться с заключенными, которые занимали две соседние камеры; ему никогда не разрешали ходить в баню. Обычно он чувствовал себя одиноким, если не считать жуков и крыс.


Вскоре Нельсу было трудно решить, чего он боялся больше: изоляции своей камеры или ежедневных избиений в комнатах для допросов. Его единственным спасением от того и другого были те пять минут, которые ему требовались каждый день, чтобы опорожнить ведро с отходами в уборной. Когда охранники вытаскивали его из Монетного двора, из секции лагеря в Литл-Вегасе, в комнату восемнадцать или девятнадцать в деревне Нью-Гай, ряд должностных лиц безжалостно ругали его. Цикл повторялся каждый день с апреля по май, а затем и в июне: одинокие страдания в Монетном дворе, за которыми следовала агония в викторине. Рутина никогда не смягчалась. Нельс умолял это прекратить. Он написал извинения, чего еще хотела Администрация лагеря?


“Извинения?” однажды ответил офицер. “Извинения! Вы так сильно смутили мое правительство, что извинений недостаточно, и для вас недостаточно наказания!”


Поэтому, несмотря на его мольбы, охранники работали над Нельсом остаток дня. Той ночью они вернули его за пределы Монетного двора. Как только охранники ушли, Нельс пять раз постучал по стене: “Побриться и подстричься”. Его сосед, военно-морской летчик Джерри Коффи, ответил: “два кусочка”.


“Говорю тебе, Джерри, - комментировал Нельс, - когда я, подпрыгивая, возвращался через двор к здешнему Монетному двору, я держал голову немного выше. Этот засранец не мог бы сделать мне более приятного комплимента ”.


* * *


Даже когда американское руководство собралось в Литтл-Вегасе, зима и весна 1967 года прошли без серьезных ссор между администрацией лагеря и военнопленными. Затем, в мае, из динамиков донесся голос Рэббита. Джим слушал, как он повторяет знакомую риторику, приказывая пилотам искупить свои преступления и превознося великодушие Северного Вьетнама. “Вы преступники”, - сказал Кролик. “Вы должны работать на нас. Вы должны платить за свое содержание. У вас есть обязательства перед ДРВ. Вы должны искупить свои преступления и тем самым воспользоваться историческим снисхождением и великодушием вьетнамского народа.”Рэббит продолжил, сказав, что они должны отказаться от влияния тех людей, которые продолжали провоцировать сопротивление. КАГ воспринял эту линию лично. Ближе к концу своей речи Рэббит выступил с леденящим душу предостережением. Он сказал заключенным, что Администрация лагеря готовит специальное место для “самых темных преступников, которые упорно подстрекают других преступников выступать против лагерной власти”. Со временем Джим и еще десять человек назовут это место своим домом.


Затем Рэббит объявил о новой политике своего правительства по досрочному освобождению. “Тем, кто раскаивается, [кто] проявляет истинное раскаяние как в действиях, так и в словах, будет разрешено вернуться домой еще до окончания войны”, - сказал он. По мнению Джима, Рэббит нанес прямой удар по Кодексу поведения и принципу "Единство над собой" руководящих принципов BACK US. Своим предложением Кролик мог бы разделить военнопленных, поощряя их соревноваться друг с другом за билет домой — возможно, сдавая друг друга или делая пропагандистские заявления. Джим этого бы не потерпел. Подобно противоборствующей стороне, реагирующей на обращение президента о положении в Союзе, он немедленно отправил свое опровержение по сети. Он назвал предложение Rabbit программой освобождения FRP—Fink. “Никакого досрочного освобождения”, - приказал он. “Мы все вместе отправляемся домой”.


На следующий день Администрация лагеря начала проводить короткие опросы, которые военнопленные называли проверкой отношения. Занятия не включали пытки, а скорее позволяли следователям оценить менталитет своих пленников. Когда один военнопленный вернулся с сеанса, он сообщил Джиму, что Администрация лагеря планирует разделить военнопленных на три категории: “желающие, частично желающие и несгибаемые”. Именно так они определяли кандидатов на досрочное освобождение.


Однажды, когда весна 1967 года сменилась летом, охранник открыл камеру Джима и просигналил, что ему нужен его костюм для викторины с длинными рукавами. Под конвоем он проковылял через Маленький дворик Вегаса в личную комнату Кэт для викторин. Кэт и администрация лагеря знали, что военнопленными руководит Джим, но они никогда не могли официально признать этот факт; их правила запрещали общение с заключенными и организацию. Признать существование американского андеграунда означало бы признать их личную неспособность сокрушить его. На этой встрече Кэт протянул то, что он, возможно, считал оливковой ветвью. Он лукаво предположил, что мужчины могли бы избежать жары в своих камерах, наслаждаться свежим воздухом и принимать больше воды для ванн, если бы они помогли гражданам Ханоя убрать мусор, образовавшийся в результате бомбардировок США. Не мог бы Джим, хотя бы в этот раз, объявить об этой возможности по радио?


Джим не стал бы читать по радио, не был заинтересован в помощи жителям Ханоя и подозревал, что это пропагандистский трюк. Он представил заголовки мировых газет: “Американские военнопленные отправляются на помощь патриотам Северного Вьетнама, когда бомбы Янки обрушиваются дождем на город Ханой”. Он представил себе пять камер на каждую лопату земли. “Нет”, - сказал он. “Я не буду”.


Ответ Джима, должно быть, разочаровал Кэта, но, казалось, не удивил его. “Что ж, мне жаль”, - сказал Кэт с некоторой покорностью судьбе. “Я просто хочу, чтобы вы помнили, что я дал вам шанс сделать что-то хорошее для ваших товарищей под моим собственным покровительством”.


Во время полуденной сиесты охранников, после того как Джима отправили обратно в камеру, он лежал на бетонном полу, наслаждаясь его прохладой. Он услышал, как кто-то насвистывает “У Мэри был маленький ягненок”, сигнал "Все чисто", и он начал шептать новую директиву под дверью: “Не каяться; не возвращать долг; не работать в городе”. Его слова шепотом, постукиваниями и нотами уже разнеслись по Маленькому Вегасу, когда в тот вечер из динамиков раздался голос северного вьетнама, приглашавший заключенных работать в Ханое. “Преступникам будет предоставлена возможность значимым образом искупить свои преступления”, - объявил выступающий. “Им будет разрешено помогать вьетнамскому народу разбирать обломки, оставшиеся от бомб. Среди добровольцев начнутся рабочие вечеринки, и эта работа даст вам возможность подышать свежим воздухом и заняться спортом. После возвращения с места взрыва каждому добровольцу будет предоставлена ванна. К вам подберут индивидуальный подход ”. В течение следующей недели Администрация лагеря пыталась найти готовых к сотрудничеству новобранцев. Ни один военнопленный не согласился.


* * *


За пределами тюрьмы Hỏa ò, операция "Раскатистый гром" вступила в свое третье лето. По случаю семьдесят седьмого дня рождения Х ồ Ч í Мина - 19 мая 1967 года — северные вьетнамцы захватили в плен одиннадцать сбитых военно-морских летчиков, что добавило перенаселенности ко многим проблемам в Литтл-Вегасе. Военнопленные знали, что растущее число новых заключенных означает увеличение темпов бомбардировок — лакомый кусочек, который вернул некоторую надежду, даже несмотря на то, что это привело к уменьшению количества еды и увеличению перенаселенности. Гарри Дженкинс, один из военнопленных, содержащихся в заключении в Литтл-Вегасе, счел эти рейды хорошим знаком; Соединенные Штаты будут наконец-то заставить Ханой подчиниться. Добродушный от природы и известный своим чувством юмора, Гарри почти все считал хорошим знаком. Если бы прошел еще один год без освобождения, ему оставалось бы ждать репатриации на год меньше. Новые пытки означали, что успех США на поле боя требовал большей пропаганды. Каждый кусочек фрукта означал возвращение домой, каждое прекращение бомбардировок означало мир. Неослабевающий позитивный настрой Гарри вдохновлял даже самых подавленных заключенных. Хотя он подбадривал других, Гарри подозревал — и правильно, — что Северный Вьетнам все еще не обнародовал его имя как захваченного; ему никогда не разрешали написать письмо своей семье. Он втайне верил, что они никогда не отправят его домой.


По мере прибытия новых военнопленных администрация лагеря произвела перестановки в Литтл-Вегасе. 21 мая они отвели Джима Маллигана в комнату для викторин, где к нему присоединился Джерри Дентон. Просто вид друг друга взволновал обоих мужчин, которые провели большую часть своих сроков без дружеского общения. Оба летчика сели перед Жирным, младшим офицером, который в настоящее время управляет Маленьким Вегасом. Он объявил: “Лагерь очень переполнен американскими заключенными. Начальник лагеря разрешает вам жить вместе. Вы должны подчиняться правилам лагеря и не общаться”. Новость ошеломила Джима и Джерри, но они были благодарны. “Спасибо”, сказал Джим, и они последовали за охранником в комнату 8 на 4 фута с двумя сложенными койками в "Звездной пыли". Впервые с момента их приезда они будут жить с другим американцем. Комнату заполонили комары, а окно было завешено толстыми плетеными циновками, но Джим вознес благодарственную молитву и удовлетворенный заснул после настоящего разговора, счастливый от общения.


Оказавшись в их комнате, Джим Маллиган вскоре обнаружил обратную сторону совместного проживания. В течение нескольких месяцев дизентерия и глисты вызывали у него судороги в пищеварительном тракте, но острая диарея затронула только его. Когда Джерри был в комнате, Джим смущался каждый раз, когда пользовался своим ведром. “Черт возьми, Джим, - сказал Джерри, - забудь об этом; нам повезло, что мы остались в живых. Пахнет весь Вьетнам, не только эта камера ”.


В их новом соглашении один из мужчин мог общаться, пока другой очищал. Джим подолгу лежал на полу, проверяя, нет ли под дверью охранников, и посылал сообщения рукой в камеру напротив по коридору, двигая рукой в направлении света, падающего из-под двери.


В то же время Джерри прошептал что-то через маты, закрывающие окно, и постучал в другие ячейки Stardust. Вскоре они установили контакт с летчиком с Энтерпрайза Юджином “Рэдом” Макдэниелом, который был сбит 19 мая; Джерри знал Макдэниела по Вирджиния-Бич. Через соседнего военнопленного Скотти Моргана Макдэниел проинформировал Джерри о ходе войны.


В распоряжении генерала Уильяма Уэстморленда в Южном Вьетнаме теперь было 448 000 военнослужащих. Их поддерживала мощная система материально-технического обеспечения, множество современных самолетов и запасы современных смертоносных боеприпасов. Уэстморленд придерживался стратегии поиска и уничтожения, которая быстро задействовала хорошо поддерживаемые боевые подразделения США по всей сельской местности. Генерал использовал подсчет живой силы противника как один из показателей прогресса, и потери коммунистов действительно росли, но Северный Вьетнам перебрасывал 100 000 свежих военнослужащих на Юг в течение 1967 года и каждый последующий год. Выражение “Родился на севере, чтобы умереть на юге” стало часто используемым среди северных вьетнамцев. Попытки привлечь на свою сторону крестьян также были в основном безуспешными, и некоторые циничные американские офицеры резюмировали реальность, сказав: “Хватайте их за яйца, и их сердца и умы последуют за вами”. Бомбы и гербициды вытеснили тысячи фермеров, ввергнув их в нищету и непреднамеренно оказав поддержку повстанцам. Таким образом, несмотря на растущие потери коммунистов, американцы добились небольшого реального прогресса.


Операция "Раскатистый гром" шла уже двадцать шестой месяц, и бомбы продолжали сыпаться на Северный Вьетнам, но стратегические цели, такие как дамбы, производственные центры и городские районы, оставались в основном недоступными. Джонсон по-прежнему хотел избежать полномасштабной войны в Северном Вьетнаме, которая могла бы расстроить отношения с Китаем и Советским Союзом. Авиаторы устали рисковать своими жизнями ради того, что они считали малоценными миссиями, такими как атаки на дороги, войска и грузовики. Оборона Северного Вьетнама продолжала сказываться на американских летчиках, о чем свидетельствовало прибытие Макдэниела. Он был 212-м военнопленным, прибывшим в отель Hilton.


Разговор Макдэниела и Джерри о войне, по мнению Джима Маллигана, затянулся слишком надолго, чтобы остаться незамеченным. “Джерри!” Прошипел Джим. “Слезь с чертовой стены!”


Джерри, жаждущий новой информации, не останавливался. Макдэниел спросил, знал ли Джерри Джима Маллигана. “Черт возьми, да”, - сказал он. “Прямо сейчас он лежит на палубе, расчищая для меня место под дверью”.


“Скажи Джиму, что его жена в Вирджиния-Бич и знает, что он военнопленный”, - передал Макдэниел через Моргана. “Отец Галлахер говорит, что все они молятся за него на борту ”Энтерпрайза". "


Затем он сказал Джерри, что у его семьи все в порядке, особенно у его сына Билли. “Твой сын горит в Малой лиге”, - сказал Макдэниел.


“Хот-дог!” Воскликнул Джерри, как раз в тот момент, когда глазок камеры распахнулся. Разъяренный охранник обвинил Джерри в общении. Через несколько минут он вернулся, велел Джерри одеться для викторины и вывел его из камеры. Джерри не возвращался в течение девяти дней. Первые несколько дней он провел со скованными за спиной руками и в кандалах на лодыжках, стоя на коленях в кабинке бани и обжигаясь на солнце. Избиения, голод и чудовищно распухшие лодыжки вынудили врача отправить его в Ривьеру, где у него поднялась высокая температура, и он провел несколько дней и ночей с завязанными глазами, в наручниках сзади, сидя на табурете. Каждый раз, когда он засыпал, он просыпался на полу со свежей шишкой на голове. 8 июля охранники, наконец, вернули его в "Звездную пыль" с Джимом Маллиганом.


Следующий месяц пара жила в относительном мире, хотя и в невыносимой жаре. Затем однажды в августе Джим услышал, как охранник открыл глазок на двери их камеры в "Звездной пыли". Он увидел лицо охранника по кличке Прыщавый, который жестом пригласил Джима подойти. Когда Джим подошел и наклонился к открытому глазку, Прыщавый плюнул ему в лицо. Джим, не колеблясь ни секунды, выпустил каплю слизи в правый глаз охранника.


“Ты сукин сын!” Джим заорал.


“Что случилось, Джим?” Спросил Джерри, услышав крик.


“Прыщавый поднял меня и плюнул мне в лицо, так что я попала ему в ответ прямо в глаз”.


“Джим, пришло время посрать, нужно тебе это или нет, потому что они вернутся и накажут нас. Они будут здесь через несколько минут; чистка связи” — ужесточение связи по всему лагерю — “должно быть, идет полным ходом. Прыщавый пришел сюда не для этого; его послали сюда ”.


Они оба воспользовались своим ведром; они полагали, что скоро будут в запасах, что значительно затрудняло дефекацию. Тридцать минут спустя, как раз когда Джим закончил свои дела, прибыли охранники и заперли двух друзей в колодках, как и ожидалось, Джерри на верхней койке, Джим на нижней. Однажды ночью, вскоре после этого, охранники поставили их общее ведро для туалета вне досягаемости. Джим услышал, как Джерри проснулся и застонал: “Джим, мне так сильно хочется отлить, что я этого не выношу”. Отодвинув ведро подальше, Джим допил последние капли воды из своей чашки и передал ее Джерри.


“Используй это”, - сказал он. “Это единственное, до чего я могу дотянуться. Кроме того, я не хочу промокнуть здесь”.


Когда охранники впервые заковали их в колодки, Джерри Дентон считал дни до 2 сентября, когда отмечался Национальный день Вьетнама; он знал, что празднование независимости часто сопровождалось помилованием. “Мы выйдем через двадцать пять дней”, - предсказал он.


“О, я не думаю, что это продлится так долго”, - ответил Джим.


“Да, это займет столько времени”, - сказал Джерри. Он оказался прав.


* * *


В конце лета 1967 года Cat решила, что наконец-то пришло время уничтожить американское сопротивление в Литтл-Вегасе, и администрация лагеря начала преследовать Джима Стокдейла и его сеть. Чтобы противостоять его указаниям, им нужно было выяснить, что это такое и как они распространяются по тюремным блокам, а чтобы подавить организацию военнопленных, им нужно было нейтрализовать ее лидера. Во время одного теста Кэт неторопливо обошла стол к Сэму Джонсону, злобно посмотрела на него и прошипела: “Мы сделаем из Стокдейла домашнее животное.”Сэм чувствовал ярость лагерной администрации, а также страх Кэт — американское сопротивление путало его план, его приказы использовать военнопленных в целях Ханоя. Подобно детективам, расследующим дело, Администрация лагеря начала извлекать информацию о сети связи из военнопленных. Однако, в отличие от западных расследований, у этих подозреваемых не было никаких прав, а у их допрашивающих не было ограничений. В 1967 году многие военнопленные пережили то, что они будут вспоминать как худшее лето в своей жизни; для одиннадцати это лето стало прелюдией к их пребыванию в Алькатрасе.


6 августа охранники вытащили Нельса Таннера из его норы в Монетном дворе. На викторине Кролик сказал ему: “Теперь ты заплатишь за свои преступления против Кларка Кента и Бена Кейси. Вы сыграете роли Кларка Кента и Бена Кейси в фильме, чтобы помочь нашим усилиям ”.


“Нет, я не буду”, - сказал Нельс.


Кролик позвал Пигай, который прибыл с нейлоновыми ремнями. Пигай стянул рукава Нельса с рук, чтобы ремни не порезали кожу или не оставили других следов. Он успокаивающе говорил по-вьетнамски, обматывая Нелса по всей длине. Хотя Нелс не понимал языка, он представил, что Пигай сказал ему, что ему будет очень больно, но только на короткое время. Пигай и Нельс оба знали, что никто не может долго сопротивляться, когда получает приказ полностью сломить пленника. Пигай начал, и его замученный пленник вскоре согласился сыграть эту роль.


Кролик воспользовался своим преимуществом. “Ты должен раскрыть свою организацию”, - заявил он Нельсу. “Ты должен сказать, кто здесь главный. Ты должен рассказать о его политике и о том, как он ее проводит”.


Когда Нельс не ответил, Кролик разозлился и закричал: “Мы знаем, что это Стокдейл! Вы должны это признать. Вы должны рассказать нам о его политике и о том, как о ней сообщается”.


Нельс по-прежнему отказывался сдаваться CAG, и Кролик добился меньшей победы, пытками вынудив Нельса признаться, что он общался со своим соседом по Монетному двору. “Ты общался с человеком в соседней камере”, - сказал Кролик. “Признайся! Ты разговаривал с ним в соседней камере!”


Скрученный веревками Пигай, Нельс наконец подчинился. После этого он рухнул на свою кровать и позвонил тому соседу, Джерри Коффи. “О Боже, Джерри”, - постучал он, - “Мне так жаль! Они надули меня веревками. Заставили меня сказать, откуда я знаю политику Стокдейла. Я рассказал им от тебя … Мне так жаль, Джерри! Я хотел бы быть сильнее ”.


Кофе понял, к чему могут привести пытки, и он немедленно простил Нельса. Вскоре он столкнется с теми же вопросами, что и лагерное начальство, безжалостно преследовавшее американского лидера.


В другой комнате пятеро охранников пытались принудить Боба Шумейкера сняться в том же пропагандистском фильме. Фильм, в конечном итоге вышедший под названием "Пилоты в пижамах", был спродюсирован восточногерманской съемочной группой документалистов, заинтересованной в создании коммунистической пропаганды и укреплении имиджа Северного Вьетнама как доброжелательного захватчика. Используя большой крюк в потолке, охранники подняли Шу в воздух за запястья, которые они связали за спиной. Шу не мог поверить, что его плечи могут выдержать такое напряжение. Он перестал беспокоиться о своих плечах, когда охранники железным прутом заткнули ему горло тряпкой, чтобы заглушить крики, и чуть не задушили его. Во время сеанса пыток он кашлял кровью, был в синяках и не мог ходить; он пополз обратно в свою камеру. Он думал, что избежал участия в фильме, но режиссер просто назначил Шу роль тяжело раненого пилота. У него больше не было сил сопротивляться, и он сыграл эту роль.


Сопротивление Шу, по сути, сорвало первоначальные планы создателей фильма. В финальном сценарии "Пилотов в пижамах“ отмечалось: "Лейтенант-коммандер Шумейкер также отказался разговаривать [с нами]. Мы, конечно, хотели бы познакомиться с пилотом этого пилота. Потому что, в конце концов, Шумейкер до отправки во Вьетнам был запасным человеком в группе американских астронавтов. Но мы знаем, почему он отказался. Нам рассказал начальник его лагеря. После захвата Шумейкер [так в оригинале] упал на колени и плакал, спасая свою жизнь. Мы понимаем: этому человеку стыдно за себя ”. Шу, который едва мог глотать после сеанса пыток, предложил бы другое объяснение.


После пыток в течение всего жестокого лета 1967 года Шу почти позавидовал пилотам, которые погибли при сбитии. Большинство из тех, кто входил в ближайшее окружение CAG, по крайней мере один раз в течение того ужасного лета желали смерти, поскольку следователи и их приспешники требовали от них пропаганды, информации и признаний. И все же Пигай не позволил бы им умереть. Он ждал, когда они сознаются, напишут, прочитают, выступят. Чтобы отказаться от Джима Стокдейла.


* * *


Капитан ВВС Рон Сторц провел большую часть лета в Thunderbird, преданно служа CAG, передавая его политику и никогда не упуская возможности бросить вызов их похитителям. Впоследствии он привлек особое внимание лагерных властей и стал еще одной жертвой "Стокдейлской чистки" 1967 года, как военнопленные называли эту кампанию. К концу августа Кэт и Рэббит начали пытать предполагаемых ближайших доверенных лиц Джима, чтобы узнать больше о сети и выстроить свое дело против него. Они постепенно начали изолировать его, удалив этих сообщников из Thunderbird.


Рон Сторц и Джордж Макнайт были помещены в камеру отеля Desert Inn вместе с двумя другими отказавшимися сотрудничать, родившимся в Джорджии морским летчиком Орсоном Свиндлом и капитаном ВВС Уэсом Шиерманом. Когда Свиндл оказался вместе с Роном и Джорджем, он сказал: “Послушайте, ребята, я слышал о вас и просто не могу выразить, как сильно я вами восхищаюсь. Но я должен тебе кое-что сказать: я предал тебя здесь, наверху. Я дал им показания и не подвергся за это пыткам ”. Когда он говорил, в его глазах стояли слезы. По пути в Ханой Свиндл подвергся жестоким избиениям и занятиям со скакалкой, а по прибытии его морили голодом и лишали сна. Когда Пигай показал ему веревки, он подчинился, слишком слабый, чтобы выдержать больше.


“Орсон, ” сказал Рон, “ не беспокойся об этом”.


“Черт возьми, ” ответил Джордж Макнайт, “ ты смотришь на Эрнеста Хемингуэя из Северного Вьетнама. Когда эти ублюдки свяжут тебя по рукам и ногам, ты будешь писать!”


Орсон рассмеялся и почувствовал себя лучше. Теперь четверка вместе противостояла лагерному начальству.


На протяжении всего своего заключения Рон Сторц ненавидел кланяться охранникам. Он довел до совершенства возможность лишь слегка наклоняться или кивать, и время от времени он просто не подчинялся. В августе того года он сплотил трех своих соседей по комнате на свою сторону. Все они отказались поклониться. Через несколько дней Жирному, руководителю Little Vegas, надоело. Он приказал своим охранникам начать издеваться над четырьмя военнопленными рано днем 21 августа. Затем он привел охранников в камеру той ночью, чтобы совершить настоящее возмездие. Отделение заперло каждого американца в колодках, Рон и Джордж на верхних нарах, а Свиндл и Шиерман на нижних. Они набросились на Рона, заткнули ему рот кляпом, связали веревкой и жестоко избили. Охранник заткнул Рону горло тряпкой с ножом в чехле, чтобы заглушить его крики. Охранники довели себя до маниакального исступления. Удары стали сильнее. Джордж начал кричать от имени своего друга, крича: “Он виноват не больше, чем я! Если ты накажешь его, ты должен наказать меня!” Охранники забрались на его верхнюю койку и заткнули Джорджу горло тряпкой. Затем они прыгнули ему на живот, как двое мужчин на батуте. Со своих нижних коек Шиерман и Свиндл поняли, что если травма живота его не убьет, то это сделает тряпка. Джордж начал задыхаться. “Остановитесь! Вы собираетесь убить его!” - кричали они. “Прекратите это! Пытки! Пытки! Пытки!”


Охранники обратили свою ярость на мужчин, запертых на нижних койках. К этому времени другие военнопленные присоединились к суматохе, крича и колотя в двери своих камер в знак протеста. Еще полчаса охранники продолжали свои неистовые избиения. Когда один из них понял, что тряпка чуть не убила Джорджа, он вытащил ее. Джордж подавился, когда его истощенные легкие вдохнули кислород. Рукопашная продолжалась до тех пор, пока у заключенных просто ничего не осталось; они могли только слабо хрюкать, когда их избивали кулаками и ногами.


Около 10:00 вечера охранники загнали четверку в Маленькую баню Вегаса. Они надели на них ножные кандалы, затем связали веревками в скрюченных позах. Они оставили четверых мужчин наедине с москитами Северного Вьетнама. Когда насекомые атаковали их тела, лица, уши и ноздри, они ничего не могли сделать, кроме как тщетно выдыхать воздух на крошечных нападавших. Москиты пировали на своих жертвах в течение следующих двух дней. После этого следователи привели четырех избитых мужчин в комнаты для проведения опросов и пытали их, чтобы получить информацию о Джиме Стокдейле и телеканале.


Следующие дни Рон Сторц провел, приходя в себя, на полу T ết Room, незанятого подсобного помещения между Stardust и Desert Inn, названного в честь вьетнамского Нового года. Он нагло общался с обитателями камер, у которых были общие стены; он сообщил, что охранники сломали ему несколько ребер, но он справлялся. Когда охранник застукал Рона за постукиванием, он связал его. Взбешенный тем, что Северный Вьетнам по-прежнему отказывается обращаться с ним в соответствии с Женевской конвенцией, Рон начал первую американскую голодовку в Hỏa Lò. Администрация лагеря смягчилась через три дня, вероятно, потому, что они знали, что если Рон умрет от голода, оставшиеся военнопленные смогут привлечь их к ответственности, когда война закончится. Во время голодовки Рон открыл свой фирменный метод сопротивления, свой способ влиять на ситуацию, которая иначе не поддавалась контролю.


Вскоре сотрудники вернули Рона в "Тандерберд" и поручили ему шпионить и сообщать о “двух черных преступниках, Стокдейле и Джонсоне”. Через несколько дней Администрация лагеря дала ему ручку и бумагу, чтобы написать обвинительный акт против его командира. Кипя от ненависти и неповиновения, Рон взял ручку и воткнул ее в левую руку.


12

ЗМЕЯ, КОТОРУЮ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УБИТЬ


Незадолго до того, как Администрация лагеря безуспешно попыталась завербовать Рона в качестве шпиона, Джима Стокдейла перевели по коридору из "Тандерберд Шесть Вест" в "Тандерберд Шесть Ист", более просторную комнату в восточной части тюремного блока, примыкающую к уборной, которая отделяла "Тандерберд" от Монетного двора. Командующий флотом смирился с очередным пребыванием в одиночной камере, когда услышал скрежет ключей в замке. Дверь открылась, и охранники втолкнули сутулого, тощего заключенного. Джим ухмыльнулся, узнав своего друга Сэма Джонсона. Он заключил его в медвежьи объятия прежде, чем Сэм успел поставить свой спальный мешок и ведерко с медом. Они смотрели друг на друга сквозь жгучие слезы. Джим окинул взглядом желтоватые щеки Сэма и худую фигуру; его плечи все еще безвольно висели по бокам. Сэм увидел, что волосы Джима быстро поседели, хотя и оставались такими же густыми, как всегда, а из-за усталого лица он выглядел вдвое старше. По крайней мере, они были вместе.


Двое сокамерников немедленно начали превращать свою комнату в узел связи. Поскольку у них не было общих стен с другими камерами, эти двое шептали указания под своей дверью или из окна, где их голоса разносились по узкому пространству между "Тандербердом" и внешней северной стеной. Они также использовали обгоревшие спички, чтобы писать сообщения на туалетной бумаге, часто используя точки в качестве кода, и прятали записки в мисках с рисом, которые раздавали другим заключенным, или прятали их в укромных местах в туалетных кабинках. Заключенные повторили свои приказы и распространили свои заметки по всему Hỏa Lò. Поскольку администрация лагеря все еще использовала Литтл-Вегас — в частности, "Тандерберд" - как временное учреждение для вновь прибывших, Джиму и Сэму всегда приходилось обучать новых военнопленных. Их система работала до конца лета, когда администрация лагеря начала удалять заговорщиков из "Тандерберда". Сэм и Джим беспомощно слушали, как охранники врывались в тюремный блок и выводили подозреваемых. Медленно "Тандерберд" опустошался, ячейка за ячейкой. Джим и Сэм становились все более изолированными и более обеспокоенными. Все чаще им приходилось общаться с другими людьми через кабинки в ванной. Можно было наблюдать за охраной, пока ты тщательно прятал записки или шептался с соседними купальщиками. Что было еще более рискованно, Сэм и Джим иногда громко шептались в коридоре "Тандерберда", надеясь связаться с заключенными, изолированными в западном конце.


Несмотря на чистку, каждый вновь прибывший военнопленный вскоре слышал шепот или находил записку в своем рисе, в которой объяснялись руководящие принципы "НАЗАД США". Восемьдесят два новых летчика присоединились к колонии в период с 1 мая по середину сентября 1967 года, и все они знали, что приказы исходили от старшего офицера по имени КАГ, которого они никогда на самом деле не видели. Поскольку о его указах знало так много людей, Джим знал, что в конечном итоге он окажется в настоящей беде. В августе 1967 года он, наконец, это сделал.


* * *


Молодой пилот ВМС, который только недавно вступил в ряды военнопленных, подвергся допросу и упорно отказывался отвечать на какие-либо вопросы о своем прошлом или миссии. Когда следователи спросили, почему он не отвечает, он сослался на правила своего командира. Следователь моргнул с явным недоверием — среди заключенных не было званий! Вся власть принадлежала лагерному начальству. Следователь немедленно вызвал Кэта, который наблюдал за применением веревок и кулаков, пока молодой человек не сломался. Он отказался от правил и назвал имя Джима. Наконец, Кэт, казалось, почувствовал, что у него есть доказательства или надлежащее прикрытие, необходимые ему, чтобы преследовать искалеченного, полуголодного командира. Сломив Джима Стокдейла, Кэт стремилась обезглавить американское сопротивление.


Вскоре после 8:00 вечера одной августовской ночью камера Джима и Сэма "Тандерберд" потемнела. В коридоре и вдоль внешней стены за их окном погас свет. Джим услышал приглушенные голоса и мягкие шаги за дверью; он почувствовал, что охранники ждут, когда он шепнет что-нибудь соседним камерам. Джим не клюнул на наживку, и после некоторого молчания глазок распахнулся с громким хлопком. Луч фонарика прорезал темноту. Последовала резкая команда к тишине. Секундой позже в комнату ворвался Рэббит. В суматохе они с Джимом столкнулись. Кролик отлетел назад, врезавшись в другого охранника.


“Ты нападаешь на меня!” Кролик закричал. “Ты будешь наказан!”


Кролик захлопнул дверь и оставил Джима и Сэма размышлять об их судьбе. Несколько минут спустя в лагере восстановили электроснабжение, и Кролик появился снова. “Сворачивайся, Đán”, - скомандовал он. Когда Джим собрал свои жалкие пожитки, Кролик сказал: “Ты провоцируешь бунт! Ты и С ôнг”—Сэм—“угрожаете свергнуть правительство Вьетнама. Вы будете наказаны”.


Обвинение ошеломило Сэма. Как могли двое голодающих заключенных с одной здоровой рукой представлять какую-либо угрозу правительству Северного Вьетнама? Это не имело значения. Джим пожелал удачи Сэму и заковылял за Рэбби, который привел его в "Минт", худший тюремный блок во всем Ханой Хилтоне, а не только в маленьком квартале Вегаса. Когда Джим был надежно заперт в третьей камере "Монетного двора", Кролик вернулся за Сэмом, вытащил его из "Тандерберда" и запихнул в первую камеру "Монетного двора". Несколько дней спустя, не сумев найти ни одного заключенного, желающего занять среднюю камеру Монетного двора и шпионить за нечестивой парочкой, Администрация лагеря перевела Сэма в центральную камеру и поместила другого агитатора в его бывшую конечную камеру: коммандера Хоуи Ратледжа, который уже зарегистрировал одно пребывание на Монетном дворе за более раннее нарушение связи. Охранники заковали всех троих нарушителей спокойствия в ножные кандалы. Не то чтобы это имело значение — камеры были такими маленькими, что заключенные все равно едва могли двигаться.


Хоуи не забыл зловоние Мяты. Удушающая жара и влажность в сочетании с отвратительным запахом свинарника снаружи и ведер с медом внутри заставляли жителей Минта постоянно бороться со своими рвотными рефлексами. Если бы Хоуи стоял в центре камеры — то есть, если бы он стоял на деревянной койке, — только 6 дюймов пространства отделяли каждое плечо от ближайшей стены. Когда он лег, его тело растянулось почти во всю длину пола. Хоуи не мог убежать от своего физического окружения — почти два года в Ханое хорошо научили его этому, — но он мог контролировать свой разум. Если бы он этого не сделал, он бы сошел с ума. Так что, как и другие военнопленные, Хоуи наводил порядок в своем существовании. Каждое утро он обходил свою камеру по шестиступенчатому кругу, напевая старые спиричуэлы, делая паузу после каждого пятого гимна, чтобы вознести молитву. Обычно он возносил молитвы за своих детей, свою жену и свою мать. Затем он цитировал Священные Писания, те стихи, которые мог вспомнить. Некоторые стихи он помнил точно; другие он подбирал, как мог. Такая импровизированная литургия сопровождала его в течение долгих дней изоляции. Охранники постоянно патрулировали небольшой вестибюль тюремного блока, где в любой момент могли услышать характерные постукивания или открыть дверной глазок. Имея только три ячейки для мониторинга, они делали общение исключительно рискованным.


Чтобы поддерживать себя, Хоуи в значительной степени полагался на предыдущие три недели счастливого совместного проживания с капитаном ВВС Джорджем Макнайтом в отеле Desert Inn. Совместная работа началась с того, что Макнайт подбросил обрывки туалетной бумаги в воздух, как конфетти, и двое мужчин подняли тост друг за друга со стаканами воды. К концу трех дней у них обоих болело горло от того, что они так много разговаривали. Непоколебимая вера Джорджа помогла Хоуи вспомнить ценность Священных Писаний и молитвы. До своих недель с Джорджем Хоуи провел 540 дней подряд в одиночной камере. У него не было соседа по комнате с тех пор, как он прибыл в Ханой в ноябре 1965 года, когда он и Гарри Дженкинс удостоились чести быть первыми старшими офицерами, встретившимися с Пигай. В то время как Джордж Макнайт провел тридцать четыре дня, наполовину погребенный в бомбоубежище своей клетки в Брайар-Пэтч, Хоуи провел двадцать восемь дней, запертый во флигеле Зоопарка, в окружении темноты, насекомых и человеческих отходов. К тому времени, когда он подписал заявление —Я империалистический агрессор Янки — Хоуи даже не мог вспомнить, сколько у него было детей.


На самом деле, у него и его школьной возлюбленной Филлис было четверо детей: Сондра, Джонни, Пегги и Барбара — все в Оклахоме, не уверенный, жив он или мертв, и, конечно, не осознающий, с чем он на самом деле столкнулся. Когда Филлис исполнилось восемнадцать, Хоуи нарушил правила военно-морского флота, чтобы жениться на ней; правила запрещали студентам вступать в брак до окончания летной школы, но Хоуи избежал поимки. По мере развития их совместной жизни авиация часто становилась важнее семьи. Хоуи стал завсегдатаем Офицерского клуба — время, которое ему, возможно, следовало проводить дома. Во время пребывания в Ханое его преследовали сожаления. Он жаловался, что не проводит больше времени со своей семьей, и решил добиться большего успеха по возвращении. Он также поклялся обновить свою веру. Он вырос в семье южных баптистов, но через несколько месяцев после женитьбы на Филлис перестал посещать церковь — “слишком занят”, - всегда говорил он. В пристройке и гостинице "Дезерт Инн" Хоуи приполз обратно к Господу. Церковь стала не еженедельным мероприятием, а ежечасным. В их общей камере Desert Inn Джордж Макнайт помогал наблюдать за духовным пробуждением Хоуи и позволил ему вернуться в детство, чтобы вспомнить Священные Писания, молитвы и гимны. Без возможности возобновить свою веру в Бога с Джорджем он не смог бы вынести Мятный напиток.


Вдыхая запах свинарника и потея на жаре, он также тосковал по менее религиозным аспектам общения, которым наслаждался с Джорджем. Двое мужчин открыли для себя редкое удовольствие от ругани. Поскольку большинство сотрудников не понимали по-английски, Хоуи и Джордж выражали свои чувства, любезно улыбаясь охранникам и выплескивая потоки непристойностей. Это доставляло огромное удовольствие и вызывало редкое чувство победы. Однако вскоре оба согласились, что их ругательства вышли из-под контроля, и они решили потратить целую неделю на подсчет своих проклятий. В конце недели сокамерник с наименьшим количеством ругательств выигрывал банан. Банана у них, конечно, не было; им пришлось бы его украсть. Что касается морали воровства, Хоуи полагал, что на этой неделе они сосредоточились на ругательствах — уроки о воровстве могут быть позже.


Подозревая о характере их перепалки с охранниками, Баг позвал Хоуи на викторину. “С тобой очень хорошо обращались, очень гуманно”, - сказал он заключенному. “Смотри, теперь у тебя есть сосед по комнате. Вы должны проявить благодарность и дух сотрудничества ”.


Хоуи выпалил в ответ: “Я провел полтора года в одиночной камере, прежде чем у меня появился сосед по комнате! Это худшая форма психической жестокости. Ваше правительство подписало Женевскую конвенцию, но вы не обращаетесь с нами так, как мы имеем право на обращение, как с военнопленными. Вы нарушаете международное право!” Багу не понравилась эта вспышка. Вскоре он разнял Хоуи и Джорджа и потащил Хоуи обратно на Монетный двор.


В своей новой камере Хоуи начал общаться со своим соседом Сэмом Джонсоном. К сожалению, вскоре охранник застукал его за тем, что он приложил ухо к чашке и постукивал по стене. Охранник сковал руки Хоуи за спиной наручниками и приковал его к кровати. В течение пяти дней он лежал ничком, готовя еду в конце летней жары. Он выпил свою дневную норму воды еще до полудня. Последовательные жаркие дни без купания привели к появлению фурункулов на всех частях его тела; из многих сочился дурно пахнущий гной. Хоуи насчитал шестьдесят нарывов размером в дюйм или больше.


Фурункулы безжалостно мучили его и лишали драгоценного сна, который был его единственным спасением от ужасных условий. Лечение фурункулов становилось все более приоритетным в его ежедневных молитвах. Он оказался в постоянном состоянии страданий, которым не было предвидимого конца. Наконец, когда он задумался, как ему дальше выживать, врач назначил антибиотики, чтобы убить инфекции. Фурункулы медленно начали заживать.


Хоуи Ратледж на тренировке на военно-морской авиабазе Пенсакола, Флорида, 1949 год.


Если бы Хоуи, Сэм и КАГ были в контакте с подпольной сетью, гудевшей за пределами их изолированного уголка тюрьмы Эйч-Энд-Эйл ò, они бы узнали, что фурункулы поразили почти всех заключенных летом 1967 года. Вечно соревнующиеся и всегда отчаянно нуждающиеся в развлечениях военнопленные инициировали соревнование. С помощью сокамерников — когда это было возможно — они сосчитали свои фурункулы и простучали своими цифрами по стенам. Они узнали, что в среднем на теле прорезается от двадцати до сорока фурункулов. Один светлокожий житель среднего Запада сбежал с титулом; он насчитал 243.


Количество фурункулов у Сэма Джонсона было выше среднего, но никто за пределами Монетного двора не мог знать. Администрация лагеря обычно разрешала трем обитателям покидать свои камеры только один раз в день — и только по одному — для посещения уборных рядом с их тюремным блоком, что составляло экскурсию длиной менее сорока шагов. Такая бесконечная тяжелая работа взяла свое. Сэму становилось все труднее и труднее находить прибежище в Боге. Он никогда не видел других американцев. Проходили дни, когда он не пользовался своим голосом. Он чувствовал, что его разум ускользает. В федеральной тюрьме правила когда—то ограничивали пребывание заключенного в одиночной камере девятнадцатью днями подряд - более длительное пребывание могло иметь разрушительные долгосрочные последствия. К 1967 году Сэм много раз переходил этот предел. Прошло шесть дней, а он так и не увидел солнца, которое эффективно блокировали заколоченные окна. Раз в неделю охранник мог разрешать Сэму и двум его друзьям покидать Монетный двор — по-прежнему только по одному — и ходить в душевые кабинки в Маленьком дворике Вегаса. Только тогда они могли видеть дневное небо. Они никогда не видели звезд.


Без ведома Сэма, его жена, Ширли, смотрела на звезды от его имени. Одинокими ночами там, в Техасе, она представляла своего мужа запертым в ханойской тюрьме, за стенами и крышей, которые не позволяли ему видеть ночное небо. Она выходила из их техасского дома и спокойно смотрела на небеса и думала о Сэме, надеясь, что он каким-то образом выжил. Эти спокойные моменты стали ее ежедневным подарком ему; она мало что могла сделать по-другому.


На Восточном побережье Сандра Сторц все еще ждала вестей от Рона. Она жила недалеко от военно-воздушной базы Пиз в Нью-Гэмпшире со своими родителями, которые помогали ей растить восьмилетнего сына и трехлетнюю дочь. Более двух лет Сандра не получала никаких известий из Ханоя или Вашингтона о смерти или пленении своего мужа; он все еще считался пропавшим без вести. Поэтому посылка, пришедшая в день ее рождения, удивила ее. 29 июля она открыла большой конверт от ВВС США. Внутри она нашла письмо с просьбой идентифицировать захваченного пилота на прилагаемой фотографии апреля 1965 года. Это был Рон. Внезапно у нее появилась новая причина надеяться.


В Сан-Диего семнадцатилетняя дочь Хоуи Ратледжа, Сондра, стала одной из первых членов семьи военнопленных, которая стала общественным защитником американских заключенных во Вьетнаме. Она была такой же откровенной, как и ее отец, и правительственные правила о том, что семьи военнопленных должны хранить молчание, ей не нравились. Поскольку внутреннее антивоенное движение набирало обороты, она сочла своим долгом напомнить гражданам, что даже если они выступают против войны, они не должны забывать о военнослужащих во Вьетнаме.


Брат близкой подруги Сондры Вирджинии Нэсмит был военнопленным с сентября 1966 года, и с помощью калифорнийского конгрессмена Боба Уилсона Сондра и Вирджиния оборудовали небольшой офис за пределами Сан-Диего с двумя лампами, двумя телефонами и двумя толстыми телефонными справочниками. Они начали с A и начали набирать номера. Когда люди отвечали, Сондра говорила: “Мы просто звоним, чтобы напомнить вам помнить о наших военнопленных и беспокоиться о наших военнопленных во Вьетнаме”. Иногда их звонки вызывали разговор, иногда молодые женщины просто получали вежливое “спасибо”. Лишь изредка линия обрывалась. Ночь за ночью двое старшеклассников усердно делали свои звонки, повышая осведомленность общественности и надеясь, что их работа поможет американским военнопленным.


Хотя Филлис Ратледж никогда не стала бы такой откровенной, как ее дочь, она присоединилась бы к тридцати двум другим женам военнопленных из Сан-Диего, чтобы сформировать Лигу жен американских военнопленных во Вьетнаме. К концу 1967 года у женщин появились новые канцелярские принадлежности и почтовый ящик. Они принялись за работу, делясь информацией, лучиками надежды и сочувствуя друг другу. Они еще не нарушили приказ ничего не говорить публично — политику "Хранить молчание" жены воспринимали со все возрастающим презрением, — но с Сибил Стокдейл в качестве лидера эта Лига жен начала привлекать внимание к Семьи военнопленных и МВД. Группа начала объединять семьи Сан-Диего для получения поддержки, оказывать давление на правительство, чтобы оно обнародовало больше информации, и служить примером для жен военнопленных / МВД в других регионах страны. Их маленькая группа выросла бы и стала частью более крупного национального движения, позволив этим женщинам формировать диалог всего мира об американских военнопленных — и в конечном итоге повлиять на политику самого Управления лагерей Северного Вьетнама.


* * *


Не обращая внимания на волну общественного беспокойства о военнопленных и роли своей жены в распространении информации, Джим Стокдейл продолжал служить на Монетном дворе вместе с Хоуи и Сэмом. Охранники считали Джима самым опасным преступником, находящимся у них под стражей. Когда он вышел из тени Монетного двора, пошатываясь и щурясь, пока его расширенные зрачки привыкали к солнечному свету, охранники приняли то, что он назвал сменой Теда Уильямса. Точно так же, как бейсбольные команды меняли оборонительные позы, когда отбивающий "Грейт Ред Сокс" выходил на биту, Северный вьетнам блокировал других военнопленных от влияния Джима, очистив ванны и все прилегающие территории, когда они выпускали его из камеры. Его единственное время за пределами Монетного двора — прогулка в Маленькие бани Вегаса и обратно — дало ему мало признаков общения с другими американцами.


Однажды во время короткой прогулки в баню охранник дал ему бритву и указал, что он должен побриться. Джим обрадовался возможности убрать свою щетину с проседью - теперь, когда ему исполнилось сорок три, в ней было больше соли, чем перца, — хотя грязная вода и отсутствие крема для бритья делали процесс явно неудобным. Позже, когда Джим вышел из ларька и направился к Монетному двору, охранник дернул его в противоположном направлении, к тюремному блоку Ривьера и комнате для викторин Кэт. Джим осторожно вошел в комнату и слегка поклонился молодому следователю по имени Ви, который сидел за столом. Ви сообщил Джиму, что посетители хотят взять у него интервью. Он предупредил, что любое неподобающее поведение будет сопровождаться суровым наказанием. Джим говорил мало. Прежде чем Вай отпустил своего пленника, он перегнулся через стол, подзывая Джима подойти ближе. Приглушенным голосом он сказал то, что Джим никогда не забудет. “Вы доставили много неприятностей офицеру генерального штаба”, - предупредил Вай, имея в виду Кэта. “Он очень, очень зол. Преступники в лагерях за много миль отсюда знают ваши правила. Офицер генерального штаба говорит, что вы отбросили Лагерную администрацию на два года назад ”.


Даже когда охранник завязал ему глаза для экскурсии на собеседование, настроение Джима воспарило. Вай подтвердил свою цель.


Следующая битва Джима произошла на плантации, где Джерри Дентон годом ранее отправил свое сообщение "Т-О-Р-Т-У-Р-Е". Когда охранники выгрузили его из грузовика и сняли повязку с его глаз, Джим обнаружил Кэт, Ви и нескольких мужчин, одетых в западную одежду: русские искали материал для романа. Джим дал им минимум и сделал это враждебно, отказываясь смотреть на них. Вместо этого он уставился на Кэта, свирепо глядя на него, пока тот отвечал на вопросы русских. Кэт обратилась к Ваю, который встал и обошел стол, направляясь к Джиму. Он наклонился и прошептал: “Офицер генерального штаба говорит, чтобы вы перестали смотреть на него. Вы не должны смотреть в его сторону”.


Джим мысленно записал на свой счет еще одну маленькую победу.


Наконец-то русские дали Джиму шанс задать любые вопросы. “Да, у меня есть вопрос”, - сказал он, ища предлог поболтать и позлить Кэт. “Как продвигаются российско-американские соревнования по легкой атлетике?”


Джим увидел недоумение и раздражение на лицах всех за столом. На ломаном английском один русский усмехнулся: “Вы имеете в виду спорт?”


“Да”, - сказал Джим. “Я помню, как в 1962 году на стадионе Стэнфордского университета я видел грандиозные соревнования по легкой атлетике между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Они все еще проводятся?”


“Нет, они были остановлены из-за американской империалистической агрессивной войны во Вьетнаме”.


“Как звали того великого русского прыгуна в высоту тех лет?” Спросил Джим, забавляясь и гадая, когда Кэт закончит светскую беседу.


“Валерий Брумель”, - ответил русский.


“Это все!” Вмешался Кэт. “Конференция закончена”.


Подсчитав несколько побед в тот день, Джим вернулся на Монетный двор и рассказал о событиях дня Сэму и Хоуи; он был благодарен за их присутствие по ту сторону стены. Хотя трое не могли видеть друг друга, их тайные прикосновения и шепот поддерживали их. На это короткое время они, по крайней мере, были друг у друга.


Однажды утром в начале сентября Джим прислонил чашку к стене своей камеры и постучал по буквам “GM” для Сэма — сокращение от “доброе утро”. Прежде чем Сэм успел ответить, Джим услышал громкий возглас из переулка за пределами Монетного двора. Охранник выглядывал в окно со сторожевой башни и поймал его на месте преступления. Как Джим знал, Администрации лагеря, очевидно, нужно было поймать заключенного на нарушении правил, прежде чем они могли наказать его. Теперь, когда они поймали Джима, он подозревал, что вскоре последуют пытки — наказание, как это называли северные вьетнамцы. Действительно, охранник вошел в Монетный двор и поспешно снял с Джима ножные кандалы. Он вытолкал его из камеры и повел через двор в комнату для викторин Кэт, расположенную в южной части Литл-Вегаса, прямо напротив "Стардаст". Жирный встретил их и толкнул Джима на пол, покрытый грязью, мусором и остатками недавних сеансов пыток. Затем последовали повязка на глазах и наручники.


“Зачем валять дурака с такой ерундой?” Крикнул Джим, имея в виду свое небольшое нарушение правил общения. “Давайте покончим с этим. Давайте поговорим о ‘ПОДДЕРЖИ НАС’. ‘Мы все вместе идем домой’. ‘Не раскаивайся, не воздавай”.


Жирный еще не был готов к допросу. Он проигнорировал спор и туго обвязал веревку вокруг шеи Джима. Он передал свободный конец охраннику.


В течение получаса охранник избивал командующего флотом по грязному двору и обратно. Каждый раз, когда Джим падал, камни, палки и щетка добавляли ему порезов и синяков. Заключенные в камерах, окружающих Маленький двор Вегаса, могли только беспомощно слушать, как раздаются удары. Покрытый грязью и кровью, Джим пятился от града кулаков и ботинок, пока не прижался к стене гостиницы "Дезерт Инн". Охранник поднял его в положение стоя и нанес два мощных удара по каждой почке, затем нацелил завершающий удар в солнечное сплетение Джима. Удар опустошил легкие Джима. Он рухнул на землю, побежденный. Остаток дня он провел, лежа в кандалах на полу комнаты для викторин. У его боли не было единого источника. Казалось, она зарождалась в каждом нерве и поглощала его тело всю ночь.


В 10:00 утра на следующий день администрация лагеря начала официальный допрос и пытку под председательством группы военных чинов Северного Вьетнама. Они надеялись, что это мероприятие приведет к признанию вины и, наконец, сломит лидера американского сопротивления. Охранники протащили Джима через двор Разбитых сердец в комнату Девятнадцать, Узловатую комнату. Там он столкнулся с группой из шести офицеров, которых он никогда не видел. Позади него стояли несколько охранников, каждый из которых был вооружен так, как будто ослабленный командир мог попытаться сбежать. В стороне Джим увидел Пигай и неуклюжего ученика, известного как Большой Тьфу. Он знал, что утро будет неприятным.


“Я здесь недавно”, - начал ведущий офицер за столом, высокопоставленный мужчина по имени Мао, “но я много слышал о вас, и все это плохо. Вы подстрекали других преступников выступить против лагерной администрации ”.


С этими словами Пигай начал шоу с сильного удара в челюсть Джима. Он получил сердечную поддержку от своей аудитории и вытащил веревки. Свиной Глаз обмотал петлю на одну длину вокруг шеи Джима и под его поврежденной левой ногой. Затем он яростно дернул веревку, заставляя голову Джима опуститься к левому колену. Нога начала сгибаться. Пигай тянул все сильнее и сильнее, злобно сгибая ногу в направлении, в котором она не могла двигаться. Все в комнате отреагировали на слышимый хлопок. Новая боль, еще более сильная, пронзила колено Джима по всему телу. Пигай не только причинил немедленную боль, он искалечил Джима на всю жизнь. Не имея ничего в запасе и абсолютно никаких перспектив на облегчение, Джим отказался от борьбы.


“Я военный преступник, который сеет разрушения в вашей стране”, - механически заявил он после того, как пришел в себя. “Я нарушил то хорошее отношение, которое вы мне оказали, призывая других выступать против лагерных властей. Я признаю свою вину и умоляю власти о пощаде”.


Пигай развязал веревки, но острая пульсация не прекратилась. Она исходила из его колена и половины других суставов тела. Допрос закончился. Довольные офицеры вышли, когда Джим лежал на полу, сломленный физически и, на данный момент, духовно. Он не выходил из комнаты в течение трех недель. Прошел целый месяц, прежде чем он восстановил способность стоять. В течение этих недель Жирный и Вай возвращались снова и снова, чтобы выпытать у него заявления и информацию любого рода. Всякий раз, когда Джим сопротивлялся — что по—прежнему случалось регулярно, - Пигай и Большой Тьфу прибегали к своим веревкам. Чтобы усилить дискомфорт своего пленника, охранники забыли опорожнить ведерко Джима с медом. С полным ведром он мочился через щель под дверью или испражнялся на пол. Он существовал как больное животное, корчащееся в собственных испражнениях, вдыхающее собственное зловоние, не способное контролировать свою судьбу.


В качестве компаньона у него были бесчисленные насекомые, которые процветали в тюремной нищете. Муравьи ползали по его телу, кусая его по желанию. Со своего места на грязном полу он наблюдал, как муравьи медленно пожирают тушку жука неподалеку, его негнущиеся лапки и хрупкое брюшко были обращены к потолку. Когда муравьи уносили останки жука, Джим не мог не провести параллель со своим собственным тяжелым положением, когда его тело и дух были ограничены и медленно поглощались этим ужасным местом. Однако его похитители казались слишком жестокими, чтобы позволить ему умереть. В отличие от жука, он не мог найти выхода.


В более счастливые времена Джим был лейтенант-коммандером, только что вернувшимся с военной службы, и проходил аспирантуру в Стэнфордском университете. Однажды в 1962 году он рискнул поступить на философский факультет. Он услышал звучный голос, произнесший: “Могу я вам помочь?” Голос принадлежал Филипу Райнландеру, адвокату с образованием в Гарварде и ветерану ВМС Второй мировой войны, который преподавал “Философию 6: проблемы добра и зла”. Райнландеру сразу понравился аспирант с квадратной челюстью, и он позволил ему присоединиться к своему классу в середине семестра, а также предоставил Джиму отчет для еженедельных занятий у него дома. Так Джим начал курс обучения, который оказался не менее важным для его выживания, чем все, чему он научился на флоте. Филип Райнлендер познакомил его с Иовом и Эпиктетом.


В Ветхом Завете рассказывается об Иове, верном и богатом человеке с юга Израиля. Он всегда чтил Господа и жил без греха, но сатана хитро бросает вызов Богу, говоря, что Иов оставит его, если лишится его щедрот. Чтобы доказать преданность Иова, Бог позволяет сатане обрушить серию бедствий на этого набожного верующего. Когда с Иовом случается несчастье, его друзья убеждают его оставить Бога, но Иов отказывается. Он принял Божьи благословения без вопросов; он мог принять и свои трагедии. Затем, поскольку испытания, кажется, никогда не заканчиваются, Иов, наконец, задает вопросы Богу. Господь убедительно объясняет Иову, что человек всегда должен оставаться верным более масштабному видению Бога и верить, что он играет определенную роль в Божьем плане, плане, который человек никогда не сможет полностью постичь. С этого момента Иов сохраняет веру, и, в конце концов, Бог восстанавливает свои благословения. Находясь в H ỏa L ò, история Иова помогла Джиму перестать задаваться вопросом: “Почему я?” Он не искал какой-то прошлый проступок, который вызвал его состояние. Подобно Иову, он научился бы доверять Богу.


В то время как Иов учил Джима Стокдейла принимать свою судьбу, Эпиктет показал ему, как это перенести. Когда Джим и Райнландер прощались в конце семестра, профессор подарил своему ученику экземпляр Энхиридиона, справочника по учению Эпиктета, бывшего раба в Древней Греции, который стал ведущим философом-стоиком. “Как военный, ” сказал Райнландер Джиму, - я думаю, у вас это вызовет особый интерес. Фридрих Великий никогда не отправлялся в кампанию без экземпляра этого руководства в своем комплекте”. Как и Джим в Северном Вьетнаме, у Эпиктета было раздроблено колено в бою, и похитители не оказали ему никакой помощи. Философ понимал, что самая важная и отчаянная борьба человека часто происходит внутри него самого, что физический дискомфорт никогда не может сравниться с глубокой, продолжительной эмоциональной болью, вызванной невыполнением своего долга. Эпиктет учил, что для того, чтобы отстаивать свои права и избегать внутренних страданий, каждый человек должен играть свою роль в жизни как можно лучше. Однако он не может выбирать свою роль. Эта ответственность лежит на ком-то другом. В этом смысле Джим понимал, что его собственные мысли и действия представляли реальную опасность. Во время своих долгих дней в тюрьме он разделил свой разум на два отделения, как учил Эпиктет: одно для вещей, которые он мог контролировать, а другое для вещей, находящихся вне его власти. Он всегда мог контролировать свое отношение, свои мнения, свои цели и свои действия. Он мог не контролировать, что может сделать Кролик или Кошка, когда война может закончиться или откуда он будет вести эту войну. Другие силы диктовали ему эти вещи. В тюрьме H ỏa L ò Джим нашел утешение и силу в уроках Эпиктета и Иова. Он смирился со своими обстоятельствами, но решил бороться дальше.


Он не всегда был один. Его люди старались поддержать своего командира в трудные для него времена. В один из долгих дней, которые он провел на полу, Джим услышал, как заключенный щелкает мочалкой в соседней ванной. Он внимательно слушал, как на снимках произносится G-B-U-J-S: “Да благословит тебя Бог, Джим Стокдейл”. Послание напомнило ему о том, почему он терпел, почему сопротивлялся. Решимость Джима проистекала не столько из веры, патриотизма или семьи, сколько из его долга перед другими военнопленными. The snapping rag, это послание от его солдат, подняло его дух и подготовило к следующему матчу с Жирным и Ви.


* * *


В течение нескольких недель, прошедших после официального допроса, два офицера продолжали допрашивать Джима в комнате Девятнадцать. Из их вопросов он вскоре сделал вывод, что власти планировали собрать воедино картину американской командной цепочки для официального обвинительного заключения. В частности, они хотели получить список “центрального комитета” организации Стокдейла. Джим запротестовал, заявив, что такого комитета не существует. “Я отдавал приказы”, - сказал он. “Они были выполнены. У людей, которым я адресовал приказы, не было иного выбора, кроме как подчиниться им; таков военный закон ”.


Его допрашивающие все еще требовали имен. Большой Уг обмотал веревками его руки. Несмотря на продолжающиеся отказы Кага, его мучители скандировали: “Кто? Кто? Кто?” Веревки сжимали и корчили свою жертву, пока она не подчинилась. После того, как Каг наконец произнес “бàо с àо”, он попросил карандаш, бумагу и время. Когда к нему вернулись способности, он начал писать: “Джеймс Стокдейл. Джеремайя Дентон. Гарри Дженкинс ...” Он перечислял военнопленных в порядке звания, пока в его списке не оказалось 212 имен.


Обширный список поразил персонал. Они понятия не имели, что Джим — или любой другой заключенный — запомнил имена стольких военнопленных; в настоящее время в системе содержания под стражей содержится в общей сложности более 270 человек. Это напомнило администрации лагеря, что если военнопленный умрет в плену от естественных или иных причин, американцы узнают об этом, и однажды может наступить расплата. Длинный список Джима также привел в замешательство чиновников, которые по-прежнему настаивали на существовании центрального комитета. Джим сделал все возможное, чтобы объяснить, сказав: “Это наша организация. Это линейный список ответственности. Это как змея, которую вы не можете убить — голова всегда отрастет снова: уберите меня, и Дентон возьмет верх; уберите Дентона, и его место займет Дженкинс ”.


Все еще находясь под давлением необходимости определить центральный комитет, Джим просмотрел список, мимо имен командующих военно-морским флотом и подполковников ВВС, которые были эквивалентны военным званиям. Когда он дошел до последнего из этих старших офицеров, он подвел черту. Все, кто выше по званию, объяснил он, служили в центральном комитете. Это удовлетворило кадровый состав лишь временно. Они вернулись, требуя дополнительной информации о старших руководителях. CAG написала заявления, которые читаются как восторженные отзывы о работе. “Джеремайя А. Дентон-младший, комдр, USN, служил под моим командованием … прямо выполнил все мои приказы и тем самым выступил против лагерной администрации. Он организовал связь в своем тюремном блоке, чтобы выполнять мои приказы...”


Он продолжал восхвалять Дентона, а также Дженкинса, Ратледжа и Маллигана; он полагал, что администрация лагеря уже знала, что эти люди были нарушителями спокойствия, и, назвав их имена, он мог защитить младших офицеров, таких как Кокер, Макнайт и Сторц. Кадровый состав хотел большего.


“Вы непонятны”, - обвинили они. “Вы не предоставили подробностей о том, что сделали эти люди и когда они это сделали”.


“Я бы не стал знать таких подробностей”, - ответил Джим. “Я отдал общие приказы. Детали зависят от моих подчиненных. Таков наш военный обычай”.


Следователи по-прежнему требовали компрометирующей информации. “Вы не сказали, кто из этих людей способен нанести ущерб Демократической Республике Вьетнам”, - жаловались они. В конце своего отчета о каждом высокопоставленном сотруднике КАГ просто добавил: “У него также есть возможность нанести ущерб Демократической Республике Вьетнам”.


“Теперь ты должен просить пощады у вьетнамского народа”, - сказали они ему и представили напечатанное заявление в качестве примера. КАГ написал и подписал пропагандистское заявление, переплетая странно сформулированные фразы вроде “Я хочу поблагодарить вас за спасение моей жизни от смерти”, чтобы указать на его неискренность, и дело казалось законченным.


Где-то около 1 октября охранники вошли в девятнадцатую комнату, в которой последние три недели содержался их главный преступник. Они подняли его с пола и наполовину повели, наполовину потащили обратно в Литл-Вегас. Они затолкали его в первую камеру в Ривьере. Он упал лицом вперед на твердый пол и потерял сознание. Охранник по имени Друт (“Дерьмо” пишется задом наперед) сковал руки Джима наручниками за спиной, затем завязал ему глаза. Охранники оставили его в покое, неспособного видеть, неспособного стоять, едва способного сидеть прямо. Он мог двигаться, только скользя, как червяк, по гладкому бетону, который вскоре был бы покрыт его собственной грязью. Со скованными за спиной руками он не мог даже прихлопнуть москитов. Он также не мог отправлять сообщения другим военнопленным. Он понятия не имел, когда закончится это существование и закончится ли вообще. Там, в своей темной камере на Ривьере, на краю Маленького дворика Вегаса, Джим Стокдейл стал Иовом, казалось бы, покинутым своей страной и своим Богом. Черпая вдохновение в библейской истории, Джим отказался отречься от веры ни в ту, ни в другую. Он смиренно принял свою роль и реальность своего нынешняя ситуация, но он никогда не переставал верить, что в конечном счете одержит победу. Он не знал, как долго пробудет в Ханое, и старался не строить догадок; это было вне его контроля. Он запер эти отвлекающие мысли подальше; они только отвлекли бы драгоценное внимание, необходимое ему для выполнения поставленной задачи: вести своих людей до тех пор, пока они не вернутся домой с нетронутой честью. Он приготовился к худшему и заставил себя признать, что его плачевное состояние не изменится, пока не закончится его плен — либо билетом домой, либо смертью на полу Riviera One.


На Монетном дворе Сэм Джонсон продолжал свое собственное унылое существование. Единственный человеческий голос, который слышали Сэм или Хоуи Ратледж, исходил от враждебно настроенного охранника, который доставлял два раза в день еду и сопровождал пленников на 40 футов к уборной. Каждое утро лучики дневного света проникали сквозь доски, прикрывающие высокие зарешеченные окна. Два паука оккупировали углы окна, плетя замысловатую паутину, которая для Сэма стала искусством. Каждое утро он осторожно снимал полотно, заботливо оставляя художникам чистый холст, чтобы он мог провести следующие часы, наблюдая, как они плетут новые шедевры. “Хоуи”, - прошептал Сэм своему соседу, - “У меня тут идет строительная работа. Это довольно интересно. Понаблюдай за пауками в своей камере. Так можно скоротать время”.


“Да”, - ответил Хоуи. “И ты тоже можешь их есть. Это чистый белок. Неплохо. Попробуй немного”. Идея оказалась заманчивой, но Сэм никогда не смог бы съесть своих единственных товарищей.


К концу лета 1967 года Сэм похудел со 190 фунтов едва ли до 130. Он мог видеть очертания своих костей на фоне кожи. У него не было сил, и он целыми днями лежал неподвижно, пытаясь сохранить те немногие калории, которые его организм мог переварить из водянистого овощного супа и редких кусочков жира. Однако, чем меньше он двигался, тем сильнее им овладевали депрессия и отчаяние. Умственная усталость в списке его мучителей сравнялась с голодом. Он начал медленно сходить с ума.


В августе охранник вызвал его на викторину с чихуахуа. “У тебя очень большие неприятности, С ôнг”, - сказал маленький офицер по политическим вопросам. “Мы очень сердиты на тебя. Ваше сотрудничество со Стокдейлом очень ухудшит ваше положение … Ваше отношение очень плохое. Вы не можете позволить себе продолжать в том же духе. У вас уже очень большие проблемы ”.


Обвинение чихуахуа совершенно сбило Сэма с толку. Он подумал про себя: “Я потею и умираю от голода в крошечной камере, полностью отрезанный от всех, и у меня большие неприятности?” Сэм оставался стоическим и беспечным, но его разум напрягся, пытаясь представить, какие грехи он, по-видимому, совершил — или как Северный вьетнам может наказать его дальше. Он жил в душной, почти удушающей коробке, дружил только с пауками, на него охотились насекомые. Охранники заколотили его окно. Он спал на бамбуковой циновке, постеленной на грязную койку. Его сломанные плечи и рука заживали медленно и плохо. Голод постоянно терзал его и с каждым днем все больше ослаблял. Возобновившаяся бдительность охранников Монетного двора фактически положила конец общению между ним и Хоуи Ратледж; у него не было контактов с другими заключенными. Как и у любого другого военнопленного, он понятия не имел, выйдет ли когда-нибудь. Какие неприятности он мог причинить, и как это могло стать еще хуже?


“Ты должен быть наказан”, - объявила чихуахуа. “На тебя должны надеть наручники для ног. Вероятно, ты будешь заперт в них до конца своего заключения”.


Приложив все усилия, Сэм вел себя так, как будто ему было все равно. Его реакция привела в ярость Чихуахуа, который сопровождал Сэма и охрану обратно на Монетный двор. Они втолкнули его в камеру и привели в сидячее положение, вытянув ноги перед собой. Они вставили его лодыжки в открытые колодки и захлопнули верхнюю часть. Ремни плотно облегали его лодыжки и вдавливались в кожу. Чихуахуа осмотрел снаряжение и предупредил охранников, чтобы они не снимали колодки, что бы ни говорил Сэм. Затем они оставили Сэма в покое.


Он мог либо лечь плашмя на спину, либо сесть, вытянув ноги прямо перед собой. Узкие колодки и натирание лодыжек затрудняли любое значительное движение, хотя время от времени он заставлял себя делать приседания с прямыми ногами, пока дискомфорт в лодыжках и истощенных бедрах не заставил его остановиться. Прежде чем закончился месяц, из инфицированных порезов вокруг его лодыжек начал сочиться гной. Дни тянулись бесконечно, один за другим. Иногда он лежал неподвижно, ничего не чувствуя и не видя. Он даже не отмахивался от комаров и насекомых, которые играли на его липкой коже. В другие моменты им овладевала паническая клаустрофобия. Он царапал себя в отчаянной, но тщетной ярости. Он никогда не мылся; он чувствовал к себе отвращение. Дни проходили с медленным безразличием, один за другим, пока он не провел в колодках семьдесят четыре дня. Вечером того семьдесят четвертого дня у него ничего не осталось: ни духа, ни сил, ни воли, ни надежды. Он заснул с мыслью: “Было бы хорошо, если бы я никогда больше не просыпался”.


Той ночью по Ханою пронесся шторм. Его порывы сорвали доски с окна Сэма. Внутри хлынул свежий дождь, и он начал горячо молиться, вдохновленный бурей снаружи. Утро застало чистое небо над тюрьмой H ỏa L ò, и дневной свет проник в его камеру впервые более чем за два месяца. Он почувствовал умиротворение. Он вспомнил Плач 3:22-23, который он выучил еще мальчиком: “По милости Господа мы не истреблены, потому что Его сострадание не иссякает. Они каждое утро новые: велика твоя верность.” Утро вернуло ему надежду, и Сэм снова поверил, что выживет. Позже в тот же день охранник вошел в камеру и снял колодки. Металлический прут поднялся, обнажив глубокие, окровавленные вмятины вокруг его лодыжек. Сэм потянулся, чтобы помассировать их. Охранник ударил его винтовкой.


“Вставай”, - приказал он. “Одевайся!”


Сэм не мог пошевелиться. Его мышцы атрофировались, и двум охранникам пришлось вытаскивать его из Монетного двора. Хрупкие ноги Сэма волочились по двору Вегаса, когда двое северных вьетнамцев отвели его в тюремный блок Ривьера, где Джим Стокдейл провел последние недели. Сэм снова столкнулся с чихуахуа. Офицер объявил: “Стокдейл признался”.


“О чем ты говоришь?” Ответил Сэм, зная, что если Стокдейл в чем-то сознается, Лагерное начальство пытало его.


“Он признался во всем, что вы и он делали в этом лагере, чтобы спровоцировать бунт и неповиновение”.


“Если он в чем-то признался, то это потому, что ты вынудил его, ты заставил его”, - возразил Сэм, наблюдая, как Чихуахуа выходит из себя. “Он ничего не делал добровольно”.


“Это не так. Вот, посмотри сам”. Он положил подписанный документ перед Сэмом, который изучил его. Напечатанные слова говорили о том, что КАГ и его сообщники намеревались свергнуть правительство Северного Вьетнама; что они управляли всепроникающей сетью связи, противоречащей правилам администрации лагеря. За шрифтом следовала почти неразборчивая подпись. “Пожалуйста, Боже, пусть с ним все будет в порядке”, - подумал Сэм. “О, Боже, помоги ему”. Он знал, что КАГ, должно быть, сильно страдал, когда следователи извлекали из него показания.


“Возможно, это его подпись, ” сказал Сэм Чиуауа, “ но по тому, как она написана, я могу сказать, что это было вырвано у него силой”.


“Ты должен написать свое признание сейчас”, - ответила Чихуахуа.


“Тебе ничего не нужно от меня, если у тебя есть Stockdale's”, - сказал Сэм со своим спокойным южным акцентом. “Я не собираюсь ничего писать. Если ты чего-то хочешь от меня, тебе придется заставить меня ”.


Сэм наблюдал, как вспыхнул гнев Чихуахуа. Он обошел стол и посмотрел Сэму в лицо. “Ты очень упрямый”, - сказал он, затем сделал паузу, прежде чем продолжить. “Этот лагерь решил, что ты должен быть убит. Возвращайся в свою камеру!” Охранники начали возвращать его в Монетный двор, но Чихуахуа остановил их. “Прежде чем вы умрете, - добавил он, - лагерь разрешает вам принять душ и побриться”.


Словно заключенный из камеры смертников, собирающийся в последний раз поесть, Сэм ввалился в Маленькую ванную Вегаса со своим мылом и бритвой. Поток воды, омывающий его грязное тело, заставил его забыть о смертном приговоре, втором с момента прибытия в Северный Вьетнам. Даже тепловатая вода казалась божественной, поскольку смывала многомесячную мерзость. Если Лагерное начальство обрекло его на смерть, по крайней мере, он встретит свою судьбу с некоторой долей чистоты.


Как только он вернулся в свою камеру, он обсудил свое будущее. Его мысли чередовались между миром со смертью и недоверием к чихуахуа. Всего несколько дней назад он пожелал смерти, и если бы она наступила сейчас, он мог бы принять это. В некотором смысле, это принесло бы облегчение, позволив ему избежать ужаса своего плена. Вскоре после того, как его сбили, он вверил свою жизнь Богу. Теперь, несмотря на то, что это мог быть конец, его вера не поколебалась. Сэм был готов к смерти — но Администрация лагеря не планировала убивать Сэма Джонсона. Они состряпали кое-что еще хуже.


13

ПОТРЯСАЮЩАЯ ИСТОРИЯ


Поскольку число заключенных продолжало расти, северные вьетнамцы построили новые помещения для содержания своих пленников. Одно место удовлетворяло двум потребностям: дополнительные камеры и стратегическая защита. Летом 1967 года они поместили более тридцати сбитых летчиков во временные камеры вокруг теплоэлектростанции Yên Ph ú, которая занимала пять кварталов недалеко от центра Ханоя и стала мишенью для авиаударов США. Что нехарактерно, они позволили журналистам и общественности точно знать, где они держали этих американцев, чтобы информация просочилась обратно к американским военным. Заключенные начали свою службу в качестве живого щита.


Они чувствовали себя скорее шахтерами. Когда Джордж Макнайт прибыл в комплекс, он оказался в маленьком тюремном блоке по прозвищу Грязная птица. Слои угольной пыли поднимались из мусорных баков снаружи и покрывали территорию, стены, полы, а часто и его собственные волосы и кожу. Один заключенный сообщил, что пыль собиралась у него на плечах, как черная перхоть. Джорджу было почти жаль вьетнамские семьи, которые ранее поселились в этих комнатах, которые Администрация лагеря превратила в тюремные камеры. Когда-то в восьми комнатах "Грязной птицы" были большие окна, но они были заделаны кирпичами для заключенных. Без вентиляции в комнатах становилось невыносимо жарко. После того, как Макнайт прибыл в сентябре, охранники время от времени переводили его условно-досрочно в ряд камер под открытым небом через коридор. Эти камеры, больше похожие на стойла для конюшен, давали небольшую передышку в душные послеполуденные часы.


Однажды, когда он бездельничал в кабинке, прикованный наручниками, он обнаружил в пределах досягаемости кусок проволоки. Он использовал его, чтобы взломать замок на своих наручниках. Несколько минут он просто наслаждался простой свободой. Затем он не смог удержаться и встал и осторожно выглянул на дорожку снаружи. Он обнаружил, что она пуста. Доверившись провидению и следуя собственному чувству смелости, он отважился выйти и тихо прошел по коридору. Он обнаружил американца, дремлющего в другой кабинке. Макнайт начал трясти того, кто казался молодым Джеймсом Кэгни. Пораженный, двадцатичетырехлетний Джордж Кокер проснулся и увидел 6′2″ Макнайта, маячившего перед ним. Кокеру, все еще не пришедшему в себя, показалось, что он увидел ангела.


Вскоре двое мужчин заговорили о побеге. "Грязная птица" представляла собой уникальную ситуацию. Охранники хотели, чтобы американская разведка сообщила о военнопленных вблизи электростанции, поэтому они заставили Кокера и Макнайта носить ведра или пустые молочные бидоны на регулярные и очень публичные экскурсии за водой из крана в нескольких кварталах отсюда. Чтобы выполнить это, они взвалили на плечи длинный шест, с которого свисали ведра. Они легонько постукивали по шесту на ходу, посылая друг другу код прямо под носом у своих сопровождающих. По пути следования военнопленные заметили стальную конструкцию моста недалеко от тюрьмы. Кокер служил штурманом-бомбардиром и часами изучал планировку Ханоя. Он помнил достаточно, чтобы понять, что они смотрели на Длинный мост Би êн, ранее известный как мост Пола Доумера, который перекинут через Ред-Ривер. Река, вспомнил он, текла из Китая через Ханой и впадала в Тонкинский залив.


Обычно военнопленные никогда не знали, где они находятся в пределах Ханоя, но теперь Макнайт и Кокер знали. Они знали, как добраться до реки, которая могла обеспечить реальный путь к отступлению. Кроме того, поскольку Кокер и Макнайт были единственными обитателями своего тюремного блока, Администрация лагеря не могла обвинить других военнопленных в заговоре. Даже с этими уникальными преимуществами им приходилось рассматривать любой план побега из Ханоя с большой вероятностью — но двум компаньонам нечего было терять.


Джордж Кокер, чья дерзкая попытка побега на пятнадцать миль обеспечила ему заключение в Алькатрас.


“Послушай, эта тюрьма - карточный домик”, - сказал Кокер Макнайту, пытаясь спровоцировать побег. “Мы могли бы очень легко выбраться отсюда”.


Макнайт скептически ответил: “Да, и что потом?”


“Мы спускаемся туда, к мосту Думери”, - объяснил Кокер. “Река должна протекать там. Мы добираемся до реки, ночью плывем вниз по Ред-Ривер, добираемся до побережья, крадем лодку и отплываем туда. Я знаю, где находятся авианосцы и схемы полетов, и мы отправимся туда, и нас спасут ”.


Старшему Макнайту этот план показался притянутым за уши. Он не мог предвидеть, как они вообще выберутся из Ханоя, не говоря уже о том, чтобы добраться до Тонкинского залива. Как бы они добрались до реки? Где бы они нашли еду? Как бы они избежали встречи с крестьянами, которые путешествовали по реке и ловили рыбу на ее берегах? Как бы они подали сигнал флоту? Макнайт размышлял над этими вопросами в течение следующих дней, пока они вдвоем обсуждали эту идею. Год, проведенный в плену, не повлиял на решимость Кокера, и у него был готовый ответ на каждое возражение Макнайта. Несмотря на это, он не убедил Макнайта. На самом деле, он никогда этого не делал.


Макнайт никогда не верил, что попытка побега сработает, но он знал, что никогда не будет пытаться преследовать его. Он представил, как возвращается домой и вынужден признаваться: “Я думал, это невозможно, поэтому мы никогда не пытались”. Он считал себя лучше этого. Кроме того, в его семье было принято избегать.


С того дня в 1864 году, когда прадед Джорджа Макнайта Мелвин Григсби прошел маршем через частокол тюрьмы Андерсонвилль в Джорджии, он думал лишь о ежедневном выживании и побеге с переполненной равнины, где погибло бы более 12 000 солдат Союза. К счастью, когда охранники Конфедерации раскрыли его первую операцию по прокладке туннеля, они не поймали Григсби в туннеле, и он избежал последовательной серии из трех наказаний, назначенных охранниками: подвешивания за большие пальцы, томления в колодках для ног и рук и, наконец, присоединения к цепной банде, где каждый слабый и голодающий участнику приходилось таскать пушечное ядро, куда бы он ни пошел. Его следующая попытка была предпринята несколько месяцев спустя, после перевода во Флоренцию, Южная Каролина. Пока гвардейцы Конфедерации собирали прибывших из Андерсонвилля на железнодорожном вокзале Флоренции, Григсби умылся и надел белые брюки и чистую рубашку, которые он приобрел. Когда колонна пленных "грязного союза" двинулась к новому лагерю за городом, Григсби хитроумно выбыл из игры и просто стал местным, смешавшись с толпой и разделяя свои взгляды на новых заключенных-янки. Он незаметно отошел на задний план, когда колонна двинулась дальше без него. Затем он отправился на побережье. По пути его происхождение из Вирджинии и Кентукки сделало его практически неотличимым от жителей Южной Каролины. Его правнуку было бы гораздо труднее слиться с местными гражданами Вьетнама.


Макнайт и Кокер подсчитали, что поездка до побережья займет семь дней. Оба считали побег в лучшем случае рискованным, в худшем - самоубийственным, но они устали подвергаться пыткам и чахнуть в грязных камерах так далеко от дома. По мере того, как война затягивалась, побег казался единственным способом, которым они могли когда-либо вернуться. Прежде всего, статья III Кодекса поведения требовала, чтобы они предприняли попытку, даже несмотря на большие шансы.


Им понадобился бы покров ночи, поэтому сначала им пришлось бы отпереть клетки, в которых они спали. Простые запорные механизмы в Dirty Bird состояли из двух железных штырей, каждый диаметром в полдюйма, с петлей на одном конце. Тюремщики прикрепили один штырь к наружной дверной раме таким образом, что железная петля в его верхней части выступала перед дверью камеры, нависая над петлей перпендикулярного штыря, который они вбили в дверь толщиной в 2 дюйма вместо традиционной ручки. Простой металлический крюк или висячий замок проходил через две петли, скрепляя штифты вместе и удерживая заключенного в его камера. Тюремщики вбили второй штырь в дверь камеры и забили выступающий конец молотком в заднюю стенку двери, эффективно зафиксировав штырь на месте. Потенциальные беглецы подобрали острые куски металла размером с карандаш, которые они использовали в качестве долот, и начали вгрызаться в дерево вокруг концов штырей. В конце концов, каждый из них освободил загнутый конец, чтобы выпрямить штифты. Затем они вонзили его в дерево вокруг самих штифтов. Как только они достаточно ослабили штифты с обратной стороны, они могли выдвигать их, открывая дверцы внутрь. Висячий замок по-прежнему соединял бы головки двух штифтов, но второй штифт больше не удерживал бы дверь. Заключенные могли просто выйти. 12 октября 1967 года — в День возвращения Колумба в Америку — они решили отправиться.


После того, как охранники закончили один из своих поздних вечерних обходов, начался побег. Двое заговорщиков разложили мусор, который они собрали в предыдущие дни, на своих спальных циновках, затем накрыли мусор своими одеялами. В тусклом свете охранник мог подумать, что заключенный все еще спит на своей циновке. Кокер и Макнайт хотели увеличить расстояние между собой и Грязной Птицей, насколько это возможно, прежде чем власти обнаружат их исчезновение.


Они оба сняли наручники, и Джордж Кокер открыл дверь своей камеры, осторожно отодвинув ее от замка и пропустив штифт через вырытое отверстие. Дверь камеры бесшумно снялась со штыря и оставила его болтаться на своем соседе, теперь соединенном бесполезным висячим замком. Кокер осторожно вышел в коридор и закрыл дверь, снова вставив штифт и быстро заклинив его. Как и планировалось, затем он постучал в дверь Макнайта, и капитан ВВС повторил процедуру. Когда Макнайт опустился на колени в темном коридоре и запер свою дверь снаружи, рука Кокера внезапно сжала его плечо. Пораженный, он огляделся и увидел Кокера с широко раскрытыми глазами и прижатым к губам указательным пальцем. Он указал в конец коридора, где охранник только что вошел в уборную. Они замерли и смотрели, как он возвращается в помещение охраны. Его глаза ни разу не повернулись ни вправо, ни влево. Если бы охранник оказался более бдительным, побег был бы недолгим. Когда охранник ушел, Кокер ослабил хватку, и оба мужчины снова вздохнули. Они начали красться вдоль внутренних стен комплекса, оставаясь в тени, пока не забрались на крышу.


Поскольку архитекторы изначально проектировали Dirty Bird как часть электростанции, а не тюрьмы, ее стены предназначались для того, чтобы не пускать людей внутрь. Следовательно, пара относительно легко выбралась. Рабочие сложили ящики и оборудование вдоль зданий и стен, поэтому подняться на крышу оказалось проще простого. После короткой прогулки мягкими ногами по крыше они запрыгнули на другую внутреннюю стену, спустились по штабелю коробок и пробежали по последнему участку земли к внешней стене. Они вскарабкались на кучу грязи и обломков, перемахнули через стену и спрыгнули на улицу. С того момента, как они прибыли в Dirty Bird, Кокеру и Макнайту потребовалось менее трех недель, чтобы сбежать.


На улице ничто не шевелилось. Они сделали коллективный вдох и начали перебегать от укрытия к укрытию, прокладывая себе путь к реке. Они пробрались по улицам к верхнему берегу реки и ее пойме. Они спустились по грязевому склону в болотистую низину, где могли спрятаться в тени. Когда двое летчиков пробирались через рисовые поля и болотную траву, преодолевая небольшие дамбы по пути, Макнайт повернулся к Кокеру и сказал: “Знаешь, Джордж, когда-нибудь у тебя будет потрясающая история, которую ты сможешь рассказать своим внукам”.


“Верно, - прошептал Кокер в ответ, - но сначала мы должны прожить достаточно долго, чтобы иметь детей!”


Примерно через два часа после того, как они сбежали из своих камер, они прибыли на мост Лонг Би êн. Самый заметный пролет Ханоя практически сиял прожекторами и факелами, пока экипажи ремонтировали повреждения от последних зарядов американских бомб. Свет упал на болото на берегу реки, которое беглецам предстояло пересечь. К счастью, внимание рабочих не отвлекалось от моста. Никто не слышал треска тростника или тихих всплесков внизу. Никто не заметил двух беглецов, пробиравшихся по траве, пробравшихся по илистой отмели и соскользнувших в реку.


Сбежавшие заключенные разделись до нижнего белья и связали запястья веревками, снятыми с бельевой веревки. Объединившись таким образом, они вошли в более быстрое течение и направились на юг вниз по Красной реке, к Тихому океану, флоту США и сладкой свободе. По мере того, как они уплывали от центра Ханоя, звуки города стихали, как и огни. Джордж Кокер забыл о холоде реки и уставился на звезды, которых не видел с тех пор, как четырнадцать месяцев назад стоял на палубе американского корабля "Созвездие". На мгновение жизнь стала мирной. В такой поздний час на реке было мало движения, поэтому двое мужчин с осторожным оптимизмом проплыли 15 миль. Через шесть часов после того, как они вошли в воду, забрезжил рассвет. Внезапная трансформация неба напомнила Макнайту стихотворение Редьярда Киплинга “Мандалай”.


По дороге в Мандалай,


Где играют летающие рыбы,


И ’рассвет встает, как гром за пределами Китая’, пересекая залив.


Рассвет на Ред-Ривер действительно разразился подобно раскату грома. В одну минуту реку накрыла ночь. В следующую солнце взошло на небо. Активность на берегах возросла. Лодки начали бороздить течения; рыбаки начали забрасывать в воду лески и сети, чтобы поймать свою утреннюю порцию еды. Заметные пловцы направились к пустынному участку берега реки. Они плыли вдоль берега, пока не заметили размытую яму, где могли провести день; они ждали наступления темноты, чтобы возобновить свое путешествие. Измученные, они выбрались из реки и скользнули в свое укрытие. Они нашли это более тесным, чем самые маленькие камеры в Литл-Вегасе, но они могли слышать птиц, чувствовать запах реки и видеть открытое небо над собой. Они забыли о своей усталости и голоде. На мгновение они обрели своего рода свободу.


Около девяти часов Джордж Кокер повернулся к своему партнеру и спокойно сказал: “Ну, вот и все”.


“Что ты имеешь в виду, говоря "Это все"?" ” спросил Макнайт шепотом.


Кокер указал вверх. Макнайт проследил за рукой своего друга и увидел пожилого вьетнамца, который смотрел на них сверху вниз, его глаза были такими же широкими и удивленными, как у самого Макнайта. Мужчина поспешил рассказать об этом другим, и через несколько минут местные жители окружили тощих, мокрых кавказцев с сельскохозяйственными инструментами и винтовками. Они схватились за головы; их великое бегство закончилось. Была пятница, тринадцатое, дата, которую оба беглеца всегда будут считать особенно неудачной.


Они быстро поняли, что крестьяне понятия не имели, кто они такие. Никто не говорил на том же языке. У них не было ничего, что указывало бы на то, что они летчики; жители деревни просто видели двух мокрых, тощих европейцев в нижнем белье и футболках, которых выбросило на берег. Вооруженные жители деревни отвели их в соседний город, где невозмутимый чиновник, говорящий по-английски, начал их допрашивать. Его глаза расширились, когда двое его пленников признались в побеге из Ханоя; их поймали, так что ни один из них не видел смысла лгать. Чиновник терпеливо выслушал их историю, казавшись скорее заинтригованным, чем рассерженным. Он достал карту и попросил американцев проследить их маршрут. “О, это довольно долгий путь”, - сказал он. “Двадцать четыре километра!” 15-мильное приключение искренне очаровало его.


Довольно скоро прибыл гораздо менее очарованный армейский офицер, чтобы сопроводить пару обратно в Ханой, где они прошли через бетонную арку тюрьмы H ỏa L ò с вырезанным на ней французским названием Maison Centrale. Охранники бросили их в деревню Новых парней и заковали их лодыжки в кандалы. Однако, помимо этого, они не были непосредственно наказаны за свою выходку. На отдельных допросах они рассказали свою согласованную историю: как они сняли наручники, как они открыли свои камеры и как они прокрались по улицам к реке. Они надеялись, что, дав понять, что они действовали без посторонней помощи, Администрация Лагеря воздержится от пыток, чтобы узнать имена коллаборационистов.


Когда следователь спросил его, почему он пытался сбежать, Джордж Макнайт дал два ответа. Во-первых, он объяснил, что побег был единственным почетным вариантом, поскольку он предположил, что северный вьетнамец намеревался убить его. Во-вторых, он утверждал: “Каждый солдат несет ответственность за то, чтобы избежать захвата врагом. Даже у вас есть эта обязанность, не так ли?”


“Это не обо мне”, - защищаясь, ответил офицер. “Это о вас”. Макнайт высказал свою точку зрения.


Допрос Кокера проходил примерно так же. Как и местный чиновник, который допрашивал их первым, офицеры в "Хилтоне", казалось, были почти в восторге от побега. Они верили в эту историю вплоть до 15-мильного заплыва вниз по реке. Они никогда не могли понять, как Кокер и Макнайт — Кок и Нич — проплыли столько миль. Чтобы добиться от Кокера другого, более правдоподобного ответа, они избили его. Они сложили ладони рупором, когда надевали ему наручники на уши, и в результате порывы воздуха разорвали обе его барабанные перепонки. Тем не менее, он никогда не менял своего ответа. Следователи никогда бы не поверили в сценарий, предложенный американцами. Кокер целый год лгал своим похитителям, и в тот единственный раз, когда он дал им правдивый ответ, они ему не поверили. На самом деле это не имело значения; скоро Кокер и Макнайт больше не смогут создавать проблем. В течение следующих двенадцати дней партнеры тихо отбывали свой срок в Монетном дворе, который оказался ужасным в своей тесной изоляции, но намного лучше наказания, которого они ожидали. Затем, 25 октября 1967 года, Администрация лагеря перевела их в специальное учреждение, из которого никто не мог сбежать.


14

ПЛОХОЙ ЛАГЕРЬ


Даже после трех недель заключения в колонии строгого режима за плевок в лицо из-за прыщей Джим Маллиган и Джерри Дентон все еще могли смеяться. Однажды днем Джерри перекатился как мог и сказал: “Джим, если это место станет еще хуже, это будет почти так же плохо, как мой первый год в академии!” Их смех привлек внимание охранника, который велел им вести себя тихо. Они просто продолжали смеяться, радуясь дружескому общению, которое возникло по мере того, как в "Хилтон" набивалось все больше новоприбывших, что положило конец одиночному заключению для многих военнопленных.


В сентябре Администрация лагеря возродила программу освобождения от работы, и Баг спросил двоих, которых освободили из колоний, не хотят ли они подышать свежим воздухом, поработав в городе. Желая выполнить приказ CAG не работать в городе, они ответили, что не осмеливаются покинуть лагерь, поскольку боятся гнева вьетнамского народа. Поскольку Баг так часто угрожал им этим самым гневом, у него не было ответа. Их совместное пребывание в "Звездной пыли" закончилось вскоре после этого, 2 октября. Охранники отвели Джима Маллигана в комнату для викторин, где за столом сидел неизвестный офицер. Трое других американских военнопленных присели на табуреты перед ним. Джим огляделся, гадая, какой новый способ домогательств запланировали лагерные власти. “Сегодня я разрешаю вам иметь соседей по комнате”, - провозгласил офицер. “Вы знаете друг друга?”


Впервые Джим встретился с другими летчиками ВМС Бобом Шумейкером и Гарри Дженкинсом. Он также познакомился с майором ВВС США Лу Маковски. Трепет сменился удивлением, которое быстро переросло в восторг. Джерри Дентон, с другой стороны, испытывал только депрессию, когда охранники запирали его в одиночной камере на Монетном дворе. Джим еще не знал о судьбе Джерри, и он ожидал, что будет наслаждаться большим общением, чем с момента прибытия в Ханой. Шу, Гарри и Маковски, уже бывшие соседями по комнате, приветствовали Джима в их камере в Дезерт Инн, которая, по его мнению, выдержала бы любую военную проверку. Пара двухъярусных кроватей и личные вещи были в порядке, а полы и стены очищены от въевшейся грязи Hỏa L ò. Джим узнал, что его соседи по комнате следовали строгому распорядку упражнений, разговоров и общения. На следующее утро Маковски начал выполнять упражнения перед дверью камеры, стратегически блокируя глазок охранников. Защищенные таким образом, Шу и Гарри продемонстрировали свой текущий проект.


До прибытия Джима Маллигана трое соседей по комнате обнаружили, что в соседней камере содержится новоприбывший, который не знал кода прослушивания. Чтобы установить контакт, Шу и Гарри использовали кусок медной проволоки длиной 5 футов, который они нашли и держали спрятанным в небольшой трещине вдоль стены своей камеры. Во время послеобеденной сиесты Шу протягивал провод через другую щель и маневрировал им по коридору длиной 4 фута. Он просунул его между коробками с неизвестными материалами, оставленными охранниками, пока он не проскользнул через сливное отверстие, ведущее в камеру Чарли Пламба, пилота F-4 Phantom с "Китти Хок", который недавно прибыл в Ханой. Шу поцарапал проволокой металлический слив и надеялся, что Пламб заметил. Конечно же, Пламб начал слышать звук, похожий на стрекотание сверчка, за исключением того, что он стрекотал слишком регулярно. Он пошел на звук и увидел провод, ритмично двигающийся в канализации. Это был американец? Это был трюк? Он размышлял, что делать. Наконец, он потянул за провод.


Шу, осторожно державший проволоку, почувствовал натяжение. Он потянул назад. Получив еще один рывок от Пламба, он быстро вернул проволоку обратно. Он прикрепил к его концу лист туалетной бумаги. На тонком листе он скопировал сетку кода крана размером пять на пять. Над ней он написал: “Выучи этот код, затем съешь эту записку”.


Шу еще раз протянул провод через коридор, и Пламб получил записку со своим первым заданием. Во время каждой послеобеденной сиесты две камеры сообщались с помощью рывков за провод, приравниваемых к постукиванию по стене. Например, два рывка, за которыми следуют три, будут обозначать букву H. Чувствительность провода проверила их концентрацию, но ценность подключения Plumb к Сети намного превзошла скуку и риски общения. Если им не удастся ввести нового военнопленного в свой круг общения, Шу и Гарри знали, что он станет уязвимым для отчаяния и принуждения. Они хотели поднять дух своего товарища-летчика, но также надеялись помешать Пламбу сотрудничать с администрацией лагеря.


Трое старых соседей по комнате также стремились развлечь своего нового сокамерника. Гарри Дженкинс продекламировал хорошо отрепетированные стихи из знаменитой поэмы Роберта У. Сервиса “Кремация Сэма Макги”, которые он запомнил много лет назад и недавно практиковался, простукивая 888 слов стихотворения сквозь стены перед другими военнопленными. Знакомые слова вызвали у Маллигана чувство тепла, совершенно непохожее на арктический холод, обычно ассоциирующийся со стихотворением. Он расслабился. Объединившись со своими соотечественниками-американцами, он мог вынести все, что планировали северные вьетнамцы. Его настроение поднималось день ото дня. Возможно, он позволил себе подумать, что видел худшее.


В конце октября в замке загремели ключи, и дверь открылась. Охранник резко приказал Гарри, Шу и Джиму одеться и собрать свои вещи, которые они послушно завернули в свои бамбуковые циновки. Охранники завязали глаза трем морским летчикам и надели на них наручники и повели их к открытым воротам тюрьмы Hỏa Lò. Выйдя за ворота, военнопленные услышали, как на улице работают машины на холостом ходу. Охранники подняли Джима Маллигана, Боба Шумейкера и Хоуи Ратледжа, которых вытащили с Монетного двора, в один грузовик. Они подсадили Гарри Дженкинса в другой. Гарри услышал, как другого военнопленного запихивают в кузов грузовика, и прошептал его имя: “Гарри Дженкинс”.


“Сэм Джонсон”, - прошептал другой заключенный.


“Заткни пасть!” - рявкнул охранник.


Алькатрас (небольшие белые здания в центре), смотрящий на восток.


Маленький конвой с грохотом покатил на север через Ханой, прочь от колониального района, к Цитадели Тханглонга, сердцу правительственного сектора и штаб-квартире Народной армии Вьетнама. Конвой свернул на Phố Lý Nam Đế и остановился сразу за Министерством национальной обороны. По звукам и пройденному расстоянию пассажиры сделали вывод, что они прибыли не в Заросли Шиповника, Зоопарк, Грязную птицу или любой другой лагерь, о существовании которого они знали. Грузовики, должно быть, отвезли их на новое место. Среди пленников с завязанными глазами росло коллективное чувство недоброго предчувствия , и это было правильно. Они прибыли в Алькатрас.


* * *


Французы построили тюрьму H ỏa L ò для содержания вьетнамских пленников всех типов, со специальными камерами для наиболее опасных преступников. И все же колониальные администрации обнаружили, что некоторым политическим заключенным требуется большая изоляция, чем предлагалось H ỏa L ò, поэтому до 1954 года они построили небольшое учреждение в миле к северу от главной тюрьмы, на территории древней Цитадели. Там, в камерах без окон, они фактически похоронили вьетнамских агитаторов, лидеров и несгибаемых, изолировав их от своих соотечественников и внешнего мира. Здесь они не могли ни подстрекать к революции снаружи, ни вдохновлять других заключенных внутри. За исключением смерти, заключенного не могла постигнуть худшая участь, чем быть отправленным в этот изолированный лагерь. Бесконечные дни и ночи в этих вызывающих клаустрофобию камерах могли подорвать волю к жизни у смелых людей, привыкших руководить другими в сопротивлении. Это место стало, возможно, самой мрачной тюрьмой в Северном Вьетнаме.


Северные вьетнамцы называли это небольшое поселение по его местоположению — Министерство национальной обороны — или по его адресу, номер четыре Ph ố L ý Nam Đế. После изгнания французов в 1954 году Северный Вьетнам закрыл это подземелье и позволил ему прийти в упадок. Весной 1967 года они вновь открыли его тринадцать камер и начали готовить их для американских нарушителей спокойствия. По всей системе содержания под стражей администрация лагеря определила военнопленных, которых они считали наиболее опасными, неуправляемыми, воинственными, непримиримыми и, что наиболее важно, влиятельными среди других заключенных. Затем они сослали этих подрывников в их самую темную дыру, где они могли гнить, изолированные от людей, которыми они когда-то руководили и вдохновляли. По сути, они выбрали Джима Стокдейла и его команду лидеров.


Когда охранники вытащили Джима Маллигана из грузовика, он почувствовал себя Иисусом в Гефсиманском саду, понимающим, что скоро грядут новые ужасы, но смирившимся со своей судьбой. Он тихо прошел через единственные ворота тюремного двора, тяжелую деревянную дверь в бетонной стене. В сопровождении одного охранника, который вел его, а другой следовал за ним, Джим на ощупь спустился по четырем ступенькам с уровня улицы во внутренний двор. Из-под нижнего края повязки на глазах он наблюдал, как его ноги в сандалиях ступают по утрамбованной земле, поросшей сорняками. Двое охранников повернули его направо, затем внезапно запихнули в камеру. Джим услышал, как его чашка, москитная сетка и спальный мешок упали на пол, а затем охранники сняли с его глаз повязку и наручники. Они отступили и закрыли дверь. Джим услышал, как защелкнулся замок, и в ужасе огляделся.


Тусклая лампочка осветила бледные оштукатуренные бетонные стены, которые возвышались на 9 или 10 футов над головой и окружали его. В деревянной двери, окованной железом, был один из стандартных глазков тюремной системы. Над дверью Джим увидел зарешеченную фрамугу, прикрытую металлической пластиной с отверстиями для вентиляции. Через одно отверстие змеился тонкий электрический провод, питавший тусклую лампочку, которая, как он узнал, будет гореть всю ночь. Второй провод проходил через другое отверстие к маленькому громкоговорителю, который передавал голос Ханой Ханны. Через другие отверстия шел постоянный поток насекомых, ведомых москитами, привлеченных светом и новым человеческим присутствием. Ширина камеры составляла менее 4 футов. Прижавшись правым плечом к одной стене, Джим мог дотронуться до другой левой рукой. Камера имела 9 или 10 футов в длину, причем 6 футов занимала короткая бамбуковая кровать на приподнятой бетонной плите. В прочных стенах не было окон. Ржавое ведро для отхожего места ждало у двери.


Джим только начал размышлять о своей судьбе, когда услышал, как через стену ему постучали “побриться и постричься”. Он ответил “двумя битами” и узнал, что Джим Стокдейл, CAG, занимает соседнюю камеру. Ранее в тот день КАГ был унижен, искалечен и совершенно подавлен на полу Riviera One. Он был близок к полному срыву. Переведя его в этот новый лагерь, Лагерная администрация неосознанно упустила свой шанс навсегда подчинить своего врага. Теперь, воссоединившись, два старших офицера больше ни до кого не могли дотянуться через стены, и ни у кого из них не осталось много энергии, так что они обменялись нажатиями “GN GBU” и приступили к своим вечерним ритуалам. КАГ откинулся на свою тонкую подстилку, и его мозг начал работать над этой новой головоломкой. Он и Маллиган были вместе в неизвестной тюрьме, вместе с небольшим количеством других заключенных, которых он слышал в течение вечера. Завтра он надеялся узнать полный состав. Перебирая в уме дополнительные подсказки, он вспомнил угрозу, с которой Рэббит выступил за пять месяцев до этого, когда анонсировал программу выпуска Fink. По громкоговорителям в Литтл-Вегасе Рэббит предупредил, что администрация лагеря готовит место для худших американских преступников — тех несгибаемых, которые отказывались сотрудничать и подстрекали других. Выполнил ли Кролик свою угрозу? КАГ поймал себя на том, что ему не терпится увидеть, что покажет рассвет.


Со своей стороны, Джим Маллиган натянул москитную сетку, помолился и поразмыслил о прошедшем дне. Он скучал по духу товарищества, которым наслаждался предыдущей ночью в гостинице "Дезерт Инн". Теперь у него не было друзей, которым он мог бы сказать простую фразу “Спокойной ночи”. Он не мог наблюдать за медленным дыханием других американцев в состоянии покоя и ощутить мимолетное ощущение нормальности, вызванное тем, как поднимается и опускается их грудь. Он вспомнил, как Рэббит вызвал его на викторину в зоопарк в июне 1966 года и пообещал маленькие одиночные камеры тем, кто возглавлял сопротивление. Как и КАГ, Маллиган задавался вопросом, имел ли он в виду именно эти камеры. День истощил его; его разум нуждался в отдыхе, чтобы переварить новые обстоятельства. В третий раз за день он заставил себя вспомнить список военнопленных, который теперь намного превышал 200 имен. Затем он погрузился в эмоционально истощенный сон.


Внезапно его уши уловили звяканье ключей и щелчок замка — самые страшные звуки во вселенной заключенного; они часто означали, что вскоре последует что-то плохое. Из открытой двери Джима донесся крик: “Вставай!”


Джим обернулся и увидел, что Луи Крыса пристально смотрит на него. Большинство американцев называют его просто Крысой, офицер с заостренным лицом довольно хорошо говорил по-английски. При появлении Рэта Джим поспешил выбраться из-под своей сетки и поклонился. Ужас от того, что могло произойти дальше, заставил его задрожать, даже на теплом воздухе. Его сердцебиение участилось, и он вспотел. Он ждал.


“Ты в плохом лагере”, - объявил Рэт. “Сегодня ночью мои охранники закуют тебя в ножные кандалы в наказание за все твои плохие поступки”.


Как только Рэт сделал свое заявление, вошел охранник и заковал лодыжки Джима в 15-фунтовые кандалы, подобные тем, которые Нелс Таннер носил в течение 123 дней. После того, как персонал ушел, Джим поднял утюги на каждой ноге, медленно возвращаясь к своей кровати. Он поднимал утюг, выдвигал ногу вперед, затем повторял с другой ногой. Преодолев небольшой этаж, ему пришлось подтянуть отяжелевшие ноги на кровать и под москитную сетку. В его ослабленном состоянии ни один из этих маневров не давался легко. Вес его тела упал почти до 100 фунтов, а его некогда сильные ноги превратились в сучья. Когда он лег, он понял, что охранник закрепил кандалы задом наперед. Прямая перекладина всю ночь сильно давила на его голени, когда он лежал на спине — единственное положение, которое допускала новая экипировка. К утру перекладина натерла ему лодыжки до крови.


* * *


В ту ночь 25 октября 1967 года, когда Администрация лагеря пришла за людьми, которые больше всего угрожали им, охранники провели Сэма Джонсона через те же ворота, через которые вошли Джим Стокдейл и Маллиган, но они затолкали техасца в другой блок. Когда охранники сняли повязку с глаз Сэма, он оказался в темноте, и только тонкие струйки света проникали через маленькие отверстия в металлической пластине над дверью. Он сделал шаг вперед и ударился голенью о твердый предмет. Все еще в наручниках, он упал лицом вниз на бетонную платформу для сна, куда охранник бросил его спальный мешок и другие личные вещи. Платформа возвышалась примерно на 14 дюймов над полом и тянулась от стены до стены. Сэм подсчитал, что платформа занимала 6 футов по всей длине камеры, которую он определил примерно в 10 футов. Как и в камере Джима Маллигана, ширина составляла примерно 4 фута — хотя две руки Сэма были довольно бесполезны в качестве измерительных приборов, поскольку его медленно заживающие плечи все еще не позволяли ему хорошо поднимать ни то, ни другое. (Однако к концу года он был бы в состоянии выполнить три отжимания.) Пытки искалечили его правую руку — которая, отражая юмор военнопленных на виселице, принесла ему прозвище Коготь, — и он использовал ее, чтобы проследить за глазком в двери площадью 2 квадратных дюйма. Он потыкал в нее, но обнаружил, что она заперта снаружи. Он заметил четырехдюймовый зазор между дном двери и порогом. Окруженный бетоном, с небольшим количеством света и вентиляции, пропитанный сырым запахом, он чувствовал себя так, словно его замуровали в склепе. Он сидел тихо, гадая, как долго продлится это новое предложение.


Сэм прислушивался к звукам прибытия новых пленников — шаркающим шагам, отрывистым командам, глухому эху закрывающихся дверей камер. Он услышал звон кандалов — ножных кандалов, — когда охранники прошли вдоль тюремного блока, надевая их на каждого заключенного. Его дверь открылась. Загорелась лампочка, и охранник снял с него наручники. Затем тот же человек защелкнул кандалы на его лодыжках.


Их суровый опыт приучил американцев не общаться, когда охранники находились в пределах слышимости, поэтому стены оставались тихими. Когда во дворе снаружи наконец воцарилась тишина, внутренние стены тюремного блока ожили, когда мужчины начали осторожно переговариваться друг с другом. Сначала все возмущались кандалами на ногах и камерами без окон, к которым их приговорили. Затем пленники назвали друг другу свои имена, от камеры к камере, и состав стал ясен. Коммандер Хоуи Ратледж занимал камеру номер один, ближайшую к воротам комплекса и Министерству национальной обороны. Икабод Крейн из группы, шутливый командир Гарри Дженкинс, жил по соседству, во второй камере. Два командира жили на расстоянии 30 футов друг от друга почти все время своего интернирования, что позволяло Гарри часто подшучивать над Хоуи по поводу того, что его подстрелили, когда он заменял Хоуи в его день рождения.


Последний сокамерник КАГА, майор ВВС и бывший пилот-одиночка Thunderbird Сэм Джонсон, жил рядом с Гарри в третьей камере. Второй американский военнопленный из Ханоя, кроткий и незаметный подрывник лейтенант-коммандер Боб “Шу” Шумейкер, отбывал свой срок в четвертой камере. Вечно упрямый капитан ВВС Рон Сторц, который по-прежнему отказывался кланяться без угроз или побоев, будет отбывать наказание в камере номер пять, где его ненависть к своим мучителям будет опасно кипеть. Знаменитый автор фальсификации Кларка Кента и Бена Кейси, лейтенант-коммандер Нелс Таннер, поселился рядом с Роном в шестой камере. Холостяки, исполнители побегов и случаи нарушения правил поведения лейтенант (младший класс) Джордж Кокер, USN, и капитан Джордж Макнайт, ВВС США, жили рядом друг с другом в камерах Семь и Восемь соответственно. Девятая камера была оставлена пустой, чтобы еще больше изолировать коммандера Джерри Дентона в десятой камере. Бывший старший офицер Зоопарка вскоре узнал, что он будет исполнять обязанности исполнительного директора Джима Стокдейла здесь, на этом самом маленьком аванпосте в Ханое.


Когда каждый военнопленный запоминал имена своих новых соотечественников, чувство гордости наполняло его сердце. Среди этих девяти присутствовали трое из пяти самых высокопоставленных действующих командующих ВМС в Ханое; вскоре они узнали, что двое других находятся всего в нескольких ярдах от них. Замыкали группу шестеро молодых людей, которые расстраивали, смущали и бросали вызов лагерным властям больше, чем кто-либо другой из заключенных.


Эти непокорные патриоты оказались среди сородичей сопротивления. Кот и Кролик вытянули из них информацию только с помощью жестоких пыток. Даже после того, как они подчинились веревкам, каждый из этих бойцов обычно отскакивал назад, готовый заставить Пигай пройти еще один раунд. Затем они продолжали пренебрегать правилами лагеря и самим персоналом лагеря. В то время как другие военнопленные в Ханое и его окрестностях также были жесткими, смелыми и преданными своему делу, администрация лагеря сочла этих одиннадцать человек настолько разрушительными, опасными и токсичными, что открыла еще одну тюрьму только для них. Теперь они будут сражаться дальше, гордясь своим членством в этом элитном подразделении.


Джордж Кокер постучал вдоль задней стены: “Это место похоже на Алькатрас. Что за карантин”. Остальным сравнение с печально известной тюрьмой показалось уместным, и они передали его слова по всему тюремному блоку. Джерри Дентон, старший офицер среди девяти военнопленных тюремного блока, вскоре согласился, что они должны назвать свою новую тюрьму Алькатрас.


* * *


На следующее утро, через 10-футовый проход от тюремного блока, в котором содержалась девятка, коммандер Джим Маллиган проснулся от громкого удара гонга и нежелательной дозы пропаганды Ханоя Ханны из динамика, но некоторое время никто не появлялся у его двери. Тишина снаружи казалась жуткой, совсем непохожей на утренние шумы в шумном Hỏa Lò, к которым он привык. Дневной свет проникал из-под двери, помогая все еще горящей лампочке освещать камеру. Наконец прибыл охранник, чтобы снять с него кандалы и отвести его опорожнить ведро. Он вышел в прямоугольный двор. Впервые изучая свое новое окружение без повязки на глазах, он увидел, что занимает среднюю камеру небольшого трехкамерного здания с крышей из битой черепицы, которая примыкала к короткой восточной стене двора. Достаточно скоро охранники переведут его в камеру слева от него, оставив пустую камеру между ним и Стокдейлом, чтобы помешать их общению.


Дальше слева от себя Маллиган увидел длинное бетонное здание похожей конструкции без окон. Его маленький тюремный блок находился прямо напротив первых двух камер в этом более длинном здании, хотя его дверь выходила на короткий западный конец двора, а не на юг, ко второму тюремному блоку. Он насчитал в общей сложности девять дверей в этот тюремный блок, пока охранник вел его на запад по всей его длине к уборной. Он чувствовал, как глаза напрягаются сквозь щели или под дверями, чтобы опознать его. Ему было интересно, кто томится за каждой дверью. Дойдя до конца здания, он вылил ведро в приподнятую деревянную уборную, сооруженную над старым бомбоубежищем. Он взял бамбуковую щетку и методично вымыл ведро неторопливыми движениями, посылая свой опознавательный сигнал “ДМ”. Он оценил площадь комплекса в 2500-3600 квадратных футов, в основном из утрамбованной земли. В северо-западном углу, рядом с уборной и кошачьим уголком от входа в лагерь, стоял свинарник, наполненный свиньями, с которыми, казалось, обращались лучше, чем с военнопленными. В северо-восточном углу, рядом с камерой КАГА, он увидел ванну — на самом деле просто бетонный бачок и раковину для умывания. Несколько стен были точно такими же, как в Hỏa Lò, из светлого камня и бетона, увенчанные осколками стекла. Он увидел то, что, как он предположил, было правительственными зданиями неподалеку, возвышающимися над стенами.


После того, как охранник вернул Джима Маллигана в камеру, он повел КАГА на ту же прогулку. Сквозь трещину в известковом растворе, окружавшем верхнюю петлю двери его камеры, Маллиган наблюдал, как командир воздушного крыла, прихрамывая, вышел во двор. Прошел месяц с тех пор, как Маллиган видел его в последний раз — месяц, который КАГ провел в агонии на полу Ривьеры Один, — но он выглядел так, словно постарел на двадцать лет. Поседевший и согбенный, он все еще заметно прихрамывал, при каждом шаге выворачивая кривую левую ногу наружу. Как только он вымыл свое ведро и вернулся в свою камеру, КАГ постучал Маллигану: “Я могу посмотреть. Посмотрим, сможем ли мы выяснить, кто с нами в лагере ”.


Два летчика наблюдали, как охранники повторяют утреннюю процедуру с девятью заключенными, занимающими длинный блок камер слева от них. Среди них они опознали Хоуи Ратледжа, Гарри Дженкинса, Сэма Джонсона, Боба Шумейкера и Джерри Дентона. Они не смогли опознать четырех более молодых офицеров. Они подозревали, что это агенты их сети, с которыми они никогда не сталкивались лицом к лицу. КАГ знал, что командует он, а Джерри Дентон - его исполнительный директор.


Северные вьетнамцы считали, что они отрубили голову змее. Они надеялись, что без этих подстрекателей и лидеров все военнопленное население стало бы гораздо более сговорчивым. Джим Стокдейл молился, чтобы другие военнопленные старшего звена приняли командование в H ỏa L ò и продолжили сопротивление, но в данный момент он должен был сосредоточиться на этом новом задании, на этом новом вызове. Закаленный командир не планировал менять свое отношение или методы. Его не могло волновать, что может произойти за пределами этой почтовой марки мира, из которого он будет продолжать сражаться за свою страну. Джим Стокдейл был на войне. Со своими десятью солдатами он командовал добровольческим и умелым отрядом братьев по оружию.


Одиннадцать диверсантов — Одиннадцать Алькатрас, как их будут называть, — были отрезаны от других лагерей временного содержания в Ханое, и на данный момент камеры КАГА и Маллигана были отрезаны от остальных девяти заключенных. Они могли бы достаточно легко связаться друг с другом, но как добраться через двор до остальных девяти? Осматривая двор через щель под своей дверью, Каг заметил движение под дверью шестой камеры Нелса Таннера. Он понял, что если бы он и Нелс оба присели на корточки на полу и выглянули наружу, они могли бы увидеть свет, отраженный от руки другого. В течение сорока восьми часов CAG привлек внимание Нельса. Они начали размахивать руками перед пространством под своими дверями, визуально посылая код касания. Отношения между КАГОМ и Нельсом оказались оптимальными, и вскоре Нельс отправил КАГУ предложенное название своей новой команды. “Алькатрас”, - вспыхнул Нельс. КАГ одобрил.


Одиннадцать уже знали, что они не смогут вести битву в полях или небесах, но они думали, что будут сражаться в комнатах для викторин, нагло встречаясь лицом к лицу со своими противниками. Однако у северного вьетнама были другие планы. Вместо того, чтобы засыпать своих новых заключенных вопросами во время викторины, администрация лагеря просто заперла их в камерах и оставила там. У этих несгибаемых не было ни малейшего шанса сопротивляться. Американцы оказались внутри бетонных коробок, сцепившись в отчаянной схватке с неумолимым врагом: скукой.


Надежда и гордость, которые вспыхнули при первом прослушивании состава сторонников жесткой линии, начали угасать. Дни проходили равнодушно, когда эти воины сдались рутине и начали чахнуть в тишине и страдании.


Как и все военнопленные, Джордж Макнайт проснулся задолго до 7:00 утра от удара гонга и голоса Ханой Ханны. До тех пор он мог позволить себе поверить, что ему приснился всего лишь кошмар; новый рассвет застанет его дома, в безопасности, в постели. Каждое утро неизбежно возвращало его в Алькатрас. Еще один день, проведенный взаперти в тюрьме третьего мира, в восьми тысячах миль от дома. Вскоре из-за стены донеслись звонки от Джорджа Кокера: “Как дела, приятель?”


“Еще один день в аду”, - часто отвечал Макнайт. Кокер подбадривал своего друга, как мог; он едва держал себя в руках.


Вскоре после пробуждения один из пятнадцати назначенных сотрудников лагеря отпирал камеры Стокдейла и Маллигана, чтобы снять с них ножные кандалы. Затем охранник навещал остальных девятерых заключенных, чтобы сделать то же самое. Поскольку во всех камерах большого блока были значительные щели под дверями, охранник часто просто просунул руку под дверь, чтобы разблокировать кандалы. Небрежный пинок заключенного был обычным делом — как и ответное выкручивание кандалов охранником. Простая встреча с другим человеком или обмен словами — приятными или нет — стали пищей для этих одиноких душ, изголодавшихся по человеческому контакту. Охранники добавили еще одну меру бесчеловечности к опыту Алькатраса, лишив их возможности видеть другого человека, даже когда они сняли свои кандалы.


После снятия всех кандалов охранник возвращался в камеру Джима Маллигана. По указанию охранника летчик, спотыкаясь, выходил во двор, моргая от яркого солнечного света после того, как провел ночь в тусклом полумраке, создаваемом единственной лампочкой камеры. Его теперь костлявое тело носило тонкую, поношенную рубашку, которая пахла грязью и потом шесть дней из семи. На седьмой день Маллиган мог постирать свою одежду.


Охранник проводил его в уборную, которая кишела черными мухами. Затем Джим каждый день вытирал свое ведро одной и той же грязной щеткой, посылая первое сообщение утром своими неторопливыми движениями. Джим Стокдейл последовал за ним. Затем охранники проложили свой путь вниз по зданию с девятью камерами. Поскольку охранники отводили заключенным совсем немного времени на то, чтобы вымыть свои ведра, люди Алькатраса стали более искусными, чем когда-либо, в использовании стенографического кода. Каждый человек взял себе имя из одной буквы. Джим Маллиган претендовал на M, Джим Стокдейл - на S, Джордж Кокер - на C, Джерри Дентон - на D, Гарри Дженкинс - на J, а Сэм Джонсон - на L, поскольку его старшеклассники претендовали на S и J. Джордж Макнайт занял G, а Хоуи Ратледж - H. Буква B обозначала Боба Шумейкера, R - Рона Сторца, а T - Нельса Таннера.


Часто мужчины использовали свою утреннюю речь, чтобы отметить важные даты и оказать моральную поддержку брату по Алькатрасу. Например, 13 ноября кто-нибудь неизбежно сообщал: “Вжик—вжик-вжик-вжик (пауза) вжик—вжик—вжик (пауза) вжик-вжик-вжик-вжик”. Это переводилось как “HBH”, что означало “С днем рождения, Хоуи Ратледж”. В тот же день, в годовщину убийства Гарри Дженкинса, другой военнопленный вычеркивал “ХАДЖ”. Три буквы означали “С годовщиной, Гарри Дженкинс”. С каждой прошедшей годовщиной перестрелки мужчины становились все более сбитыми с толку. Как их оставили здесь так надолго? Вернутся ли они когда-нибудь домой?


Когда десять других закончили свои дела, Джерри завершил утренний ритуал мытьем всей уборной, что дало ему достаточно времени для завершения церемонии. Иногда в его сообщениях содержалась информация или инструкции. К раздражению некоторых заключенных, обычно серьезный Джерри часто использовал свою платформу для подкрепления приказов, о которых они с КАГОМ уже договорились. В других случаях он вдохновлял. Однажды он отмахнулся: “В Твоих нежных руках мы улыбаемся в знак благодарности”. Мужчины Алькатраса находили утешение в таких сообщениях. Их отвратительные условия привели их в отчаяние, и они нуждались в поощрении, чтобы помешать целям администрации лагеря; они должны были помнить об их благословениях. Несмотря на все страдания, окружавшие их, каждый из них по крайней мере однажды избежал смерти. Многие пилоты — многие из их друзей — не пережили своих последних полетов.


Однажды Джерри Дентон произнес особенно длинную речь, когда подметал и убирал. Он так сильно сосредоточился на своей работе — общении, а не уборке, — что не услышал приближения Рэта сзади. Когда он почувствовал присутствие коменданта, он обернулся и увидел ухмыляющегося Рэта. “Дентон, ” сказал он, “ это очень длинное сообщение”.


Администрация, казалось, знала, что мужчины общались друг с другом — и даже, казалось, знала их методы, — но вместо применения суровых наказаний, которые они применяли в Hilton и Зоопарке, северные вьетнамцы молчаливо разрешали некоторое ограниченное общение в Alcatraz, пока это не было слишком вопиющим. Рэт и его охранники, казалось, воздерживались от применения абсолютной изоляции к этим запертым в клетках душам. Тихое постукивание стало основным средством пропитания мужчин; их скудный ежедневный рацион — две миски зеленого супа из канализации и редкие кусочки животного жира — едва соответствовал требованиям. Однако военнопленные в конце концов осмелели и начали общаться слишком открыто. В качестве предупреждения следовать лагерным правилам, Рэт, комендант Алькатраса, заковал Гарри Дженкинса в кандалы на восемьдесят шесть дней.


Раз в неделю охранник подводил каждого заключенного к бачку и раковине рядом с тринадцатой камерой КАГА. Там пленник раздевался и начинал мытье, которое никто не мог сравнить ни с чем, напоминающим настоящую ванну. Каждый военнопленный опускал миску в цистерну и выливал воду на себя. С наступлением осени и понижением температуры от холодной воды могло захватывать дух. Дрожа, заключенный пытался создать немного пены из стойкого коричневого мыла, выдаваемого раз в шесть недель, затем использовал тряпку для мытья посуды, чтобы вытереться как можно лучше. После нескольких недель обычной практики Джордж Макнайт забеспокоился, что охранник слишком пристально наблюдал за ним, когда он мылся. Однажды с него было достаточно, и он начал кричать и трястись на охранника; охранники сочли, что с тех пор боксерские шорты подходят для купания. Хотя ее гигиеническая ценность была спорной, ванна предоставила мужчинам бесценные пятнадцать минут вне их камер без доступа свежего воздуха.


Еженедельная стирка предоставляла такую же возможность. Заключенные медленно смывали со своей одежды недельную грязь и вонь, используя грязную воду из ванны, и развешивали свою одежду — в основном футболки, боксеры и пижамы - на бельевой веревке, наслаждаясь каждой лишней секундой на свежем воздухе. Выполнив задание, охранник загонял их обратно в их закрытые от солнца боксы по крайней мере на следующие двадцать три часа сорок минут. Иногда им предоставлялась возможность перекусить за столом между первой камерой Хоуи Ратледжа и воротами внутреннего двора, но чаще всего охранники доставляли скудную еду в каждую камеру.


Охранники позаботились о том, чтобы одиннадцать заключенных Алькатраса никогда не видели друг друга. Они поскользнулись только один раз, по необъяснимой причине оставив дверь Джима Стокдейла незапертой на Рождество. КАГ услышал, как мимо прошел охранник, ведя заключенного к корыту для купания рядом с его камерой. Он услышал, как заключенный остановился, и его дверь внезапно распахнулась. Там стоял Гарри Дженкинс, который счел незапертую дверь приглашением. Гарри ошеломленно огляделся и ухмыльнулся. “Ну и дела, КАГ”, - съязвил он, - “Милое у тебя тут местечко!” Взволнованный охранник вытащил Гарри из камеры Тринадцать, его улыбка все еще сияла. Инцидент взбодрил CAG на несколько недель.


Мужчины получали свой ежедневный рацион из трех сигарет перед завтраком. Несколько заключенных немедленно выкурили первую сигарету, чтобы утолить голод, который усилился за ночь, и вступили в сговор с неугасимыми лампочками, чтобы лишить их сна. Позже в тот же день охранник просунул факел в глазок каждой двери, чтобы курильщики могли прикурить следующую сигарету; многие позволяли себе это просто для того, чтобы скоротать время, хотя часто платили по цене одного смычка за прикуривание.


Мужчины получали свою утреннюю трапезу около 10:30 утра За столом для еды или у двери камеры, они обычно находили тарелку жидкого овощного супа, возможно, с кусочком черствого хлеба или куском сала, которые оставляли их голодными не меньше, чем до еды. Крошечные камешки в их супе часто вызывали зубную боль; военнопленные никогда не определяли, были ли камни добавлены намеренно. Одиннадцать американцев практически ничего не получали с белком. Их тела похудели, и из-за скудных рационов питания они часто были слишком уставшими или у них кружилась голова для физических упражнений; иногда им требовалось несколько минут, чтобы восстановить равновесие после того, как они встали. Тем не менее, военнопленные делали все возможное, чтобы оставаться активными, и со временем они могли пройти по своим камерам много миль. Мужчины забирали или получали второе блюдо около 15:00. Если охранникам требовалось вымыть посуду, они часто выбирали Боба Шумейкера для выполнения этой работы.


Между четырьмя и пятью часами охранники раздавали ножные кандалы на ночь - унижение, к которому заключенные со временем привыкли. Однажды мужчины чуть не взбунтовались, когда охранники выдали им не те кандалы. Каждый из них громко потребовал свою обычную пару, пока охранники не сдались; мужчины сочли это победой. Около шести Ханой Ханна выступила с сорокапятиминутным докладом, который дикторы должны были воспроизвести на следующее утро. Передачи содержали новости о войне, продолжающейся дипломатии и беспорядках в Соединенных Штатах, представленные с ожидаемой предвзятостью. Военнопленные редко находили хорошие новости или повод подозревать о возвращении домой в ближайшее время. Время от времени они слышали пропагандистские заявления, сделанные борцами за мир, антивоенными американскими политиками или другими военнопленными в других тюрьмах; последняя разновидность приводила людей в Алькатрасе в уныние больше, чем что-либо другое.


После окончания вечерней трансляции каждый мужчина приступал к своему ритуалу перед сном. Гарри Дженкинс повторял список имен заключенных, которые он запомнил, в алфавитном порядке и на мотив. Джим Маллиган сделал то же самое в своей камере через двор, и оба мужчины прочитали стих из Священного Писания. Другие молились. Некоторые лежали неподвижно, думая о доме и радуясь, что пережили еще один день.


Укладываясь на ночь, мужчины пытались удержать в унынии свою удручающую реальность. Одиннадцать человек понятия не имели, когда закончится их срок в этой жалкой тюрьме. Они могли страдать от этой рутины в течение года, десятилетия или, возможно, дольше. Они могли только доверять Богу, надеяться, что их семьи знают, что они все еще живы, и терпеть следующий день.


Воскресный завтрак и богослужение были единственным отклонением от ежедневного повторения. Как и в случае с фортепианными концертами Шу и Смитти Харриса в зоопарке, мужчины находили утешение в воображаемой роскоши, и по выходным Рон Сторц и Боб Шумейкер поочередно готовили друг для друга изысканные воскресные завтраки. Шеф-повар предлагал меню с яйцами по-бенедиктовски, омлетами и выпечкой своему партнеру, который делал соответствующие комплименты, пока двое мужчин представляли домашний вкус. В камерах номер семь и восемь Джордж Кокер и Макнайт сделали то же самое. После воскресного завтрака в более длинных камерах из стен потекли краны. тюремный блок, чтобы начать и закончить получасовую медитацию; Нельс показал сигнал через двор КАГУ, который передал его Джиму Маллигану. Все одиннадцать человек тихо произносили клятву верности и Молитву Господню в своих соответствующих камерах. Восемь моряков почувствовали кратковременную связь со своими братьями-авианосцами на станции Янки, которые проводили свои собственные воскресные службы на борту корабля. Они размышляли и молились, на мгновение перенося себя из своих камер за пределы Ханоя. В конце концов, каждому пришлось бы вернуться к жестокой реальности заключения в Алькатрасе.


К январю 1968 года рутина определила загнанную в угол группу неисправимых. Задания на свежем воздухе занимали ничтожную долю дня, и викторины проводились редко. На самом деле, заключенные иногда надеялись на викторину, просто чтобы нарушить монотонность. Они также надеялись почерпнуть новую информацию, чтобы поделиться ею со своими соседями. Редкие допросы, которые у них были, были рутинными, состоящими из типичных вопросов и того, что заключенные считали коммунистической чушью. В своих камерах мужчины постоянно общались, хотя и сдержанно. Они посылали тихие сигналы от камеры к камере, часто передавая сообщения по всему тюремному блоку; Нелс Таннер следил за тем, чтобы поддерживать связь со Стокдейлом и Маллиганом в их сарае через двор.


Учитывая усилия, необходимые для общения с помощью постукивания, мужчины часто уставали от этого или становились ленивыми. Два самых старших офицера, Джим Стокдейл и Джерри Дентон, вели обширную переписку о политике и вопросах, касающихся их возможной репатриации. Макнайт и Кокер передавали сообщение от Джерри к Нельсу, постукивая по их общим стенам. Затем Нельс показывал рукой под своей дверью в виде кода, чтобы передать сообщение через внутренний двор. Когда Джерри начал подозревать, что Макнайт сократил или пропустил некоторые из его сообщений, он перенаправил свое общение с Макнайтом непосредственно Джорджу Кокеру, набрав код tap на задней стене тюремного блока вместо стены, которая разделяла его и Макнайта. Макнайт предупредил, что из-за шума у всех будут неприятности, поэтому Джерри приказал Макнайту передавать его сообщения по два слова за раз. Джерри нажимал на два слова сообщения и ждал, пока Макнайт передаст эти два слова вверх по тюремному блоку Кокеру, который передаст их Нельсу. Затем Джерри отправлял еще два слова. Эта тренировка заставляла Макнайта чувствовать себя униженным школьником, и Джерри, безусловно, наказал бы его как такового, если бы видел, как Макнайт закатывал глаза при каждой передаче из двух слов.


На самом деле, Джерри неправильно определил свою проблему; это был не Макнайт. Через две недели после того, как Джерри начал замечать расхождения, Джордж Кокер позвонил Макнайту и признался, что устал от бесконечных политических коммюнике между Джерри и CAG; он думал, что двое старших обсуждают теоретические моменты и все равно часто повторяются. По прошествии времени он начал сокращать сообщения. Затем он вообще перестал их передавать. По прошествии соответствующего количества времени он просто сфабриковывал ответ КАГА Джерри. В конце концов, Кокер загнал себя в угол. Некоторые ответы требовали знаний или опыта, превышающих его двадцать четыре года, но если бы он задал вопросы Стокдейлу на этом далеко зашедшем этапе, КАГ, несомненно, заметил бы, что Кокер импровизировал. Кокер попросил Нельса организовать приватный сеанс перепрошивки с CAG, что он и сделал. Перепрошивка кода под углом более сложным, чем у Нельса, Кокер признался Стокдейлу. Стокдейл чуть не рассмеялся вслух. Он был благодарен Кокеру, что тот не мог видеть его ухмыляющегося лица, когда тот наказывал самого молодого заключенного Алькатраса: “[Не] когда-либо пытайся встать между Дентоном и мной”, - вспыхнул он, выполняя свой долг командира. “Мы вместе служили в этом подразделении еще до твоего рождения!” На самом деле, они вместе вступили в бригаду гардемаринов летом, когда родился Кокер. Когда Джерри сам обнаружил эту уловку, задняя стена здания с девятью камерами огласилась серьезными угрозами военного трибунала. Эти слова напугали Кокера, но он решил пока игнорировать Джерри. Он полагал, что они обсудят это, когда выйдут — если они выйдут.


В настоящее время Кокер, Джерри и другие заключенные день за днем сталкивались с холодной всепоглощающей депрессией, одни в камерах без окон, в ножных кандалах шестнадцать часов из двадцати четырех. Минуты, казалось, проходили как часы. Они сосредоточились на мелких неприятностях просто потому, что больше ничего не оставалось делать. Они лежали на своих циновках, дрожа под тонкими одеялами, мечтая о весне, если не о пляжах Калифорнии или Вирджинии. Им нечего было читать, нечего смотреть, и слушать можно было только Ханой Ханну. Они могли целыми днями обходиться без использования своих голосов.


Монотонность окутала лагерь Алькатрас подобно туману, просачиваясь в каждую камеру, усугубляя жажду, голод, боли и страхи его обитателей. Это разъедало их умы, души и волю к жизни. Это преследовало их каждую минуту, и, несмотря на их попытки занять себя, скука никогда не покидала их. Как они узнали во время предыдущих отсидок в одиночке, каждый мужчина сознательно должен был бороться с унынием и отчаянием. Проиграть эту битву означало сойти с ума. Потеря рассудка означала смерть или пожизненное заключение для Северного Вьетнама; никто недумал, что северный Вьетнам вернет заключенного, который сошел с ума.


Однако северные вьетнамцы вернули некоторых заключенных. В феврале 1968 года Ханой Ханна раструбил о досрочном освобождении трех военнопленных; Кэт наконец нашел добровольцев для своей Программы освобождения Финка. Шестнадцатого числа он передал их двум американским активистам движения за мир. Когда громкоговорители заиграли прощальные заявления репатриантов, Джерри Дентон хотел перерезать им глотки. В Алькатрасе моральный дух резко упал, и возник гнев на “слизняков”, как Одиннадцать быстро окрестили дезертиров. Военнопленные, оставшиеся в Ханое, никогда бы им этого не простили. Они считали, что мужчины нарушили правила США — мы все возвращаемся домой вместе — и ушли от своих братьев-военнопленных. Люди в Алькатрасе задавались вопросом, что случилось с американским сопротивлением, таким сильным всего несколько месяцев назад в Маленьком Вегасе.


В Алькатрасе недели, дни, часы и минуты продолжали тянуться с черепашьей скоростью. Пережить каждую бесконечную минуту, связанную с камерой, в конечном итоге оказалось так же сложно, как выдержать веревки Пигайя. Каждый человек разрабатывал методы предотвращения безумия и сдерживания уныния. Строительство домов стало широко распространенным занятием, и заключенные Алькатраса представляли, как будут строить дома, когда вернутся в Америку. Они тратили целые дни — даже недели - на тщательное составление поэтажных планов и списков материалов для своих новых домов, подсчет количества пиломатериалов, количества кирпичей, площади фут плитки, ярды труб, галлоны краски. Боб Шумейкер выудил у Сэма Джонсона и Рона Сторца конкретные расходы на строительство. Джордж Кокер построил шесть домов. Широкие веранды, защищенные от комаров, окружали дом в Ки-Уэсте, где система кондиционирования воздуха сдерживала тропическую влажность. Он построил многоуровневый дом на наклонном участке в штате Мэн и еще один дом в Массачусетсе с глубоким погребом для вина и провизии на долгую зиму — если бы он не проводил сезон в Ки-Уэсте. Строительство дома в штате Мэн заняло особенно много времени; его каменная труба обрушивалась пять раз.


Авиационный инженер Боб Шумейкер пересмотрел свои познания в естественных науках и математике, чтобы поддерживать свой ум активным. Шу узнал, что КАГ играет на фортепиано, и два музыканта потратили несколько недель на вычисление соотношения частот между нотами в музыкальной гамме. Они показывали сложные вычисления под своими дверями и через двор, пока не нашли свой ответ: двенадцатый корень из двух.


Со временем Шу особенно заинтересовался концепцией удельного веса — отношением, которое сравнивает плотность одного вещества с плотностью другого. Шу собирал различные предметы для своих экспериментов: пластиковую пуговицу, алюминиевую ложку, железный гвоздь. Затем он установил равновесие, привязав бечевку от своей пижамы к середине бамбуковой палки, оторванной от метлы. Он привязал камешек к одному концу палочки, чтобы он служил постоянным эталонным материалом, а к другому привязал тестируемый материал. Он подвинул тестируемый материал к точке опоры балки, пока хитроумное устройство не уравновесилось. Он измерил точку равновесия вдоль палочки. Затем он погрузил тестируемый объект в свою кастрюлю с водой и измерил его объем на основе смещения. Используя свои измерения веса и смещения, он рассчитывал удельный вес для каждого образца. Шу превратил свою мрачную камеру в работающую лабораторию открытий и отвлечений.


Когда Шу почувствовал себя более общительным, он стал учить французский своего соседа Сэма Джонсона, который оказался выдающимся учеником. Почти каждый день Шу выучивал Сэму пять новых французских слов. Когда техасцу требовалась помощь с произношением, Шу выстукивал английское слово, которое звучало как обсуждаемое французское. Сэм впитывал каждое слово, но после месяцев уроков, бесконечных часов, когда Шу выучивал иностранный язык через бетонную стену, он достиг пределов своего французского словарного запаса. Вмешалась Фортуна, и, посетив уборную, Шу нашел несколько страниц, вырванных из французского журнала; охранники использовали их в качестве туалетной бумаги. Он собрал пригодные для спасения обрывки, и их напечатанные слова стали уроками Сэма еще на шесть месяцев.


Шу также давал больше уроков подрывной деятельности и научил Сэма секретному коду, который он выучил в Соединенных Штатах, с помощью которого небольшая группа военнопленных шифровала свои редкие письма домой. На самом деле было расстреляно очень мало людей, обученных кодексу, поэтому, оказавшись в Ханое, Шу решил поделиться им с избранными другими заключенными. До тех пор, пока военнопленным, которые знали код, разрешалось писать, они тайно отправляли свои письма домой с именами заключенных, реалиями их условий содержания или с тем, что приказывал CAG; иногда они также получали письма от своих жен, которые правительство зашифровало. КАГ прозвал код Мартини и назвал Шу “барменом” за то, как он координировал усилия нескольких военнопленных по доставке скрытых сообщений несколькими буквами. Когда КАГ или Шу не выходили на связь, обученные Мартини военнопленные отправляли все, что могли.


Как и Шу, все остальные заключенные Алькатраса стали учителями, делясь друг с другом уроками в своей области знаний, обогащая умы друг друга, даже когда их тела истощались. Соседи стали старыми друзьями, даже ближе, чем старые друзья. Они делились секретами, надеждами, страхами. Джордж Макнайт мог определить настроение Джерри Дентона или Джорджа Кокера просто по стуку костяшек пальцев — грусть, радость, трепет - все это отчетливо слышалось сквозь стену. Зная друг друга так близко, Макнайт и Дентон часто ускоряли разговор, угадывая следующее передаваемое слово и часто дважды повторяя целые фразы. Настолько хорошо они знали друг друга.


Возможно, из-за этой близости часто вспыхивали братско-сестринские ссоры. Макнайт и Кокер по-братски ссорились через общую стену, расходясь во мнениях по вопросам от спорта до исторических мелочей и того, когда они могут вернуться домой. Жаркие академические споры, на которые действительно не было ответов в тюремной камере Ханоя, происходили часто, иногда заставляя людей Алькатраса казаться неблагополучной семьей за ужином в честь Дня благодарения. Мужчины часто выходили из тупика, делая ставки — часто ставя на тако, — подлежащие оплате по возвращении домой. Подобно группе букмекеров Лас-Вегаса, мужчины тщательно управляли своими счетами.


В своей камере Джим Маллиган сосредоточился на воспоминаниях. Он заново пережил свое время на Энтерпрайзе и в NAS Jacksonville, семейные каникулы, свадьбу, колледж, школу и свое детство. По пути он обрел друзей, которых потерял или давно забыл. Ему исполнилось два года, когда он вспомнил, как ехал в машине со своими бабушкой и дедушкой по шоссе 110 в Солсбери-Бич, штат Массачусетс. Увидев камень, воткнутый в землю, Джим спросил: “Бабушка, что это?”


“Это индейское кладбище”.


“Что такое индейское кладбище?” Спросил Джим.


Он вспомнил, как она повернулась к его дедушке и сказала: “Послушай, что он говорит! Ему даже нет двух”.


Точно так же Джерри Дентон вызывал в воображении образы товарищей по эскадрилье, просматривая свою память, как будто это был ежегодник. Он начал с того, что вспомнил имена и лица своих коллег-авиаторов, а затем одноклассников по Военно-морской академии и Институту Макгилла. В конце концов, он обнаружил, что вспоминает своих школьных товарищей вплоть до своего первого класса. Когда Джерри рассказал КАГУ о своих воспоминаниях о начальной школе, КАГ ответил, что испытал то же самое явление. “Мы регрессируем”, - промелькнуло у него во дворе, обращаясь к Нелсу Таннеру. “Мы возвращаемся в наше детство.” В течение нескольких месяцев Гарри Дженкинс мог вспомнить имена и лица всех, с кем он когда-либо учился в одном классе. Почти все заключенные Алькатраса обнаружили, что их долговременная память обострилась, несмотря на то, что другие способности притупились. Они проводили долгие дни, визуализируя всю свою жизнь.


Если заключенный не находит свою камеру ни слишком жаркой, ни слишком холодной — безумно редкое явление — и если он достаточно хорошо привык спать на бетоне в кандалах и подвергаться мучениям от нескончаемой электрической лампочки, ночное время может принести ему облегчение от умственной акробатики и страданий его положения. Однако слишком часто у мужчин возникали проблемы со сном, что вынуждало их переживать еще больше минут осознанного одиночества. Когда Джерри обнаружил, что не спит ночью, он повернулся к ящерицам-гекконам, которые собрались на потолке вокруг лампочки. Колония, возглавляемая крупным самцом Джерри по кличке Бульмус, питалась насекомыми, привлеченными светом. Джерри внимательно наблюдал, как крупный самец ухаживал за самками и производил на свет потомство, которое должно было присоединиться к соревнованию за насекомых. Более крупные ящерицы могли перепрыгивать с одной стены на другую, поймав при этом комара. Те молодые люди, которые проигрывали в борьбе за еду, слабели и падали на пол десятой камеры. Джерри заботился о них так долго, как мог, отмахиваясь от комаров своим бамбуковым веером и скармливая раненых насекомых самым слабым ящерицам, но он не мог спасти их всех. Умирающие гекконы предложили еще одно отвлечение от его мрачной реальности.


К несчастью для Джерри, ящерицы не проявили особого интереса к сотням мух, облепивших его стены и потолок. Поскольку администрация лагеря поместила его ближе всего к уборной, в его камере было больше мух, чем в любой другой. Насекомые, по крайней мере, доставляли ему развлечение, и он занялся тем, что убивал мух, когда его интерес к гекконам угас. Однажды он насчитал 250 убийств, прежде чем остановился.


Во второй камере Гарри Дженкинс обнаружил, что у него развиваются улучшенные обоняние и слух. Запахи еды, выставленной на стол за его дверью, шаги сандалий охранников, малейшее покашливание или тихое постукивание другого американца — ничто из этого не ускользнуло от Гарри. Он подозревал, что его повышенные сенсорные способности связывают его с другими представителями животного мира, и он завязал дружбу с мышами Алькатраса. Он жертвовал крошками из своих жалких пайков, чтобы купить дружбу единственных посетителей, которых он мог принять. Мыши в его камере скрашивали многие мрачные дни.


Гарри также использовал свои дары, чтобы поднять настроение другим военнопленным. Во время одной из прогулок в уборную он подобрал оторвавшийся гвоздь, который зажал между носком и сандалией, пока не вернулся в свою камеру. Оказавшись внутри, он спрятал новое сокровище под подолом своих боксерских трусов, чтобы охранники не обнаружили его во время вымогательства. В тот вечер Гарри осторожно провел ногтем по двум оголенным электрическим проводам, питавшим его лампочку и динамик. Гарри увидел, как гвоздь загорелся, и его лампочка погасла — вместе с другими лампочками в Алькатрасе. Гарри замкнул систему. Охранники заменили предохранитель, а затем Гарри вставил гвоздь на место. Провода заискрились, и Алькатрас снова погрузился во тьму. Одиннадцать человек провели относительно спокойную ночь в блаженной темноте. На следующий день охранники протестировали систему. Поскольку ноготь Гарри снова был спрятан в его трусах, провода работали просто отлично. С тех пор, когда у кого-то был особенно тяжелый день, Гарри стучал: “Не волнуйся, я видел фантомного электрика в лагере”. Той ночью он выключал свет, и все спали спокойно. Сбитые с толку охранники так и не решили повторяющуюся проблему.


Каждый мужчина в Алькатрасе находил свой собственный способ сражаться, чтобы скоротать время, найти цель, организовать свой день так, чтобы он мог сохранять хоть какой-то контроль над своим существованием. Иногда днем Джим Стокдейл слышал приближение охранника с кандалами на ногах, понимал, что наступило 4:00 вечера, и думал: “Я не спал с 6: 00 утра, занимаясь этими делами, и у меня за весь день не было ни секунды для себя!” И все же никакая степень умственной дисциплины, никакое количество творчества, никакие разговоры — прослушиваемые, мелькающие или причесанные — не могли изменить фундаментальную реальность заключения в Алькатрасе: по крайней мере двадцать три часа и сорок минут каждого дня, запертые в грязных камерах, не видя другого американца, часто не разговаривая, неделя за неделей, месяц за месяцем. Они не знали, когда это закончится. Все они задавались вопросом: “Как это все еще может происходить?”


15

ЧТОБЫ РАССКАЗАТЬ МИРУ


“Почему вы хотите бороться против правого дела Вьетнама?” Ханой Ханна спросила американских солдат 30 января 1968 года; это было 30 января 1961 года, во вьетнамский Новый год. “Вы видите, что проигрываете. Сложите оружие! Откажитесь от борьбы! Требуйте, чтобы вас отвезли домой, сейчас же! Сегодня! Ты хочешь умереть в чужой стране, в восьми тысячах миль от своего дома?”


Пока продолжались радиопередачи, военнопленные в Алькатрасе узнали, что Северный Вьетнам и VI ệtc ộng организовали скоординированные нападения по всему югу примерно в ế т. На самом деле, генералы Северного Вьетнама планировали большую часть своего наступления на Министерство национальной обороны, прямо через дорогу от Алькатраса. По словам Ханны, Народная армия и Народно-освободительные вооруженные силы (Việtc ộng) разгромили американцев, южновьетнамскую армию и марионеточный режим в Сайгоне. Реальность несколько отличалась. Действительно, семьдесят тысяч Коммунистические войска нарушили традиционное трехдневное праздничное перемирие между всеми сторонами и организовали нападения по всей сельской местности, в бесчисленных городах и, что самое поразительное, во многих крупных городах Южного Вьетнама. Небольшое подразделение ворвалось в посольство США, ракеты атаковали американскую базу в заливе Камрань, а собственная штаб-квартира генерала Уэстморленда попала под обстрел. В Соединенных Штатах телевидение транслирует сцены со всего Вьетнама: перестрелки, раненые солдаты, провал американской миссии. В конечном счете, США Южновьетнамские войска оправились от внезапного нападения и эффективно отбили наступление, но потери американцев превысили 20 000 человек, причем с января по март 1968 года погибло более 5000 человек. Потери повстанцев были во много раз выше, но коммунисты согласились с ценами, которые американцы отказались бы платить.


В дни, непосредственно последовавшие за T ết, Администрация лагеря покрыла стены одной из комнат для викторин в Алькатрасе фотографиями с места наступления. Молодой сержант провел военнопленных вдоль стен, показывая им изображения победоносных коммунистических сил, сожженных руин в Сайгоне и побежденных американцев. На других фотографиях были показаны кадры из самих Соединенных Штатов: марши мира, протесты и студенческие митинги. Сэм Джонсон пытался не верить снимкам.


“Что вы думаете?” - спросил сержант.


“Я не знаю”, - ответил Сэм.


“Оглянитесь вокруг, ” сказал он, - вы можете видеть, что мы выигрываем войну. Как вы можете думать, что война скоро не закончится? Соединенные Штаты отступят и вернутся домой, и мы будем победителями ”.


Рэббит посетил нас на той же неделе и, к счастью, посеял еще больше сомнений в умах Одиннадцати Алькатрас. “Наше правое дело побеждает”, - злорадствовал он Сэму во время викторины. “Теперь ты можешь видеть!”


“Что ты имеешь в виду?” Спросил Сэм.


“Вы видели доказательства!” Воскликнул Кролик. “Наши фотографии, наше радио! Соединенные Штаты сдались и проиграют войну во Вьетнаме!”


“Я не могу поверить вашим фотографиям или вашему радио”.


“Бомбардировки прекратились”, - сказал Кролик. “Ваша страна бросила вас. Вы никогда не вернетесь домой. Вас оставили здесь умирать”.


“Я не могу в это поверить”, - сказал Сэм. Если бы он позволил себе поверить в это, то раскололся бы через неделю — но прошли месяцы с тех пор, как он в последний раз слышал американский самолет над Ханоем или вой сирен воздушной тревоги. Где-то глубоко внутри он беспокоился, что Кролик, возможно, говорит правду.


“Ты увидишь”, - сказал Кролик с тревожащей окончательностью. “Мы правы”. Он отправил Сэма обратно в его бетонную коробку, которая теперь немного больше походила на могилу.


Во время короткой обратной прогулки Сэм сказал себе, что Рэббит и Ханой Ханна лгут, как и раньше. Однако, не имея никакой информации об обратном, он задавался вопросом, что произошло в Южном Вьетнаме и что это значило для людей в Алькатрасе. Сколько еще лет они проведут в своих вызывающих клаустрофобию камерах? Закончится ли война когда-нибудь? Их правительство не бросит их, не так ли?


Запертый в третьей камере, Сэм обнаружил, что стены оживлены дискуссиями. В тот день Рэббит прочитал лекцию многим военнопленным, и у каждого было свое мнение. “США никогда не откажутся от нас”, - бросил КАГ Нельсу, который разослал его сообщение взад и вперед по длинному тюремному блоку.


“Этого никогда не случится”, - согласился оптимист Джерри Дентон. “Они нас здесь не оставят”.


Все отчаянно надеялись, что их два лидера были правы.


* * *


Ни одно изображение не определено так, как на фотографии, сделанной 1 февраля 1968 года. Во время выполнения задания в Южном Вьетнаме фотограф Associated Press Эдди Адамс заметил начальника национальной полиции Южного Вьетнама Нгуи ễн Нг ọси Лоана, задерживающего предполагаемого партизана на улице Сайгона. Лоан поднял пистолет; Адамс поднял фотоаппарат. Начальник полиции выпустил пулю в висок подозреваемого сбоку; Адамс сделал снимок. Мужчина в наручниках мертвым рухнул на мостовую. На следующий день изображение появилось в газетах по всей территории Соединенных Штатов. Жестокость потрясла нацию.


Настоящая победа Северного Вьетнама наступила после событий Tết. Стратеги Ханоя держали пари, что, когда стоимость войны станет слишком высокой, американский народ будет требовать вывода войск; Это подтвердило их правоту, ускорив решительный сдвиг во мнении Америки об участии США в Юго-Восточной Азии. Президент Джонсон немедленно объявил кампанию коммунистов “полным провалом”, и в военном отношении его заявлению поверили, поскольку американские и южновьетнамские войска восстановились и отразили наступление, понеся тяжелые потери. Однако на этот раз Америка не купилась на заявления Джонсона. К марту 1968 года 78 процентов населения США считали, что война ни к чему не приведет. Призывы к выводу войск стали более распространенными. В 1971 году администрация и общественность увидели, как давно игнорируемое восстание развернуло кампанию по всему Южному Вьетнаму. У Соединенных Штатов было почти 500 000 военнослужащих, развернутых в Юго-Восточной Азии, и бесконечный цикл авианосцев постоянно приходил и уходил с базы Янки, но каким-то образом Америка все еще не победила.


Репортер Уолтер Кронкайт произнес хвалебную речь по поводу войны в выпуске новостей за февраль 1968 года. “Сказать, что мы погрязли в тупике, кажется единственным реалистичным, но неудовлетворительным выводом. Этому репортеру становится все более ясно, что единственным рациональным выходом в таком случае будут переговоры, но не как победителей, а как благородных людей, которые выполнили свое обещание защищать демократию и сделали все, что могли ”. Действительно, Америка потратила бы следующие пять лет, пытаясь выпутаться.


* * *


В длинном списке американских жертв T ết был двадцатитрехлетний Рональд Томпсон, первая любовь Сондры Ратледж. Вьетнам, возможно, уже забрал ее отца, Хоуи — она еще не знала, выжил ли он, — а теперь он определенно забрал ее жениха é Рона. Она была опустошена смертью Рона, но стала еще более решительной в защите военнопленных, все еще находящихся во Вьетнаме, одним из которых, как она надеялась, был ее отец. В том же году учитель политологии средней школы Мэдисона Сондры начал урок пропаганды. Он начал с того, что выключил верхний свет и показ видеозаписи того, как защитники Северного Вьетнама сбивают американский самолет. Насколько знала Сондра, это был самолет ее собственного отца. Это было просто глупо и бесчувственно делать в таком военном сообществе, как Сан-Диего, подумала она. Она и ее хорошая подруга Джойс Кимболл встали; отец Джойс, пилот ВМС, погиб в авиакатастрофе. Они вышли из класса, и весь класс последовал за ними; все знали, что отец Сондры пропал без вести в бою. Позже в том же году Сондра провела сидячую забастовку протеста во дворе школы после того, как учитель журналистики призвал учеников высказаться против войны. Она и другие студенты сняли обувь и отказались сдвинуться с места, показывая, что студенты, представляющие все стороны проблемы войны, могут стать активистами. По вечерам она по-прежнему звонила по местному телефону от имени военнопленных.


3 июня 1968 года Сондра собрала группу для пикетирования кандидата в президенты от Демократической партии Роберта Ф. Кеннеди в аэропорту Сан-Диего. Она опасалась, что Кеннеди, в случае избрания, может вывести войска из Вьетнама, не добившись освобождения военнопленных. Вооружившись плакатами с надписью "НЕ ЗАБЫВАЙТЕ военнопленных", группа активистов Сондры собралась на Линдберг-Филд, чтобы встретить самолет сенатора. Однако перед тем, как сенатор Кеннеди вышел из самолета, полиция Сан-Диего затолкала протестующих в автозак. Они отвезли их в ближайший полицейский участок и держали в машине, пока Кеннеди не покинул аэропорт. Полиция заставила Сондру вернуться к своей машине пешком на стоянке аэропорта. Через два дня после того, как Сондре заставили замолчать, то же самое произошло и с молодым сенатором, убитым всего через пять лет после своего старшего брата.


После T ết и незначительной победы над основным претендентом Юджином Маккарти в Нью-Гэмпшире президент Джонсон решил не добиваться второго выдвижения в качестве кандидата от Демократической партии. Даже когда он готовился передать вьетнамский конфликт очередному президенту США, он подтвердил свою надежду на мир, а также подтвердил свою приверженность борьбе Южного Вьетнама против коммунистических сил.


Выступая из Овального кабинета, он сказал: “Я не буду добиваться и не приму выдвижение моей партии на второй срок в качестве вашего президента. Но пусть люди повсюду знают … Сегодня вечером Америка готова добиваться почетного мира — и готова защищать почетное дело, какой бы ни была цена, какое бы бремя, каких бы жертв ни потребовал этот долг”.


Речь Джонсона подтвердила его приверженность как свободному и демократическому Южному Вьетнаму, так и прочному миру в регионе. Он прекратил бомбардировки в Северном Вьетнаме, за исключением районов вблизи демилитаризованной зоны, откуда войска и припасы все еще поступали на Юг. Он объявил, что посол по особым поручениям Аверелл Гарриман встретится со своими северовьетнамскими коллегами в любое время и в любом месте для переговоров. Воспользовавшись дипломатической возможностью, которую, как они надеялись, T ết может ускорить, Северный Вьетнам выбрал Париж в мае. Поскольку Северный Вьетнам и его южный союзник, Национальное освобождение Фронт отказался признать правительство в Сайгоне, а Южный Вьетнам отказался признать НФО, ни Южный Вьетнам, ни НФО не будут напрямую участвовать в переговорах. Таким образом, ответственность за мир легла на дипломатов из Вашингтона и Ханоя. С самого начала Северный Вьетнам потребовал полного прекращения бомбардировок до начала серьезных переговоров. Соединенные Штаты, однако, хотели помешать Ханою использовать паузу для перегруппировки, как они делали во время предыдущих пауз в бомбардировках. И Соединенные Штаты, и Южный Вьетнам воспротивились настояниям Севера о том, чтобы коммунистический НФО имел роль в политическом будущем Южного Вьетнама. Таким образом, хотя Джонсон, возможно, и признавал необходимость переговоров, он пытался сделать это как победитель. Еще больше затягивая заключение мира, Х ồ Ч í Мин и Л ê Ду ẩн, одни из лидеров Северного Вьетнама, наиболее приверженных военной победе, все еще верили, что чем дольше они будут ждать, тем сильнее станут их позиции на переговорах. Они не отказались бы от своей цели создания единого Вьетнама и были мало заинтересованы в возвращении территории, захваченной их войсками. Следовательно, последний год президентского срока Джонсона не принес бы большого дипломатического прогресса, в то время как во Вьетнаме погибло почти 17 000 американских солдат.


* * *


Та весна 1968 года ознаменовалась пятым месяцем изгнания одиннадцати членов "Алькатраса". Джим Маллиган наблюдал, как пасмурное зимнее небо проясняется с каждым днем во время своих утренних прогулок в уборную. С наступлением тропической весны его камера перестала функционировать как холодильник и вместо этого превратилась в печь. С каждым днем солнцу требовалось все больше и больше времени, чтобы обжечь землю, здания и заключенных, запертых в Алькатрасе. Ранним утром солнце начало нагревать крышу Джима Маллигана и его обнаженную стену. Затем, когда оно изогнулось дугой по небу, оно направило свои лучи на дверь его камеры и ее железную фрамугу. Оба быстро стали слишком горячими, чтобы к ним прикасаться. От черепицы на крыше, двери, металлической пластины и стен тепло просачивалось в его камеру и давило на него. Это обжигало его легкие с каждым вдохом и начинало поджаривать его изнутри. Как и его товарищи, Джим Маллиган проводил дни, лежа на своем коврике, пот пропитывал его тело и тонкие боксерские шорты, единственную одежду, которую он мог носить. Соленые капли пота медленно стекали по его лицу, а его двухлитровой порции воды - охранник наполнял его чайник дважды в день — оказалось далеко не достаточно. Когда в камере стало жарче, он присел у узкого отверстия под дверью, чтобы вдохнуть немного более прохладный воздух снаружи.


26 мая он лежал на потной спине и молился о помощи. “Господи, ты должен помочь мне”, - взмолился Джим. “Я больше не могу этого выносить, Господи. Господи, ты должен что-то сделать ”. По-видимому, в ответ Джим услышал отдаленный рокот грозы. Вдохновленный, он вознес еще одну мольбу: “Господи, сделай так, чтобы пошел дождь, сделай так, чтобы пошел дождь”. Прежде чем день закончился, начался дождь, охлаждая плитки и стены вокруг него и рассеивая жару. Запертый в своей камере, он не мог ни видеть капли дождя, ни чувствовать ветер, но, тем не менее, выразил свою благодарность.


“Благодарю тебя, Господи, благодарю тебя, Господи”, - повторял он. “Когда я выйду и расскажу эту историю, кто-нибудь скажет: ‘Это было просто совпадение, простое прибытие быстро движущегося тропического холодного фронта’. Но мы с тобой знаем, что это было нечто большее. В своей самой тяжелой нужде я умолял тебя о помощи, и ты ответил мне. Благодарю тебя, Господь ”.


Вмешалась божественность или нет, Джим верил, что вмешалась, и это доказывало самое главное. По мере того как проходили дни плена, Господь стал важнейшим членом братства Алькатрас.


К сожалению, отсрочка от жары длилась недолго. Когда наступил июнь, лето 1968 года началось всерьез. Он оказался не менее жестоким, чем предыдущий, который поразил жителей Литтл-Вегаса множеством фурункулов. Переносить жару в Mint и других тюремных блоках H ỏa L ò оказалось непросто, но никто из военнопленных не испытывал ничего подобного печам Алькатраса. Плитка, которой были покрыты два здания Алькатраса, впитывала сезонную жару и передавала ее в помещения внизу. Стены гарантировали, что тепло не ускользнет.


К июню средняя температура составляла около 90 градусов по Фаренгейту, а уровень влажности соответствовал. Военнопленные оценивали температуру внутри камер более чем в 110 градусов, что было даже жарче, чем в летние дни, которые они испытывали на взлетно-посадочных полосах в NAS El Centro в калифорнийской пустыне. Пот, запах тела, ведерко с медом и жара в сочетании вызывают тошноту при каждом вдохе. Мужчины неподвижно сидели в своих камерах, в то время как пот струйками стекал из-под их спутанных волос по бровям, ушам и шеям. Струйки стекали по их спинам и груди. Длительное обезвоживание подорвало разум и тела военнопленных. Ночь принесла лишь небольшое облегчение, поскольку стены еще долго после захода солнца излучали тепло. Хуже всего было то, что заключенные знали, что облегчения не будет до осени.


Джерри Дентон понял, что людям в его тюремном блоке нужна помощь раньше, чем это. Если бы что-то не изменилось, военнопленные пережили бы свои изгнания, годы в мрачных камерах H ỏa L ò и бесчисленные сеансы пыток только для того, чтобы быть зажаренными до смерти. Он, наконец, придумал план. Он и КАГ объявили мужчинам постепенную голодовку; каждый из них каждый день съедал немного меньше пищи и утверждал, что им стало слишком жарко, чтобы есть. Таким образом, они избежали прямого вызова Рэту. В следующий раз, когда Джерри увидел охранника, он попросил аудиенции у начальника лагеря. Поскольку Рэт интересовался убывающими аппетитами мужчин, Джерри был услышан.


Охранник проводил его вверх по ступенькам возле камеры номер один и через ворота во внутренний двор. Его повернули налево и повели вдоль узкого оштукатуренного здания викторины за небольшим тюремным блоком. Охранник провел его через одну из трех дверей в небольшую комнату с бетонным полом. Над головой горела единственная лампочка, а зеленые ставни закрывали окно, выходящее на заднюю часть камер Джима Маллигана и КАГА.


Крыса сидела за столом, ожидая его. Заняв свое место, Джерри сказал Рэту: “Я хочу поздравить тебя с тем, что ты выдержал мучительное лечение и обрек нас на медленную смерть от жары”.


“Нет, Дентон”, - ответил Рэт. “Я не знал, что условия были настолько плохими. Нам приказано держать вас изолированным и в кандалах. У нас нет приказа убивать вас. Мы будем учиться ”.


* * *


Появление Кэт 19 июня 1968 года ускорило оценку лагерной администрации. Кэт по-прежнему руководила всей программой содержания военнопленных Северного Вьетнама. Когда КАГ увидел его в глазок, он отчаянно постучал Джиму Маллигану: “Это Кот”. В рамках тура Кота Рэт организовал интервью с Джимом Маллиганом, который, как и остальные, стал отказываться от еды.


“Почему ты не ешь?” - Спросил Рэт, когда началось интервью.


“Я нездоров”, - ответил Джим. Крыса перевел для Кота, хотя тот понимал английский.


“Где ты болен?” Спросила Кэт.


В ответ Джим встал и снял рубашку. Чиновники уставились на его одутловатый, истощенный торс. Все мышцы исчезли. Почти каждая кость просвечивала сквозь кожу. “Ты невежлив”, - сказала Кэт, переходя на английский. “Надень свою одежду. Я накажу тебя за твое плохое отношение”.


“Ты не можешь наказать меня больше, чем наказываешь сейчас”, - парировал Маллиган. “Я скорее мертв, чем жив. Ты держишь меня в ножных кандалах и не даешь мне свежего воздуха, и я умираю здесь. Я тоскую по своей семье. Я не получаю писем. Меня больше не волнует, что ты делаешь. Я болен, и я умираю … Слишком жарко, и мне нужен свежий воздух ”.


Эта вспышка удивила офицеров, но Кэт сохранил самообладание и задал Джиму мягкий вопрос о его семье.


“Я скучаю по своей жене и шестерым сыновьям”, - ответил он. “1 июля день рождения моей жены”.


“Если ты съешь свою еду, администрация лагеря, возможно, пришлет тебе письмо в день рождения твоей жены”, - сказала Кэт. “Ты постараешься съесть за меня свою сегодняшнюю еду?”


Джим вяло ответил, и Рэт приказал ему возвращаться в сауну Одиннадцатой камеры. Джим поклонился и зашаркал прочь, намеренно выглядя еще более вялым, чем он себя чувствовал. В течение часа Кот и Крыса вошли во двор с круглолицым офицером снабжения по кличке Хрюша на буксире. Хрюша открыл дверь Джима и поморщился от ударившей в него стены обжигающего воздуха. Он оперся на дверь и тут же отдернул руку от обжигающего железа и дерева. Джим улыбнулся и указал на обшитую железом фрамугу, на которой была зафиксирована еще более высокая температура. Хрюша поспешил прочь, чтобы поговорить с Котом и Крысой. Позже в тот же день рабочие бригады вышли во двор и начали покрывать крыши пальмовыми листьями и сажать виноградные лозы вдоль зданий, создавая тень от солнца. Самое главное, рабочие отсоединили металлические пластины, закрывающие фрамуги над дверью каждой камеры. Ржавые винты замедляли работу, но в течение двух дней каждая камера имела некоторую защиту от лучей сверху и дыхательные пути для отвода тепла. Условия оставались тяжелыми, и военнопленным все еще предстояло страдать в течение долгого лета, но, по крайней мере, теперь они могли дышать.


Вскоре после того, как рабочие вытащили железную тарелку из камеры Джима Маллигана, охранник принес тарелку риса, суп из морских водорослей и банан. Джим прекратил голодовку, проглатывая каждый кусочек в относительной прохладе своей камеры; он предположил, что температура упала ближе к 100. 1 июля Кэт сдержала свое обещание и передала ему письмо от Луизы.


* * *


Весной 1968 года, когда в Париже начались мирные переговоры, Сибил Стокдейл готовилась к ежегодному переезду в Сансет-Бич в Коннектикуте. Перед ее отъездом из Коронадо другая жена военного предложила ей встретиться с Луизой Маллиган. Отражая военную иерархию, руководящие роли на внутреннем фронте достались женам старших офицеров. Таким образом, Сибил возглавляла Лигу жен Сан-Диего, а Луиза, по сути, возглавляла менее формализованных жен военнопленных на Восточном побережье, хотя она никогда бы не претендовала на эту должность. Тем летом Сибил поехала из Коннектикута в Вирджиния-Бич на ужин с Луизой и двумя женами военнопленных сел за то, что должно было стать знаменательным ужином. Сибил поделилась идеями о мобилизации духовенства и других общественных деятелей от имени военнопленных, что дало бы женам больше активных ролей; они больше не будут просто оказывать друг другу эмоциональную поддержку. Они обсудили необходимость соблюдения политики правительства "Хранить молчание", но две упрямые женщины признали, что кто-то другой должен был проявить инициативу, учитывая отсутствие прогресса у Гарримана и Джонсона. Обе женщины признали необходимость национальной организации. К концу ужина было решено, что Луиза официально оформит движение военнопленных на Восточном побережье и будет координировать операции с Лигой жен на Западном побережье. Вместе они будут действовать под эгидой Лиги семей американских военнопленных и пропавших без вести. Лига жен Сибиллы, сеть Луизы и другие небольшие группы начали использовать общее название Лига семей, даже несмотря на то, что они сохранили свою независимость и на данный момент оставались в основном региональными организациями.


Луизе сначала нужно было идентифицировать всех жен военнопленных / МВД — из всех родов войск, — проживающих в районе большого Норфолка, но военно-морской флот, армия и военно-воздушные силы отказались обнародовать какие-либо имена. Не желая останавливаться, Луиза и другие местные жены в ее сети вскоре узнали, что Министерство обороны получило иностранные видеозаписи военнопленных и показывало ролики в NAS Oceana; Министерство обороны пригласило жен и членов семей военнослужащих армии и ВВС, находящихся поблизости, помочь идентифицировать отдельных заключенных. Жен моряков никто не приглашал, поэтому они просто пришли. Они встретились со своими коллегами из ВВС и армии и приветствовали их в своем сестринстве.


К осени Сибил полностью убедилась, что правительственные дипломаты либо не могли, либо не хотели помогать военнопленным. Ее терпимости к политике "Хранить молчание" пришел конец, когда посол Гарриман приветствовал досрочное освобождение еще трех военнопленных в августе. По мнению Сибил и большинства членов военного сообщества, согласие на выборочное досрочное освобождение нарушало Кодекс поведения. Их люди пообещали — поклялись — не принимать никаких условно-досрочных освобождений или особых услуг; в их приказах говорилось, что они должны вернуться домой в порядке расстрела. Будущий сенатор США, лейтенант-коммандер Джон Маккейн, застреленный в том же месяце, когда "Одиннадцать" прибыли в Алькатрас, сопротивлялся сильному давлению со стороны Cat, чтобы согласиться на досрочное освобождение тем же летом. Кэт надеялась на публичную победу, освободив тяжело раненного сына недавно назначенного командующего Тихоокеанским командованием США адмирала Джека Маккейна, но молодой Маккейн категорически отказался принять предложение Кэт. В качестве наказания охранники избивали его четыре дня подряд и добились признания. Как и Маккейн, другие мужчины скорее смирились с наказанием и лишениями, чем с досрочным освобождением. Жены военнопленных и их мужья, находящиеся в заключении, были раздражены теми, кто вернулся домой раньше своих товарищей по заключению.


В начале сентября Сибил прочитала в San Diego Union статью, озаглавленную “Команды Red Brainwash работают над U.С. Пилоты”, в которой описывалось обращение с американскими военнопленными. Она немедленно отправила послу по особым поручениям Авереллу Гарриману телеграмму с требованием сообщить, как он защитит ее мужа и других военнопленных от этих нарушений в Женеве. В ответ Гарриман телеграфировал: “Уважаемая миссис Стокдейл … Представители Северного Вьетнама здесь указали мне, что освобождение в прошлом месяце трех пилотов было жестом доброй воли. Я призвал их серьезно подумать о дальнейших освобождениях, в том числе тех пилотов, которые были задержаны дольше всех, и тех, кто получил травмы. Я уверен, вы понимаете, что благополучие и скорейшее освобождение наших людей, находящихся в плену, по-прежнему превыше всего в моих мыслях. С уважением, У. Аверелл Гарриман ”.


“Нет, посол Гарриман, - подумала Сибил, - я не уверена, что понимаю, что благополучие мужчин превыше всего в ваших мыслях; и я также не думаю, что из всех людей в этом мире вы должны выступать за досрочное освобождение, что является нарушением Кодекса поведения”. Сибил недоумевала, как правительство могло игнорировать Кодекс, соблюдать который оно поклялось своим военнослужащим. Если бы она знала о директивах Джима “ПОДДЕРЖИ НАС" и "Никакого досрочного освобождения” — и о том, что мужчины пострадали за их распространение и следование им, - она сочла бы предложения Гарримана еще более оскорбительными.


Поощрение послом более ранних освобождений повергло жен военнопленных в ужас из-за отсутствия понимания со стороны Госдепартамента в военной сфере, не говоря уже о неспособности государства добиться какого-либо существенного прогресса в надлежащем освобождении любых заключенных или гарантировании их прав в Женеве. Сибил с трудом могла поверить, что политика ее страны в отношении военнопленных вращалась вокруг произвольной благотворительности Северного Вьетнама. Она хотела, чтобы Линдон Джонсон публично пристыдил Ханой за нарушение Женевской конвенции — и она хотела, чтобы он вернул ее мужа домой. Она чувствовала, что он должен либо решить выиграть войну, задействовав весь арсенал Америки, либо уйти после освобождения заключенных. Дальнейшие колебания, казалось, только усугубляли страдания военнопленных и их семей, которые все жили в подвешенном состоянии.


Теряя уверенность в политике своего правительства в отношении Северного Вьетнама и его обращении с семьями американских военнопленных / МВД, Сибил начала сочинять статью, которая должна была, наконец, отойти от политики военных хранить молчание; она начала писать в третью годовщину убийства Джима. Она поделилась идеей со своим доверенным лицом в Пентагоне, коммандером Бобом Боро, который выразил обеспокоенность тем, что статья может поставить под угрозу тайную связь между Джимом и военно-морской разведкой. Тем не менее, Сибил непреклонно верила, что сообществу военнопленных / МВД нужен кто-то, кто сделает первый шаг через черту, которую правительство, по ее мнению, так бессмысленно провело. Она рассудила, что как только она нарушит табу, другие совершат скачок от пассивности к адвокации. Коммандер Боро изложил свои возражения; он знал, что Сибилла приняла свое решение, и в глубине души он, казалось, верил, что это правильный курс.


Она отправила свою статью в Службу новостей Копли, которая владела The San Diego Union. Они позвонили несколько дней спустя, чтобы спросить, не хочет ли Сибил продать им статью. “Боже, нет”, - сказала она. “Я просто хочу рассказать миру правду о том, что происходит с Джимом”. Копли поручил репортеру написать статью о ее истории. 27 октября 1968 года газета San Diego Union поместила репортерскую статью в разделе А, положив конец трехлетнему молчанию Сибил. В статье описывались нарушения со стороны Северного Вьетнама в Женеве, объявлялась роль Лиги семей и цитировались слова Сибил: “Северный Вьетнам показал мне, что единственное, на что они реагируют, - это мировое мнение. Мир не знает об их халатности, а они должны знать!” Сибил перечитала свои слова в постели тем утром и задалась вопросом, когда правительство упрекнет ее за нарушение их политики. Когда зазвонит ее телефон? Как оказалось, она так и не услышала ни единого слова из Пентагона, который был слишком занят военными усилиями, чтобы ответить. С окончанием срока полномочий Джонсона и ростом антивоенного движения Государственный департамент и остальная часть администрации также хранили молчание.


Луиза Маллиган вскоре узнала об этой статье. Как и Сибил, она потеряла веру в правительство. Даже при том, что вашингтонская бюрократия оказалась доступной — она всегда могла поговорить с кем-нибудь в Белом доме, Пентагоне или Государственном департаменте, — все их слова и обещания ничего не сделали для ее Джима. На встрече с Гарриманом Луиза поделилась своим первым письмом от мужа, и посол перешел к комментариям Джима по поводу получения бананов, витаминов, апельсинов, мяса и овощей, а также горки цельнозернового риса и большого количества теплого супа. Луиза разгадала скрытое послание и знала, что Джим не получил ничего из этого; Харриман пропустил вымысел. Он не думал, что Джим, играющий в “ту знаменитую игру в пасьянс”, имеет какое-либо отношение к одиночному заключению; он думал, что Джим выглядит нормально. Луиза закатила глаза, когда ее терпение к администрации Джонсона лопнуло.


Вернувшись домой в Вирджиния-Бич, Луиза сплотила других жен военнопленных Восточного побережья, и вместе они составили письмо в Министерство обороны, в котором объявили о своем решении донести свое дело до общественности, сняв с себя бремя "Хранить молчание". То, что члены ограниченного правилами военного мира нарушили свои ряды, показало глубину их разочарования в правительстве. Пентагон не оказал сопротивления, и женщины теперь приняли на себя ответственность, если их огласка причинит вред их мужьям. Луиза поговорила со своими шестью мальчиками о том, как может измениться их жизнь, как люди могут начать задавать вопросы. Она также сказала им, что кто-то должен бороться за их отца и его друзей. Она вспомнила упоминания об одиночестве в его первом письме; мысль о его изоляции укрепила ее мужество. Луиза позвонила репортеру из базирующейся в Норфолке Virginian-Pilot, и он быстро прибыл, чтобы услышать ее историю.


* * *


В Алькатрасе лето 1968 года прошло жарко и медленно. Женоподобный офицер по прозвищу Фея Мягкого Мыла (также известная как Слик) сменила Рэта и установила чуть более сносную администрацию. Мягкотелый, как обычно называли его военнопленные, носил красивую одежду, хорошо владел английским языком и держался изящно; он казался эффективным администратором. Что было особенно важно для военнопленных Алькатраса, он установил десятиминутную прогулку на свежем воздухе для каждого заключенного; он также приказал охранникам установить бамбуковую ширму для уединения вокруг ванной. Дополнительное время вне камер помогло заключенным — по крайней мере, в какой-то малой степени — справиться с летней жарой.


В течение этих месяцев одиннадцать человек становились все ближе друг к другу. И администрация лагеря, и их товарищи-военнопленные считали их самым определенным кланом заключенных в Северном Вьетнаме. Часть их единства исходила от их стоического лидера, такого решительного и уважаемого. Девять человек в большом тюремном блоке подготовили специальное послание для своего командира 9 сентября 1968 года, в третью годовщину его прибытия в Северный Вьетнам. Когда его люди заканчивали утренние приветствия в уборной, КАГ заметил цепное сообщение, начатое Хоуи Ратледж и продолженное остальными. К тому времени, как Джерри Дентон закончил свои обязанности по уборке, Джим Стокдейл получил полное послание: “Выпьем за CAG за три замечательных года. Мы любим вас. Мы с вами до конца”. Джим всегда будет утверждать, что он никогда не получал медали, которая значила бы для него больше, чем это послание.


Той осенью часы одиночества, проведенные взаперти в камерах Алькатраса без окон, продолжали накапливаться. Редкие викторины, которые устраивали мужчинам, были довольно безобидными, в основном для того, чтобы обеспокоить их. Однажды Рэббит посетил лагерь и вызвал Боба Шумейкера в комнату для допросов, спросив своего второго по продолжительности срока заключения заключенного: “Что это за американское феминистское движение, о котором я слышал?”


“Именно так женщина покачивается при ходьбе”, - ответила Шу, сумев сохранить серьезное выражение лица.


Возможно, в отместку за шутку, Рэббит подшутил над ним, упомянув о возможной неверности Лоррейн; к тому времени Шумейкеры были разлучены почти на четыре года. “Ты думаешь, твоя жена остается верна тебе?” Спросил Кролик.


Шу спокойно ответила: “К настоящему времени она, вероятно, сбежала и вышла замуж за ледяного человека”.


Кролик полистал свой словарь переводов, ища термин “ледяной человек”. “Боже, - сказал он, - у вас, американцев, странное чувство юмора”.


Если не считать коротких сеансов, подобных этому, Северный вьетнам просто позволил этим одиннадцати стойким воинам сгнить. В некоторые моменты военнопленные променяли бы временную боль от веревок на изоляцию в своих камерах. Скоро они воплотят эти желания в жизнь.


Ханой Ханна усугубила их уныние, сообщив новости о мирных переговорах с точки зрения Ханоя. Она утверждала, что президент Джонсон осознал, что его страна никогда не сможет победить народ Вьетнама, и теперь отчаянно стремится к миру. 1 ноября 1968 года она принесла известие о том, что Америка прекратила все бомбардировки Северного Вьетнама. Шаг Джонсона — жест доброй воли, как он его понимал, — означал, что в систему содержания под стражей не поступят новые американские заключенные, а следовательно, и достоверные новости из Штатов; администрация лагеря по-прежнему лишь эпизодически распространяла письма из дома. Военнопленные Алькатраса признали, что, даже если бы они могли общаться с другими заключенными, никто не узнал бы никаких последних новостей. Это было так, как если бы капающий кран остановился. После этого заявления опасения Сэма Джонсона усилились. Он увидел, что его страна проверяет свою огромную авиационную мощь, по-видимому, не желая выигрывать войну — и, возможно, не желая освобождать военнопленных. В начале ноября Ханна объявила, что Ричард Никсон победил Хьюберта Хамфри на президентских выборах. Сэм полагал, что избранный президент проведет более жесткую линию. Администрация лагеря ожидала того же и ужесточила свою собственную позицию.


* * *


С приходом нового человека в Белом доме и нового министра обороны многие семьи военнопленных увидели возможность для перемен. Они надеялись, что новая администрация отреагирует на тяжелое положение американских военнопленных во Вьетнаме и их семей на родине. Сибил Стокдейл написала губернатору Калифорнии Рональду Рейгану, надеясь, что он станет ее эмиссаром при новой администрации, но сотрудники Рейгана отказались назначить встречу. Вне себя от ярости, Сибил отправила язвительную телеграмму в его офис. На следующей неделе губернатор Рейган позвонил ей напрямую; она никогда не забудет, как впервые услышала его звучный голос. Когда эти двое закончили свой разговор, он пообещал передать послание Сибил избранному президенту Никсону. Впервые с начала ее долгого испытания Сибил почувствовала, что политик искренне заботится о ней. Телефонный звонок поднял ей настроение. Она надеялась, что 1969 год принесет прогресс.


К началу января пять других жен из Сан-Диего написали статьи о тяжелом положении семей военнопленных / МВД. Следуя планам, которые Сибил и Луиза вынашивали прошлым летом, организации Восточного и Западного побережья продолжали переходить от групп поддержки к лигам защиты интересов, от региональных организаций к одной с национальным размахом. Лига семей, или просто “Лига”, теперь также имела группы-члены со всей страны, в том числе одну, организованную в Техасе женой Сэма Джонсона, Ширли. Такие лидеры, как Луиза Маллиган, целыми днями разговаривали по телефону с активистами по всей стране, делясь информацией, поддержкой и идеями. Вместе эти независимые, но скоординированные группы оказали давление на военных, правительство и все другие возможные источники информации и начали просвещать американцев о Женевской конвенции. Они наводнили выборных должностных лиц и средства массовой информации новостями, связанными с военнопленными, и поощряли семьи военнопленных / МВД становиться активистами и преподавателями, рассказывая свою историю сообществам и прессе по всей стране.


В Вирджиния-Бич местная молодежная торговая палата связалась с Джейн Дентон, попросив ее рассказать о военнопленных на их ежемесячном ужине. Не желая появляться одна, она немедленно позвонила Джейни Чуди, жене штурмана-бомбардира Джерри. Вместе две жены военнопленных поделились информацией, которую они так долго держали при себе. Они рассказали, как северные вьетнамцы удерживали и пытали их мужей более трех лет и сколько семей не получили ни слова о том, выжил ли их сбитый пилот. Позже Джейни пошутила, что они испортили участникам вечер; их истории были встречены с совершенно шокированными лицами. Большинство зрителей не знали об американских военнопленных в Юго-Восточной Азии, и истории о жестоком обращении поразили их. После этого участники передали шляпу для пожертвований, чтобы помочь покрыть растущие почтовые расходы и телефонные расходы, которые несли жены. Не из тех, кто выпрашивает или принимает деньги, Джейн рассмеялась и сказала: “Если бы Джерри мог видеть меня сейчас ...” Она знала, что он был бы горд.


Лига организовала общенациональную кампанию по написанию телеграмм за несколько дней до президентской инаугурации, и 20 января 1969 года в Белый дом поступило более двух тысяч телеграмм, касающихся проблемы военнопленных / МВД. Президент Никсон вступил в должность перед лицом сообщества семей, которое его администрация не могла ни игнорировать, ни заставить замолчать. Новый президент ответил нескольким семьям, сообщив им, что разделяет их озабоченность и что “тема освобождения [заключенных] и их благополучия будет иметь первостепенное значение на наших переговорах в Париже.” Он также поделился бы своей озабоченностью со своим новым министром обороны. Доказав, что они могут мобилизовать семьи американских военнослужащих и привлечь внимание Вашингтона, объединяющаяся национальная сеть начала распространять материалы среди общественности, предоставляя инструкции по телеграфированию делегации Северного Вьетнама на парижских мирных переговорах, чтобы узнать о пленных и пропавших без вести американских военнослужащих. Члены Лиги мужественно бросили вызов политике своего правительства "Хранить молчание" и возвысили свой голос, надеясь, что Вашингтон и весь мир прислушаются.


* * *


Вдали от национальной сцены семьи Алькатрас выдержали жизненные бури, несчастья, большие и малые, которые так или иначе выпадают на долю большинства семей; эти семьи просто столкнулись с ними без мужа или отца. Семье из семи человек пришлось пережить больше штормов, чем большинству других, и в конце десятилетия Джейн Дентон пришлось столкнуться со своими старшими сыновьями — четырьмя упрямыми молодыми людьми, вышедшими из отцовской среды. Им было от двенадцати до восемнадцати лет, когда их отца застрелили в 1965 году. Самым младшим, Мадлен, Майклу и Мэри, которые называли себя “Обществом М”, было от одного до восьми лет .


Поскольку ее муж уже был в Ханое, Джейн не была заинтересована в том, чтобы еще одного Дентона отправили во Вьетнам, но ее старший сын Джерри вступил в армию и заслужил звание пилота; его лучший друг Билли Макфарланд стал командиром экипажа вертолета. Джейн горячо любила обоих и не хотела, чтобы ни один из них не поехал. Поскольку у Джерри уже был родственник в театре, армейская политика удерживала его в штатах. Однако Билли ушел, и известие о его смерти в Южном Вьетнаме сильно поразило Джейн и ее сына. Два месяца спустя, в июне 1969 года, Джерри усадил свою мать на диван на Уотергейт-лейн. “Мама, - сказал он, - мне нужно идти; это мой долг. Я прошу о направлении во Вьетнам ”. Джейн не хотела, чтобы он уезжал, но она понимала. В следующем месяце она провожала своего старшего сына на войну точно так же, как три года назад провожала своего мужа. Она молилась, чтобы оба вернулись.


К ее еще большему огорчению, в 2:00 ночи однажды утром того же года Джейн позвонил ее третий ребенок, Джимми. Ранее той ночью он позаимствовал мотоцикл своего соседа по комнате и быстро разбил его на лесистом участке дороги недалеко от колледжа Элон в Северной Каролине. Парамедики нашли его и доставили в больницу, где два врача пытались снять с его головы разбитый шлем. Три дня спустя военно-морские силы перевезли его в Портсмутский военно-морской госпиталь, где он провел пять недель в гипсе. Авария с участием ее сына стала для Джейн еще одним напоминанием о смертности ее мальчиков. Джейн нуждалась в своем муже дома, как и ее дети. Возможно, они надеялись, что в следующем году он вернется.


На дальнем побережье Филлис Ратледж взяла свою семью в Mission Bay, к северу от Сан-Диего, чтобы отпраздновать День независимости в прошлом году. Семья сидела за столом для пикника, обсуждая предстоящий ночной фейерверк, когда они услышали чей-то крик: “Уберите его!”


Они бросились к береговой линии, где мальчик только что положил на берег пятнадцатилетнего Джонни Ратледжа; он был ранен, ныряя в залив. Он был в сознании, но слаб. Филлис увидела, что из его головы течет кровь. Вскоре прибыли парамедики, и Филлис с тремя дочерьми последовали за машиной скорой помощи в больницу. Когда медсестры брили Джонни голову, его сестра Сондра держала его за руку. Он посмотрел вниз и сказал: “Я не чувствую твоей руки”.


Несколько часов спустя врачи объяснили, что он сломал шею и, вероятно, повредил спинной мозг. Филлис должна была решить на месте, следует ли врачам проводить операцию, которая давала надежду на исцеление, но несла реальную вероятность смерти. Когда-то она полагалась на Хоуи в принятии таких тяжелых решений, но два с половиной года самостоятельности научили ее уверенности в себе. Она решила оперироваться. К счастью, Джонни пережил операцию, но он так и не пришел в себя; он был бы парализован на всю жизнь. В последующие недели его девяти- и десятилетние сестры делали свою ночную домашнюю работу в больнице; его мать почти не отходила от него. Джонни боялся, что его отец больше не сможет смотреть на него. Филлис просто надеялась, что Хоуи вернется; как она могла выносить все это в одиночку?


16

МЫ СЛОМАЕМ ТЕБЯ СЕЙЧАС


После президентских выборов в США Микки Маус, упрямый бывший командир H ỏa L ò, который готовил Джерри Дентона к его телевизионному интервью 1966 года, заменил Софтсоапа на посту коменданта Алькатраса, хотя Софтсоап остался в штате лагеря. Прибытие Микки Мауса предвещало суровую зиму.


Ранним утром середины декабря. Джордж Макнайт проснулся и приступил к ритуалу, которого придерживался четырнадцать месяцев. Во-первых, он смирился с тем, что Ханой, H ỏэль ò, заросли шиповника и Алькатрас не были частью какого-то кошмара. Затем он позвонил своим соседям. Едва Джерри постучал в ответ, как они услышали победный крик, раздавшийся из пустой камеры между ними. Охранник выскочил, крича: “Вы общаетесь, вы общаетесь!”


По телу Джерри пробежал холодок. Правила игры внезапно изменились. В течение нескольких месяцев Администрация лагеря молчаливо разрешала общение внутри Алькатраса. Теперь, при Микки Маусе, они приставили больше охраны к внутреннему двору и, по-видимому, возродили указ, запрещающий общение, который ранее Северный Вьетнам использовал как излюбленный предлог для пыток заключенных за пропагандистские заявления. Джерри и Джордж почувствовали, что высшие власти отдали новые приказы администраторам Алькатраса: правительство хотело больше пропаганды, и их маленький лагерь был вынужден ее производить.


Охранники пришли первыми за Джорджем Макнайтом. После жестокого избиения в одной из комнат для проведения викторин Джордж провел тридцать шесть часов, сгорбившись вперед с привязанными к коленям локтями, периодически подвергаясь избиениям. В конце концов он согласился написать извинение за общение. После того, как он сочинил извинение, охранники еще дважды подвергли его такому обращению, дав два устных заявления, которые следователи записали на магнитофон. После более чем ста часов принуждения и лишений охранники отволокли его, почти недееспособного, обратно в камеру. Остальные услышали, как Джордж тяжело рухнул. После нескольких мгновений тишины он медленно постучал: “Очистить. Я говорю ”без связи". Его братья слышали боль в его постукиваниях и поняли, что Администрация лагеря ввела очередные репрессии.


Джерри Дентон перезвонил Макнайту: “Прибавь громкость, и если тебя поймают, скажи им, что я приказал тебе это сделать”.


С другого конца двора Стокдейл бросил: “Похоже, мы собираемся брать их под козырек, одного за другим. Так что давайте войдем и возьмем их под козырек”.


Джерри взял себя в руки следующим. “Тебя поймали за общением”, - сказал Микки Маус, когда Джерри затащили в комнату для допросов. “Ты должен извиниться. Вы должны написать письмо президенту Х ồ Ч í Мину и извиниться за свои преступления ”.


Джерри отказался, не веря, что после четырех лет они хотели еще больше заявлений. Микки Маус приказал отвести его в другую комнату, где охранник прислонил его к стене и поднял руки над головой. Если Джерри опускал их, охранник снова поднимал. Если ему требовался дополнительный стимул, охранник прокалывал ему ладонь острым ногтем. Тренировка длилась целых два дня. Когда Микки Маус вернулся на третий день, Джерри все еще отказывался извиняться. Охранники заковали его лодыжки в кандалы, затем завели руки за спину и сковали запястья наручниками. Когда день перетаскивания его связанного тела по бетонным полам оказался неэффективным, персонал применил новый метод, с которым Джерри никогда раньше не сталкивался.


Охранник связал запястья и предплечья Джерри вместе, затем наклонил его туловище вперед, разведя локти так, что они прижались к согнутым коленям. Внутренняя сторона его рук прижималась к внешней стороне икр и бедер, чуть ниже и выше коленных суставов; колени почти касались его щек. Его бедра давили на грудь, заставляя легкие напрягаться, чтобы вместить каждый вдох. Боль пронзила его жестоко изогнутый позвоночник, на кончик которого теперь приходилась большая часть его веса, поскольку его ноги находились в 12 дюймах от пола на перевернутом табурете. Затем охранники вставили шест. Это было ново для него, но вскоре он понял, что это служило основой для устройства пыток. Они просунули бамбуковое древко через промежутки между его локтями и коленями, где началось нарушение кровообращения в руках и ногах. Когда его состояние стало невыносимым, Джерри начал терять сознание. Однако, когда он переворачивался на бок, пол выбивал шест из установки. Давление ослабевало, и циркуляция возобновлялась. Восстановленное кровообращение — аллодиния, которую Пигай использовал с таким большим эффектом, — наэлектризовало его руки и ноги, вернув его к сознанию. Он возвращался к ослепляющей агонии, когда булавки и иголки превращались в кинжалы и ножи. Когда Джерри боролся с установкой, Микки Маус легкомысленно сказал: “Дентон, сейчас мы тебя сломаем”.


Вскоре Джерри снова потерял сознание, и шестеро охранников набросились на него, помогая привести в чувство пинками. Охранник по прозвищу Джек Армстронг замахнулся на Джерри, когда тот лежал связанный и беспомощный на земле. Джерри плюнул в него и жалко рванулся вперед, пытаясь ударить его головой. Джерри увидел слезы сострадания в глазах Джека Армстронга, и он в изумлении уставился на охранника, когда Джек выходил из комнаты.


Джерри сражался с оставшимися охранниками и буровой установкой почти восемь часов. Возможно, он смог бы, всего лишь возможно, пережить Микки Мауса. Он бы выстоял; он не стал бы извиняться, но он не смог бы победить. После трех мучительных циклов потери сознания, а затем возвращения в сознание, его руки почернели. Его позвоночник хотел треснуть. Его легкие все еще боролись за каждый вдох. Он не мог удержаться от крика. Он сделал бы все, чтобы это прекратить, даже написал извинения. Он достиг своей критической точки.


На следующий день он написал письмо Хồ Чí Мину. Он извинился за бомбардировку Северного Вьетнама. Он попросил прощения. Затем охранники отволокли его — избитого, израненного, в лихорадке и почти без сознания — обратно в камеру номер десять, где он рухнул на свою бамбуковую циновку и не двигался. Это было 23 декабря 1968 года. На следующий день охранники вытащили Джерри из камеры, завязали ему глаза и повели на плантацию. Он пожалел, что не смог насладиться прогулкой. На Плантации охранник развязал повязку с глаз Джерри и провел его в банкетный зал, где стояли шампанское, стол с едой и Кошка. Комендант северо-вьетнамской тюремной системы лучезарно улыбнулся Джерри.


“А, Дентон, ” сказал он, “ рад снова тебя видеть. Как дела?”


Джерри не мог поверить в вопрос. Он сказал Кэт, что его пытали. Кэт проигнорировала его и продолжила любезно спрашивать: “Как условия?”


“Ужасно”, - ответил Джерри. “Не могу есть из-за пыток”.


Продвигаясь вперед, Кэт спросила: “Я могу что-нибудь для тебя сделать?”


“Только если ты сделаешь это для всех”.


Кот разозлился еще больше. “Ладно, Дентон, съешь этот банан”, - сказал он. Он указал на накрытый стол рядом.


Джерри отказался.


“Это пойдет тебе на пользу”, - настаивала Кэт.


“Если каждый получит по банану, я возьму его”.


Это сработало. Кот закричал: “Закрой рот! Ты ешь банан! Это приказ!”


Джерри не дрогнул. Кэт приказала ему возвращаться в Алькатрас.


* * *


Рождественским утром 1968 года Микки Маус позвал Джима Маллигана на викторину и вручил ему три письма: одно от Луизы, одно от его брата и одно от его родителей. За три года он получил всего три письма от своей жены и поспешил обратно в свою камеру, чтобы насладиться словами из дома. Снова и снова перечитывая свои письма, он испытывал жалость к Гарри Дженкинсу и Хоуи Ратледжу. Насколько было известно военнопленным, Северный вьетнам еще не признал, что эти два летчика остались в живых. Следовательно, Администрация лагеря не разрешала им отправлять почту, а Микки Маус не разрешал им читать письма, отправленные их семьями, которые все еще надеялись, что Гарри и Хоуи были заключенными, а не жертвами.


Вот уже четыре Рождества над семьями Ратледж и Дженкинс висела пелена, когда каждый из них собирался в своих домах, чтобы отметить еще один год неопределенности, и пытался найти какой-нибудь повод для празднования. Как и Стокдейлы, семья Гарри прочитала неподтвержденное сообщение в статье советской Правды о том, что он выжил. В статье описывался особенно высокий летчик, прибывший в Ханой; Гарри измерил 6′5″. Тем не менее, они не получили подтверждения из Северного Вьетнама или спецслужб США. Семья Хоуи тоже ничего не слышала, но в это Рождество, как и каждое Рождество, на лучших подарках под елкой Ратледжа были бирки с надписью “С любовью, папочка”.


Когда Хоуи пригласили на рождественскую викторину, он нагло попросил кофе и билет до Сайгона. Щедрость Микки Мауса не простиралась так далеко. Однако Нелс Таннер, который был сбит в октябре 1966 года, наконец получил свое первое письмо из дома в то Рождество. Бобу Шумейкеру разрешили провести большую часть отпуска, играя в шахматы с Сэмом Джонсоном. Они изготовили доски из москитных сеток, которые имели четкий сетчатый рисунок в своем плетении. Используя самодельные доски и обрывки туалетной бумаги или мусор в качестве игровых фигур, Шу и Сэм часами выстукивали ходы через стену. Вскоре другие сделали свои собственные доски, и во время матчей в Алькатрасе воцарилась тишина, нарушаемая только приглушенными криками удивления, гнева или “Шах и мат!”, Иногда во время жарких игр вспыхивали споры, и однажды Джордж Макнайт многозначительно указал Джерри Дентону, что он был боксером; Джерри отступил. Возможно, из-за праздничного настроения охранники не стали применять суровые меры.


В ту рождественскую ночь во внутреннем дворе Алькатраса воцарился покой. Внутри камер равнодушно горели одиночные лампочки. Через некоторое время после того, как Джим Маллиган уснул, Микки Маус приказал ему подняться. Администрация лагеря, казалось, уважала веру Джима, и он надеялся, что Микки Маус сможет отвести его на церковную службу, как это было на предыдущее Рождество. Это, несомненно, было бы очередным пропагандистским трюком, но экскурсия могла бы дать шанс связаться с военнопленными в других лагерях. Независимо от места назначения или обстоятельств, он просто ценил любое время вне своей камеры.


Джим надел костюм в красно-розовую полоску, и Микки Маус проводил своего пленника с завязанными глазами в ожидающий автомобиль. Используя вьетнамское имя, которое Администрация Лагеря присвоила Джиму, Микки Маус сказал: “Мун, я беру тебя на празднование Рождества в большую ханойскую католическую церковь”.


В течение нескольких месяцев Джим не видел ничего прекрасного, ничего вдохновляющего. В своей камере он смотрел на тусклые голые стены по меньшей мере двадцать три часа сорок минут каждый день, часто больше. В комнатах для викторин он видел голые стены, за исключением редких портретов Х ồ Ч í Мина. Когда охранники сняли повязку с глаз Джима, он оказался внутри того, что, как он позже узнал, было собором Святого Иосифа, и смотрел на картину, изображающую святого Франциска, стоящего на коленях у креста. Над алтарем собора возвышались золотые арки и панели из цветного стекла, излучающие великолепное сияние. Он мало что видел столь прекрасного.


Джим заметил Кэт, сопровождавшую другого военнопленного к рождественской сцене в передней части церкви, возле главного алтаря. Американец встретился взглядом с Джимом, затем положил руку Кэт за спину. Дружеский жест привел Джима в ужас, пока он не заметил, что палец военнопленного начал двигаться, набирая код: “Дик Стрэттон”. Джим наблюдал, как Стрэттон, пилот американского корабля "Тикондерога", подошел к ЧРèче и преклонил колени. Пока его пленник был занят у кроватки, Кэт подошел к Джиму Маллигану.


Джим Маллиган в соборе Святого Иосифа в Ханое, Рождество 1968 года.


“Как ты?” - спросил он.


“Я в порядке, спасибо”, - ответил Джим. “Могу я преклонить колени у кроватки перед началом мессы?”


“Конечно, ты можешь пойти туда сейчас”, - сказала Кэт, и Джим поспешил к алтарю, прежде чем Стрэттон ушел. Операторы возле алтаря запечатлели сцену, когда северный Вьетнам предлагает снисходительное отношение к американским заключенным в их христианский праздник.


Джим опустился на колени рядом со своим товарищем-летчиком как раз в тот момент, когда Стрэттон закончил молитву и начал подниматься. Джим схватил его за штанину брюк, чтобы остановить. Склонив голову и говоря так, словно был погружен в молитву, Джим сказал Стрэттону: “Одиннадцать из нас находятся в одном квартале к северу от плантации, в одиночном заключении и в кандалах. Я Джим Маллиган. Ратледж, Дженкинс, Джонсон, Шумейкер, Сторц, Таннер, Кокер, Макнайт, Дентон и Стокдейл со мной. У нас все в порядке ”.


Стрэттон спокойно выслушал сообщение Джима, затем благоговейно удалился. Точно так же Джим перекрестился и встал. Когда он обернулся, то обнаружил, что Микки Маус пристально смотрит на него.


“Ты общаешься, ты общаешься”, - обвинил Микки Маус, понизив голос достаточно, чтобы избежать внимания.


“О, нет”, - защищаясь, ответил Джим. “Я только молюсь Отцу об этом Рождественском празднике в прекрасной обстановке яслей, которую ты приготовил для меня. Спросите людей с вашими камерами, которые снимали, когда я молился. Они должны знать, что я не общаюсь. Спросите их, они скажут вам, что это так ”.


Микки Маус либо поверил Джиму, либо решил не устраивать сцен. Джим вернулся к скамьям и заметил нескольких других американцев, сидящих поодиночке или парами. После того, как он занял свое место, он услышал, как кто-то сел на скамью через два прохода от него сзади. Он обернулся и увидел Джерри Коффи. Когда Джим посещал мессу на прошлое Рождество, он ненадолго прикоснулся к Кофе. В то время он пытался отправить ему сообщение об одиннадцати мужчинах в Алькатрасе, но не был уверен, что Кофе понял. Теперь у него был еще один шанс, поэтому Джим обратился к Микки Маусу; он хотел навестить своего старого друга. Поскольку Микки Маус колебался, Джим умолял его оказать эту безобидную рождественскую услугу. Он согласился.


Джим обернулся и сказал: “Джерри Коффи, счастливого Рождества. Я Джим Маллиган. Как поживает твоя жена Би и дети? Я получил письмо от Луизы и моих шестерых сыновей. Ты получил письмо? Я в том же состоянии, что и в прошлом году. Мы все в порядке. Нас одиннадцать! С тобой все в порядке?”


“Счастливого Рождества, Джим”, - ответила Коффи. “Я в порядке. Я тоже получила письмо. Я получила его нормально”. Кофе подмигнул, что, как понял Джим, означало, что он понял сообщение об Алькатрасе.


“Хватит, хватит”, - вмешался Микки Маус. “Ты слишком много говоришь со своим другом”.


На этом рождественское общение Джима Маллигана в соборе закончилось. Он уселся на свою скамью и сосредоточился на службе. Он слушал проповедь священника, переведенную Рэбби, который стоял впереди. Джим изо всех сил старался услышать благоговейные слова, слетающие с уст молодого офицера, ответственного за столько нечестивых страданий. По крайней мере, он думал, что сможет причаститься. Он возблагодарил.


Когда месса закончилась, Микки Маус усадил Джима в ожидавший его автомобиль и увез его прочь от красоты собора обратно в уродство Алькатраса. У двери Одиннадцатой камеры разъяренный Микки Маус набросился на Джима и сказал: “Мун, сегодня вечером ты сыграл со мной дурака. Ты плохой человек. Ты нарушаешь правила лагеря. Ты общаешься со своими соотечественниками. Ты будешь наказан ”.


Джиму действительно было все равно. Дик Стрэттон теперь знал личности и местонахождение заключенных Алькатраса, и Джим верил, что Стрэттон распространит информацию по тюремной системе. Кроме того, он мог молиться на Рождество. Джим всегда был набожным католиком, и с момента его последнего причастия прошел год. Он чувствовал умиротворение, даже когда Микки Маус умчался, а охранник заковал Джима в кандалы на ночь. Дверь захлопнулась, и он услышал, как щелкнул замок. На этом Рождество 1968 года в Алькатрасе закончилось, а худшее было еще впереди.


* * *


Когда начался 1969 год, одиннадцать заключенных размышляли о своем возвращении домой. Все делали ставки на дату своего освобождения из Ханоя. Победитель выбирал место для воссоединения Алькатраса. Проигравшие заплатят тако, когда, с Божьей помощью, вернутся домой. Оптимистичный Джим Маллиган выбрал июнь 1969 года. Другие краткосрочные предсказания простучали сквозь стены камер и вспыхнули во дворе. Когда Маллиган услышал оценку КАГА, он подумал, что его командир сошел с ума. Он выбрал февраль 1973 года.


“После следующих [президентских] выборов”, - подхватил КАГ. “Тогда мы отправимся домой, и не раньше”.


8 января 1969 года Джерри Дентон наконец получил свое наказание за конфронтацию с бананами на плантации. В одной из комнат для викторин за пределами внутреннего двора Алькатраса Микки Маус поинтересовался о встрече Джерри в канун Рождества с Кэт. Джерри ответил, что он просто соблюдал Кодекс поведения, который запрещал ему принимать особые услуги. Затем офицер отдал Джерри новый приказ: читать в лагере северовьетнамские новости. Джерри упрямо отказался, и Микки Маус вернул его в пыточную установку, с которой он столкнулся перед Рождеством. Микки Маус также открыл зеленый свет комнаты ставни, чтобы другие военнопленные могли слышать крики Джерри. В течение двух ужасных дней они слышали. Наконец, побежденный шестом и веревками, Джерри подчинился. Когда охранники развязали бинты, он гротескно бился в конвульсиях на полу достаточно долго и сильно, чтобы охранники вызвали врача. Когда спазмы утихли, Джерри зачитал северовьетнамский сценарий на магнитофон. Два дня агонии так сильно повлияли на него, что его первая запись граничила с бессвязностью. На следующий день Softsoap попросил Джерри сделать дополнительные дубли, пока он не посчитал, что один из них сносен. Вскоре из динамиков зазвучали ежедневные новости. Намеренное неправильное произношение Джерри вызвало смех у десяти его сокамерников. Северный вьетнамец выключил запись и отправил Джерри обратно в камеру.


“Они хотят, чтобы мы написали письма с просьбой об амнистии Х. ồ Ч. í Мину”, - постучал Джерри, ссылаясь на то, что ему сказали на сеансе. “Если они работают над каким-то релизом, они не могут просто отпустить нас, не потеряв лица. У них должно быть какое-то оправдание, какое-то признание вины. Тогда дядя Эйч ồ сможет простить нас. Не облегчай им задачу. Держись так долго, как сможешь ”.


Микки Маус, казалось, на мгновение отступил от своей цели добиться извинений и вместо этого просто попросил Softsoap попытаться убедить Джима Маллигана прочитать новости, отметив, что его друг Джерри уже подчинился. Грубый ирландский католик выстрелил в ответ: “Чушь собачья. Вы жестоко пытали его, и если вы хотите, чтобы я прочитал, вам придется пытать меня таким же образом ”. Очевидно, Softsoap и Микки Маус решили, что сложность заставить этих несгибаемых сотрудничать не стоит никакой выгоды от трансляции их слов. Так закончилась недолговечная читательская кампания 1969 года.


Следующие три недели в Алькатрасе царила тишина. Затем, поздно вечером 24 января 1969 года, кишечные черви, размножающиеся внутри Гарри Дженкинса, начали вызывать сильные спазмы в животе. Он попросил у охранников морфий. Они отказались, поэтому он попросил их застрелить его. Они снова отказались. Боль усилилась, и Гарри начал кричать, “Бàо с àо, б àо с àо!” Грустный мешок, единственный дежурный охранник, бессердечно сказал ему: “Нет б àо с àо, ” и приказал ему спать. Команда привела Гарри в ярость. Его повышенный голос — и ругательства, которые он начал использовать — привлекли внимание других заключенных. Его сосед, Сэм Джонсон, услышал, как охранник вошел в камеру Гарри. Затем он услышал, как винтовка врезалась в плоть и кость.


“Они избивают его”, - с ужасом подумал Сэм. “Он болен и просит врача, а они его избивают!”


Он приложил рот к щели в своей двери и крикнул: “Бàо с àо! Бàо сàо!”


Разбуженные ото сна, другие заключенные вразвалку подошли к своим дверям в ножных кандалах. Они стояли там, каждый в своей отдельной камере, колотя в дверь без окон и крича: “Б àо с àо!” В Алькатрасе вспыхнул бунт.


Грустный мешок бросился к камере Джима Маллигана, которая находилась всего в нескольких ярдах от камеры Гарри. Глазок Джима распахнулся, и появилось лицо охранника. “Нет bào c ào!” - закричал он. “ Нет бàо сàо !”


Разъяренный и дерзкий, Джим бессердечно закричал в ответ: “Бàо с àо! Позовите врача! Вон там больной парень ”.


“Никаких bào cào !”


“Да, бàо с àо,” - проревел Джим. “Бàо с àо ! Позови врача, ты, ленивый сукин...”


Грустный Мешок колотил в дверь Джима из своей винтовки, посылая громкое эхо, пульсирующее в камере, но Джим просто продолжал кричать. Вскоре заключенные услышали, как во двор прибыло еще несколько охранников, и они получили заверения, что Гарри обратится к врачу, что он вскоре и сделал.


Многие из бойцов Алькатраса позже считали, что это был их звездный час. Они объединились как один против лагерной администрации и восстали от имени товарища по плену, и они победили. Они оставались запертыми в своих камерах, голодные, тощие, одетые в поношенные пижамы, подвергнутые пыткам и раненые, но они все равно одержали победу.


Несмотря на эту победу, американский офицер, командовавший "Алькатрасом", увидел достаточно. КАГ давно утратил терпимость к Северному Вьетнаму, державшему его людей в ножных кандалах, в одиночках, на голодной диете и без надлежащей одежды в середине зимы, когда многие уже были нездоровы. На следующее утро, как только солнце осветило территорию лагеря, Джим ворвался под дверь к Нелсу Таннеру, приказав объявить голодовку. “Все идут к котлу с едой, когда нас выводят за пайками”, - послал он. “Но никто не берет никакой еды в течение трех дней”.


Заключенные Алькатраса впервые бросили вызов администрации лагеря во время утреннего приема пищи. На глазах у разъяренного персонала они снова бросили им вызов в тот день. Один за другим они подходили к столу, но отказывались брать еду. Их бессмертие напомнило Кагу строчку из книги Джозефа Конрада "Лорд Джим“: "Определенная готовность погибнуть не так уж редка, но редко встретишь людей, чьи души, закованные в непробиваемую броню решимости, готовы до последнего сражаться в проигранной битве”.


На следующее утро перед рассветом охранник грубо открыл дверь Джима Стокдейла. Наряд ждал снаружи, пока Джим выполнял приказ собрать свои вещи. Один мужчина схватил свой сверток, в то время как другой связал ему запястья проволокой. Кто-то затянул повязку у него на глазах и вытолкнул его из камеры. Из-под дверей и через глазки десять пар американских глаз наблюдали, как стареющий пилот-истребитель ковыляет по двору, размахивая негнущейся ногой. Микки Маус, казалось, считал Джима Стокдейла опасным даже в таком состоянии; он приставил к нему пятерых человек для охраны.


Еще до того, как военнопленные начали свою утреннюю рутину, северные вьетнамцы везли своего лидера по улицам Ханоя, прочь от Алькатраса, прочь от людей, которых он возглавлял в сопротивлении, прочь от людей, которые следовали за ним с абсолютной преданностью. Его солдаты не узнают о его судьбе почти целый год.


Вскоре после начала полуденной сиесты в тот поздний январский день в камеру Джима Маллигана пришел охранник; настало время наказания. Джим надел все, что у него было: носки, шорты, рубашку с короткими рукавами и свитер. Затем он натянул темную рубашку и брюки, которые надевал на викторины. Он носил эти слои одежды не для защиты от январского холода, а как защиту от палок, кулаков и веревок, с которыми ему вскоре предстояло столкнуться. Чем больше одежды, тем лучше, усвоили военнопленные. Охранник вытолкнул Джима из камеры и повел налево, к воротам, которые вели в переулок позади Министерства национальной обороны. По ходу дела он использовал новую версию tap code, разработанную заключенными Алькатраса. Кашель или фырканье означали единицу или двойку в матрице, прочистка горла - три, хрипение - четыре, а плевок или чихание - пять. Джим кашлянул и фыркнул “M MVG”, что означает “Джим Маллиган движется”.


В ответ он услышал “Кхе—кхе—кхе, кхе-кхе, кхе-кхе (пауза) кхе-кхе, фырканье (пауза) ястребиный плевок”: GBU (Да благословит вас Бог).


Джим повернул за угол налево, прошел несколько шагов, затем вошел в одну из комнат для викторин в лагере. Softsoap ждал. После того, как Джим поклонился, Софтсоап объяснил, что вчерашний переполох смутил лагерную администрацию и нарушил лагерные правила. Он указал на Джима как на главного зачинщика и потребовал извинений. Джим отказался. Софтсоап прижал его к стене с поднятыми руками. Восемь часов спустя Софтсоап вернулся. “Вы должны написать извинения коменданту лагеря, и со всем этим будет покончено”, - сказал он.


“Хорошо”, - пробормотал Джим. “Я напишу”. Softsoap предоставил ручку и бумагу.


“Я приношу извинения коменданту лагеря за мои действия в поддержку больного американца, которому требовалась медицинская помощь”, - написал Джим. “Этого события не произошло бы, если бы ваш дежурный охранник выполнил свою работу и сообщил властям об американском ‘B ào c ào’. (подпись) Дж. А. Маллиган, CDR, USN”.


Softsoap прочитал заявление. “Так не пойдет”, - сказал он. “Ты должен покаяться. Ты должен отдать себя мне и делать то, что я тебе говорю”.


“Вот и все”, - сказал Джим, указывая на свое заявление. “Это все, что я напишу”.


“Тогда я должен передать тебя моим охранникам”, - заявил он. “Они убедят тебя увидеть ошибочность твоих путей. Ты не сможешь противостоять им, ты не сможешь продержаться!”


“Может быть, я и не смогу, но я точно умру, пытаясь”, - парировал Джим.


“Ты дурак”, - воскликнул Софтсоап. “Ты дурак! Делай, как я говорю, пока тебя не ранили. Никому нет до тебя дела. Твоим людям это будет безразлично. Пиши! Отдайся мне и делай, как я говорю. Здесь у тебя все пойдет намного лучше. Это плохой лагерь. У нас есть хороший лагерь, куда ты можешь пойти. Там американцы счастливы. Облегчи себе задачу и сотрудничай ”.


“Нет”, - закричал Джим. “Нет! Я не буду писать. Остальные здесь не будут писать. Меня не волнует, если никого больше не волнует, что я делаю. Мне не все равно, и это все, что имеет значение ”. Он указал в направлении внутреннего двора Алькатраса. “И им тоже не все равно! То, что ты делаешь с одним из нас, ты должен сделать со всеми нами здесь ”.


“Тогда я оставляю тебя с моими охранниками”, - сказал Мягкотелый. Он ушел, и для Джима началась ночь.


Грустный мешок и четверо других охранников вошли в комнату и надели три комплекта наручников на ноги Джима, затем связали ему руки за спиной веревками, немедленно перекрыв кровообращение. Они натянули веревки, стянув его руки почти над головой и прижав его лицо к промежности. Смеясь, охранники превратили Джима в комок агонии. Онемение поползло вверх по его рукам, начиная с кончиков пальцев, затем распространяясь по кистям и запястьям к предплечьям и плечам. Его тело неудержимо тряслось. Его голова кружилась от ударов, ребра болели от пинков. Это продолжалось и продолжалось. Наконец он сказал : “Б àо с àо”.


“Никаких b ào c ào, ” - передразнил Грустный мешок. Джим догадался, что беспорядки, которые он помог вызвать, привели к неприятностям у Унылого Мешка с начальством. Охранник рассматривал время, проведенное с Джимом, как месть. Казалось, он наслаждался своим мрачным делом, игнорируя мольбы, исходящие от его жертвы. Джиму отчаянно хотелось лишить Сэдсэка удовольствия слышать его крики — знать, что он победил. И все же он уступил. Когда его крик разнесся по двору Алькатраса, его братья страдали вместе с ним. Они знали, что никто не выдержит пыток; все они уже доходили до одной и той же точки раньше. Возможно, хуже того, каждый военнопленный знал, что вскоре последуют его собственные крики. Северный вьетнам начал очередную чистку, очередную попытку заставить делать заявления. Вскоре каждый заключенный Алькатраса окажется в той же самой комнате пыток, лицом к лицу с охранниками и их веревками, которым суждено было порваться.


Когда Sad Sack наконец остановился, Микки Маус навестил бьющиеся в конвульсиях останки Джима Маллигана. “Ты напишешь для меня?” спросил он, взяв на себя допрос Softsoap.


“Да, я напишу”, - прошептал Джим. За несколько дней до этого он купался в лучах славы выигранной битвы, сражался вместе со своими братьями в Алькатрасе. Теперь, побежденный и одинокий, Джим сидел за столом с тем, что военнопленные называли "синей книгой" — блокнотом в синей обложке, — и переписывал письмо с извинениями, которое изначально подготовила Softsoap.


Администраторы забрали заполненное письмо Джима, а также его костюм для викторины, свитер и носки. Он оставался в комнате шесть дней, всегда в кандалах, всегда в холоде, всегда голодный, всегда боящийся следующего щелчка замка. Во время его пребывания в комнате для викторин начальник лагеря заставил его написать президенту Никсону, "Энтерпрайзу", его эскадрилье и базам на родине. Каждый раз, когда Микки Маус просил письмо, Джим отказывался. Тогда Грустный мешок или другой охранник связывал его веревкой, бил или иным образом пытал, пока он не подчинялся.


Когда Джим вернулся в свою камеру, он обнаружил себя единственным обитателем маленького трехкомнатного сарая; Северный вьетнам не вернул Джима Стокдейла. Маллиган немедленно начал мелькать под дверью к Нельсу и Рону. Они сказали ему, что двух военнопленных из здания с девятью камерами отвели в комнаты для викторин. Лагерное начальство с новой силой усилило чистку "Синей книги" в 1969 году.


* * *


Поработав над Джимом Маллиганом, Микки Маус намеренно распределил своих заключенных по рангам. Когда подошла очередь Боба Шумейкера, он отказался написать письмо с извинениями Хồ Ч í Мину за бомбардировку Северного Вьетнама. Охранники заставляли его стоять на коленях на бетонном полу комнаты для викторин в течение двенадцати дней в кандалах на лодыжках и наручниках на запястьях. Также применялись регулярные избиения. К тому времени, когда он согласился писать, Шу могла видеть кости его коленных чашечек. В переулке за стенами Алькатраса охранники избили Нельса Таннера ремнем вентилятора, чтобы заставить его дать показания, применяя его наказание в течение семнадцати изнурительных дней. Тем не менее, все жертвы сохранили рассудок, даже когда подавали заявления, писали письма или записывали на пленку неискренние заявления. Они приукрашивали признания таким количеством наводящих фраз, какое только могли придумать. В одном признании отмечалось: “Такие известные люди, как великий латиноамериканский гуманист С.П. де Гонсалес, были против войны”. Произнесенное вслух имя стало “Спиди Гонсалес”. Однако юмор едва ли уравновешивал страдания.


По пути в комнату для викторин майор Сэм Джонсон пытался забыть крики, которые слышал в течение последних недель. Каждый крик был подобен удару кинжала. Он усердно молился за своих друзей. Теперь он мог чувствовать их молитвы за него.


“Знаете, Соединенные Штаты собираются оставить вас здесь”, - начал Softsoap, когда Сэм занял свое место; Softsoap и Микки Маус стали совместными лидерами викторин в Алькатрасе. “Вьетнамский народ любит тебя, С ôнг. Ты этого не понимаешь. Они хотят отпустить тебя домой. Но мы не сможем, пока ты не напишешь письмо с извинениями за свои преступления”.


“Я не могу этого сделать”, - ответил Сэм.


“Ты подумаешь об этом”, - приказал Softsoap. Затем он встал и вышел за дверь. Сэм провел пять дней в комнате, спя на бетонном полу в перерывах между ежедневными лекциями Softsoap. На пятый день Сэм почувствовал, что терпение Софтсоапа на исходе. Уходя, он дал Сэму ручку и бумагу, чтобы тот написал письмо; вместо этого Сэм мысленно практиковался во французском. Он задумчиво спрягал глаголы, когда вернулась Софтсоап. “Вы не написали свое письмо”, - заметил он. “Вы будете наказаны”.


Софтсоап вышел, и вошел охранник. Он привязал Сэма к табурету. Затем в комнату вошли четыре крупные женщины-солдата в форме. Один из них закричал, и они набросились на него, избивая кулаками и винтовками. Со связанными за спиной руками Сэм не мог защищаться от ударов. Женщины обратили особое внимание на его виски и плохо зажившие плечи. Когда его стул опрокинулся, они ударили его ботинками по ребрам. Женские вопли наполнили комнату, когда Сэм молился: “О, Боже, позволь мне отключиться! Затем, с неподдельным трепетом, он начал думать: “Может быть, они не остановятся , пока я не умру”. Он почувствовал вкус крови во рту; к горлу подступила желчь. Наконец, охранник прекратил рукопашную схватку. Softsoap вошел в комнату, чтобы принять неизбежное заявление.


“Ты сидишь здесь”, - сказал он, указывая на маленький столик. “Теперь ты пишешь”.


“Я не умею писать”, - честно признался Сэм. Он все еще мало пользовался своими руками или правой, поэтому Softsoap заставил его подписать напечатанное заявление.


“Что я наделал?” Спрашивал себя Сэм впоследствии, когда плакал от боли, стыда и поражения. “Я сдался слишком легко, мне следовало продержаться дольше … В конце концов, мы все даем им что-то, просто чтобы сохранить рассудок, жизнь ... но в этом не будет ничего по-настоящему ценного. Любой, кто знает меня, поймет, что это письмо - мусор ”.


Пытаясь успокоить себя, Сэм услышал шепот и узнал голос Джерри Дентона, которого Softsoap запер в соседней комнате пыток. “Сэм, ” прошептал Джерри из своего окна, “ Сэм, все в порядке, приятель”.


“Я заставил их написать это, Джерри”, - прошептал в ответ техасец, “но я должен был это подписать”.


“Все в порядке, Сэм”, - сказал Джерри. “Ты в порядке. Держись. Ты молодец”.


Когда охранники вернули Сэма в камеру, он помолился о прощении. Затем он отправил сообщение Бобу Шумейкеру. “Мне жаль”, - обратился он к своему соседу. “Передай это другим”. Сэм отчаянно нуждался в отпущении грехов. Конечно, оно у него уже было; все были там.


Поскольку Стокдейл все еще отсутствовал, десять заключенных в Алькатрасе пережили самое худшее, что могло придумать лагерное начальство — кулаки, плети, ремни, веревки, табуреты и еще более жестокую изоляцию. Они начали замечать, что одному из них, Рону Сторцу, все труднее справляться с одиночными. Рон всегда был жестким, даже вспыльчивым; никто не ставил под сомнение его оптимизм и мужество, но четыре года сурового тюремного заключения сказались на тридцатичетырехлетнем отце двоих детей. В H ỏ году ò он объявил голодовку и решил возродить практику в Alcatraz. Отказываясь от еды, он мог сохранить контроль над одной частью своей жизни; Softsoap и Микки Маус контролировали все остальное.


Некоторые из его товарищей по Алькатрасу думали, что Рон верит в неизбежность освобождения и хочет вернуться домой изможденным, что является ходячим свидетельством жестокости Северного Вьетнама. Другие считали, что одиночное заключение постепенно убивало его — дни и недели без реального личного контакта истощали его волю к жизни. Больше всего на свете Рон любил наблюдать восход солнца, и некоторые думали, что четыре года, когда он не видел ярких лучей солнца, проливающихся над восточным горизонтом, просто разбили ему сердце.


Рон Сторц с сыном Марком и младенцем Моникой, всего за несколько недель до отправки во Вьетнам.


Какова бы ни была конечная причина его упадка, Рон 6′2″ похудел до 100 фунтов. Он был даже более худым, чем Джим Маллиган. Его психическое состояние также ухудшилось. Через стену с Шу он сказал своему товарищу по заключению, что его беспокоит, что он толстеет. Его заявления ошеломили Шу; он наблюдал, как некогда подтянутое телосложение Рона увядает. Приступы иррациональности, казалось, преследовали Рона, возможно, частично из-за случая авитаминоза, заболевания нервной системы, которым Рон мог заразиться из-за дефицита тиамина, или витамина В-1, содержащегося в цельнозерновых продуктах и свежем мясе, овощах и фруктах. Из-за отсутствия свежих продуктов в рационе военнопленных и так было очень мало питательных веществ; нежелание Рона есть делало его еще более восприимчивым к такому заболеванию. “Если со мной в ближайшее время что-нибудь не случится, я не думаю, что смогу пережить лето”, - однажды бросил он Джиму Маллигану через двор.


Нелс часами стучал по их общей стене, пытаясь поднять настроение Рона, но Нелс ничего не мог сделать, чтобы противостоять деморализующим оскорблениям, которые могли учинить охранники и следователи в комнате для викторин. В конце концов — и несмотря на его состояние — "Чистка синей книги" добралась до Рона Сторца. Микки Маус затащил его в одну из комнат для викторин за пределами двора и сломал его, как сломал всех остальных. Рон представил и подписал заявление, признающее “преступления против человечности”. Его слабость и неудача — как он это воспринимал — повергли его в уныние. Добившись от него признания, северовьетнамцы разрешили ему побриться. Они снабдили его бритвой и оставили одного в комнате для викторин.


В тот день заключенные Алькатраса услышали шум, доносившийся из комнат для допросов. Охранники в панике выбежали из тюремного блока. Из камеры номер один Хоуи Ратледж увидел охранников и врачей, спешащих по переулку. “Что случилось?” он крикнул проходившему мимо охраннику. “Сторц умирает!” - крикнул охранник в ответ. Рон использовал бритву, чтобы порезать себе запястья.


В течение нескольких дней оставшиеся девять заключенных ничего не узнавали о своем друге. Затем охранник, наконец, ответил на настойчивые вопросы Джерри Дентона. “Этот охранник”, - ответил он, указывая на другого солдата из Северного Вьетнама. “Он дал Сторцу кровь”. Переливание спасло Рону жизнь.


Когда Рон вернулся в пятую камеру, его друзья уговаривали его поесть. Джерри неоднократно приказывал ему это делать. Рон, казалось, ценил заботу, но игнорировал приказы. Он казался гораздо более заинтересованным в том, чтобы пронестись через двор к Джиму Маллигану. Рон знал, что уход Стокдейла оставил Маллигана в изоляции в маленьком сарае на три камеры, и он взял на себя ответственность поддерживать связь Джима с остальными. Когда они показывали друг другу код под своими дверями, у них возникла особая дружба.


Джим молился за свою семью в Вирджиния-Бич во время пробуждения и тапов; в противном случае он запирал свои воспоминания о них, чтобы каждый день сосредотачиваться на выживании. И наоборот, Рон постоянно вспоминал о своей семье. Он размышлял о своей пятилетней дочери Монике, совсем младенце, когда его отправили во Вьетнам. Он похвастался Джиму своим сыном Марком. Джим подозревал, что их воспоминания преследовали Рона каждый час бодрствования. Джим начал замечать, какой серьезный вред каждый день в одиночку наносил все более хрупкому разуму Рона. Администрация лагеря только ухудшила его состояние, постоянно угрожая ему, говоря ему: “Ты умрешь здесь”.


Однажды в начале лета 1969 года Джим присел на корточки на полу своего дома, чтобы заглянуть под дверь и проверить, нет ли охраны. Он услышал глухой стук, донесшийся из длинного тюремного блока, и увидел тощую руку Рона, высунувшуюся из четырехдюймовой щели под дверью. Его рука не двигалась. Джим крикнул “Б àо с àо”, чтобы привлечь внимание охранников. На этот раз, к счастью, они послушались.


Используя проволоку, которую он подобрал в ванной, Джим просверлил множество крошечных глазков в стене своей угловой камеры, откуда открывался вид на тюремный двор. Он вынул пробки из ворса и мыла, которые скрывали отверстия, затем наблюдал, что произошло. Охранники бросились к пятой камере, и когда они открыли дверь, оттуда выкатилось бессознательное тело Рона. Прибыли офицеры и медики. Рон потерял сознание. Джим наблюдал, как охранники вынесли безвольное тело его друга за ворота, где они поместили его в комнату за внутренним двором.


Мужчины видели Рона каждый день, когда охранники сопровождали его в уборную. Его костлявое телосложение и сгорбленная походка приводили в ужас его друзей. Всегда прагматичный Джерри Дентон использовал походы Рона в уборную для обмена информацией и приказами, пока Рон мыл свое ведро всего в нескольких ярдах от камеры Джерри. Охранники начали относиться к Рону иначе, чем к остальным, часто закрывая глаза на то, что их все более эксцентричный заключенный-пациент разговаривал со своим старшим офицером. Джерри быстро узнал, что, хотя Softsoap помог Рону выздороветь, подарив ему Библию, он также соблазнял его предложениями репатриации. Рон задавал Джерри вопросы об амнистии и условно-досрочном освобождении. Джерри объяснил Рону условия досрочного освобождения, отметив, что военнопленные не нарушили бы Кодекс поведения, если бы согласились на досрочное освобождение, потому что их жизни были в опасности. Джерри надеялся, что эта информация убедит его умирающего друга уйти. Он надеялся, что Рон сможет принять предложение свободы и спасти себя, пока не стало слишком поздно.


Однако по мере того, как лето шло, состояние Рона продолжало ухудшаться. Во время одного из своих визитов в уборную, когда Рон не услышал ответа Джерри на один из своих вопросов, Рон сердито крикнул: “Ну, я знаю, кто мои настоящие друзья!” Его состояние беспокоило и печалило Джерри и остальных, которые знали Рона как заботливого союзника и стойкого бойца. Пытки, одиночество, болезни и лишения взяли свое.


1969 год был самым жестоким в Алькатрасе, и не только для Рона Сторца. Заключенных вернули в комнаты для викторин, и их посещения там постепенно становились все более продолжительными. Мужчины каждый раз принимали вызов, зная, что проиграют, и задаваясь вопросом, покинут ли они когда-нибудь Алькатрас. Ханой Ханна и Микки Маус мало подбадривали. Заключенные отвергали все, что они слышали от администрации лагеря, но, не имея внешнего источника информации, они задавались вопросом, могут ли сообщения о беспорядках дома и тупиковой ситуации во Вьетнаме быть правдой.


Когда Сэм Джонсон и Микки Маус соревновались в викторине в мае 1969 года, комендант спросил техасца, как он может поддержать новую кампанию бомбардировок Никсоном Камбоджи. “Ваша страна - агрессор”, - сказал Микки Маус. “Как вы можете поддерживать то, что они делают?”


Сэм мало что знал о кампании, но сказал, что надеется, что Америка захватит весь Вьетнам, на что Микки Маус ответил: “Американский народ против вас. Они приведут нас к победе в этой войне ”.


Пытаясь игнорировать северовьетнамскую пропаганду, военнопленные обсуждали свое возвращение домой в своем тюремном блоке. “Север, должно быть, напуган тем, что Никсон собирается уничтожить все их маршруты снабжения”, - обратился Сэм к Шу.


“Успокойся, Сэм”, - ответил Джерри из десятой камеры. “Это еще не конец”.


“Может быть, и нет, но Никсон готовится закрыть его”.


“Это будет долгая война”, - добавил Гарри Дженкинс. “[Бомбардировка Камбоджи] — это всего лишь еще одно усилие, еще один шаг без поддержки наземных войск”. Даже Гарри, который считал все хорошим знаком, понял, что американские военные не смогут подавить мятеж с воздуха.


“Один год”, - предсказал Сэм.


“Наверное, больше похоже на два”, - ответил Джерри с нехарактерным для него пессимизмом.


Однажды ночью, несколько недель спустя, Микки Маус зашел в комнату для викторин, где Джерри умудрился заснуть, несмотря на наручники сзади. Когда Микки Маус разбудил его, Джерри подумал, что северовьетнамский офицер казался необычно взволнованным. “Дентон, я должен тебе кое-что сказать”, - сказал он. “Я знаю, что обычно ты мне не веришь, но время докажет, что я говорю правду. Я только что вернулся с совещания в штаб-квартире. Я получил информацию, чтобы обеспечить себя еще на два года ”. Он поднял два пальца и пояснил: “Я должен обеспечить себя еще на два Рождества. Война будет продолжаться!” Фактически, Администрации лагеря в конечном итоге пришлось бы выделить средства еще на четыре Рождества.


17

ШАНТАЖ


Тем январским утром 1969 года десять пар глаз наблюдали через щели и глазки, как пятеро охранников выводили Джима Стокдейла со двора "Алькатраса", причем командир ковылял изо всех сил. Ворота закрылись за ним, и звук его неуклюжей походки затих. Мужчины услышали, как завелся двигатель и по улице прогрохотал грузовик, унося его навстречу неизвестной судьбе. Грузовик, по сути, отвез Джима прямиком в тюрьму Hỏa Lò. Когда он услышал, как открылись ворота, и почувствовал затхлый воздух, он точно знал, куда они его привели.


Он никогда не мог забыть отчетливый запах тюрьмы, и даже с повязкой на глазах, он мог бы дойти до Восемнадцатой комнаты без сопровождения. Он знал, как пройти от тротуара к воротам. Он узнал эхо в туннеле, который вел ко двору разбитых сердец. Он проковылял по знакомому тротуару в восемнадцатую палату, место стольких мучений. Охранники сняли с его глаз повязку, втолкнули его внутрь и ушли.


Он посмотрел через щелку во французских дверях и увидел идущих к нему Кролика и Пигай. Он знал, что они сделают его возвращение в Ханой Хилтон особенно неприятным. Как только он отошел от глазка, двери распахнулись и вошли его старые противники.


“Это из-за тебя меня привезли сюда из моего нового офиса”, - начал Кролик. “Мне это не нравится. На этот раз мы до тебя доберемся, сукин ты сын”.


Имея в виду бунт в Алькатрасе и голодовку, Рэббит продолжил: “Я не хочу говорить о том, что произошло в лагере, который вы только что покинули. Я хочу знать только одно: будешь ты моим рабом или нет?”


Джим ответил: “Нет”.


За считанные секунды Пигай заковал его в ножные кандалы и нейлоновые ремни. Затем он занялся ремеслом, из-за которого его так боялись и презирали военнопленные. Он заломил руки Джима за спину и связал его предплечья вместе от запястья до локтя. Затем он затянул ремни, затягивая по одному, наблюдая, как Джим начинает непроизвольно дрожать. В конце концов, Пигай не смог стянуть предплечья туже. Это подтолкнуло его начать заводить руки Джима все выше и выше за спину, прижимая его изможденное лицо ближе к вытянутым коленям. Его голова была зажата между бедер, трахея и легкие почти раздавлены, он едва мог дышать. Кролик просто безмятежно наблюдал. К середине утра Джим произнес: “Я подчиняюсь”.


Одержав победу, Рэббит заставил его написать заявление, в котором говорилось: “Я понимаю, что я преступник, который бомбил церкви, школы и пагоды Демократической Республики Вьетнам. Я выступал против лагерных властей и подстрекал других выступать против лагерных властей. Я знаю природу своих грехов, и теперь я подчиняюсь тебе, чтобы делать все, что ты прикажешь мне написать, сказать или записать на пленку ”. Кролик ушел, самодовольный, выполнив свою утреннюю работу.


Джим подозревал, что Кролик и Кот задумали больше уступок, и когда он посмотрел в глазок в тот день, он увидел Кролика и Пигай, возвращавшихся в восемнадцатую комнату, предположительно для следующего раунда. Кролик указал Джиму место на полу, и как только американец сел у его ног, он сказал: “Вы так и не представили полного отчета о вашей военной деятельности в месяцы, предшествовавшие вашему захвату. Нам нужно знать количество людей и имена всех в ваших подразделениях. Возьмите этот документ, сядьте на этот стул и перечислите названия ваших подразделений, количество обычно назначаемых людей и их имена ”.


Если бы Джим мог закатить глаза без ответных мер, он бы это сделал. Северный вьетнам провел его и бесчисленное множество других военнопленных через это упражнение, которое не дало практически никакой полезной военной информации — особенно сейчас, учитывая, что прошло почти четыре года с тех пор, как военнопленные в последний раз видели свои подразделения. Просьбы об этих биографических справках обычно предшествовали требованиям о пропагандистских заявлениях, и Джим не согласился бы легко. Несмотря на последствия, которые, как он знал, наступят, Джим крикнул: “Нет!” Началась вторая сессия дня.


“Đán, не кричи”, - прошептал Пигай на ухо Джиму после того, как тот связал его веревкой и начал подталкивать его голову к ногам. “Не кричи, Đáн.”. Крики требовали дыхания, а в данный момент у Джима его не было; он задыхался. Только покорность могла спасти его жизнь.


Довольный второй капитуляцией Джима за день, Рэббит поручил ему написать свою биографию. “Вверху статьи напишите: ‘Секретный отчет персонала", - сказал он. “Итак, сколько человек было на вашем корабле?”


“Однажды я прочитал в газете, что на транспортном средстве такого размера находилось более трех тысяч человек”, - сказал Джим.


“Хорошо, запиши это”, - сказал Кролик. “Теперь запиши имена всех офицеров и рядовых, которые были назначены”.


Тренировка длилась час, Кролик задавал бесполезные вопросы, Джим давал бесполезные ответы. Джим заметил, что Кролик казался смущенным некоторыми вопросами. Стало ясно, что его начальство запросило у него определенные подробности, которые Кролик счел несущественными, но его долг обязывал его выполнить эти действия. Наконец, закончив на сегодня, Кролик поднялся, чтобы уйти. Затем он посмотрел вниз на Джима и сказал: “Ты не получишь никакой еды, пока не усвоишь урок. Охранник принесет тебе воды”.


Перед тем, как Джим покинул Алькатрас, он объявил голодовку со своими людьми в знак протеста против обращения с больным Гарри Дженкинсом. В Алькатрасе мужчины голодали вместе на своих условиях, но в Восемнадцатой комнате Рэббит контролировал ситуацию.


На следующий день Кролик начал упражнение заново. Его пленник неохотно закончил “Мой секретный отчет об обороноспособности моего корабля”, “Мой секретный отчет о тактике самолетов над целью” и “Мой секретный отчет обо всех пораженных мной целях”.


Когда Джим снова заупрямился и отказался подчиниться, Рэббит предъявил фотографию восемнадцатилетнего Джимми Стокдейла, несомненно, взятую из одного из многочисленных писем, которые отправляла Сибил, но Джим так и не получил. “Если ты когда-нибудь захочешь снова увидеть этого мальчика, ты должен изменить свое отношение”, - сказал Рэббит. Фотография оказалась недостаточной мотивацией. Пигай вскоре вернул Джима в прежнее состояние.


Пока Пигай работал над ним, разум Джима перенес его прочь, точно так, как его учили инструкторы по выживанию. Достань свою голову из коробки, они повторяли, когда его, на самом деле, засунули в маленькую коробку во время серьезной тренировки. Восемнадцатая комната вскоре отдалилась, и мысли Джима перенеслись в Алькатрас, где он мог черпать силы у десяти человек, служивших бок о бок с ним, которые понимали, что ему пришлось пережить. Он представил, как неторопливо бредет вдоль тюремных блоков позади Министерства национальной обороны и в конце концов оказывается у двери камеры Джима Маллигана. Он вспомнил слова песни “When Irish Eyes Are Smiling”, мелодии, которую Маллиган сам назначил для экстренных случаев, если бы оказался в большом затруднении; каждый из Одиннадцати выбрал мелодию вскоре после прибытия в Алькатрас. Затем Джим приятно прошелся по тихому переходу к камере номер один и вспомнил песню Хоуи Ратледжа о чрезвычайных ситуациях “Оклахома”. Он подошел ко второй и третьей камерам, декламируя “Мэриленд, мой Мэриленд” для Гарри Дженкинса и “Глаза Техаса” для Сэма Джонсона. Он закончил петь “Пенсильванскую польку” для Боба Шумейкера и начал “Тротуары Нью-Йорка” для Рона Сторца, когда внезапно осознал, что Рэббит кричит на него там, в Восемнадцатой комнате, требуя, чтобы он подчинился.


Итак, неделя продолжалась, Кролик, к которому теперь часто присоединяется Чихуахуа, выпытывал у Джима информацию, Джим не сообщал ничего правдивого или ценного, Пигай облегчал процесс по мере необходимости. Джим знал, что они собирают толстый файл с информацией, которую, по их мнению, ему не разрешалось разглашать. Несмотря на то, что его информации было более трех лет, Джим был уверен, что они попытаются использовать ее как рычаг давления на него. Он обвинил Кролика в шантаже. Кролик сначала не узнал это слово, но на следующий день он сказал Джиму: “Я посмотрел это слово в своем словаре, и ты прав — это шантаж”.


Рэббит извлек заявление, которое гласило: “Офицеру Генерального штаба, уважаемый сэр: Вот краткое изложение военной информации, которую вы запросили. Я хотел бы представить это и был бы готов сделать это в вашем офисе, если вы того пожелаете. Этот материал должен представлять для вас ценность, и это первая часть "more" в ответ на ваш запрос. Стокдейл Джеймса Бонда”.


Подписав письмо, Джим получил свернутое одеяло, москитную сетку, хлеб и суп. Он с радостью воспользовался первыми двумя подарками. Однако признание в шантаже разозлило его еще больше, и в знак протеста он отказался прикасаться к еде.


Через шесть дней после начала допроса Кролик вошел в комнату Восемнадцать и сказал ему: “Я пришел от офицера генерального штаба. Он очень благодарит вас за вашу секретную информацию и говорит, что это будет очень полезно. Он понимает, что согласно вашему Кодексу поведения, вас могут посадить в тюрьму в Америке за то, что вы предоставили ему эту ценную информацию. Однако он говорит, что то, что вы являетесь источником этого, будет храниться в строгой тайне до тех пор, пока вы будете сотрудничать ”. Так вот как Лагерное начальство намеревалось шантажировать его.


Джим Стокдейл (“КАГ”), самый высокопоставленный морской офицер в Ханое.


Кролик добавил: “[Офицер генерального штаба] предложил, чтобы вам разрешили принять ванну и почувствовать себя более комфортно”. Появился Пигай с мылом и бритвой. Для Джима бритва предвещала рекламный трюк; они хотели, чтобы он был чисто выбрит перед камерами. Пигай сопроводил своего пленника через двор разбитых сердец в отель "Разбитые сердца", тюремный блок, в котором Джим впервые поселился по прибытии в H ỏa L ò три с половиной года назад. Пигай втолкнул его в восьмую камеру, в баню, и ушел. Мысли Джима метались. Как он мог помешать Кэту? Как он мог не стать пешкой?


Он повернул кран, из которого потекла знакомая слабая струя относительно чистой воды. Как бы он хотел, чтобы граффити на стене — Улыбнись, ты на скрытой камере — было правдой. Он разделся и встал задом между душем и дверью. Затем он сунул голову под воду и намылил свои спутанные волосы, которые не мылись больше недели. Он намочил бритву и поднес ее к задней части шеи. Затем он начал продвигать бритву вперед, сбривая по центру головы. Когда он провел тупой бритвой по жестким волосам и слабой пене, она прорезала дорожку на обнаженной коже, отмеченную длинными порезами и кровоточащими зарубками от лезвия. Кровь залила его руки и пол; она стекала по его голове на плечи.


Он услышал, как позади него открылся глазок. Пигай закричал, “Đá н!” Дверь распахнулась, и Пигай обезоружил своего пленника. Он вытащил его наружу, совершенно голого, мыльного и окровавленного. Он вернул его в восемнадцатую комнату намного раньше, чем планировали Кролик и Чихуахуа. Оба все еще были заняты закреплением того, что должно было быть спрятанным магнитофоном под столом для викторин; они планировали тайно записать, как Джим читает свое письмо вслух. При виде своего пленника они не смогли скрыть своего потрясения.


Ожидая веревок, КАГ сел и вытянул ноги. Никто не отдавал никаких приказов о пытках. На самом деле, Кролик возмущенно закричал: “Нет! Ты не имеешь права на веревки!” Два офицера лихорадочно обсуждали ситуацию, и Джим узнал, что Кэт действительно планировала публичное выступление и интервью в тот вечер. Секретная запись заменила бы его, если бы Джим отказался произнести отрепетированное заявление — пустые банальности, признания американского империализма и извинения — когда началось шоу.


По приказу Рэббита и Чихуахуа Пигай взял ножницы и попытался привести остальную часть головы Джима в соответствие с выбритой полосой. Однако халтура Джима свела на нет все попытки ремонта, и трое чиновников отправились за шляпой, чтобы прикрыть его неприглядную голову. Они оставили своего пленника одного.


Джим сразу же осмотрел комнату в поисках инструментов и идей. Как он мог противостоять шляпе? Его взгляд упал на табурет для викторин из красного дерева. Он поднял его и начал колотить им себя по скулам. Снова и снова он бил себя деревянным сиденьем, разбивая одну сторону лица, затем другую. Его щеки начали распухать, заставляя глаза щуриться. Кровь стекала на его рубашку из порезов, открытых в результате избиения. Он кряхтел при каждом ударе. Он слышал, как гражданские лица, работавшие в тюремных офисах, собирались снаружи, пытаясь заглянуть в окно, чтобы увидеть, что вызвало беспорядки. Затем он услышал крики Кролика, пробивающегося сквозь толпу к двери, за которым следовала чихуахуа.


Стоя над своим избитым и окровавленным пленником, разъяренный чихуахуа спросил: “Что нам делать? Ты скажи мне, что мы собираемся рассказать офицеру генерального штаба о поездке в центр города после того, как ты так себя повел ”.


Подчеркивая свое высшее звание, Джим ответил: “Ты скажи майору, что командир решил не идти”.


Той ночью Джим прополз по полу Восемнадцатой палаты, волоча за собой ножные кандалы, и натянул на себя одеяло, чтобы отдохнуть. Он подумал о фотографии Джимми, которой Рэббит помахал перед ним ранее на этой неделе; он надеялся, что его выступление заставит сына гордиться. Он думал о том, как он сопротивлялся своим следователям, заставляя их пытать его, чтобы получить каждую крупицу информации. Он гордился своей голодовкой, несмотря на физический вред, который она ему причинила. Он нашел удовлетворение в срыве плана Кэт выставить его напоказ перед миром. У него болело все тело, и он знал, что ему будет больно снова, но на данный момент он чувствовал себя победителем. Он вспомнил свою классическую литературу и Записки из подполья Федора Достоевского . Теперь он понял то, что знал рассказчик истории — знаменитый “Человек из подполья”: “Чего хочет человек, так это просто независимого выбора, чего бы эта независимость ни стоила и к чему бы это ни привело”.


* * *


Всякий раз, когда КАГУ и его сторонникам жесткой линии удавалось одержать какую-нибудь маленькую победу, Лагерное начальство неизбежно отбивалось от них на следующий день. Поэтому он не удивился, когда Кролик снова появился на следующее утро. Стокдейл проглотил шарик стирального порошка, что вызвало сухую рвоту, чтобы казаться больным. Кролик не купился на это и дождался окончания представления, затем попросил КАГА написать Сибил и объяснить, что он заболел.


Он схватил планшет и написал: “Дорогая Сибил, я болен. Твой друг, Джим”.


“Нет, ты этого не понимаешь”, - сказал Кролик. “У тебя черная малярия. Ты можешь умереть в любой момент, и она должна это знать. Теперь я хочу, чтобы ты знал, что с тобой покончено. Я ненавижу тебя. Все, что мы делали, это просто предоставляли тебе сцену для выступления. Ты величайший актер в мире. И тебе это нравится! Офицер генерального штаба разрешил мне оставить это дело. Это последний документ, который я намерен получить от вас. Должен ли я вызвать охрану?”


Джим понял, что если Лагерное начальство убьет его в ближайшие месяцы, если он умрет на веревках Пигай или на полу Восемнадцатой комнаты, это недатированное письмо позволит им заявить, что он умер от малярии. К тому времени, когда правительство США обнаружило его останки — если оно когда—либо обнаружило его останки, - так или иначе, не существовало бы никаких доказательств. Джим решил пропустить финальную пытку под присмотром Рэббита. Его пятый черновик гласил: “Дорогая Сибил, с сожалением сообщаю тебе, что я очень болен. Мне сказали, что у меня малярия. Это очень серьезная болезнь, и я слаб. Я хочу, чтобы ты знал, что я передаю тебе свои наилучшие пожелания, Джим ”. Рэббит записал, как он читает письмо, затем вышел.


Несколько недель спустя, в середине марта, Пигай сопроводил Джима из Восемнадцатой палаты в комнату через двор разбитых сердец. На двери была цифра “5”. Когда Джим заносил свои вещи внутрь, Пигай открыл ящик с инструментами и указал, что Джим должен помочь ему снять дверь комнаты с петель. Там, на открытом дворе, эти два давних противника превратили обычную дверь в дверь камеры, распиливая и забивая молотком, укрепляя панели и устанавливая глазок для охранников. Они общались больше жестами и ворчанием, чем словами, при этом Пигай всегда называл Джима “Đáн.” Когда Пигай отвлекся, Джим вбил гвоздь в дверь, а затем вырвал его когтями, создав свой собственный глазок, который он замаскировал ворсом. Как только они повесили дверь на место, он по иронии судьбы почувствовал гордость за то, что создал для себя такой бастион. Пигай также казался искренне довольным. Охранник сделал движение, напоминающее приветствие, и оставил Джима одного в его новой комнате, запершись за отремонтированной дверью. Пигай никогда больше не поднимет руку на Джима Стокдейла.


* * *


В то время как Администрация лагеря всю зиму 1969 года держала Джима в агонии в восемнадцатой палате или прикованным к пятой, новая администрация в Вашингтоне боролась со своим нежеланным наследством. “Я не собираюсь закончить, как Элбджей, отсиживаясь в Белом доме, боясь показаться на улице”, - пообещал президент Ричард Никсон помощнику. “Я собираюсь остановить эту войну. Быстрый”. Новый советник Никсона по национальной безопасности взял более пророческий тон. “Мы не будем повторять те же старые ошибки”, - сказал Генри Киссинджер. “Мы совершим свои собственные”.


Действительно, они бы это сделали, но они выполнили свое обещание начать вывод американских вооруженных сил из войны. В первый год своего правления Никсон сократил присутствие американских войск с 536 000 до 475 000 человек, постепенно перекладывая ответственность за войну на Южный Вьетнам. К концу 1970 года численность войск упадет до 335 000 человек, а годом позже - до 157 000. Тем не менее, Вьетнам по-прежнему унесет жизни более 20 000 американцев во время первого срока Никсона. Как он и обещал в ходе своей предвыборной кампании, Никсон стремился к “миру с честью” - уходу, который он планировал, чтобы сохранить международный престиж Америки, некоммунистический Южный Вьетнам и свое собственное президентство в неприкосновенности.


* * *


К тому времени, когда в январе 1969 года в должность вступил новоназначенный министр обороны Мел Лэйрд, он не увидел ничего позитивного в предыдущих годах молчания и дипломатии Джонсона и Гарримана в отношении Ханоя. Лично воодушевленный растущей активностью сообщества военнопленных / МВД, Лэрд быстро пересмотрел подход Пентагона, выбрав заместителя помощника госсекретаря Ричарда Г. Кейпена ответственным за решение вопроса о заключенных. Живя в военно-морском сообществе Сан-Диего, Кейпен знал горе, растерянность и разочарование, испытываемые семьями пропавших без вести и взятых в плен американских военнослужащих, и он погрузился в его новая роль. В марте Кейпен, представитель Госдепартамента Фрэнк Сивертс и бывший военнопленный Корейской войны Джон Торнтон вылетели в Сан-Диего, чтобы встретиться с местными членами Лиги семей. Военно-морской флот и военно-воздушные силы помогли Capen, собрав семьи в офицерском клубе NAS Miramar. Среди зрителей на мероприятии 26 марта 1969 года были Лоррейн Шумейкер, Филлис Ратледж и Сибил Стокдейл. Отражая скептицизм, порожденный четырьмя годами разочарования, жены уже прозвали трех делегатов “Вашингтонским роуд-шоу”, и они планировали сообщить новой администрации именно то, что они думали.


Кейпен знал, что в тот вечер ему достанется накопившийся за четыре года гнев, и после ужина он выслушал, как жены высказывались по поводу политики и действий предыдущей администрации - на самом деле бездействия — в отношении их пропавших или захваченных в плен мужей. Одна жена разбила картину в рамке, которая, по ее словам, символизировала стремление ВВС заботиться о своих собственных. Она отдала делегатам остатки, попросив их передать их в Пентагон. Когда подошла ее очередь, Сибил объяснила, что большинство семей не получали писем более пяти месяцев. Они думали, что политика правительства хранить молчание, вероятно, ухудшила положение военнопленных. Жены полагали, что северовьетнамские чиновники не испытывали никакого давления и не имели стимула соблюдать Женевскую конвенцию. Собравшиеся женщины дали понять новой администрации, что хотят новой политики. Дик Кейпен ушел, полный решимости дать им ее.


В Вашингтоне команда Кейпена собрала разведданные об условиях в Ханое от нескольких агентств, включая Разведывательное управление министерства обороны, Управление военно-морской разведки, Агентство национальной безопасности и ЦРУ, и начала понимать невообразимые страдания, которые Северный Вьетнам причинил американским военнопленным. Они нашли зашифрованные сообщения и переписки под копирку от военнопленных, подобные тем, что прислали Боб Шумейкер и Джим Стокдейл. Агентства решили не разглашать никаких разведданных из-за боязни скомпрометировать источники или заставить Северный Вьетнам прекратить поток почты. Поскольку Государственный департамент пытался договориться о прекращении конфликта, они не поощряли публикацию каких-либо фактов, которые могли бы оскорбить Северный Вьетнам и сорвать мирные переговоры, которые приближались к концу своего первого года, ничего не добившись. Команда Кейпена отметила отсутствие прогресса, достигнутого Государственным департаментом в переговорах, и то, что почта заключенных — единственный способ общения семей с заключенными — фактически прекратилась даже без раскрытия секретов разведки, скрытых в письмах.


На выездном совещании с руководством министерства обороны в выходные министр Лэрд проанализировал выводы Capen и согласился опубликовать информацию о жестоком обращении с заключенными. Новый госсекретарь Уильям Роджерс и советник по национальной безопасности Генри Киссинджер оба возражали; Аверелл Гарриман лично посетил Лэрда, чтобы просить Министерство обороны не разглашать информацию. Все они беспокоились, что Северный Вьетнам может отказаться от переговоров или убить тех заключенных, условия содержания которых подтвердят обвинения. В пресс-пакете с подробным описанием нарушений Северным Вьетнамом Женевской конвенции была фотография раненого лейтенанта-коммандера ВМС Джона Маккейна, сына адмирала Джека Маккейна, командующего Тихоокеанским командованием. Кейпен встретился с Маккейном, чтобы объяснить потенциальный риск для своего сына; он утаит фотографию по просьбе адмирала. Адмирал Маккейн ответил: “Вы делаете то, что должны делать”.


Объединенный комитет начальников штабов, включая начальника военно-морских операций Тома Мурера и генерала Эрла Уилера, председателя, настаивали на раскрытии информации, отвергая пожелания Государственного департамента. Тем не менее, вызов в конечном итоге пал на Лэрда, который был полон решимости помочь своим пленным военнослужащим и дать надежду их семьям. Он решил, что Пентагон “обнародует”, как стала известна кампания, свои выводы и окажет международное давление на Северный Вьетнам. Соединенные Штаты больше не позволят, чтобы заявления Ханоя о мягком обращении оставались без ответа. Если Лэрд не мог вернуть своих людей домой, он мог , по крайней мере, сообщить миру об их борьбе.


19 мая Сибил Стокдейл позвонили два члена вашингтонской делегации — Фрэнк Сивертс из Государственного департамента и Дик Кейпен из министерства обороны. “Прежде чем вы уйдете [чтобы отвести своих детей в школу] этим утром, ” сказал Кейпен, - мы хотели, чтобы вы знали, что здесь, в Вашингтоне, всего через несколько минут министр обороны собирается сделать то, чего вы так долго от него ждали. Он собирается публично осудить северных вьетнамцев за их обращение с нашими американскими заключенными и за нарушение ими Женевской конвенции. Мы знаем, что вы долго и упорно трудились ради этого дня, и мы хотели, чтобы вы узнали об этом первыми ”.


Спустя почти пять лет правительство отказалось от своей политики молчания. Сибил улыбнулась, довольная тем, что давление, оказанное женами, привело к изменению политики. Она была особенно счастлива, что секретарь случайно выбрал день рождения Х ồ Ч í Мина для своего объявления.


В тот день в зале брифингов Пентагона госсекретарь Лэйрд призвал Северный Вьетнам освободить американских военнопленных и соблюдать Женевскую конвенцию. Он не оставил никаких сомнений в своих мотивах или совершенных ими преступлениях. “Северный Вьетнам заявил, что они гуманно обращаются с нашими мужчинами”, - сказал он. “Я огорчен тем фактом, что есть четкие доказательства того, что это не так. Правительство Соединенных Штатов призвало врага уважать требования Женевской конвенции. Они отказались это сделать.” Он передал встречу Кейпену, и почти сотня представителей прессы, присутствовавших на ней, посыпались вопросы.


Смелое заявление Лэрда нанесло удар по стратегии Ханоя по завоеванию симпатий путем рекламы предполагаемого гуманного обращения с военнопленными. Более того, оно изменило дипломатический путь, которого так безуспешно придерживалась предыдущая администрация. Корректировка курса принесла госсекретарю резкий телефонный звонок от Генри Киссинджера, который все еще опасался, что разоблачения помешают его мирным переговорам, но Лэрд и Кейпен верили, что изменение их политики поможет американцам в Ханое. Никсон решил не вмешиваться.


Кейпен стал лицом своего департамента для семей военнопленных / МВД и в ближайшие годы встретится с более чем пятью тысячами членов семей. Они с Лэрдом видели, как растет влияние сообщества, и в течение двух лет Лэрд советовал Никсону: “Если семьи выступят против администрации по вопросу военнопленных / МВД, мы считаем, что широкая общественная поддержка также окажет поддержку”. По мнению администрации, жены были ценным активом, хотя и неустойчивым. По мнению жен, Министерство обороны наконец начало обретать опору. Менее чем через месяц после залпа Лэрда по Ханою Сибилла получила свое первое письмо от Джима с января 1967 года. Она провела шестнадцать месяцев, гадая, осудили ли его ее зашифрованные письма, задаваясь вопросом, жив ли он еще. Теперь она знала, что он, по крайней мере, выжил.


В течение нескольких месяцев, хотя она и не знала этого, условия содержания в тюрьме в Ханое начнут улучшаться.


* * *


Через месяц после объявления Лэрда Сибил и другая жена военнопленного, Карен Батлер, прилетели в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с журналом Look. Майское заявление Пентагона пролило свет на общую проблему военнопленных, но члены Лиги семей полагали, что внутренний аспект все еще требует большего внимания. К сожалению, редактор с Западного побережья Look, похоже, не слишком воспринял историю о семьях военнопленных / MIA. Моральный дух Сибил, такой высокий в мае, начал падать. “Я сумасшедшая, пытаясь рассказать миру правду обо всем этом”, - подумала она. “Этим людям все равно, и я никогда не смогу достучаться до них”.


Когда они встали, чтобы уйти, две женщины сказали редактору связаться с секретарем Лиги в Сан-Диего, если он передумает. “У вас есть организация?” спросил он, внезапно проявив больший интерес. Они рассказали ему о Лиге, и он решил, что кампания группы на самом деле станет хорошей историей. Приободрившись, Сибил позвонила Луизе Маллиган в Вирджиния-Бич, чтобы обсудить идеи о расширении присутствия Лиги в стране; они понятия не имели, что их мужья провели весь 1968 год, живя всего в 5 футах друг от друга. районами Боба, и Пентагон также высказал свое мнение, предложив Сибил Стокдейл, что национальная организация могла бы привлечь больше внимания, чем разрозненная сеть групп или отдельных лиц. К осени 1969 года группы, входящие в Лигу семей, начали называть себя Национальными Лиге официально сменить это название на следующий год. В списке рассылки организации было двадцать четыре региональных координатора и 350 членов. Сибил Стокдейл выполняла функции национального координатора. Возглавляемая Сибил, Луизой и такими членами организации, как Джейн Дентон, Эвелин Грабб, Морин Данн и Филлис Галанти, организация стремилась оказать давление на военных с целью получения дополнительной информации о военнопленных и MIAS, чтобы все в Америке знали о проблеме военнопленных / MIA и поощрять коллег-жен и членов семьи становиться защитниками своих мужей и сыновей.


Американская пресса также присоединилась к битве. Когда ведущий делегат Северного Вьетнама на зашедших в тупик мирных переговорах в Париже заявил, что Ханой не опубликует список заключенных, пока Соединенные Штаты не выведут войска из Вьетнама, The Washington Post назвала его позицию “ретроградной”. New York Times освещала усилия этих женщин от имени их мужей, поместив фотографию Сибил, сидящей на ступенях Капитолия после целого дня лоббирования в Конгрессе; жены, наконец, начали привлекать внимание политиков страны. В начале августа CBS Morning News взяли интервью у Сибил, а Good Housekeeping запланировали на осень полнометражный фильм о Национальной лиге. Сибил поговорила с продюсерами шоу "Today", и они, казалось, были заинтригованы идеей противостояния семей военнопленных и МВД северному Вьетнаму в Париже. Она начала составлять заговор. К концу лета 1969 года Национальная лига начала одерживать победы над Вашингтоном и Америкой. Следующим был Париж.


18

КАПИТАН МОЕЙ ДУШИ


К концу того же лета долгое заточение Джима Стокдейла в комнате номер пять, за дверью, которую они с Пигай смастерили в марте, подошло к концу. Звук отчетливой походки Джима снова эхом разнесся по Маленькому дворику Вегаса, когда он ковылял между своей новой камерой в Mint и уборными the Sands. Когда некоторые военнопленные, долго служившие в армии, услышали его нетвердые шаги, они поняли, что КАГ вернулся Бог знает откуда, преодолев Бог знает что. Во время одной из его прогулок в уборную лагерные колонки включили “Шоу Боба и Эда”, как военнопленные стали называть передачи, сделанные двумя старшие военнопленные. Они оба решили выступить против войны и регулярно распространяли антивоенную пропаганду по лагерной сети. Передачи приводили Джима в бешенство; они нарушали его указ в США, который запрещал высказывания в прямом эфире без применения пыток, — и передачи были ужасны для морального духа. На ходу он гремел своим ведром: “БС”. Он услышал, как кто-то кашлянул в ответ в одном из тюремных блоков Вегаса. Он зарегистрировал четыре кашля, затем два: "Р” вместо “Понял”. Военнопленные согласились с оценкой Джима.


Удаление инфекционного Алькатраса Одиннадцать из общего числа заключенных в октябре 1967 года в определенной степени достигло целей администрации лагеря. Они извлекли выгоду из чистки руководства, изолировав оставшихся старших офицеров, что побудило некоторых младших офицеров начать принимать особые привилегии, которые сопровождали подчинение. Жесткие ограничения на связь и постоянное перемещение заключенных в "Хилтон" и из него также препятствовали возрождению организованной оппозиции.


Один военнопленный, прибывший вскоре после изгнания the Eleven, сообщил, что он не слышал американского голоса в Thunderbird в течение пяти недель. Администрация лагеря применила жесткие меры, и многие военнопленные боялись играть в азартные игры — а обычных игроков там не было, чтобы бросить кости; они были заперты в Алькатрасе.


Когда Джим Стокдейл однажды августовским днем приехал в Бат-шесть, он посмотрел на торчащий конец проволоки, которая прикрепляла потолочную плитку к стропилам. Телеграмма отклонялась на север, указывая на то, что его ждала новая записка от военнопленного Дейва Хэтчера, одного из его единственных корреспондентов. Сердце Джима подпрыгнуло, но он сохранил спокойствие и небрежно оглянулся, чтобы убедиться, что за ним не наблюдает охранник. Чисто, он сунул руку под раковину и раздвинул паутину, скрывавшую пустой тюбик из-под зубной пасты. Он вытащил из тюбика кусок грубой туалетной бумаги и засунул его в пижамные штаны.


Охранник Джима Хоук послушно обыскал его на предмет записок и другой контрабанды до и после принятия ванны, поскольку это время предоставило ему единственную возможность пообщаться с другими заключенными, но Джим научился обходить эту меру. Он заметил, что Хоук обладал скромностью деревенского парня и не стал бы смотреть, как Джим купается голышом, и не стал бы обыскивать промежность Джима. Это дало Джиму все необходимое прикрытие.


После того, как охранник вернул его в камеру на Монетном дворе, он достал записку и осторожно развернул ее. При этом он уселся на ведерко с медом. Если охранник откроет дверь или глазок, ему придется бросить бумагу в мусорное ведро. Одним глазом поглядывая в глазок и краем уха прислушиваясь к приближающимся шагам, он начал читать. Дэйв Хэтчер и его сосед по комнате в Stardust, Джерри Коффи, написали четыре стихотворные строки карандашным грифелем, украденным из комнаты для викторин. Джим мгновенно узнал в этих словах заключительную строфу стихотворения “Непокорный”:


Не имеет значения, насколько тесны врата,


Насколько наказан свиток,


Я хозяин своей судьбы:


Я капитан своей души.


Вдохновленный этими строками, Джим вспомнил предыдущие три строфы стихотворения, черпая силу в их словах. Английский поэт Уильям Эрнест Хенли написал “Invictus” в 1875 году, когда восстанавливался после операции, но теперь стихотворение, казалось, предназначалось исключительно американцам в Ханое, мужчинам в Алькатрасе и их окровавленному лидеру.


В конце августа 1969 года он получил еще одну записку от Хэтчера. Хэтчер знал, что администрация лагеря отключила динамики в Монетном дворе, поэтому он отправил КАГУ длинную записку, в которой кратко излагались прощальные заявления, прочитанные по тюремному радио двумя из трех военнопленных, согласившихся на досрочное освобождение в том месяце, третьей группой из трех заключенных, принявших участие в программе освобождения Финка. Только один из этих последних троих, молодой Дуг Хегдал, уехал с благословения действующих лидеров военнопленных в своем лагере.


В 1967 году, в возрасте девятнадцати лет, моряк Хегдал упал за борт крейсера USS Canberra и был захвачен в Тонкинском заливе Северовьетнамскими рыбаками. Когда он прибыл на Плантацию, он убедительно свалял дурака со своими следователями. Его молодость, звание рядового и, по-видимому, слабоумие сделали его кандидатом на досрочное освобождение; Лагерное начальство рассматривало Хегдала как потенциального козла отпущения и возможность продемонстрировать свою снисходительность. Старшие военнопленные почувствовали такую возможность и поручили моряку запомнить имена всех известных американских военнопленных. Они приказали ему согласиться на досрочное освобождение, если его предложат. К августу 1969 года Хегдал узнал 256 имен , и ему предложили свободу. Когда в том месяце Северный Вьетнам передал его в руки мирной делегации, он привез эти имена домой, в Америку, и публично подтвердил обвинения в жестоком обращении с военнопленными, выдвинутые Пентагоном в мае. Его разоблачение вопиющих нарушений в Женеве возмутило общественность и усилило международное давление на Ханой с целью улучшения условий. После того, как он дал свои первоначальные показания, Хегдал посетил многочисленные семьи и базы, включая NAS Miramar в Сан-Диего. Там к нему подошла юная Сондра Ратледж и спросила: “Тебе знакомо имя Ратледж?”


Хегдал посмотрел на нее и сказал: “Хоуи”. Ее надежда росла, несмотря на то, что правительство хранило молчание. Имена Хегдала также принесли утешение, но не подтверждение, семьям Джонсонов, Сторц и Дженкинс; они по-прежнему ничего не слышали напрямую от своих близких.


* * *


Вернувшись на монетный двор, Джим закончил читать записку Хэтчера, которую тот подписал “Маккинли Нолан”. Настоящий Нолан, армейский рядовой, либо дезертировал, либо был взят в плен в Южном Вьетнаме в 1967 году; он часто записывал пропаганду, которую Северный Вьетнам транслировал своим военнопленным. Джим разорвал записку на мелкие кусочки и выбросил остатки в свое ведро. Обычно он отвечал Хэтчеру, используя завязки от своей пижамы, на которые старательно завязывал маленькие узелки, соответствующие коду tap; он считал это своей версией шрифта Брайля., отвечая на это последнее сообщение, однако Джим решил используйте зубную пасту, сломанный кусочек пластика и коричневую туалетную бумагу. Он окунул пластик в зубную пасту и начал писать: “Дорогой Маккинли...” Он разглагольствовал о программе освобождения Финка, с которой в своей изоляции он был менее способен бороться; он поблагодарил Хэтчера за то, что тот служил ему связующим звеном с лагерем. Он тщательно дописал свой ответ и начал подписывать его “Честер”, псевдонимом, который он начал использовать для тюремной переписки; название было навеяно Gunsmoke подружиться с Честером Гудом, у которого, как и у Джима, была негнущаяся нога. Внезапно из-за его спины голос вьетнамца спокойно спросил: “Что ты делаешь?”


Рука Джима замерла. Он обернулся и увидел охранника по прозвищу Малыш, выглядывающего в дверной глазок. Джим сохранял самообладание, хотя про себя ругал себя за то, что не услышал приближения охранника. Он ответил: “Просто смотрю на эти старые письма от моей жены, которые администрация лагеря разрешает мне хранить в моей камере”. Он разбросал старые письма по своей койке, чтобы скрыть свою задачу.


“Нет”, - сказал Малыш. “Я имею в виду, что ты пишешь? Я наблюдал за движением твоей руки”.


Малыш приказал поставить его к стене, и Джим подчинился, даже повторив свой первоначальный ответ. Затем Малыш позвал надзирателя, Хоука. Когда он отвернулся, Джим швырнул тюбик с зубной пастой в угол. Затем он вернулся к кровати, чтобы привести в порядок бумаги, прежде чем Хоук придет с ключом. Перебирая стопки, он незаметно подобрал свою записку и спрятал ее в промежности. К тому времени, как Хоук и Малыш вошли в камеру, Джим поднял руки над головой, горячо надеясь, что записка останется на месте. Хоук обыскал Джима, затем приказал ему выйти из камеры, чтобы он мог начать обыск. Джим стоял, прислонившись к стене коридора; записка начала сползать по внутренней стороне его бедра. Когда Хок перевернул комнату и не нашел контрабанды, он снова обыскал Джима. Затем Джим отступил к своей камере, пытаясь прижать свои костлявые бедра к записке. Он заметил выражение на лице Хоука, в котором читались одновременно веселье и жалость. Затем это сменилось удивлением, когда записка выпорхнула из пижамной штанины Джима и упала на пол. Хоук схватил банкноту и выбежал из монетного двора; Парень последовал за ним, заперев за собой камеру Джима. Беспомощный, Джим ждал, когда упадет молоток.


Хоук пришел за ним в тот вечер. Охранник завязал Джиму глаза и провел его через Маленький Вегас на кухню, где Джим почувствовал запах поваров, готовящих очередное жалкое блюдо. Его сопровождающий провел его за кухню, затем поднялся на две ступеньки. Открылась дверь. Хок развязал повязку с глаз Джима и втолкнул его в явно неиспользуемый шкаф, заросший паутиной. Он сел на несколько дюймов пыли, и Хок надел на него кандалы. Затем Хок запер дверь и оставил Джима с таким чувством, будто лагерное начальство замуровало его в еще одной могиле. Он стал первым американцем, побывавшим в этой импровизированной камере, которую он прозвал Калькуттской, в честь Черной дыры Калькутты, индийской темницы, в которой, как утверждается, за одну ночь задохнулись более 120 британских военнопленных.


В шкафу размером 3 на 6 дюймов он обдумывал свое положение. У них была записка. Само ее существование могло оказаться разрушительным. Администрация лагеря приняла чрезвычайные меры, чтобы поместить его в карантин, и, похоже, они верили, что им это удалось. Записка докажет, что он все еще пользовался каналами связи, проходившими через тюрьму. Кроме того, это доказало бы, что другие сотрудничали. Он вспомнил летнюю чистку 1967 года — чистку в Стокдейле, как ее все еще называли военнопленные, — которая принесла столько страданий столь многим, независимо от того, участвовали они в подполье или нет , которым он руководил из своей камеры в "Тандерберде". Раскаяние сильно давило на него. Теперь эта новая записка — записка, которую он не смог скрыть, — вызовет новый виток ужаса.


* * *


Заключенные в Алькатрасе оставались в неведении о судебных процессах над Кагом или его местонахождении, но Ханой Ханна принесла другие новости из-за пределов их изолированной колонии. “Нашему любимому лидеру оказывается самая лучшая медицинская помощь”, - объявила Ханна заключенным в конце августа, когда у Х ồ Ч í Мина началось сердцебиение. “Ему доступен весь медицинский опыт Вьетнама. Мы уверены в его выздоровлении”.


“Да, точно”, - Сэм Джонсон постучал своей единственной пригодной рукой по Бобу Шумейкеру, у которого все еще был невылеченный перелом позвоночника. “Мы знаем, что такое лучшая медицинская помощь в Северном Вьетнаме”.


“Он мертвец”, - ответил Шу.


Шу и Сэм считали, что им повезло все еще быть среди живых. Чистка "Синей книги" шла полным ходом всю весну и лето 1969 года, когда охранники жестоко обращались с военнопленными из Алькатраса за все новые и новые заявления. Даже Рон Сторц получил свою долю побоев. Поскольку они обычно допрашивали заключенных в порядке убывания ранга, к концу августа только лейтенант (младший чин) Джордж Кокер, который часто называл себя “энсин”, низший чин военно-морского флота, все еще оставался нетронутым. В течение нескольких месяцев Джордж слушал, как офицеров более высокого ранга выводили из камер для длительного содержания в пыточных камерах. Когда они возвращались, Джордж дрожал, слушая, как они рассказывали свои мрачные истории. Он чувствовал себя так, словно кто-то привязал его к железнодорожной эстакаде и заставил смотреть на приближающийся товарный поезд. Когда поезд сбил капитана Джорджа Макнайта, Кокер знал, что он будет следующим.


Он начал замыкаться в себе, больше не обращаясь к другим, ища какой-то последний источник внутренней силы для борьбы с тем, что должно было произойти. Затем, 25 августа, прибыл поезд. Охранник открыл камеру Кокера и жестом пригласил его выйти. Охваченный ужасом, он так храбро, как только мог, вышел со двора в одну из комнат для викторин stark в переулке. Его ждала команда охранников. Они работали над ним в течение семи дней, в течение которых Кокер почти не спал, поскольку его заставляли сидеть на табурете или бетонном полу со скованными за спиной руками. Они также заставили его стоять у стены с поднятыми руками, что вызвало тяжелые воспоминания о его двухмесячном испытании в зоопарке в 1966 году.


На восьмой день охранники развязали ему руки и оставили в комнате для викторин. Джордж огляделся в поисках способов избежать сотрудничества. Он заметил деревянный стол. Он выдвинул верхний ящик и засунул внутрь правую руку, затем начал хлопать по ящику снова и снова. Если бы он не умел писать, он не смог бы подписать признание. Когда Микки Маус вернулся, он спокойно оценил ущерб и решил принести магнитофон. “Ты принесешь это сюда, и я уничтожу это!” Джордж прогремел. “Тебе придется убить меня”. Джордж удивил даже самого себя своей вспышкой. Он обычно мог контролировать свой темперамент в присутствии допрашивающих. Он знал, что разыгрывание своего разочарования только вызовет еще больше проблем.


Микки Маус в конце концов заставил Джорджа писать своей неповрежденной левой рукой. Джордж наполнил свои заявления фразами-подсказками и откровенной ложью, которую он так часто рассказывал следователям. Когда офицеры сочли его почерк неприемлемым, охранники раздели его догола и пятьдесят раз ударили ремнем вентилятора.


Джордж отказывался сдаваться, но знал, что достиг своего предела. “Я могу выдержать еще только один день”, - признался он себе. “Я больше не могу”.


“У нас есть наши ремни и веревки”, - подчеркнул Микки Маус своему пленнику, казалось, почувствовав надвигающийся крах Джорджа. “Ты собираешься сделать это. Подумай об этом очень серьезно, потому что завтра мы снова тебя выпорим.


“А завтра, ” добавил он, “ ты получишь сотню”.


Джордж поклялся продержаться на следующий день так долго, как только сможет, но понял, что к полудню сломается. Как только он снова сел перед Микки Маусом, готовый к обещанной за день сотне ударов плетью, его противник произнес: “У тебя очень, очень плохое отношение, и мы решим, что с тобой делать”. Затем ничего не произошло; Микки Маус вернул Джорджа в камеру, где он сообщил новость своим соседям. Ответ сбил всех с толку. Что-то изменилось.


Размышляя о своем странном спасении, Джордж преисполнился благодарности и уважения к своим товарищам по заключению. Если бы кто-нибудь из них сломался всего на день раньше, Микки Маус начал бы допрос Джорджа на день раньше, и он тоже сломался бы. Он полностью понимал еще одну причину, по которой каждый американец старался продержаться как можно дольше — защитить своих товарищей по заключению.


В ту ночь заключенные Алькатраса слушали звуки траура, доносившиеся из их динамиков. Они начали понимать внезапное окончание сеанса Джорджа Кокера, когда по радио заиграла похоронная музыка и надгробные речи. Эйч ồ Ч í Мин умер. Это было 2 сентября 1969 года. Всего семь дней спустя Джим Стокдейл завершил свой четвертый полный год в качестве заключенного в Северном Вьетнаме.


* * *


Смерть семидесятидевятилетнего революционера пощадила Джорджа Кокера, но дала лишь короткую отсрочку Джиму Стокдейлу, который с тревогой ждал в Калькутте, когда лагерное начальство обсуждало его судьбу, его наказание за обмен записками с Дейвом Хэтчером. Они оставили его связанным в Калькутте на несколько дней, обращение, которое показалось Джиму странным. Поймав его с поличным, Лагерная администрация, как правило, быстро добилась бы возмездия; должно быть, что-то задержало его предъявление обвинения. Затем, из комментариев охранников и лагерных громкоговорителей, он сделал вывод, что Хồ Чí Мин умер. В темноте Калькутты он задавался вопросом, что бы он сказал коммунистическому лидеру, если бы увидел его на смертном одре. “Прощай, старый ублюдок”, - подумал он.


Утром 3 сентября охранники прервали краткое пребывание КАГА в Калькутте и сопроводили его в комнату Восемнадцать, так хорошо знакомую ему после трех лет и 359 дней пребывания в качестве военнопленного. Он нашел Бага ожидающим вместе с Хоуком и другим охранником. Баг, по-видимому, продвинулся на позиции с тех пор, как военнопленные встретили его в 1967 году по прибытии в Литтл-Вегас; его темперамент не улучшился. Баг обвинил КАГА в нескольких преступлениях, затем приказал ему встать на колени.


“У меня только одно колено”, - ответил Джим. “Я сделаю все, что в моих силах”. Отведя негнущуюся ногу в сторону, он опустился на правое колено.


“Кто такой Маккинли?” Спросил Баг, положив записку Джима перед собой. “У нас здесь нет Маккинли”.


“Это шутка”, - объяснил Джим. “Я писал о Маккинли Нолане, американском солдате, который дезертировал ... и постоянно отправляет эти записи в ‘Голос Вьетнама’. Разве вы не понимаете, кого я имею в виду? Разве вы не смеетесь над этими записями, как смеемся мы?”


Ответ ни в малейшей степени не удовлетворил Бага. Посыпались новые вопросы, а Джим уклонялся или прямо отказывался отвечать на них. Баг ударил его по лицу резиновой полосой длиной в 2 фута, взятой из шины, но дальше не продвинулся. Джим чувствовал себя так, словно столкнулся с юниорской командой университета; Рэббит и Пигай получили бы ответы через пятнадцать минут. Вместо этого они с Багом обсуждали значения определенных слов в конфискованной записке. Баг продолжал пытаться узнать настоящую личность Маккинли Нолана, и Джим устал от бесконечных вопросов. К вечеру его колено ужасно болело, а на лице были порезы и ушибы, но он не отдал ничего ценного. По мере того, как сеанс продолжался, Баг время от времени делал перерывы и выходил из комнаты. Во время этих перерывов Хок и второй охранник смотрели в другую сторону, когда Джим переворачивался на бок, чтобы расслабить правое колено. Когда они слышали, что Баг возвращается, они подталкивали Джима обратно на позицию и возобновляли свое суровое поведение. Долгий день закончился тем, что Баг так ничему и не научился. Джим защитил процедуру передачи записок и личность Дейва Хэтчера.


Той ночью охранник принес его спальный мешок в комнату Восемнадцать. Он свободно связал Джима веревками, затем наблюдал, как заключенный заполз на мат, как измученный потерпевший кораблекрушение взбирается на спасательный плот. Затем Баг вернулся. Вид Джима, распростертого на мате, привел его в ярость. Он закричал, “Đá н! Đáн! Поднимайся на ноги. Тебе нельзя отдыхать! Ты будешь сидеть в этом кресле всю ночь. Ты будешь размышлять о своих преступлениях против вьетнамского народа. Это плохие дни для нас. Наш любимый президент мертв. Вы еще ничего не видели. Завтра вы сообщите мне подробности. Вы увидите. Мы начнем завтра; вы будете повержены!”


Джим уселся на стул, и Баг ушел, заперев за собой французские двери. Джим размышлял о следующем дне. “Завтра тот самый день”, - подумал он. “Еще одна чистка … Снова я виноват. У меня нет ни малейшего намека на то, что произошло в Алькатрасе после того, как я уехал. Сколько из них погибло в канатах, пытаясь защитить меня? Почему все проблемы из-за меня … Я должен перейти в наступление; я не могу просто ждать, пока упадет топор, а потом сожалеть об этом. Я прямо там, где был прошлой зимой, когда Кролик и чихуахуа пошли за шляпой [чтобы прикрыть его частично выбритую голову]; я должен что-то сделать. Я должен прекратить этот допрос; я должен остановить поток. Если это стоит, то это стоит ”.


Он оглядел комнату. Он не увидел ни бритвенных лезвий, ни табурета — инструментов, которые он использовал, чтобы помешать своим следователям во время своего последнего визита в комнату Восемнадцать, более пяти месяцев назад. Его взгляд упал на стеклянные окна в дверях комнаты. Он встал и выключил свет. Он не слышал звуков, доносящихся со двора снаружи; он предположил, что большая часть тюремного персонала все еще оплакивала Хồ Ч í Мина. Он подтащил свои ножные кандалы к французским дверям и разбил оконное стекло тыльной стороной ладони. Казалось, никто не услышал. Он подобрал длинный осколок стекла и отнес его обратно к своему креслу. Он нашел артерию на левом запястье и начал резать ее. Хлынула кровь. Осколок стекал по его руке и скапливался на полу, пока он наносил удары снова и снова. Затем он вложил осколок в окровавленную левую руку и рубанул по правому запястью. Пока лилась кровь, он задавался вопросом: “Правильно ли это?” Он продолжал рубить. Он не подвел бы своих людей. Он был полон решимости истечь кровью там, в Восемнадцатой палате — или, по крайней мере, показать Кэт, как далеко он зайдет. Любой ценой он избежит неизбежного признания после пыток на следующий день. Он знал, что веревки могут заставить его разгласить имена своих корреспондентов и секреты их сети. Когда он это сделает, эти люди согнутся и истечут кровью, возможно, умрут. Он поставил бы под угрозу всю систему. Нет, он не стал бы говорить. Этим последним действием он защитил бы своих людей. Вскоре Джим потерял сознание, рухнув на холодный, забрызганный кровью пол.


Позже тем вечером он услышал движение, голоса. Он медленно открыл глаза. Когда они сфокусировались, он увидел охранников и офицеров, заполнявших восемнадцатую палату. Врач перевязал ему руки. Охранники снимали с него одежду и вытирали ею пол. Другие лили воду на пол и на окровавленного американца. Кто-то надел пару чистых шорт на голое тело Джима. Затем Баг начал кричать на него: “Как ты смеешь это делать? Почему ты это сделал?” Джим не ответил. В комнате потемнело, голоса стихли, и он снова потерял сознание.


На следующий день значительно более собранный Баг вошел в комнату с двумя чашками горячего чая. Он предложил одну своему выздоравливающему противнику. Они сели за стол друг напротив друга, потягивая из своих чашек. Баг спросил: “Что заставило тебя сделать эту ужасную вещь?”


КАГ раскрылся. “Я устал от того, что со мной обращаются как с животным, за мной следят, допрашивают, травят”, - прогремел он. “Я военнопленный, и я до смерти устал от того, что меня донимают”.


Баг повторил неизменную позицию своего правительства: Джим был военным преступником, а не военнопленным. Затем он сменил тему. Это был последний раз, когда он упоминал записку или американскую сеть связи.


* * *


В Алькатрасе десять заключенных задавались вопросом, какие изменения — к лучшему или к худшему — принесет следующий лидер Северного Вьетнама. Они узнали достаточно от следователей и Ханой Ханны, чтобы знать имена нескольких партийных лидеров, и они устроили соревнование, чтобы предсказать преемника Х ồ Ч í Мина. Сэм Джонсон и Джерри Дентон правильно выбрали Лê Ду ẩн, генерального секретаря коммунистической партии, который эффективно правил вместе с Х ồ Ч í Мином в качестве секретаря с 1960 года. По мере того, как здоровье Эйч Энд#7891; ухудшалось, влияние Л ê Ду ẩн усилилось еще больше, и его восхождение разрушило надежды Никсона на более легкие переговоры. Всегда упорный, Лê Ду ẩн возглавлял партию до своей смерти в 1986 году.


* * *


Как новый лидер Северного Вьетнама, Лê Ду ẩн руководил радикальными изменениями в обращении с заключенными. Той осенью Политбюро опубликовало политику, в которой говорилось: “Хотя мы не считаем вражеских пилотов военнопленными, связанными Женевской конвенцией 1949 года об обращении с военнопленными, мы по-прежнему применяем принципы этой конвенции в нашей гуманитарной политике”.


Резолюция впервые продемонстрировала заботу о здоровье заключенных, условиях жизни и возможности молиться вместе. В ней оговаривалось, что заключенные могут отправлять одну открытку в месяц и получать одну посылку каждые два месяца. В нем также говорилось: “С этого момента и до 1970 года [мы будем] постепенно разрешать американским вражеским пилотам, которых мы держим в секрете, связываться со своими семьями с помощью почтовых открыток”. Со временем это будет означать многое для семей Дженкинс, Джонсон и Ратледж. В директиве даже отмечалось, что Министерство иностранных дел рассматривает возможность разрешения посещений Красным Крестом.


Казалось, что семьи американских военнопленных / МВД достигли главной цели менее чем через двенадцать месяцев после того, как Сибил Стокдейл впервые нарушила политику "Хранить молчание", которая заставляла семьи молчать более трех лет. быстрорастущая Национальная лига семей хотела оказать всемирное давление на Ханой, и им это удалось. Когда Министерство обороны также обнародовало разведданные, давление усилилось, и Северный Вьетнам, наконец, казалось, отреагировал, возможно, используя смену лидеров как предлог для более приемлемой на международном уровне программы содержания под стражей. Избитые люди в Алькатрасе отчаянно нуждались в новой политике; они начали сомневаться, как долго еще смогут продержаться.


В первом предвестнике перемен Softsoap снова поменялся должностями с Микки Маусом, что все заключенные сочли положительным, и он начал вводить более мягкий режим. Когда в следующем месяце охранник поймал Джерри Дентона за общением, Джерри заслужил аудиенцию у вернувшегося коменданта. “Дентон, тебя поймали за общением”, - заявил Softsoap. “Ты знаешь, что случалось раньше”.


“Да”, - ответил Джерри.


“Я собираюсь преподнести сюрприз”, - радостно сказал Softsoap. “На этот раз тебя не накажут. У нас все еще есть правила, и ты их нарушил, и я буду критиковать тебя за это. Но пока я у власти, наказания за общение больше не будет ”.


Джерри чуть не заплакал. Вернувшись в тюремный блок, военнопленные размышляли об изменениях; как обычно, Гарри Дженкинс счел это хорошим знаком. Тем не менее, никто не хотел испытывать охранников. Однако на следующий день один из них снова застал Джерри за общением. Когда Softsoap просто отчитал его в ответ, люди Алькатраса начали верить. Softsoap спросил Джерри, как он может улучшить условия, и, хотя он не удовлетворил просьбу командующего ВМС о столе для пинг-понга, он ввел третий прием пищи каждый день. Позже на той неделе, когда охранники совершали свой утренний обход, они приносили с собой горячие буханки хлеба. Сэм Джонсон произнес благодарственную молитву, когда первая теплая буханка наполнила его сморщенный желудок. На протяжении большей части их заключения — и всего времени, проведенного в Алькатрасе — заключенные получали только два приема пищи в день; ни один из них никогда не наполнял свои желудки. К хлебу прилагался ежедневный чайник с горячей водой. Когда охранник также дал Джерри плетеную корзинку, Джерри сделал смущенное выражение лица. Охранник сказал: “Чай”, затем обхватил себя руками, чтобы показать, что корзина защитит чай. Кроме того, корзины "кобра", как их называли американцы, оказались отличными укрытиями для всевозможной контрабанды.


Еще одним положительным шагом стало то, что охранники получили разрешение привлекать заключенных к уходу за двором. Заключенные — часто Боб Шумейкер — часами тщательно подметали грязный двор бамбуковой метлой. Шу стал ведущим программы "Алькатрас", эффективно используя код, транслируя новости или мнения своим сокамерникам.


Назревали еще большие перемены. Однажды утром в камеру Сэма Джонсона пришел охранник. “Сегодня ты можешь выйти”, - сказал он, снимая с Сэма ножные кандалы. Сэм потянулся, а затем осторожно вышел наружу. Охранник указал на центр двора. Размахивая руками, Сэм шагнул вперед и провел следующие минуты, свободно расхаживая по теплому двору. Впервые с тех пор, как он прибыл в Ханой, он мог предпринять шаги без дула пистолета или рук тюремщика, прижатых к нему. Он смотрел на здания Ханоя, видимые над стеной; он прислушивался к шуму и уличному движению снаружи. Затем он посмотрел на их примитивный лагерь со свинарником. Ему казалось, что время в Алькатрасе остановилось давным-давно и больше никогда не начнется.


Несколько недель спустя тюрьма сделала рывок вперед, когда охранники развели во внутреннем дворе костер, чтобы нагреть воду в большом котле. В тот день каждый заключенный получил горячую воду для ванны. Когда теплая вода полилась на его тело, Сэм Джонсон впервые за много лет почувствовал чистую радость. В последний раз он принимал теплый душ на королевской базе ВВС Таиланда Убон в апреле 1966 года, более чем тремя годами ранее.


* * *


Отношения между командирами противоположных сторон также изменились. Джерри и Softsoap начали участвовать в более широких дискуссиях во время викторин. Во время одной конкретной сессии они обсуждали политику и историю Северного Вьетнама. Джерри признал, что, встав на сторону французского колониализма, западные державы подтолкнули Хồ Чí Мина к России и Китаю. “Но, ” сказал Джерри, - чего я не могу понять, так это подавления коммунистами политических, религиозных свобод и свободы прессы”.


“Дентон, ты видел больше и больше читал, и ты знаешь больше, чем я”, - ответил Softsoap. “Ты можешь приводить аргументы, на которые я не могу ответить. Но ты должен понимать, что у нас никогда не было безопасности. Мы всегда боремся. У нас нет единства. При французском языке для вьетнамцев не было ни безопасности, ни закона. Если вьетнамскую женщину изнасилуют или крестьянина убьют французы, с теми, кто это сделал, ничего не может случиться. У нас не было ничего, кроме коррупции … Теперь впервые у нас есть безопасность. У нас нет других вещей, но впервые у нас есть драгоценная безопасность.” Джерри заметил слезы в глазах Софтсоапа, когда офицер схватил его за предплечье и взмолился: “Ты понимаешь это?”


Заявление Softsoap тронуло Джерри, и он почувствовал искреннюю жалость к своему коллеге. Джерри считал, что большинство его похитителей променяли бы систему Х ồ Ч í Мина на новую жизнь в Америке, если бы им дали шанс. Однако, хотя прекращение пыток помогло проявиться этим симпатиям, северные вьетнамцы по-прежнему держали военнопленных в бетонных клетках, так что проблески сострадания оказались мимолетными.


Военнопленные бесконечно рассуждали о том, что означают эти изменения. “Они пытаются изменить наше обращение, фактически не одобряя Женевскую конвенцию”, - предположил Сэм Джонсон.


“Возможно”, - сказал Джерри Дентон. “Я пока не уверен, что и думать”.


“Я думаю, они готовятся перевести нас всех вместе”, - сказал другой заключенный. “Возможно, мы собираемся вернуться с остальными в H ỏa Lò”.


Джерри сказал: “Я думаю, мы можем делать все, что захотим, и это сойдет нам с рук сейчас”.


Уверенные в том, что пытки наконец прекратились, мужчины воспользовались своими новыми свободами. Они не могли не думать, что конец войны, возможно, близок и их изгнание в это отвратительное место почти закончилось. Возвращение Рона Сторца только усилило эти надежды. Вскоре после Дня благодарения 1969 года охранники перевели Рона в старую камеру Джима Стокдейла в Алькатрасе, где он закончил трехмесячное выздоровление в комнате для викторин за пределами внутреннего двора. Они с Джимом Маллиганом, которые теперь сидели в одном маленьком тюремном блоке, прослушивались каждый день, точно так же, как Рон решил часто общаться с ним через двор после того, как КАГА забрали в январе. На той же неделе, когда вернулся Рон, Джим получил посылку на День благодарения от Луизы. В ней были спасательные жилеты и шерстяные носки L.L.Bean slipper с кожаными низами, которые он немедленно надел. Джим никогда не получал более ценного подарка и рассказал своим друзьям об этой маленькой удаче.


“Я замерзаю”, - сообщил Рон Джиму несколько дней спустя. “Мне нужны носки”.


“Я оставлю их на линии”, - без колебаний ответил Джим. “Забери их, когда получишь свою одежду”.


После того, как Рон надел носки, он похвалился, что он никогда не получал лучшего подарка. Джим просто хотел, чтобы они помогли его разуму так же сильно, как ногам.


Заключенные хотели бы восстановить дух своего брата и восполнить его волю к жизни, но Сэм Джонсон понял, что Рону предстоит пройти долгий путь. Из-под своей двери Сэм наблюдал, как он шел к цистерне; он выглядел истощенным, и на его лице читалась изможденность. Рон по-прежнему игнорировал приказы Джерри Дентона набрать вес. Хотя он сказал своим соотечественникам, что возобновил прием пищи, вскоре они поняли по-другому. Рону стало слишком плохо, чтобы самому опорожнять ведро из уборной, поэтому охранники возложили эту обязанность на Джима Маллигана. Когда Джим вылил ведро Рона в уборную, он вылил вчерашнее продовольственный паек, насколько он мог судить, нетронутый. Некоторые все еще верили, что Рон цеплялся за свой план вернуться домой истощенным, что является свидетельством нарушений Женевы Северным Вьетнамом. Он также сказал Сэму Джонсону, что опасается, что северный вьетнам снова загонит его в угол, если он восстановит свои силы. Возможно, он страдал от усугубляющих психических последствий одиночества, депрессии, болезней и недоедания, которые мешали ему мыслить здраво. Или, возможно, у него были другие причины, которыми он никогда не делился. Каковы бы ни были причины, его состояние продолжало ухудшаться, даже несмотря на улучшение обстановки в лагере . Казалось, ему ничем нельзя было помочь.


19

GBU


28 сентября 1969 года, всего через несколько недель после того, как ее муж чуть не лишился жизни в восемнадцатой палате, Сибилла встретилась с пятью другими членами Национальной лиги в нью-йоркском международном аэропорту имени Джона Ф. Кеннеди. Вместе пять жен и один отец представляли Военно-воздушные силы США, армию, военно-морской флот и корпус морской пехоты. Независимая делегация обеспокоенных членов семьи — они свели участие правительства к минимуму — провела небольшую пресс-конференцию, затем села на рейс TWA в Париж, воспользовавшись билетами, подаренными Reader's Digest, одним из самых тиражируемых журналов страны в то время. Оказавшись в Париже, Сибил зарегистрировалась в отеле Intercontinental и набрала номер посольства Северного Вьетнама. Она поговорила с Сюй âн О áн, временным главой делегации Северного Вьетнама.


“Да, миссис Стокдейл”, - сказал он. “Мы слышали о вас и о правительственном чиновнике, который был с вами”.


Сибил правдиво заверила его, что этот человек был просто отцом военнопленного морского пехотинца, не более. О áнх сказал, что посольство позвонит ей, если они решат удовлетворить ее просьбу о встрече. Она трижды повторила номер телефона отеля, и линия оборвалась. Каждый день после обеда Сибил оставалась в своей комнате, ожидая телефонного звонка; другие дежурили в утреннюю и вечернюю смены. Через день она звонила в О áНью-Йорк, просто чтобы напомнить ему. Наконец, в субботу, 4 октября, в 10:00 утра, он позвонил. Он пригласил делегацию на четырехчасовой чай в посольстве в тот же день. Сибил провела день, репетируя перед зеркалом и приводя в порядок свои нервы в ванной. По мере приближения встречи она взяла себя в руки и надела розовый шерстяной костюм за восемьдесят девять долларов, на который потратилась ради церемонии 1965 года, во время которой Джим принял командование 16-м авиакрылом на борту Орискани.


В 16:00 шесть американцев прибыли в посольство Северного Вьетнама и были усажены за низкий столик напротив четырех темноволосых чиновников Северного Вьетнама. Группой овладело напряжение; Сибил попыталась разрядить его, позаимствовав у Сюй âн О áнх очки для чтения. Один за другим члены семьи зачитывали вслух свои просьбы о предоставлении информации о муже или сыне. Группа из Северного Вьетнама пассивно слушала. Ближе к концу встречи Сибил спросила, нужно ли каждой жене и матери из числа военнопленных / МВД приезжать в Париж за информацией. Дав свой единственный прямой ответ во время встречи, северные вьетнамцы решительно ответили: “Нет”. Они не хотели, чтобы это пятно на их репутации привлекало больше внимания. Проблема заключенных внезапно стала значительно более проблематичной.


Прежде чем его посетители ушли, О áНью-Йорк Таймс вытащил из кармана вырезку из "Нью-Йорк Таймс" за 31 июля. На нем была фотография Сибиллы, отдыхающей на ступенях Капитолия США. Он помахал ею и сказал: “Мы знаем о вас все, миссис Стокдейл. Мы знаем, что вы являетесь основателем этого движения в вашей стране, и мы хотим сказать вам, что, по нашему мнению, вы должны направлять свои вопросы своему собственному правительству ”.


Сибил перечислила длинный список контактов, которые она установила в правительстве США, затем передала северовьетнамцам письма от семей других военнослужащих; O ánh дала примечательно расплывчатое обещание ответить на них по почте. Не упустив возможности, Сибилла задала особенно личный и острый вопрос. Она попросила представить доказательства того, что ее муж больше не томится в одиночной камере. Oánh ответил молчанием с каменным лицом, и встреча внезапно закончилась. Сотрудники показали американцам пропагандистский фильм, затем угостили их чаем и конфетами. Сибилле стало интересно, угостили ли ее северные вьетнамцы теми же конфетами, о которых Джим писал в одном из своих ранних писем. Выйдя из посольства, они встретились с представителями международной прессы, которые поведали об их истории всему миру. Делегация объяснила, что Северный Вьетнам пообещал — в общих чертах — изучить проблему и уведомить их о своих выводах. Однако до тех пор семьи будут существовать в мучительном и неопределенном чистилище.


* * *


Позже той осенью в ящиках объявлений Алькатраса появились более тревожные новости. Ханой Ханна сообщил, что в октябре 1969 года 200 000 демонстрантов прошли маршем на Вашингтон в знак протеста против войны. В следующем месяце она сообщила, что в американскую столицу прибыло более 250 000 человек — это был крупнейший антивоенный протест в истории США на тот момент. У заключенных в Алькатрасе не было средств подтвердить или опровергнуть новости, которыми их принудительно пичкали лагерные власти. Для них многое из этого звучало нелепо, однако записи, которые проигрывали следователи и транслировались по радио, звучали так реально. Что происходило за пределами их камер? Что происходило с их страной? У них не было возможности узнать наверняка, но известие об отсутствии дипломатического или военного прогресса не воодушевило бы их.


У себя дома общественная поддержка войны еще больше снизилась. Американцы проводили бдения и демонстрации, часто называемые “мораториями”, в городах по всей стране. Песня Джона Леннона “Give Peace a Chance” вошла в число самых популярных в этом году. Никсон осознал, что ослабление внутренней поддержки войны еще больше подорвало его позиции на переговорах. “Чем сильнее мы разделены дома, тем меньше вероятность того, что враг пойдет на переговоры в Париже”, - объяснил он своим избирателям. Однако, как однажды сказал Линдон Джонсон — лишь отчасти в шутку, — у Северного Вьетнама никогда не было особого стимула к переговорам. Теперь, к несчастью для Никсона, большая часть его измученной войной нации просто хотела вернуть домой своих солдат и забыть о Вьетнаме. Следуя своему обещанию “мира с честью”, Никсон придумал скороговорку “Вьетнамизация” для постепенной передачи военной ответственности армии Южного Вьетнама и правительству в Сайгоне. В 1952 году молодой Ричард Никсон обвинил тогдашнего президента Трумэна в потере Китая из-за коммунизма, поскольку Трумэн не смог остановить свержение прозападного правительства Чан Кайши Красной армией Мао Цзэдуна. Теперь президент Никсон не хотел терять Вьетнам таким же образом. Он надеялся вывести американские войска, пока некоммунистическое правительство все еще удерживало власть в Сайгоне. Он рассчитывал, что обученная США и субсидируемая США армия Южного Вьетнама сможет дать отпор НФО и северному Вьетнаму достаточно долго, чтобы он мог потребовать почетного ухода. Никсон не хотел, чтобы его обвинили в падении Южного Вьетнама. Тем временем американцы задавались вопросом, сколько лет займет этот постепенный вывод войск. Погибнет еще больше солдат, но ради чего? И что станет с пленными?


* * *


Через несколько месяцев после возвращения Сибил из Парижа северные вьетнамцы начали требовать, чтобы вся будущая корреспонденция заключенных отправлялась на небольших стандартизированных бланках из шести строк через Комитет по связям с семьями военнослужащих, задержанных в Северном Вьетнаме (COLIAFAM), независимую группу, возглавляемую американской антивоенной активисткой Корой Вайс. Взамен Ханой передавал почту заключенных в COLIAFAM для распространения среди семей в Соединенных Штатах. Заключенные использовали те же самые бланки размером с почтовую открытку из шести строк. Некоторые предположили, что северные вьетнамцы пришли к выводу, что заключенные использовали длинные многостраничные письма для отправки домой зашифрованной информации, в частности имен заключенных.


Узнав об изменениях, Сибил немедленно позвонила Бобу Боро, который остался в Пентагоне после смены администрации. “Почему Госдепартамент не настаивает на более подходящем канале?” - спросила она, несколько возмущенная тем, что ей приходится полагаться на антивоенную активистку, которая поддерживала такие тесные отношения с людьми, державшими ее мужа в кандалах по шестнадцать часов в день.


“Я не уверен, что кто-то там, в Госдепартаменте, не предложил идею, против которой вы возражаете”, - сказал Боро. “Как бы мне это ни было неприятно, вы должны отправлять свои письма через них. Это может повысить шансы на передачу наших материалов вашему мужу ”.


Действительно, объем почты, получаемой семьями, почти утроился бы в 1970 году.


Несмотря на публичную кампанию Go, начатую министром обороны Мелвином Лэрдом и его заместителем Диком Кейпеном, жены по-прежнему ставили под сомнение приверженность Белого дома заключенным. Если вьетнамизация Никсона передаст право ведения войны Южному Вьетнаму, а Америка уйдет, прежде чем принудить Север к заключению договора, освободит ли Ханой их когда-нибудь? Незадолго до Дня благодарения Сибил устроила интервью 6 каналу, филиалу ABC в Сан-Диего, и решила воспользоваться возможностью, чтобы получить твердое заявление в поддержку от президента, который все еще лично не занимался проблемой военнопленных / МВД. Готовясь к этому, она позвонила в Белый дом и попросила соединить ее с тремя советниками президента, имена которых она вычитала в журналах. Оператор сообщила, что каждого из них нет в офисе. Сибил оставляла сообщения, но никто не перезванивал. Незадолго до интервью она позвонила в Белый дом и снова попросила соединить с заместителем помощника президента Александром Баттерфилдом. Оператор сообщила, что он по-прежнему недоступен.


“Черт возьми!” - крикнула Сибил. “Что ты там делаешь, проводишь пожарные учения?" Через тридцать минут я должен выступить на ABC-TV, и я хочу получить какие-то гарантии, что Белый дом вообще в курсе вопроса о военнопленных ”.


Внезапно на линии раздался новый голос. “Это Алекс Баттерфилд, миссис Стокдейл”, - сказал он. “Я могу заверить вас, что президент очень обеспокоен проблемой заключенных”.


“Ну, насколько вы с ним близки, чтобы знать это?” Спросила Сибил.


“Я сижу в пятнадцати футах от его стола, - сказал Баттерфилд, - и даю вам слово, что он делает все возможное в сложившейся ситуации”.


“Ну, ему нужно сделать что-то публично”, - выпалила Сибил в ответ. “Мы не собираемся ждать вечно. Мне нужно идти сейчас, иначе я опоздаю на программу. Ты передай ему, что я сказал ”.


* * *


8 декабря, всего через семь дней после того, как правительство провело свою первую лотерею призыва на военную службу, Фрэнк Сивертс из Государственного департамента пригласил Сибил в Белый дом на прием и пресс-конференцию с участием президента. Луиза Маллиган получила аналогичное приглашение, и два союзника встретились в Вашингтоне на этом мероприятии. Утром 12 декабря Луиза прикрепила к лацкану миниатюрную пару золотых крыльев военно—морского летчика - те самые крылышки, которые Джим подарил ей, когда делал предложение. В соседней комнате Сибил снова надела розовый шерстяной костюм, который она носила в Париже. Эти два лидера, наряду с двадцать три других члена семьи военнопленных / МВД поехали на автобусе встречать президента и миссис Никсон. После первоначального приема Луиза, Сибил и три другие жены присоединились к президенту в Овальном кабинете перед началом официальной пресс-конференции. В моменты их уединения Сибил передала президенту письмо, в котором выражалась озабоченность жен его политикой вьетнамизации. “Многие из нас обеспокоены тем, что постепенная деэскалация войны во Вьетнаме может оставить будущее наших заключенных в подвешенном состоянии просто потому, что войне может не быть конкретного конца”, - говорилось в письме. “Мы должны обеспечить, чтобы ситуация с заключенными тщательно рассматривалась на каждом этапе вашей программы вывода американских войск из Вьетнама”. Жены считали, что политика вьетнамизации принесла политическую пользу Никсону, но что Северный Вьетнам никогда не освободил бы их мужей без подписания договора, который положил бы конец войне или, по крайней мере, увязал вывод американских войск с освобождением заключенных.


Когда пришло время пресс-конференции, Луиза, Сибил и остальные выстроились рядом с президентом Никсоном в комнате Рузвельта. “Дамы и господа”, - начал президент. “Для меня большая честь представить сегодня в этом зале пятерых самых мужественных женщин, которых я имел честь встретить в своей жизни”. Эти жены стояли рядом с президентом, когда он рассказывал их историю, и публика видела их страх, ощущала их болезненную неуверенность и — независимо от позиции слушателей по поводу самой войны — осознавала, как Северный Вьетнам разрушает эти невинные жизни. В 1969 году Никсон заметил растущую поддержку этих женщин в стране, и хотя он, казалось, действительно был искренне обеспокоен их бедственным положением, он также признал политическое преимущество в вопросе военнопленных. С того дня, при поддержке госсекретаря Лэйрда, Никсон просчитывал реакцию семей американских военнопленных / МВД в своих планах относительно Вьетнама.


Президент завершил свое выступление и покинул зал, в то время как жены отвечали на вопросы журналистов и делились своими историями. Их личные испытания стали битвой Америки, поскольку нации напомнили о душераздирающей ситуации, с которой столкнулись эти семьи. Общественность узнала больше о Женевской конвенции и возобновила свои призывы к врагу соблюдать ее. В конце концов, эти храбрые женщины убедили президента прекратить позволять Северному Вьетнаму попирать правила ведения войны.


Когда жены ответили на последний вопрос, они гуськом направились к двери. Сибил резко остановилась и обернулась. “Счастливого Рождества!” - обратилась она к прессе. Затем женщины вышли из комнаты Рузвельта, уверенные в себе, но испытывающие укол грусти. Сибил и Луиза встретили пятое Рождество без своих мужей.


* * *


Пока Луиза и Сибил готовились к встрече в Белом доме, Френчи, печально известный своей вспыльчивостью комендант Терновой рощи, принял командование Алькатрасом. Администрация лагеря вернула его к ответственности за некоторых военнопленных, которые испытали на себе его самые жестокие методы, таких как Рон Сторц и Джордж Макнайт, которых он приговорил рыть траншеи в течение стольких часов летом 1966 года. Однако у него так и не было времени применить свою жестокую тактику в Алькатрасе. Казалось, что ход готовился.


Пресс-конференция Национальной лиги семей в Белом доме с президентом Ричардом Никсоном, декабрь 1969 года. Луиза Маллиган и Сибил Стокдейл - вторые и третьи слева.


“Вы все уезжаете отсюда”, - громко сказал Рон Сторц Джерри однажды ранним декабрьским днем по пути в уборную; к этому времени Рон больше даже не утруждал себя тайным общением. “Охранники сказали мне, что высылают тебя. Но я не пойду”.


“Конечно, ты едешь с нами”, - сказал Джерри Дентон. “Мы не позволим тебе остаться здесь одному”.


“Будет только хуже, если я уйду”, - ответил он. “Кроме того, все это блеф. Это уловка, чтобы попытаться заставить меня поесть, но я их раскусил. Если они действительно переместят нас, они никогда не позволят мне быть с тобой. Они разлучат нас ”.


“Этого не случится, Рон”, - вмешался Сэм Джонсон через свою фрамугу. “Все немного изменилось. Разве ты не чувствуешь, что теперь все по-другому? Мы все будем вместе”.


Когда Джерри встретил Softsoap на викторине, он потребовал: “Если мы собираемся переезжать, ты должен заставить Storz пойти с нами”.


“Ты не собираешься двигаться”, - ответил Софтсоап. “Не нужно беспокоиться об этом”.


Несколько дней спустя Джерри вернулся к этой теме и получил другой ответ. “Вы можете переезжать”, - сказал Softsoap. “Это не точно. Но ваш Storz может поступать так, как ему нравится”. Администрация лагеря предоставила Рону беспрецедентный выбор выбора своего будущего. К сожалению, Рон, казалось, был полон решимости остаться в Алькатрасе, даже если его девять соотечественников переедут.


9 декабря охранник распахнул дверь в камеру Джорджа Кокера и велел ему свернуть свои вещи в спальный коврик. Другим заключенным вдоль тюремного блока было приказано сделать то же самое. Долгожданный ход был сделан. Френчи лично передал заказ Рону, который отшатнулся при виде своего непримиримого противника и отказался что-либо сворачивать. Вместо этого он начал кричать на Френчи. Никто не мог отчетливо слышать перепалку, но можно представить реакцию Рона при виде человека, который так сильно оскорбил его во время кампании "Сделай свой выбор". В конечном счете, отказ Рона выбрать путь сотрудничества привел его в Алькатрас. Теперь Френчи отступил от лавины гневных слов Рона и просто запер Рона обратно в камеру Тринадцать.


Рон отчеканил своему соседу Джиму Маллигану: “Не верь ему, не верь ему; мы не собираемся переезжать”.


Смирившись с заблуждением своего друга, Джим велел Рону поесть и попросить сокамерника, когда придет время, в надежде, что, возможно, какой-нибудь другой американец позаботится о нем. В свою очередь, Рон попросил Джима увидеться со своей женой Сандрой, если и когда он вернется в Соединенные Штаты. Хотя он думал, что Рон, скорее всего, погибнет в Северном Вьетнаме, Джим попросил Рона навестить Луизу, если он сначала вернется домой.


Как и многие другие заключенные за всю историю, Джим вырезал запись о своем пребывании на стене Одиннадцатой камеры. “Джим Маллиган”, - выгравировал он. “20 марта 1966 года, CDR. USN здесь 25 октября 1967 года–.”


Теперь он мог добавить окончание: “9 декабря 1969 года”.


Поскольку охранники ждали за дверью, чтобы начать перевод, Джим поспешно набрал последнее сообщение, которое Рон Сторц когда-либо получал от соотечественника-американца: “GBU CU LATR ...” Джим добавил три точки для акцента.


Рон постучал в ответ: “GBU”.


* * *


В тот вечер остальные военнопленные начали покидать Алькатрас, каждый из которых провел в этих камерах по двадцать пять месяцев - более 750 дней. Они удивлялись, как им удалось выжить, и благодарили Господа за то, что Администрация лагеря решила их выпустить. Они не столкнулись со своим худшим страхом: умереть старыми и забытыми в этом маленьком уголке мира.


Softsoap вернулся, чтобы помочь Френчи с переводом, и когда охранники сажали Джерри в ожидавший грузовик, бывший комендант остановил его. “Ах, Дентон, на этот раз ты не поедешь в наручниках”, - сказал Софтсоап. “Мы завяжем глаза, но тебе не будет неудобно. И, Дентон, не забудь корзину с чаем”.


Подмигнув, Софтсоап вручил Джерри его корзинку с чаем; вероятно, он знал, что Джерри превратил корзину в сундук с контрабандой. Джерри не знал, как реагировать на такой жест человека, который так долго обращался с ним как с животным. Прежде чем он смог решить, что ответить, другой охранник завязал ему глаза и втолкнул его в грузовик к остальным.


Несколько человек думали, что это следующее путешествие закончится в аэропорту Джиа Л âм, у дверей ожидающего транспорта ВВС США. Джим Маллиган, Хоуи Ратледж и Джерри Дентон позволяют себе подумать о том, как они просыпаются рождественским утром со своими семьями вдали от Алькатраса, вдали от H ỏa L ò, вдали от веревок Пигай. Макнайт и Кокер приготовились к возможности чего-то еще худшего; ложные надежды сжигали их слишком много раз. Каждый обдумывал свои мысли, пока они ехали в тишине по холодным улицам Ханоя, чтобы никогда больше не увидеть Алькатрас.


Они не поехали в аэропорт. Вместо этого конвой с грохотом покатил на юг через город, в конце концов сбавив скорость, когда грузовики съехали на обочину. Военнопленные услышали, как открылись ворота. Знакомый запах нищеты, страха и шестидесяти лет невзгод наполнил ноздри каждого мужчины. Они вернулись в "Ханой Хилтон". Слезы потекли по лицу Джима Маллигана, когда охранники поместили его в одиночную камеру Stardust. Он позволил себе рассмотреть возможность репатриации, и мрачная реальность еще более сурового заключения сначала удручила его, а затем разожгла его гнев. “Вы ублюдки!” - разглагольствовал он. “Ты не можешь так поступить со мной! Я должен идти домой!”


Когда Хоуи Ратледж увидел, как мало изменилось внутри "Хилтона", он задался вопросом, остались ли прежними методы ведения допросов. Он думал, что Северный Вьетнам прекратил пытки, когда умер Хồ Ч í Мин; он привык к более мягкому режиму в Алькатрасе. Когда он посмотрел на маленькие камеры, услышал снующих насекомых и паразитов и ощутил неизменную нищету, окружающую его, он задался вопросом, касались ли уступки только Алькатраса. Он думал, что пережил худшее, но неужели его ỏжизнь ò теперь стала еще более суровой, чем Алькатрас? Он надеялся, что Одиннадцать, по крайней мере, будут вместе. Он вошел из своей одиночной камеры в конце коридора Звездной пыли и узнал, что Гарри находится в другом конце коридора.


“Джонсон?” - прошептал кто-то еще.


“Сюда, вниз”, - громко позвал Сэм.


“Маллиган здесь”, - сказал Джим; Джерри Дентон тоже позвал.


“Шумейкер и Таннер здесь”, - доложил Шу.


Чей-то голос спросил: “Где Кокер и Макнайт?”


“Они приехали с нами из Алькатраса, так что они должны быть где-то здесь”.


“А как же Рон?” - спросил кто-то. У Джима Маллигана не было времени рассказать остальным о своем последнем разговоре с их больным другом.


“Рон!” - начали кричать вернувшиеся. Ответа они не услышали. Затем в "Стардаст" ворвался охранник с криком: “Заткнись! Закрой рот! Никаких разговоров!”


Семеро мужчин из "Звездной пыли" нагло продолжали говорить, не боясь лагерных властей. Сэм Джонсон почувствовал относительное облегчение, когда лег на свою первую ночь без ножных кандалов более чем за двадцать пять месяцев. Все они присоединились к остальным американским военнопленным после ссылки в Алькатрас, но Сэм не мог перестать думать о Роне Сторце. Он, вместе с остальными возвращенцами, также задавался вопросом, был ли КАГ сейчас поблизости. Они ничего не узнали о его судьбе или местонахождении с тех пор, как его забрали из Алькатраса десять месяцев назад.


К концу месяца группа узнала, что Джордж Кокер и Джордж Макнайт, ныне известные среди военнопленных своим побегом из "Грязной птицы" в 1967 году, занимали соседние камеры на Монетном дворе, где они провели свои последние дни перед переводом в Алькатрас. Они нашли это не менее жалким, чем помнили. Девять человек, вернувшихся из Алькатраса, все пережили два года чистилища только для того, чтобы оказаться в том же месте, откуда они ушли в 1967 году, и перспективы возвращения домой ничуть не радужнее.


Когда Джерри Дентон не смог найти офицера более высокого ранга, который был бы в состоянии руководить, он официально принял командование примерно восьмьюдесятью военнопленными в H ỏa L ò и примерно 280 другими заключенными, разбросанными по лагерям в Ханое и его окрестностях. Hỏa Lò занимал должность шести офицеров старше Джерри, но по разным причинам они не смогли принять командование. Администрация лагеря заперла Робби Риснера в деревне Нью-Гай, а также изолировала нескольких полковников ВВС, которые практически не контактировали с военнопленными. Во время одного из походов Сэма Джонсона в баню другой военнопленный прошептал, что Кэт посадила Джима Стокдейла в камеру в Тандерберде вместе с подполковником ВВС, который угрожал донести на него, если он проболтается. На самом деле, мужчина боялся, что тактика Джима приведет его к неприятностям, а Джим считал его психопатом. Когда Кэт позже, в 1970 году, вернул Джима в его старую камеру в Монетном дворе, каким бы изолированным он ни был, он на самом деле почувствовал облегчение, сбежав от своего сокамерника. Каковы бы ни были обстоятельства, связанные с другими лидерами, некоторые военнопленные чувствовали, что ни у кого, кроме Джерри Дентона, не хватило смелости взять верх.


В свое первое утро, вернувшись в Маленький сектор Вегаса отеля Hanoi Hilton, Джерри столкнулся с Кэт. Двое старшеклассников прошли друг мимо друга во внутреннем дворе. Один был одет в рваные шорты и нес полотенце, мыло и ведерко с медом; другой возглавлял группу сопровождающих солдат и был одет в хорошо отглаженную форму и недавно начищенные ботинки.


“А, Дентон, я верю”, - сказал Кэт, протягивая руку.


“Да, Дентон”, - подтвердил Джерри, вытягиваясь по стойке смирно, но раздраженный намеренным пренебрежением Кэт. Кэт точно знал, кто такой Дентон; притворство привело его в ярость.


“Давненько я тебя не видела, Дентон”, - сказала Кэт.


“Да, после банана и пыток - нет”, - проворчал Джерри, все еще помня Рождество 1968 года. Как всегда, Кэт тщательно заботился о своей внешности, но Джерри заметил, что что-то изменилось. Начальник тюремной системы утратил свое чванство. Без ведома Джерри он также потерял свою должность. Когда-то комендант всей тюремной системы, Кэт теперь командовал только H ỏa Lò, значительное понижение в должности. Казалось, Кэт стала козлом отпущения, когда правительство изменило свою политику в отношении пыток.


Хотя он никогда не мог открыто признать это, Кэт, вероятно, знал, что Дентон будет занимать должность высокопоставленного американского офицера тюрьмы, и на следующее утро он вызвал Джерри к себе в кабинет. “У меня есть несколько очень важных объявлений, Дентон”, - прямо сказал он. “Я, другие офицеры и многие охранники в ярости позволили себе выместить свой гнев на заключенных и были ответственны за отклонения от нашей вьетнамской традиции гуманного обращения. От меня потребовали публичной самокритики за мои ошибки, и с этого момента вам будет разрешено следовать Кодексу поведения ”.


Это заявление повергло Джерри в замешательство; Кэт фактически признался, что пытал американцев. Он почти извинился.


“Я докажу своими делами, что мои слова правдивы, ” продолжила Кэт, - и я хочу услышать от вас идеи о том, как мы можем применять гуманное обращение, включая игры и фильмы. В будущем у нас будет много дискуссий. Вот французско-вьетнамский и англо-французский словари, с которыми вы можете ознакомиться, чтобы убедиться, что мы понимаем друг друга. Может быть, вы хотели бы объяснить девушкам на кухне, что такое меню.”


Женатый отец семерых детей отклонил вкрадчивое предложение Кэт, сказав: “Нет, мы не можем принять это”.


Сделав приглашающий жест, Кэт сказала: “Просто выполняй разумные приказы и не оскорбляй охрану”.


Эта теплая встреча почти во всем отличалась от последней встречи пары на Рождество 1968 года, когда Джерри и Кэт поссорились из-за банана. После того, как двое мужчин расстались, Кэт сдержал свое обещание. Ни один американец никогда больше не сталкивался с канатами.


* * *


Одиннадцать человек из Алькатраса, как они стали широко известны другим военнопленным, были вывезены из отеля Hilton 25 октября 1967 года. Примерно за два года, прошедшие с тех пор, Джерри обнаружил, что Администрация лагеря облегчила жизнь другим заключенным, внедрив новые удобства, такие как общий бильярдный стол. Девять заключенных согласились на досрочное освобождение, и хотя некоторые оставшиеся в тюрьме стойкие люди делали все возможное, чтобы руководить, в целом за последние два года организация, созданная Стокдейлом и Дентоном, пришла в упадок. По целому ряду причин и в нескольких тюремных блоках коллективная воля к сопротивлению северному Вьетнаму ослабла.


По возвращении Джерри обнаружил в гостинице "Дезерт Инн" группу военнопленных, которые, по его мнению, не соблюдали очередь. Некоторые не знали кода tap, и многие читали антивоенные заявления по лагерному радио. Некоторые также писали статьи для New Outlook, лагерного пропагандистского журнала. Джерри слышал, что эти заключенные получали лучшее питание, с удовольствием занимались спортом на свежем воздухе и добровольно украсили тюремное подсобное помещение к Рождеству и праздникам. Ходили слухи, что участники кооператива даже получали пиво, и для скучающих заключенных слухи быстро становились фактом. Ветераны Алькатраса взялись за исправление ситуации.


Они сообщили Маленькому Вегасу, что пытки прекратились в сентябре 1969 года; Военнопленные могли отказаться подчиняться, не опасаясь веревок. Первый приказ Джерри призывал всех соблюдать старую политику Джима Стокдейла в отношении США. Он также сделал простое следствие. “Не писать, не читать и не говорить по радио”. Люди из Алькатраса начали отдавать приказы, постукивая, шепча над душевыми кабинами и мигая во дворах. Фантомный электрик из Алькатраса даже присвоил сеть громкоговорителей в лагере, чтобы распространять их. Используя провод в громкоговорителе своей камеры для передачи кода через систему громкой связи, Гарри создал телеграфную систему по всему лагерю, которая сбила с толку тюремный персонал. Он транслировал указания Джерри по всему Литл-Вегасу, используя собственную систему пропаганды Администрации лагеря.


Из камеры "Звездной пыли", которую он делил с Бобом Шумейкером, Нелс Таннер начал наблюдать за рутиной четырех изолированных старшеклассников ВВС. Каждый день охранник провожал их из камер в деревне Нью-Гай в Маленькую баню Вегаса. “Попробуй написать записку”, - предложила Шу Нельсу. “Просто покажи это в витрине, когда они будут проходить мимо. Может быть, мы сможем заставить их написать что-нибудь в ответ”.


На следующий день офицеры проходили мимо открытого окна. Нельс прошептал: “Пссст! Пссст!” Один заключенный поднял глаза, и Шу узнал Робби Риснера, его лицо светилось от возбуждения. Глаза Риснера метнулись к сообщению, нацарапанному на коричневой туалетной бумаге: “Напиши записку”.


На следующий день у Шу и Нельса было готово новое сообщение “Бильярдная под правой ножкой стола”, относящееся к бильярдному столу, который администрация Лагеря установила в Ривьере, и они видели, как Риснер посещал его. Во время своего следующего похода в бильярдную Шу и Нельс нашли записку от Риснера и оставили вместо нее свою. Шу также спрятала другие записки в общей комнате. Несколько недель спустя один из них слетел с осветительного прибора, когда Маллиган и Дентон играли в бильярд; Дентон быстро спрятал его, прежде чем заметил охранник. Джим восхищался мастерством Шу; казалось, в каждом уголке Маленького Вегаса хранилась одна из его туго свернутых банкнот. Связь между "Звездной пылью" и "Дезерт Инн" часто зависела от того, что Шу прятался и получал записки в специально отведенной кабинке в бане; он использовал шнурок от пижамы и маленькие шарики мыла, чтобы прикреплять записки за трубами, питающими раковины. Таким образом, "Алькатрас Одиннадцать" — Банда Алькатраса, как некоторые стали называть их с тех пор, как Рон Сторц все еще не объявился, — продолжали возвращать американских военнопленных в сеть сопротивления.


* * *


Некоторым заключенным было неинтересно слушать сторонников жесткой линии из Алькатраса, и многие из их перешептываний и замечаний остались без ответа. В частности, три старших офицера в гостинице "Дезерт Инн" отказались прекратить выступать с заявлениями по радио и писать антивоенные статьи, не желая лишаться лучшей еды и привилегий на свежем воздухе, которые они получили. Без перспектив освобождения в ближайшее время — судя по сообщениям из Ханоя Ханна, казалось, что война может длиться бесконечно, — у них не было особого интереса возвращаться к временам нечеловеческого обращения, даже несмотря на то, что им сказали, что пытки прекратились. Напротив, другие заключенные начали испытывать лагерную власть, обнаружив, что у нее стало меньше зубов. Большинство американцев прекратили отказываться от пропаганды и перестали читать заявления по лагерному радио, что немедленно подняло моральный дух. Не испугавшись своего изгнания в Алькатрас, семеро членов "Одиннадцати" в "Звездной пыли" восстановили систему сопротивления и подрывной деятельности, которой они так эффективно управляли во время своего последнего пребывания в "Хилтоне".


Незадолго до Рождества 1969 года, 23 декабря, Джим Маллиган перешел в Stardust Six вместе с Джерри Дентоном. С момента своего захвата в июле 1965 года Джерри жил в одиночной камере, за исключением менее чем четырех месяцев, проведенных с Джимом летом 1967 года. После почти 1500 дней, проведенных взаперти без друга, изоляция Джерри наконец закончилась. Двое мужчин крепко обнялись, хлопнув друг друга по спине. Когда они отступили, чтобы посмотреть друг на друга, каждый подумал, что другой выглядит ужасно. Джим подумал, что Джерри постарел на десять лет. “Боже мой”, - сказал он себе. “Что они пытаются сделать с нами?” Когда двое католиков возносили благодарственные молитвы в ту ночь, они также вспомнили Рона Сторца и других, все еще находящихся в одиночном заключении. “Боже, как тяжело жить одному”, - подумал Джим.


Два дня спустя, 25 декабря, Хоук, охранник, который прошлым летом конфисковал банкноту Джима Стокдейла на монетном дворе, привел Джерри и Джима Маллигана в комнату, украшенную рождественской елкой и сценой рождества. Они обнаружили, что Баг ждет их с нехарактерно дружелюбным отношением. Он направил их к стене, увешанной фотографиями и машинописными страницами. После осмотра Джим и Джерри обнаружили изображения посещающих антивоенные делегации США и мирных демонстраций. На одной фотографии был изображен пожилой вьетнамский священник, который служил рождественскую мессу Джима, возглавляющий парад по улицам Ханоя; Джим предположил, что он сотрудничал с правительством в обмен на их терпимость к его служению. Размещенная литература содержала всевозможную антивоенную пропаганду и коммунистические догмы. Каковы бы ни были намерения Бага, демонстрации только ужесточили отношение американцев к своим похитителям.


Эти двое забыли о пропаганде, когда появился Хоук с горячим кофе, посыпанным сахаром. Джерри и Джим наслаждались каждым глотком. К их удивлению, Хоук налил еще. Джим, такой подавленный по возвращении в "Звездную пыль", начал верить, что на самом деле пережил худшее. То, что последовало за этим, укрепило это впечатление. Когда двое военнопленных выпили по второй чашке, в комнату вошел Кэт в форме цвета хаки. Он взял с полки две полные тарелки с едой и лично предложил их Джиму и Джерри. “Угощайтесь сами”, - сказал он. Джим подумал, что в одном куске индейки было больше мяса, чем он видел за все время с момента своего пленения. Кот ушел и вернулся с большими тарелками лапши в мясном бульоне. Широко улыбаясь, он сказал: “Ешь, Дентон. Ешь, Маллиган”. Получатели вежливо поклонились и сказали: “Спасибо, коммандер”.


Джим произнес молитву и попросил Господа позаботиться об их семьях дома. Затем двое мужчин очистили свои тарелки от индейки, моркови, картофеля и зелени; они осушили свои тарелки с супом. Переварив за один раз больше пищи, чем почти за три года, Джим громко рыгнул. Хок услышал это и улыбнулся. В тот вечер Баг позвал соседей по комнате на викторину и раздал почту и продукты из дома. Луиза и Джейн прислали сублимированный кофе, зубную пасту, витамины, средства для сохранения жизни, протеиновые таблетки и мыло. Мужчины легли спать, читая короткие шестистрочные письма от своих жен, написанные КОЛИАФАМОМ , и испытывая настоящий оптимизм.


20

ДЕНЬ первой помощи!


Через два месяца в 1970 году охранники препроводили Гарри Дженкинса в камеру, которую занимал Хоуи Ратледж. Большую часть своего пребывания в Ханое двое мужчин находились в пределах 30 футов друг от друга; они прожили двадцать пять месяцев в Алькатрасе в соседних камерах. С ноября 1965 года Гарри никогда не уступал в своих утверждениях, что его арестовали за то, что он вызвался освещать полет Хоуи на день рождения. Эта история легла в основу их тесной дружбы.


Воссоединение этих двоих оказалось особенно удачным, поскольку по тюремным блокам прокатилась эпидемия гриппа, поразившая ряд военнопленных, включая Хоуи. После более чем четырех лет отсутствия стоматологической помощи коронки Хоуи тоже начали отваливаться. Военнопленные всегда беспокоились о проблемах с зубами, поскольку сломанная коронка или кариозная полость могли привести к сильной боли или серьезной инфекции. Отчаянно болея гриппом, Хоуи случайно проглотил корону, когда жевал кусочки капусты в супе. Почти неподвижный на своей койке, он все еще умудрялся паниковать. Гарри заверил его, что в конце концов это получится. На следующий день Гарри порылся в свежих помоях в ведерке Хоуи для меда и выудил корону. С тех пор Хоуи утверждал, что ни один мужчина никогда не демонстрировал более искренней дружбы. После инцидента Гарри начал собирать жвачку и все липкое, что удавалось раздобыть. Он прятал материал внутри изогнутой ручки своего стаканчика для питья, пока Хоуи не понадобится свежий клей, чтобы закрепить коронку. Вскоре его любимым связующим веществом стала жевательная резинка Wrigley's, которая часто появлялась в упаковках для временного ухода, разрешенных Лагерными властями в 1970 году.


Вскоре Джордж Кокер и Джордж Макнайт были переведены из их отдельных камер в Монетном дворе в общую комнату в "Звездной пыли". За исключением Джима Стокдейла и Рона Сторца, одиннадцать человек из "Алькатраса" были вновь собраны. К концу февраля 1970 года только один человек все еще жил один: Сэм Джонсон. В Алькатрасе одиннадцать мужчин выдержали одиночное заключение, зная, что они сделали это вместе. Теперь Сэм знал, что у каждого из его друзей в "Звездной пыли" был сокамерник. Он слышал, как они шептались о совместной игре в бильярд в "Ривьере". Они ели вместе, как будто сидели за одним столом в столовых и кают-компаниях, которые знали до того, как их сбили. Сэм знал, что они тихо разговаривали в своих камерах и, следовательно, меньше нуждались в риске общения с другими; Северный Вьетнам по-прежнему запрещал общение между камерами, и, в отличие от Softsoap в Алькатрасе, власти Литтл-Вегаса по-прежнему наказывали нарушителей. Ножные кандалы были популярным наказанием за нарушения, но персонал больше не мог применять пытки. Другие заключенные не могли рисковать, создавая проблемы для себя или для Сэма, если его поймают. Постепенно поток обращений к камере Сэма "Звездная пыль" прекратился. Поскольку некому было следить за охранниками в коридоре, пока он постукивал или шептал, его изоляция росла. Он уныло сидел на своей койке, не видя ни души, кроме охранников, которые приносили ему еду или провожали в уборную. В то время как другие военнопленные сидели за бильярдным столом со своими сокамерниками, Сэм играл в бильярд один, никогда не допуская соперников и сталкиваясь с трудностями при тренировках с поврежденными руками и негнущейся правой кистью. Через четыре года после вывиха одного плеча и перелома другого у них все еще не хватало сил поднять его над душевыми кабинами или к высоким окнам в "Звездной пыли", чтобы он мог увидеть другого американца. Он жаждал просто взглянуть на товарища по заключению. Зимний холод, скудный паек и вонючее ведерко с медом - все это отошло на второй план. Он попытался молиться. Часто он даже не мог подобрать слов. Вместо них приходили слезы. Одиночество начало сокрушать Сэма Джонсона.


Поскольку банда все больше беспокоилась об изоляции Сэма, Джерри Дентон привлек внимание Кэт к этой проблеме. “А, Дентон, ” сказал Кэт, “ я твой добрый дядя. У меня есть хорошие племянники и плохие племянники. Джонсон - плохой племянник. У него никогда не будет соседа по комнате ”. Два года в Алькатрасе, по-видимому, не уменьшили неприязни лагерного начальства к Сэму Джонсону; Сэм никогда не мог понять, почему они считали, что он заслуживает особого наказания. Когда Джерри передал последние новости Сэму, тот отчеканил: “Не волнуйся, Сэм. Мы что-нибудь придумаем”. По правде говоря, товарищи Сэма по военнопленным мало что могли сделать.


Крупный, приветливый техасец никогда не испытывал уныния, подобного тому, что посетило его зимой и весной 1970 года. Сравниться могли только его страдания на Монетном дворе, запертые на складе летом 1967 года. У него не осталось энергии, и его воля к выживанию начала ослабевать. Тридцатидевятилетний мужчина заметил, что теперь он ходит шаркающей походкой старика. Даже походы в душ оставляли его опустошенным. Иногда он стоял и смотрел на стену своей камеры, пока не падал в изнеможении на свою жесткую койку. Тем не менее, он едва мог уснуть. С каждым днем ему приходилось все больше бороться, чтобы выдержать следующий час.


“Это слишком”, - подумал он. “Я больше не могу так продолжаться”. Он задавался вопросом, почему Кэт так настойчиво преследовала его. “Они ненавидят меня”, - сказал он себе. “Они хотят сломать меня”. Причина не имела значения; Кэт преуспевала. Сэм не испытывал такого страха с тех пор, как стоял перед деревенской расстрельной командой вскоре после своего захвата и импровизированного суда по пути в Ханой. Теперь он почувствовал, как это ужасное чувство снова проникает в его разум. Без надежды на облегчение он обратился к Богу.


В своей камере, не имея другого выхода, он упал на колени и попросил Господа о помощи. Он умолял его избавить его от всех страхов, одиночества и депрессии. Сэм вверил себя Богу, который, как он надеялся, все еще сохранял контроль над его бедственным положением. Следующие дни он провел в молитвах. Его келья стала церковью, и он обрел уверенность, что Бог все еще присматривает за ним. Он обрел святую силу, с которой мог сражаться.


Как и Рон Сторц, Сэм решил использовать единственное оружие, которое у него было: собственное тело. С тех пор как они покинули Алькатрас и лечение для большинства из них улучшилось, Сэм подозревал, что освобождение неизбежно; оптимисты Джерри Дентон и Джим Маллиган были убеждены в этом. Конечно, Кэт не отпустила бы Сэма, выглядевшего ужасно истощенным. Голодание казалось ему последним вариантом. Он начал есть только по порции от каждого приема пищи. Когда охранники приносили ему большие порции, он съедал такие же маленькие порции. Одиночное заключение привело Сэма и Рона к такому же опасному выводу.


Как только Джерри Дентон узнал о решении Сэма, он обсудил проблему с людьми из "Звездной пыли". Обеспокоенные выживанием Сэма, они согласились начать более широкую голодовку от имени своего друга. Как и Сэм, Джерри не верил, что Администрация лагеря отправит своих заключенных домой, выглядя как жертвы Андерсонвилля; он также не верил, что они могли позволить себе убивать заключенных, о которых знал внешний мир, которые они содержали. Возможно, в эту новую эпоху относительной гуманности голодовка сработала бы. Джерри издал приказ, и пост начался 30 апреля и продолжался три дня. Насколько Джерри и Джиму было известно, большинство военнопленных в Литтл-Вегасе участвовали. Кот и Баг были в ярости. После трех дней без еды военнопленные получали половинный паек до 11 мая, когда пост прекратился; большинство мужчин были недостаточно сильны, чтобы продолжать дальше. В результате Кэт действительно начал разрешать некоторым заключенным посещать другие тюремные блоки, но он ничего не сделал для Сэма.


Клан Алькатрас изо всех сил старался помочь своему другу, но по большей части они могли только похлопать или прошептать слова поддержки в те короткие периоды, когда охранники оставляли их в покое. Если появлялись другие возможности, они ими пользовались. Однажды в бане Сэм услышал “пссс” из-за журчания воды в ванне. Он поднял глаза и увидел широкую улыбку Джорджа Макнайта, появившуюся из-за перегородки кабинки. Охранник тоже это увидел и ворвался внутрь с криком “Нет! Нет!”, прежде чем загнать Джорджа обратно в камеру. Тем не менее, один только вид его друга поднял настроение Сэма.


Макнайт продолжал пытаться помочь своему коллеге-офицеру ВВС, и несколько дней спустя он снова нашел Сэма в бане. Он начал петь: “О-о-о, в аду нет пилотов-истребителей. О, в аду нет пилотов-истребителей ...” Сэм присоединился к нему, исполнив классические слова, которые бесчисленное множество перегруженных работой пилотов пели в барах по всему миру.


“О, в крыле нет пилотов-истребителей”, - пели бойцы ВВС, начиная с другого куплета. “О, в крыле нет пилотов-истребителей. Здесь полно начальства, сидящего на своих толстых задницах. О, в Крыле нет пилотов-истребителей ...”


Прежде чем они успели спеть все более непристойные строфы, охранник услышал их и потащил мокрого, голого и ухмыляющегося Джорджа Макнайта обратно в камеру. Песня не выходила у Сэма из головы несколько дней, и каждый раз, когда он пел припев перед своей аудиторией в грязных стенах, она вызывала слезы.


Однако моменты, проведенные с Джорджем наедине, не смогли спасти его. Сэм продолжал голодовку, становясь все слабее. 15 мая он потерял сознание в игровой комнате во время одного из своих одиноких посещений бильярдного стола. После того, как двое охранников вернули его в "Звездную пыль", он получил сообщение от Джерри Дентона. “Сэм, ” постучал Джерри, “ я отдаю тебе прямой приказ. Прекрати голодать. Не причиняй себе вреда”. Сэм повиновался, веря, что Бог предоставит другой выход.


Той трудной весной 1970 года Кэт предоставил своему плохому племяннику привилегию писать свои первые письма домой после того, как его сбили в 1966 году. Прежде чем писать какие-либо письма, Сэму пришлось заново учиться писать. Его правая рука все еще не оправилась после выброса и сеансов пыток с Пигай. Он не мог взять ручку или карандаш. Снова и снова его парализованная рука роняла ручку, когда он пытался писать. Расстроенный, он поднимал его с пола и пробовал снова.


В конце концов, он научился писать левой рукой. Он часами упражнялся в алфавите, чтобы Ширли могла читать его буквы, не осознавая степени его травм, которые, как он знал, будут беспокоить ее, и он начал мысленно составлять буквы, зашифрованные кодом Martini, которому Боб Шумейкер научил его в Алькатрасе. Когда охранники прибыли с официальными бланками КОЛИАФАМА в шесть строк, Сэм старательно записал свои заученные слова, а охранники нетерпеливо наблюдали. На их глазах он тайно вставлял в свои предложения секретную информацию, касающуюся имен военнопленных, и другую стратегическую информацию. Когда письма были одобрены, Сэм почувствовал себя победителем. Эти маленькие победы придали ему сил пережить еще один день.


В июне Кэт наконец прекратил свое необъяснимое преследование Сэма Джонсона. Однажды охранник открыл камеру Сэма “Звездная пыль" и сказал: "Одевайся. Ты собираешься навестить своего друга Дентона”.


Дрожа всем телом, Сэм натянул пижаму поверх боксеров. Он вышел из камеры, повернул по тускло освещенному коридору и направился к следующей камере. Охранник открыл дверь, и Сэм Джонсон столкнулся лицом к лицу с Джерри Дентоном и Джимом Маллиганом. Сэм не видел ни одного из них лицом к лицу с 1967 года. Со слезами на глазах Сэм вытянулся по стойке смирно и поднес искалеченную правую руку ко лбу. Он сдержанно отдал честь и сказал: “Докладывает майор Сэм Джонсон, сэр”.


Джерри ответил на приветствие. Затем двое старших схватили Сэма и втащили его в камеру. Друзья обнялись и похлопали друг друга по спине, каждый стараясь не думать о внешнем виде других. Изможденная худоба Джима и Джерри удивила Сэма, как и седеющие волосы Джерри. Несмотря на то, что они знали о его состоянии, двое сокамерников были шокированы, увидев ухудшившийся внешний вид Сэма. Его 6′2″ телосложение весило менее 125 фунтов; в его волосах также появилась седина. Тяжелая жизнь в Ханое сказалась на них всех.


Джим почувствовал огромную грусть, увидев Сэма и осознав, в каком адском одиночестве тот пребывал последние три года, и в особенности последние пять месяцев, но его радость от встречи со своим другом из ВВС пересилила грусть. Джим и Джерри периодически делились подарками из дома, которые разрешала им администрация лагеря, и трое заключенных провели день вместе, играя в карты и просто находясь в компании друг друга. Ближе к вечеру того же дня прибыл охранник, чтобы отвести Сэма обратно по коридору в одиночную камеру. Трое мужчин стояли, переполненные эмоциями. Сэм не смог даже выдавить из себя слова “спокойной ночи”.


Несколько дней спустя у Сэма появились соседи по комнате: Нелс Таннер и его преподаватель французского языка в Алькатрасе Боб Шумейкер. Трое мужчин жили на расстоянии 20 футов друг от друга в течение трех лет, но никогда не видели друг друга лицом к лицу. Они оставались в Stardust втроем до конца июля, когда охранник открыл дверь, посмотрел на Сэма и сказал: “Сворачивайся!” Страх пронзил все тело Сэма. “Назад в одиночную камеру”, - подумал он. “Я не могу сделать это снова. Пожалуйста, Господи, я провел сорок два месяца в одиночку … пожалуйста, не больше”. Он медленно собрал свои вещи. Опасаясь худшего за своего друга, Нелс и Шу обняли Сэма, осторожно, чтобы не повредить его плечи. Сэм вышел в коридор. Охранник подтолкнул его вперед, затем втолкнул Сэма в "Стардаст Четыре", где была только одна койка. Дверь хлопнула, и Сэм сполз спиной вниз по стене, пока не опустился на пол, депрессия захлестнула его, как быстро надвигающаяся техасская гроза. Затем дверь снова открылась, и охранник потащил Сэма через коридор в "Звездную пыль пять". Внутри он обнаружил Джима Стокдейла.


* * *


Ширли Джонсон четыре года ждала письма от Сэма. Она и ее семья никогда не отказывались от своей горячей веры в то, что он остался жив, хотя они не получали никаких указаний на то, что он выжил, пока освобожденный военнопленный Дуг Хегдал не вывез его имя из Ханоя в августе 1969 года. Ширли молилась и провела бессонные часы, желая найти в своем почтовом ящике конверт с ханойским штемпелем. Затем, однажды весной 1970 года, он появился. Маленькую карточку с КОЛИАФАМОМ заполняли шесть строк текста, но это был не почерк Сэма. И все же, судя по словам, казалось, что это написал Сэм. Ширли была сбита с толку. Она отправила письмо в Министерство обороны в Вашингтон, где аналитики изучили его, а затем позвонили Ширли. Молодой человек по телефону предположил, что Сэм написал письмо левой рукой. Ширли отказывалась в это верить. “Этого не может быть”, - сказала она. “Он правша”.


“Мы совершенно уверены”, - подтвердил офицер. “Анализ его почерка показывает, что он через многое прошел, но он преодолел это с силой. С ним все в порядке”.


И все же Ширли не могла поверить, что ее муж был так тяжело ранен. “Я в это не верю”, - подумала она. “Это означало бы, что он потерял способность пользоваться правой рукой. Нет, я в это не поверю. Это должно быть что-то другое. Вероятно, он пишет на бетонной поверхности — вот почему почерк такой шаткий и неровный ”. По крайней мере, Сэм все еще был жив. Дома раздалось больше голосов, требующих, чтобы северные вьетнамцы обращались с ним и другими военнопленными лучше и вернули их в целости.


Никто не кричал громче, чем Луиза Маллиган. Несмотря на свою заявленную поддержку военнопленных, Никсон также говорил о том, чтобы отделить проблему заключенных от проблемы войны, но Луиза этого не допустила. На ток-шоу национального масштаба после ее визита в Белый дом в декабре 1969 года она отказалась от вежливого почтения, которое она оказывала лично президенту. Разъяренная тем, что он начал вывод американских войск без каких-либо гарантий, связанных с военнопленными, она заявила: “Этот президент - первый президент, который назвал наших военнослужащих расходным материалом.” Ее выпад оскорбил Боба Боро в Пентагоне, но он понял, что Луиза и Сибилла не в его власти. Хотя военнопленные еще не знали этого, у них не было лучших защитников, чем женщины, которых они любили.


Луиза снова закричала, открывая конференцию Национальной лиги семей 1 мая 1970 года в Вашингтоне, округ Колумбия, призывая: “Помогите!” с трибуны в Конститьюшн-холле. Она повторила тот же международный сигнал бедствия, который издавали многие пилоты, когда их самолеты падали в сторону Северного Вьетнама. Члены Национальной лиги приехали в Вашингтон на эту инаугурационную национальную конференцию, чтобы продемонстрировать свою солидарность и решимость. Сенатор США Боб Доул, ветеран Второй мировой войны, лично поднял их знамя, поначалу стоя практически в одиночестве. Доул обещал заполнить зал Конституции для них, и он выступил перед аудиторией из более чем трех тысяч человек. В то время как Луиза и другие жены оставались неудовлетворенными усилиями правительства — их мужья все еще находились в тюрьме, — политики из обеих партий начали следовать примеру президента и сплотились вокруг дела этих женщин, которое, наконец, покорило сердца нации. Сенатские голуби Эдмунд Маски и Майкл Мэнсфилд согласились выступить коспонсорами мероприятия вместе с ястребами Барри Голдуотером и Джоном Стеннисом. Сибил Стокдейл и Росс Перо были сопредседателями; оба давали показания в Палате представителей национальной безопасности Слушания подкомитета по вопросу о военнопленных двумя днями ранее, вместе с Джейн Дентон. Воздушная Национальная гвардия доставила семьсот родственников военнопленных / МВД в Вашингтон на это мероприятие; семьи черпали силы в собрании официальных лиц и военного начальства. С речами выступили сенаторы Доул и Голдуотер, вице-президент Спиро Эгню и министр обороны Лэрд. С основным докладом выступил командир "Аполлона-13" Джим Ловелл. Присутствовали четверо из пяти Объединенного комитета начальников штабов, и знаки отличия сверкали среди зрителей, как звезды.


Луиза Маллиган, произносящая свою “первомайскую” речь, 1 мая 1970 года.


Несмотря на звездную мощь зала, возможно, волнующий призыв Луизы Маллиган сильнее всего затронул зрителей. Услышав крик Луизы, одна из жен MIA почувствовала, как будто распахнулась большая дверь, положив конец ее одиноким страданиям. Однако Луиза не смогла остаться на почести. Сразу после своей речи она выбежала через заднюю дверь и вернулась домой в Вирджиния-Бич на первое причастие своего младшего сына. Пятеро из шести детей Маллиган все еще жили под ее крышей, и они нуждались во внимании своей матери. Дети Сибил Стокдейл, однако, посещали колледж или школу-интернат , что давало ей больше времени заниматься официальными делами Лиги. Она провела заседание на следующий день, на котором была учреждена Национальная лига семей американских заключенных и пропавших без вести в Юго-Восточной Азии, новое официальное название организации. Сибил стала председателем правления.


Официально объединенная организация продолжит свою миссию по информированию мира о положениях обращения с заключенными, установленных Женевской конвенцией, и о преднамеренном игнорировании их Северным Вьетнамом. Сибил и Национальная лига стремились дополнить работу правительства и вызвать волну негодования, которая вынудила бы Северный Вьетнам изменить свою практику, если бы он хотел, чтобы его уважали в международном сообществе.


Она умоляла участников разделить их бедственное положение с нацией, и действительно, общественность сплотилась вокруг дела военнопленных / МВД. На короткое время Америка сосредоточилась на этих женщинах и их работе, но всего через несколько часов после того, как речь Луизы взволновала стольких членов Национальной лиги, появились новости о вторжении США в Камбоджу. Протесты вспыхнули по всей стране, поскольку граждане возражали против расширения Никсоном американского участия в регионе. 4 мая Национальные гвардейцы штата Огайо убили четырех студентов-протестующих в Кентском государственном университете, ввергнув Америку еще глубже в беспорядки и приведя к еще большему количеству демонстраций. Почти 100 000 участников марша собрались в Вашингтоне, округ Колумбия, 9 мая. И все же, в разгар этого раскола активисты Национальной лиги предложили патриотам всех убеждений общее дело: семьи военнослужащих, пленные и пропавшие без вести военнослужащие во Вьетнаме. Такие женщины, как Сибил и Луиза, напоминали своим соотечественникам, что, каким бы ни было их мнение о войне, они должны поддерживать мужчин, призванных сражаться, и семьи, которые принесли себя в жертву дома.


На Западном побережье студенты государственного колледжа долины Сан—Фернандо —сегодня переименованного в Калифорнийский государственный университет в Нортридже - также мобилизовались для поддержки американских военнопленных и создали то, что станет одним из определяющих символов движения военнопленных в Соединенных Штатах. Все началось со случайного визита ветерана ВВС и будущего конгрессмена Боба Дорнана в кампусный офис "Голосов в жизненно важной Америке" (VIVA), консервативной студенческой организации кампуса. Дорнан недавно вернулся из Южного Вьетнама, где он встретил жителя деревни из племени монтаньяров, союзного АМЕРИКЕ, у которого хранился кусочек алюминия от разбитого U.С. эйркрафт и носил его как браслет. Житель горного племени дал Дорнану такой же, чтобы он носил его сам, чтобы он не забывал своих союзников во Вьетнаме; племя верило, что браслет установил особую связь с их новым другом. Когда он посетил штат Сан-Фернандо-Вэлли, Дорнан носил браслет, представляя студентов-добровольцев VIVA нескольким женам военнопленных. Трагические истории семей тронули студентов, и после того, как Дорнан рассказал историю монтаньяров, кто-то воскликнул: “Нам нужно надеть по одному такому браслету на каждое запястье в Америке!” VIVA нашла новое призвание, способ напомнить Америке о трудностях, с которыми сталкиваются ее военнопленные и МИА.


Под руководством студентки Кэрол Бейтс VIVA решила распространять подобные браслеты среди населения. Для этой работы они выбрали компанию в Санта-Монике, и фирма отчеканила пятьсот монет в первую неделю. На браслетах потемневшими выгравированными буквами были указаны имя, звание и дата потери военнослужащего, который, как известно, думал или надеялся, находился в плену во Вьетнаме. Производство в конечном итоге выросло до сорока тысяч в неделю, поскольку публика сплотилась на стороне VIVA и требовала браслетов. Компания наняла более ста студентов колледжа и ветераны, изготовившие более пяти миллионов браслетов, которые VIVA продавала по 2,50 доллара за штуку за никелированные браслеты или 3 доллара за медь. Такие невероятные пары, как Ричард Никсон и Джордж Макговерн, носили браслеты, как Джон Уэйн и Деннис Хоппер, Боб Хоуп и Шер. Ширли Джонсон позаботилась о том, чтобы у каждого игрока "Даллас Ковбойз" были такие. Браслеты стали уникальным американским украшением, связывающим граждан всех политических взглядов с военнослужащими, участвующими в войне, даже когда все больше американцев выступили против самого конфликта. По крайней мере, один член почти каждой семьи, знавшей военнопленного или военнослужащего МВД, носил браслет, надеясь вернуть его военнопленному, когда тот вернется. Миллионы браслетов носили люди, которые никогда не знали ни одного захваченного или пропавшего без вести военнослужащего.


VIVA использовала выручку от продаж для поддержки Национальной лиги семей, помощи нуждающимся семьям военнопленных и МВД, а также для производства наклеек на бамперы и различных товаров, привлекающих внимание к проблеме военнопленных и МВД. На многих из этих изделий было нанесено простое черно-белое изображение, недавно принятое Национальной лигой семей; это изображение станет неизменным символом движения POW / MIA на долгие годы.


* * *


В январе 1970 года, когда A-7 Corsair лейтенанта-коммандера ВМС Майкла Хоффа потерпел крушение над Лаосом, его жена Мэри Хелен вступила в Национальную лигу, задаваясь вопросом, есть ли у нее еще муж. Молодежной национальной организации не хватало узнаваемого символа, и по мере того, как она становилась все более вовлеченной, Мэри Хелен начала разрабатывать концепцию нового баннера. Она обратилась к старейшему производителю флагов страны Annin Flagmakers с идеей создания флага для Национальной лиги. Семейная компания, основанная в 1847 году, согласилась помочь. Мэри Хелен, которая вспомнила фотографию военнопленных, одетых в черно-белую пижама, объяснил Эннин: “Я не хочу много цветов. Нам нужен яркий черно-белый флаг”. Компания связалась с Ньютом Хейсли, пилотом ВВС армии США времен Второй мировой войны, ставшим графическим дизайнером. Когда он получил назначение, его сын, ветеран, недавно боролся с гепатитом, который сделал его истощенным и слабым. Его изможденные черты лица напомнили его отцу о том, как мог бы выглядеть военнопленный, и он использовал своего сына в качестве модели для создания силуэта склоненной головы заключенного, который он наложил на большой круг белого цвета. Он нарисовал сторожевую вышку и колючую проволоку на заднем плане. Над белым кругом были буквы POW и MIA, белая звезда разделяла аббревиатуры. Под основным изображением флага тянулось длинное цепное ограждение. Дизайн флага пробудил воспоминания Хейсли о его долгих военных полетах на транспортных самолетах C-46. Бескрайняя Южная часть Тихого океана унесла жизни многих коллег-пилотов, и он вспоминал, как смотрел на воды, размышляя об ужасе быть захваченным в плен, а затем забытым. Имея в виду эти мысли, он добавил слова "ВЫ НЕ ЗАБЫТЫ" в нижней части баннера.


В 1971 году Национальная лига одобрила флаг, но решила не регистрировать какие—либо товарные знаки; они хотели, чтобы кто угодно — фактически, все - использовал это изображение. Вскоре он появился на баннерах, наклейках на бамперы, футболках, мотоциклетных куртках, предметах любого рода. Флаг стал напоминать Америке об этом зарождающемся, но мощном движении и его простом призыве "Не забывайте наших мужчин".


* * *


Банда Алькатраса не видела Джима Стокдейла с тех пор, как его вывели из их лагеря в январе 1969 года. Теперь, девятнадцать месяцев спустя, июльским днем 1970 года, он стоял в "Звездной пыли Четыре", ужасно хрупкий, в мешковатой пижаме, лицом к лицу с Сэмом Джонсоном.


Как братья после долгой разлуки, двое мужчин обнялись и прижались друг к другу, оба плакали слезами радости и облегчения. Сэм и Джим не были вместе с тех пор, как три года назад подключились к сети связи из своей камеры Thunderbird. Это также был последний раз, когда Кэт позволила Сэму иметь сокамерника, и последний раз, когда Джим обнял другого американца. Оба провели почти три года без дружеского человеческого прикосновения. Как только охранник ушел, мужчины сели. Сэм посмотрел на покрытого боевыми шрамами лидера их группы и увидел, каких потерь стоило его сопротивление . Сэм знал, что еще до прибытия в Алькатрас с Джимом, вероятно, обращались хуже, чем с любым другим заключенным, оставшимся в живых. Теперь он узнал о днях Стокдейла после его изгнания из Алькатраса, о его встречах с Рэбби и Пигай, о его пребывании в Калькутте и the Mint и о том, как он чуть не лишился жизни в Восемнадцатой комнате в сентябре прошлого года. Сэм восхищался выносливостью и волей этого потрепанного летчика. Рассказывая о своем кошмаре, Джим говорил неуверенно и часто позволял своим мыслям заканчиваться незаконченными. Его сражения с администрацией лагеря и ответственность за руководство столькими людьми состарили его далеко за сорок шесть лет. Сэму показалось, что глаза Джима выглядели почти мертвыми, в них больше не было интенсивности и авторитета. Когда Сэм сказал ему, что Рон Сторц остался в Алькатрасе, он рухнул на пол и заплакал.


Когда Сэм оценивал Джима Стокдейла в течение их первых часов вместе, он услышал постукивания, доносившиеся от Джерри Дентона из соседней камеры. “Стокдейл хочет взять командование на себя?” Спросил Джерри.


Сэм спросил Джима, который опустил голову и тихо ответил: “Нет, я еще не встал на ноги”.


Он ответил Джерри от имени Джима: “Оставайся командующим еще некоторое время”.


Пока они проводили свои дни вместе, Сэм чувствовал, как страх и печаль Джима становятся физическим присутствием в маленькой камере; эти эмоции каким-то образом заменили уверенность в себе, которую Джим когда-то излучал. Даже у Джима Стокдейла были пределы, и, имея достаточно времени, неограниченную власть и не испытывая угрызений совести, Кот и Кролик нашли их. Разговор с ним по-прежнему давался с трудом. После стольких лет общения только с Кэт и другими северовьетнамскими офицерами — и то неохотно или грубо — он с трудом находил слова, чтобы выразить себя. Бесконечные пытки и одиночное заключение притупили его блестящий ум. Его состояние ужасало Сэма. “Он поправится”, - сказал себе Сэм. “Все, что ему нужно, - это немного времени. Я помогу ему понять, что ужасы былых времен остались позади. Он переживет это … О, Господь Иисус, пожалуйста, позволь ему поправиться!”


“Джим”, - мягко сказал Сэм, - “после смерти Х ồ Ч í Мин все изменилось. Тебе больше не нужно беспокоиться о пытках. Вьетнамцы теперь подчиняются новым приказам. Они не смогут заставить вас смягчиться, если вы откажетесь сотрудничать с ними. Мы можем сопротивляться, не подвергаясь наказанию ”.


Джим колебался, верить ли Сэму — понятно, учитывая травму, которую он пережил, и неизменные физические условия там, в Литтл-Вегасе; крысы и тараканы по-прежнему беспрепятственно бегали по тюремным блокам, а грязь была такой же повсеместной, как и прежде. Позже в тот же день Кэт предоставила Сэму возможность показать Джиму новый режим. Кэт позвала двух бывших сокамерников на совместную викторину. “Ах, Сэм ôнг, вы со Стокдейлом снова вместе”, - сказал он из-за стола. “Но ты должен быть хорошим. Ты будешь подчиняться правилам. Если вы этого не сделаете, вам не будут разрешены посещения. Если ты продолжишь неповиновение, мы накажем тебя”. Он подвинул сценарий по столу. “Если ты действительно раскаиваешься, ты напишешь это. Ты согласишься подчиняться всем правилам лагеря ”.


“Нет”, - сказал Сэм, сжимая покрытое шрамами запястье Джима, чтобы успокоить его, “мы не собираемся это писать”. Кэт обратилась с вопросом к Джиму. Сэм услышал, как он резко вдохнул, и ощутил условный рефлекс страха, исходящий от командира. “Я буду говорить от имени Стокдейла”, - сказал Сэм.


Кэт пришел в ярость и накричал на воссоединившийся и все еще непокорный дуэт. Он отправил их обратно в "Звездную пыль" под градом угроз. Однако несколько часов спустя, когда охранник принес им колоду игральных карт, они поняли, что угрозы Кэт были пустыми. Кэт никогда не возвращалась к этому инциденту, и страх Джима, наконец, начал рассеиваться.


В следующий раз, когда Джим Стокдейл увидел Кэт, комендант попросил его встретиться с приглашенным профессором из Массачусетского технологического института; Джим представил себе целую антивоенную делегацию. “Уверяю вас, никакой пропаганды не будет”, - почти умоляла Кэт. “Старые времена прошли; мы больше не диктуем. Все, что я хочу, чтобы вы сделали, это увидели его”.


“Нет”, - сказал Джим. “Ты знаешь, что я этого не сделаю”.


“Мы с тобой одного возраста”, - сказал Кэт, как будто разговаривал со старым другом, который разочаровал его. “У нас есть какой-то колледж, и я просто надеялся, что ты поступишь в это. Ты знаешь, что у меня есть обязательства, которые я должен выполнить, и на меня оказывается давление, как и на любого военного ”. Джим подумал, что Кэт действительно мог бы обнять его.


Джим все еще отказывался. Вместо того чтобы взорваться, Кэт вызвал охранника и вышел из комнаты вместе со своим американским коллегой. “Сколько времени прошло?” он задумался.


“Прошло четыре с половиной года”, - ответил Джим.


Кэт на мгновение задумалась, затем сказала: “Боюсь, это займет больше времени”.


* * *


Кэт действительно испытывал давление со стороны своего собственного начальства. В том году Джерри Дентон, который общался с Кэт чаще других, заметил, что эмоциональное состояние начальника лагеря ухудшилось из-за его очевидного положения в военной иерархии. У него начался лицевой тик; его руки дрожали; он похудел. Затем, где-то в середине 1970 года, он исчез из лагеря. Ни Джерри Дентон, ни Джим Стокдейл, ни кто-либо другой из военнопленных больше никогда его не видели.


* * *


В первые недели совместной жизни Джима Стокдейла и Сэма Джонсона Джим сидел сложа руки, пока Сэм тянулся к остальным девяти алкоголикам — так некоторые стали себя называть — во время полуденной сиесты охранников. Однако после нескольких недель восстановления сил в "Звездной пыли", в окружении своей банды, старый КАГ начал возрождаться. Сэм заметил, что его плечи расправились, а все еще неуклюжая походка обрела свою целеустремленность. Его умение обращаться с кодом касания вновь проявилось, и костяшки пальцев снова застучали по стене, как клюв дятла. Он расшифровывал нажатия почти так же быстро, как одаренный Боб Шумейкер. В своей камере он и Сэм вел беседы о полетах, философии и широком спектре предметов, которые интересовали его академический ум. Стало очевидно, что северному вьетнаму так и не удалось полностью погасить огонь в этом воине. В его душе все еще тлели угольки, и теперь общение с его братьями по Алькатрасу вновь разожгло их. Ко Дню благодарения Джим Стокдейл сменил Джерри Дентона, вернув себе его пост высокопоставленного морского офицера в Ханое и лидера военнопленных. Алкашам все казалось правильным в их мире. Стокдейл вернулся, и они почувствовали себя едиными. Они в очередной раз мобилизовали большинство военнопленных против лагерной администрации и решили продолжать вести войну со своего аванпоста во вражеской столице.


* * *


Осенью 1970 года женщины Национальной лиги семей продолжили мобилизацию Америки, привлекая всех мыслимых союзников для выполнения своей миссии. Американский Красный Крест и Reader's Digest активизировали кампании по написанию писем, которые они начали в конце 1969 года. Организации наводнили Ханой и офисы делегатов Северного Вьетнама в Париже письмами с протестами против нарушения их страной Женевской конвенции и просьбами предоставить информацию о пропавших без вести американских военнослужащих. Красный Крест назвал кампанию “Напиши Ханой”. В ней приняло участие так много людей, что в начале 1971 года две организации начали еще одну скоординированную кампанию, которая завалила Ханойское почтовое отделение 679 000 открытками. Красный Крест также распространил 6,5 миллионов брошюр в США. озаглавленная “5 минут и 25 центов”, в которой предполагалось, что пять минут письма и почтовая марка могут спасти военнопленному жизнь. Брошюры появлялись на сиденьях во время матчей футбольного кубка, в телефонных платежках и везде, где волонтеры могли их разместить. Из подаренного трейлера в Вирджиния-Бич Луиза Маллиган и другие члены местной Национальной лиги раздавали стикеры, рассылали рождественские открытки и убеждали компании пожертвовать место для рекламных щитов — все, что угодно, чтобы напомнить общественности о военнопленных.


1 декабря 1970 года Дэвид Брюс, бывший посол и нынешний посланник на Парижских мирных переговорах, публично обвинил Северный Вьетнам в нарушении конкретных статей Женевской конвенции. На пресс-конференции в Париже он раскритиковал правительство Северного Вьетнама за демонстрацию военнопленных на улицах, пытки, одиночное заключение, недоедание, неадекватное медицинское обслуживание, отказ в разрешении религиозных служб, отказ разрешить военнопленным писать домой так часто, как требуется, отказ доставить почту и посылки из Соединенных Штатов, отказ освободить раненых Военнопленные, не публикующие полный список удерживаемых заключенных, не информирующие Соединенные Штаты о смертях заключенных и не допускающие инспекций лагерей третьими сторонами. Несколько недель спустя президент Никсон написал семьям американских военнопленных и MIAS, подкрепив послание Брюса своим личным обязательством улучшить обращение с заключенными и вернуть мужчин домой. Нация и мир по-прежнему разделены по поводу роли США во Вьетнаме, но они смогли договориться о важности Женевской конвенции.


* * *


В последний месяц 1970 года Северный Вьетнам передал имена 368 американских заключенных представителям сенаторов Уильяма Фулбрайта и Эдварда Кеннеди, которые привезут эти имена домой. Семьи наконец узнали о судьбе своих близких, и Северный Вьетнам позволил каждому заключенному написать домой к Рождеству. Семьи Ратледж и Дженкинс получили весточку от Хоуи и Гарри спустя пять лет. Каждый день в течение этого периода Филлис Ратледж подходила к своему почтовому ящику на Маунт-ла-Платта-Корт, недалеко от Сан-Диего, в надежде получить это письмо. Каждый день его разлука лишила ее надежды на то, что Хоуи остался жив. Затем, когда подошел к концу еще один одинокий год, пришло письмо. Отчетливо элегантным почерком Хоуи были написаны ее имя и их адрес. Внутри она нашла первые слова, которые он смог написать ей с тех пор, как вылетел на свою последнюю миссию в ноябре 1965 года — полдесятилетия назад. “Я живое свидетельство силы ваших молитв, вашей любви и веры”, - писал он. “В глубине души я знаю, что у вас и у нас все одинаково хорошо и по одним и тем же причинам. Сохраняй веру, ибо у нас будет наше воссоединение, будь то в этом мире или в следующем ”.


Филлис повернулась и побежала в дом, крича своим детям: “Он жив! Твой папа жив!”


За несколько дней до Рождества похожая сцена произошла в доме Дженкинсов. Мардж нашла письмо в дневной почте и подождала, пока трое ее детей вернутся домой из школы, чтобы открыть его. Вместе они прочитали первое письмо от Гарри с ноября 1965 года. Оно рассеяло облако неопределенности, которое так долго висело над их семьей.


Среди раскрытых имен Северного Вьетнама были имена двадцати военнослужащих США, которые, по словам северного Вьетнама, умерли от ран, полученных при перестрелке, или от болезни. Итак, сотрудник аппарата сенатора Кеннеди с тяжелым сердцем набрал номер Сандры Сторц. Список, полученный сенатором из Северного Вьетнама, подтверждал, что ее муж, Рон, погиб в плену. Новость опустошила Сандру и десятилетнего Марка; шестилетняя Моника никогда по-настоящему не знала своего отца. Фотография Рона, которую они получили в июле 1967 года, вселила в них надежду, но после трех лет молчания их ожидания начали ослабевать. Теперь они несли на себе тяжелый, окончательный груз его смерти. Рон не вернулся.


21

О, СКАЖИ, ТЫ ВИДИШЬ?


В 1:00 ночи 21 ноября 1970 года авианосцы "Орискани" и "Рейнджер" начали одну из крупнейших ночных авиационных операций за всю долгую войну. Со своих позиций в Южно-Китайском море они запустили более пятидесяти самолетов в Северный Вьетнам, все для того, чтобы организовать массированную диверсию. Когда противовоздушная оборона Северного Вьетнама сосредоточилась на вторжениях военно-морского флота, скрытный полет вертолетов и боевых самолетов ВВС промчался над Таиландом и Лаосом, затем снизился над темной сельской местностью на западе Северного Вьетнама, начав операцию "Берег Слоновой Кости". Примерно 250 человек вызвались служить под командованием легенды Второй мировой войны полковника Артура “Булла” Саймонса в том, что он назвал “умеренно опасной” миссией, у которой не было гарантии успеха. Пятьдесят шесть "Зеленых беретов", которых выбрал Саймонс, сидели в вертолетах, готовые освободить американских военнослужащих, взятых в плен в Северном Вьетнаме.


Самолет с ревом пролетел над ханойским пригородом С ơн Т âу вскоре после 2:00 ночи и опустился на близлежащий лагерь военнопленных, который военнопленные прозвали Надеждой. Два вертолета приземлились внутри лагеря и выгрузили их хорошо обученных "Зеленых беретов", которые вступили в бой с более чем сотней северовьетнамских защитников. Вооруженные болторезами силы специальных операций ворвались на территорию тюрьмы, чтобы освободить семьдесят-восемьдесят военнопленных, которых они ожидали. Однако, когда они добрались до тюремных блоков, они обнаружили, что камеры пусты. Под лай автоматов Калашникова и крики на вьетнамском команда сообщила по радио о “негативных фактах”. Через двадцать семь минут после начала боя вертолеты вернулись в Таиланд без каких-либо военнопленных. Хотя южнокорейские рейдеры не освободили ни одного заключенного, правительство США публично продемонстрировало Ханою и все более скептически настроенной общественности, что Америка не забыла своих захваченных военнослужащих.


В десяти милях от этого места пятьдесят два американских военнопленных, ранее содержавшихся в Хоуп, заметили вспышки артиллерийских снарядов в ночном небе. Они прислушивались к гулу вертолетов, шуму штурмовиков поддержки и грохоту артиллерии. Издалека эти пленники были свидетелями рейда, целью которого было их спасение. разведка США не знала, что в июле 1970 года колодец в Сан-Франциско пересох, и северные вьетнамцы перевели заключенных в лагерь Фейт, новое сооружение ближе к Ханою. Через четыре дня после рейда 21 ноября вооруженные северо вьетнамские охранники снова перевезли их, приняв за веру и погрузив пятьдесят двух бывших заключенных S ơn T ây в грузовики, направляющиеся в тюрьму H ỏa ò. Как только военнопленные оказались внутри толстых стен отеля Hilton, охранники согнали их в западную часть гарнизона, где ранее не проживал ни один американец.


Рейд S ơn T ây имел эффект почти такой же важный, как и любое спасение. Северный Вьетнам провел последние пять лет, рассредоточивая своих заключенных по всему региону, но вторжение США убедило администрацию лагеря сосредоточить большую часть своих американских заключенных в центре Ханоя, где до них не могли добраться вертолеты. Они начали удерживать их в больших помещениях в западном районе Х ỏа Л ò, где до поздней осени 1970 года содержалось от шестисот до восьмисот вьетнамских гражданских заключенных и военнопленных из армии Южного Вьетнама. После рейда "Зеленых беретов" администрация лагеря переселила вьетнамских заключенных, чтобы разместить американское население. Учитывая количество американских заключенных, которые начали прибывать в отель Hilton из Кэмп Фейт, Зоопарка и других близлежащих объектов, у администрации лагеря не было другого выбора, кроме как прекратить изоляцию и начать групповое содержание большинства заключенных.


Изменения начали вступать в силу в декабре и, наконец, достигли Литтл-Вегаса к Рождеству. В ночь на двадцать шестое Джерри Дентон услышал, как большое количество персонала лагеря вошло во внутренний двор Литтл-Вегаса. Он подтянулся к зарешеченному окну и выглянул наружу. “Должно быть, это какой-то ход, Джим”, - крикнул он своему соседу по комнате Джиму Маллигану. “Я вижу, как девушки-разносчицы и повара переносят блюда из главной зоны и выносят их к главному входу в отель Heartbreak”.


Ветераны Алькатраса услышали, как охранники вошли в их тюремный блок "Звездная пыль". Северный вьетнамец распахнул двери камер и отдал приказ: “Сворачивайтесь!” Десять заключенных подчинились, каждый завернул свои скудные пожитки в бамбуковую циновку для сна. Группа гуськом поплелась ко двору Разбитых сердец. Охранники выстроились вдоль тропинки, но они не выказывали злобы по отношению к пленникам. На самом деле, они казались веселыми. Когда Джим Маллиган споткнулся, охранник по прозвищу Попугай протянул руку, чтобы поддержать его. “Полегче, Мун”, - сказал он.


Они прошли по коридору, примыкающему к отелю "Разбитые сердца" — тем восьми камерам, которые хранили столько ужасных воспоминаний об их первых днях в качестве военнопленных, когда они думали, что вернутся домой к следующему Рождеству. Затем они оказались в незнакомой части Hỏa Lò: кольцо из трех длинных зданий, которые окружали большой пыльный двор, усаженный тонкими деревьями.


После тщательной вымогательства в одном из двух небольших зданий банда Алькатраса прошла через зарешеченные ворота в седьмую комнату в самом большом здании, которое граничило с внутренним двором с трех сторон. Как и другие шесть комнат здания, Seven была большой открытой камерой примерно 50 футов в длину и 20 футов в ширину, заполненной более чем сорока ухмыляющимися американцами. Банда увидела лица, которых они не видели со времени прошлых развертываний или тренировок в Пенсаколе, Неллисе, Кингсвилле или Колорадо-Спрингс. Они нашли своих товарищей, бывших военнопленных, некоторых из которых они знали только как костяшку пальца на общей стена или мимолетный взгляд в предыдущем тюремном блоке. Хоуи Ратледж провел большую часть пяти лет в полном одиночестве. Только постукивания, вспышки и его вера поддерживали его. Теперь он наблюдал, как сорок шесть американцев улыбались, обнимались, смеялись и разговаривали. Он был поражен таким поворотом событий — как однажды он так сильно рисковал, посылая удары через стену, возможно, всего по одному предложению в день. Он верил, что Господь видел его в пустыне. Штурман-бомбардир Джордж Кокер воссоединился со своим пилотом Джеком Феллоузом, который извинился за потерю их самолета A-6 Intruder и обрек их на долгие годы в Ханой. “Не волнуйся”, - ответил Джордж. Когда Феллоуз извинился раньше, сразу после их перестрелки, Кокер сказал ему, что они справятся, и они справились. Кокер отвернулся от Феллоуза, и Джим Стокдейл и Джерри Дентон обняли его. Двое старших видели Кокера — Кэгни, как Стокдейл все еще называл его, — только через щели своих камер в Алькатрасе, никогда лично. К этому времени Джерри простил Джорджа за фабрикацию приказов для CAG и от CAG, пока они были в Алькатрасе. Боб Шумейкер огляделся и заметил, что никто не мог перестать улыбаться, включая его самого. Впервые банда Алькатраса могла посмотреть друг на друга, вместе, лицом к лицу.


Американцы назвали свой новый дом Camp Unity в честь указа Стокдейла “Единство над собой”. Когда первоначальная эйфория от этого грандиозного воссоединения улеглась, выжившие в Алькатрасе начали спрашивать об одном друге, которого северный вьетнам заставил их оставить. Ни у кого не было никаких новостей о Роне Сторце. Его никто не видел. Банда позволила себе надеяться, что Рон, возможно, выжил, но в глубине души они знали, что он, вероятно, не выжил. Он не появлялся в Кэмп Юнити, и никто другой его не видел. Они почувствовали волну печали, когда поняли, что их друг почти наверняка никогда не покидал их уединенную тюрьму за Министерством национальной обороны.


В ту ночь воссоединившиеся военнопленные не могли думать о сне. Джерри Дентон предложил другой способ провести вечер. “Эй, все еще практически Рождество”, - сказал он. “Почему бы нам не провести церковную службу? Ратледж, помоги мне здесь”.


Когда Хоуи был призван таким образом, Робби Риснер вызвался сам и Джордж Кокер процитировать Священное Писание. “А Сэм будет петь, не так ли, Сэм?” - спросил Джерри.


Сэм Джонсон сопротивлялся, протестуя: “Ширли даже не позволяет мне петь в церкви, когда есть другие голоса, чтобы прикрыть меня!”


“Это не имеет значения”, - сказал Джерри. “Просто спой рождественскую песенку”.


Нежным техасским тенором Сэм спел “Silent Night”. Его голос прерывался от эмоций — как от счастья быть вместе с этими товарищами по несчастью, так и от печали из-за того, что он пропустил еще одно Рождество дома. Он задавался вопросом, сможет ли он закончить первую строфу. К счастью, обитатели Седьмой комнаты пришли ему на помощь и присоединили свои голоса к его.


Впервые с тех пор, как они попали в плен, американцы пели вместе и поклонялись Богу, к которому так часто обращались многие. Джордж Кокер, Робби Риснер и Хоуи Ратледж произносили заключительное “аминь” службы, когда главная дверь зала внезапно распахнулась. “Не разрешать!” - закричали несколько охранников, ворвавшись в комнату. “Не разрешать! Тихо!”


Отделение оттеснило Кокера, Риснера и Ратледжа обратно в толпу. “Запрещено!” - предупредил офицер, напомнив им о политике лагеря, ограничивающей богослужения и собрания. Как только офицер и охранники ушли, военнопленные расстелили свои бамбуковые циновки на холодном бетоне, голова к голове, плечом к плечу. Они уснули в седьмой комнате, благодарные за то, что наконец-то были вместе, и их совершенно не смутили попытки лагерного начальства установить дисциплину.


Если "ветераны Алькатраса" были нападающими стартового состава футбольной команды, то "люди седьмой комнаты" завершали список участников Суперкубка. Намеренно или по совпадению, Администрация Лагеря собрала в этой комнате многих из своих худших нарушителей спокойствия. За решеткой вместе с негодяями из Алькатраса оказались Бад Дэй и Джон Драмези, которые оба пытались совершить дерзкий побег; Джон Маккейн, сын адмирала, который отказался от предложений о досрочном освобождении; маститый ас Корейской войны Робби Риснер; Билли Лоуренс, который возглавлял сопротивление в отеле Hilton в отсутствие Стокдейла и Дентона; и множество других давно отбывающих наказание негодяи, которые вели свои личные войны против лагерной власти. Старший офицер седьмой комнаты, подполковник ВВС США Верн Лигон, отбывал свой второй срок в качестве военнопленного; он уже пережил тринадцать месяцев в нацистском шталаге Люфт 1 во время Второй мировой войны. Лигон попал в плен в конце 1967 года, и хотя у него было меньше опыта, чем у первых прибывших, в борьбе с лагерной администрацией, его звание давало ему командование над более чем 350 бойцами лагеря Юнити. Робби Риснер, Джим Стокдейл и Джерри Дентон сформировали его команду высшего руководства. Все вместе военнопленные называли их Четырьмя Мудрецами.


Жизнь мужчин в Unity заметно улучшилась, поскольку групповое заключение заменило одиночное заключение. У мужчин наконец-то появилось открытое пространство внутри, где они могли свободно передвигаться. Ветерок дул через большие зарешеченные окна; кирпичи и доски больше не загораживали солнечный свет. Большая приподнятая платформа для сна занимала большую часть пола в комнатах; каждую ночь на ней толпились мужчины. Теснота иногда приводила к вспыльчивости, но никто не скучал по маленьким камерам прошлых лет.


Впервые с тех пор, как они прибыли в Ханой почти шесть лет назад, мужчинам больше не нужно было пользоваться своими проклятыми ведерками с медом. Вместо этого у них была пара бетонных уборных, от которых, к сожалению, исходил не менее отвратительный запах. Летом человек мог дышать мухами так же легко, как воздухом. Тем не менее, новые удобства намного превосходили ведра. Заключенным также разрешили чаще принимать ванну. Самое главное, мужчины могли видеть, прикасаться и разговаривать с другими американцами. В первые дни совместной жизни многие мужчины почти не спали , поскольку долгие годы сдерживаемых разговоров продолжались всю ночь.


В седьмой палате военнопленные ветераны начали приспосабливаться к ежедневному общению с другими людьми. Клинические психологи не смогли бы разработать более эффективный процесс адаптации для мужчин, которые долгое время находились в одиночестве; они снова научились сосуществовать. В одиночном заключении этим мужчинам редко приходилось считаться с кем-либо еще. “G2”, как жители Седьмого номера называли бывшего боксера Джорджа Макнайта и бывшего рестлера Джорджа Кокера, испытывали особые трудности с размещением в своем новом пространстве. Однажды, когда военнопленный сказал Кокеру поставить свою чашку в другое место, у них чуть не дошло до драки. В другом случае Макнайт поставил свою миску на пол, и другой военнопленный посоветовал ему: “Ты не можешь ставить это сюда”. Макнайт сдержал свои кулаки, но столкнулся с ситуацией, которую его разум едва мог осознать. G2 и другие военнопленные постепенно привыкли делить пространство с другими.


* * *


Возможно, как и следовало ожидать, этой компании, полной сторонников жесткой линии, потребовалось менее двух месяцев, чтобы начать настаивать на своих новообретенных привилегиях. Назначенный Робби Риснером капелланом, Джордж Кокер начал собирать седьмую комнату для церковных служб по воскресеньям, вопреки правилу администрации лагеря, запрещающему собрания. Охранник немедленно сообщил о первом собрании Багу, который напомнил военнопленным, что администрация лагеря запрещает собрания любого рода. “Как бы вы отнеслись к возвращению к обращению 1967 года?” он пригрозил. Офицер, по сути, бросил вызов религиозной практике. Эти военные, многие из которых так сильно полагались на веру, чтобы выжить в предыдущие годы, считали свободу вероисповедания правом, а не привилегией. По мнению Джима Стокдейла, Северный Вьетнам бросил вызов.


Руководство Кэмп Юнити решило устроить разборку в воскресенье, 7 февраля 1971 года. Предвосхищая утреннее богослужение, Баг вывел отряд охранников во внутренний двор. Команда собралась у ворот Седьмой комнаты, когда хор военнопленных, в том числе Боб Шумейкер, начал службу. Самый молодой обитатель комнаты, двадцатисемилетний Джордж Кокер, процитировал Священное Писание и произнес проповедь. Когда Джордж закончил, Хоуи Ратледж вышел на передний план и начал читать 101-й псалом: “Я буду петь о твоей любви и справедливости; тебе, о Господь, я буду петь хвалу.” К этому времени в комнату вошли трое охранников. Джордж Кокер увидел взрывоопасную комбинацию страха и гнева в их глазах, когда они смотрели на трех лидеров, нервно наблюдая за толпой поклонников, которая окружала их. “Никаких разговоров! Замолчите! Нет разрешения!” - кричали охранники, размахивая винтовками со штыками. Прихожане проигнорировали их. Когда Хоуи закончил свой псалом, Робби Риснер произнес благословение, а Хоук, стоя перед ним, крикнул ему, чтобы он остановился.


После того, как Риснер распустил собрание, трое охранников пришли за Джорджем, Хоуи и им самим. Они грубо схватили лидеров мирян и вытеснили их за ворота, угрожая штыками. Когда они проходили мимо Бага, он усмехнулся и сказал им: “Теперь вы увидите, что у меня не связаны руки!”


Охранники выстроили троих правонарушителей вдоль тротуара снаружи помещения на расстоянии 10 футов друг от друга, спиной к зданию, лицами к охранникам. Затем изнутри они услышали пение. Майор ВВС Бад Дэй начал безошибочно узнаваемую песню: “О, скажи, видишь ли ты, при раннем свете зари ...”


Заключенные не слышали, чтобы “Звездно-полосатое знамя” пели вслух с начала их заключения. Слезы выступили у многих на глазах, когда каждый голос в седьмой комнате повысился вместе с голосом Дэя. Мужчины ухватились за решетки на высоких окнах и подтянулись, чтобы их голоса разносились по двору. Военнопленные в других комнатах начали подпевать. Припев усилился, даже когда охранники ворвались в комнаты, крича: “Не разрешать! Не разрешать! Тихо! Никакого пения! Лежать! Пригнитесь! Окон нет!”


Заключенные просто продолжали петь.


Подобно флагу, который развевался над фортом Макгенри в гавани Балтимора во время войны 1812 года, они тоже пережили жестокую осаду. У них были шрамы от жестоких допросов, во время которых они надеялись на смерть. Голод, крысы, москиты, жестокие избиения, сломанные кости, дизентерия, фанатичные охранники, жажда, жара, холод, пытки и изоляция - все это не смогло сломить их окончательно. Преодолев боль, они снова и снова доказывали свою стойкость в зоопарке, на зарослях шиповника, на плантации, на улицах Ханоя, в Восемнадцатой комнате и в Маленьком Вегасе. Десять из них пережили ад Алькатраса. В этот день этой песней они сказали друг другу и всему Северному Вьетнаму, что пережили худшее; они переживут и остальное. В то воскресное утро слова американского национального гимна пронеслись над стенами тюрьмы HỏАl ò и разнеслись по столице Северного Вьетнама, чтобы все могли их услышать. Люди, которые пели ее, никогда не забудут триумф того момента.


Мужчины, для которых они ее пели — Робби Риснер, Хоуи Ратледж и Джордж Кокер — тоже никогда ее не забудут. Баг вывел троих зачинщиков из лагеря Единства обратно в отель "Разбитые сердца", где впервые начались их длительные сроки заключения. Когда хор из трехсот голосов пел для них гимн, Робби Риснер казался ростом в 9 футов. Джордж Кокер, с другой стороны, казался ростом в 9 дюймов. Он боялся, что его возвращение к Разбитому сердцу означало возвращение к старым временам — избиениям, изоляции. Он готовил себя к еще одному тяжелому сроку в одиночку. Действительно, легкие дни закончились для трех участников празднования. Они обнаружили, что условия в четвертой камере разбитых сердец не улучшались с середины 1960-х годов. Охранники прижали двух мужчин к узким койкам, а третьему достался пол, который оказался таким же грязным, как и всегда. Их не били, хотя они приняли бы удары за удовлетворение от того, что руководили дневной службой. Устроившись, они услышали еще больший шум, доносящийся из-за стены, которая отделяла их камеру от седьмой комнаты в лагере Юнити.


Военнопленные снова начали петь, перейдя к “Боже, благослови Америку”, “Боевой гимн Республики”, “Америка прекрасная”, "Калифорния, я иду” и “Глаза Техаса”. Джордж, Хоуи и Робби могли слышать то, что слышали охранники и жители Ханоя: частокол, полный американцев, которые пели вместе так громко, как только могли, в знак триумфального протеста. Северные вьетнамцы включили громкоговоритель во внутреннем дворе, надеясь заглушить пение собственной музыкой. Заключенные просто пели громче.


Когда мужчины устали петь, началось скандирование. По традиции колледжа, мужчины из седьмой комнаты кричали: “Это здание номер семь, номер Семь, Номер семь. Это здание номер Семь, где, черт возьми, Шестое?” Здание Шесть подхватило скандирование и бросило вызов зданию Пять, которое, в свою очередь, бросило вызов зданию Четыре. Пение кружило по двору, пробираясь через все Большие комнаты, как часто называли тюремные блоки Лагеря Единства, пока не закончилось в первом корпусе. Стены сотрясались от шума. Джерри Дентон улыбался, слушая, как его люди выражают разочарование от долгого и жестокого заключения. Похитители заперли их за решетками, стенами и дверями, но все равно северные вьетнамцы потеряли контроль. Какое-то время охранники стояли рядом, крича и безрезультатно колотя в ворота, не зная, как подавить церковный бунт 1971 года.


Вскоре, однако, прибыли войска со слезоточивым газом и штыками, чтобы положить конец празднованию. Тюремные охранники открыли зарешеченные ворота каждой большой комнаты, и солдаты ворвались внутрь, полностью одетые в боевое снаряжение. Они прижали военнопленных к стене, прижимая штыки к животам солдат. В лагере наконец воцарилась тишина.


На следующий день до Сэма Джонсона дошли слухи, что Администрация лагеря планировала наказать Седьмую комнату за подстрекательство к беспорядкам. И действительно, из динамиков лагеря донесся голос вьетнамца, объявляющий: “Мыться запрещено”. Один день без купания.


“Большое дело”, - сказал Сэм со смехом. Учитывая нечастость бань в предыдущие годы, они, безусловно, могли бы снять ограничение на один день. По большей части, Администрация лагеря потеряла свои зубы. Баг зарезервировал более жесткие санкции для Джима Стокдейла, Джерри Дентона и Верна Лигона, которых он считал совместно ответственными за воскресное восстание. Его охрана собрала их и отвела в Нулевой корпус, отдельный тюремный блок, который был разделен на меньшие камеры на двух и трех человек. Охранники бросили троих лидеров в двухъярусную камеру и сковали левую ногу Джима и правую ногу Верна вместе одной парой ножных колодок, заставив их делить койку. Джерри получил собственную койку и собственную пару акций. “Ну, я думаю, мы просто не выносим процветания”, - заметил Джим Стокдейл. Троица будет заключена в акции на тридцать восемь дней.


Возможно, самым обескураживающим было то, что их ведерки с медом вернулись. Трио провело следующие пять недель, лежа на спине, со сцепленными ногами, используя ведерко, когда им это было нужно. Основное развлечение мужчин состояло в том, что Джим и Верн, которые делили койку, вступали в комичные перепалки, отвечая на зов природы в тесном помещении.


“Извините меня”, - сказал бы один другому.


“Конечно”, - преувеличенно ответил бы другой.


“Извините за это”, - повторял преступник.


“Не думай об этом больше”.


В какой-то момент Джим Стокдейл понял, что им действительно весело. Даже будучи запертыми в клетках, они могли, по крайней мере, смеяться. Нынешняя ситуация в Hỏa Lò отличалась почти во всех отношениях от ранних лет. Администрация лагеря прекратила пытки, обуздала злобных охранников и —временами — даже улучшила рационы. В этих новых условиях люди из Алькатраса находили нехватку запасов терпимой, даже легкой по сравнению с ними. Лагерь Unity ознаменовал новую главу в их заключении, и той зимой 1971 года заключенные оказались в коммунальном лагере для заключенных, который многие представляли себе, когда они впервые прибыли в Ханой много лет назад. Вместо этого они провели до пяти лет в условиях, худших, чем они когда-либо могли себе представить.


* * *


Церковный бунт вскоре принес новые свободы. После того, как Баг посадил зачинщиков за решетку, администрация лагеря предоставила военнопленным право ограниченных собраний. “Лагерь разрешает церковную службу в воскресенье продолжительностью пятнадцать минут”, - объявил по громкоговорителю северовьетнамский офицер. “Можете пригласить хор и петь, но пятнадцать минут — не больше!”


Администрация лагеря отступила. В этом триумфе Сэм Джонсон увидел Божью руку и возблагодарил. “Мы пленники на враждебной земле, поднимаем шум и настаиваем на наших требованиях — они могли бы вывести нас всех и расстрелять, если бы захотели, ” молился он, “ но вы снова вмешались. Благодарю тебя, Господь”.


Не все празднования включали молитву, хотя многие военнопленные предлагали свои собственные. Новая победа вдохновила старших офицеров, оставшихся в седьмой палате, организовать светское празднование по случаю шестой годовщины захвата Боба Шумейкера, 11 февраля. За всю американскую военную историю только морской летчик Эв Альварес (захвачен в августе 1964 года) и Зеленый берет Джим Томпсон (захвачен Vi ệtc ộng в марте 1964 года) — оба из которых содержались в другом месте в Ханое — отбывали более длительные сроки в качестве военнопленных. Празднование Шу провели коллеги-морские офицеры и поджарили его смесью правдивых и полностью сфабрикованных историй из его прошлого. В качестве сувенира мужчины подарили Шу огромную медаль из жести и туалетной бумаги. В седьмой комнате стало так же шумно, как в офицерском клубе Куби Пойнт субботним вечером на Филиппинах. Как и на многих хороших вечеринках, годовщина Шу сопровождалась похмельем. На следующий день лидеры new Room Seven Джим Маллиган и Гарри Дженкинс оказались вынуждены присоединиться к Джиму Стокдейлу, Джерри Дентону и Верну Лигону в Building Zero. Орсон Свиндл, лидер шестой комнаты, язвительно отозвался о седьмой: “Черт возьми, вам пришлось бы встать в очередь, чтобы попасть в беду в такой толпе!”


Дома семьи также начали раздвигать границы. После шести лет ожидания они были явно сыты по горло своим правительством, даже несмотря на его усилия перейти к общественной деятельности. Несмотря на все свое сострадание, президент Никсон должным образом не вернул ни одного военнопленного и не добился от Северного Вьетнама никаких реальных обещаний. Лидеры Национальной лиги семей потребовали встречи как с президентом, так и с Генри Киссинджером. Последний раз они встречались с Никсоном в 1969 году, и теперь им была обещана встреча с Киссинджером в субботу, 23 января 1971 года, незадолго до того, как в Кэмп Юнити вспыхнул церковный бунт. Луиза, Сибил и несколько других членов правления проделали весь путь до Вашингтона, округ Колумбия, только для того, чтобы узнать, что Киссинджер не смог присутствовать. Он послал вместо себя заместителя советника по национальной безопасности генерала Александра Хейга. Хейг попал в огненный шторм.


Стоя перед большим столом переговоров в Белом доме, он извинился за отсутствие Киссинджера, затем процитировал заученные фразы, которые жены много раз слышали от множества подчиненных Белого дома, Пентагона и Госдепартамента. Они хотели реальных ответов от самого Киссинджера. Луиза Маллиган перебила Хейга и рассказала ему то же самое. Прежде чем он смог ответить, другая жена военнопленного высказалась. Затем встала другая, топнула ногой и наставила палец на генерала, разъяренная тем, что не смогла увидеть Киссинджера после перелета через всю страну на встречу. Хейг отбивал жесткие залпы со всех сторон стола.


Он предложил перенести встречу через два месяца. Возмущенная Сибилла сказала: “Мы не хотим ждать два месяца, чтобы встретиться с доктором Киссинджером, генералом Хейгом. Мы хотим увидеть его через два дня. Мы все еще будем здесь в понедельник ”.


В течение двадцати четырех часов они были запланированы на понедельник. Когда жены вернулись в Белый дом, Киссинджер спросил их: “Что вы сделали с моим генералом?”


Затем он пошутил за столом, что генерал Хейг сбежал, когда услышал, что Национальная лига возвращается. Однако на этом легкомыслие закончилось. Советник по национальной безопасности и ведущий представитель США на переговорах в Париже пообещал и дал прямые ответы. К сожалению, Киссинджер не выразил никакой надежды на какое-либо краткосрочное урегулирование. Женщины покинули встречу в удрученном состоянии. “По крайней мере, Джим не знает”, - подумала Сибилла про себя.


* * *


Мужья Сибил и Луизы по-прежнему не были уверены в будущем и вместо этого больше беспокоились о том, как пережить свои текущие запасы. В результате празднования годовщины Шу охранники отправили новых руководителей Room Seven Джима Маллигана и Гарри Дженкинса в Building Zero; теперь большинство выпускников Alcatraz были вместе. Войдя в тюремный блок, Джим кашлянул на букву “М”, а Гарри кашлянул и чихнул на букву “Дж”, их старые идентификаторы Алькатраса. Они услышали, как Джерри Дентон кашлянул на букву “Д” и харкнул в ответ. Джим и Гарри лежали в двухъярусной камере 7 на 7, пока охранник пристегивал их лодыжки отдельными колодками. Они проведут ночь — и последующие тридцать семь дней — лежа на спине. Раз в день один счастливчик мог выходить, чтобы опорожнить их ведра. Поскольку задние части натирались из своих фиксированных положений, старшеклассники окрестили Building Zero “Сыромятной кожей”.


В их общей камере Гарри Дженкинс заставлял Джима Маллигана плакать от смеха, рассказывая ему сюжет фильма почти каждый вечер. Используя свои длинные руки и неизменное чувство юмора, Гарри развлекал своего сокамерника озвучиванием голливудских фильмов от одного актера. Его единственный зритель находил его монологи безумно смешными; Джим восхищался его остроумием и памятью. Конечно, за исключением названий фильмов, Гарри выдумал почти каждое слово. Они тоже пытались петь. С железными прутьями, прочно сковывающими их лодыжки, они вставили новые слова в ковбойскую мелодию Джина Отри “Снова в седле ”, напевая: “Вупи-тай-ай-о, раскачиваясь взад-вперед, мы снова в оковах ...” Никто никогда не испытывал недостатка в смехе, находясь в компании Гарри Дженкинса.


Хоуи Ратледж и Робби Риснер провели два дня с разбитыми сердцами из-за своей роли в церковных беспорядках, прежде чем охранники перевели их в "Сыромятную кожу", оставив Джорджа Кокера. Он был единственным обитателем Разбитого сердца в течение шести недель, связанный с Camp Unity только тем, что постукивал по стене в комнату номер Семь — и мало кто из Семи мог перевести код tap достаточно быстро, чтобы понять Джорджа, который так интенсивно тренировался в Алькатрасе.


* * *


В Rawhide Хоуи воссоединился со своим соседом по Алькатрасу Гарри Дженкинсом, и общительная пара быстро обнаружила группу недавно переведенных офицеров, известных как “Быки”, прозвище для полных полковников. С середины 1965 года мантия руководства военнопленными перешла в основном к Робби Риснеру, Джиму Стокдейлу, Джерри Дентону и, в последнее время, Верну Лигону, но они не всегда были самыми высокопоставленными офицерами. Быки превосходили их по званию, но Лагерное начальство держало этих полковников почти в абсолютной изоляции с момента их прибытия. Они не знали кода tap и мало что знали о опыте своих товарищей-военнопленных. Хотя старшеклассники Алькатраса слышали о "Буллз", им никогда не удавалось связаться с ними до сих пор.


Гарри и Хоуи немедленно начали обучать Bulls tap коду и отправлять им записки различными способами. Они изобрели по крайней мере одну новую курьерскую систему, дробя тюбики из-под зубной пасты в шарики размером с мрамор и бросая их под двери в перерывах между очередными обходами охраны. Маленькие шарики звенели по коридорам, оставляя за собой длинные цепочки с прикрепленными записками. Когда в коридоре застрял шарик с запиской, Гарри передал сообщение по тюремному блоку. В одну камеру просунули несколько бамбуковых соломинок через маленькие отверстия, которые мужчины просверлили между своими камерами. Гарри и Хоуи связали соломинки веревочками, оторванными от пижам. Они просунули свой импровизированный бамбуковый шест под дверь, зацепили выпавший шарик и подобрали его как раз перед возвращением охранника. Они едва избежали колодок или утюгов для общения; Гарри счел их удачу еще одним хорошим знаком.


Теперь, когда все старшие по званию общаются, старший офицер, полковник Джон Флинн, ВВС США, один из "Буллов", принял командование, и 4-е союзное крыло военнопленных вступило в строй. Лидеры выбрали “4-ю”, потому что они сражались в четвертой войне века в Америке. Они использовали “Союзный”, поскольку южновьетнамский пилот и трое дружественных тайских заключенных также жили в Сыромятной коже и быстро стали важным активом, поскольку переводили диалоги охранников и помогали передавать сообщения. Будучи летчиками, они выбрали “крыло” в качестве обозначения своего подразделения. Руководство разделило военнопленных на эскадрильи в соответствии с помещениями — Седьмая комната будет одной эскадрильей, шестая - другой. Лидеры издали политику и создали штабную администрацию во главе со старшими офицерами. В качестве своего девиза the Wing выбрали “Вернуться с честью”, потому что они стремились сделать именно это.


В марте 1971 года Хоуи Ратледж, Джим Стокдейл, Гарри Дженкинс и Джерри Дентон были переведены в одну из камер Rawhide размером 7 на 7, где они делили две маленькие койки. Находясь в тесноте Сыромятной кожи, старшие офицеры управляли 4-м крылом военнопленных союзников, как подразделением, находящимся на действительной службе.


Поскольку военнопленных больше не заботило повседневное выживание, командная система сосредоточилась на правилах, касающихся времени отхода ко сну, дежурства в уборных и гигиены — все это казалось тривиальным по сравнению с дерзкими директивами США, которые объединили людей против репрессивного режима первых лет. Джорджа Кокера особенно раздражали правила, касающиеся направления, в котором военнопленные могли ходить или бегать внутри своих комнат. Это был не школьный трек, он бы разозлился на любого, кто согласился бы слушать.


Чтобы усложнить структуру руководства, старшие в каждой комнате жили с людьми, которыми они командовали, не имея возможности воспользоваться обычной дистанцией, которую военные устанавливали между старшими офицерами и их подчиненными. Проводя так много времени в одном помещении, борясь со скукой, вместе обедая и спя голова к голове, мужчины явно устали друг от друга. Личностные различия, на которые не обращали внимания во времена опасности, стали источниками ссор и случайных драк. Депрессия и другие эмоции, долгое время подавлявшиеся необходимостью ежедневного выживания, всплыли на поверхность. У мужчин наконец-то появилось время обдумать все , что могло произойти в Америке с тех пор, как их внешняя жизнь фактически закончилась в середине 1960-х годов. Споры по всем мыслимым вопросам прорастали, как сорняки; конечно, многие из них оказались совершенно неразрешимыми в условиях нынешнего заключения пленников. Джерри Дентон, один из Четырех Мудрецов, чувствовал себя Моисеем, ведущим все более сварливых израильтян, когда они приближались к Земле Обетованной после десятилетий скитаний.


Пятеро самых высокопоставленных членов банды Алькатраса обеспечили, чтобы приказы доходили до всего Крыла, найдя новые способы общения через внутренний двор из своих апартаментов в Rawhide, а после сентября 1971 года из своих новых апартаментов в соседнем восьмом здании, широко известном как Blue. В Blue было три маленькие комнаты с тремя кроватями в каждой, столовая со столом и девятью стульями и деревянный забор, который скрывал их маленький дворик от остальной части Unity. Пятеро алкашей делили пространство с четырьмя полковниками ВВС. Однажды в синем Гарри Дженкинс в частности, не упустил возможности разработать новые методы общения. Когда крыса сбросила ржавый карманный нож с крыши в общую зону 12 на 12, Гарри схватил его. В тот вечер он вскрыл лезвие, используя жир от их последнего ужина. Он отточил нож и вскоре вырезал укромные уголки в каждом предмете деревянной мебели, который смог найти, а также использовал нож для изготовления длинной палки. Блу жил в одном переулке с Сыромятником, и, используя осколок зеркального стекла, прикрепленный к концу его новой трости, Гарри соорудил перископ, который позволил ему высматривать охранников в переулке. После того, как он увидел, что все стало ясно, второй заговорщик — обычно Хоуи Ратледж — мог спокойно шептаться с Робби Риснером и другими лидерами в Rawhide. Затем люди в синем передавали информацию Бобу Шумейкеру или Сэму Джонсону через двор в седьмой комнате.


Во время полуденной сиесты охранников Хоуи сидел на плечах Гарри Дженкинса, самого высокого военнопленного в резиденции, и поднимал и опускал палку Гарри в трубу на крыше и обратно. Шу также сидела у кого-нибудь на плечах и смотрела через высокие зарешеченные окна Седьмой комнаты, чтобы расшифровать код. Однажды Шу увидел охранника, крадущегося по линии крыши из Сыромятной кожи и синего цвета, преследующего качающуюся палку. Беспомощный, Шу наблюдал, как он подбирался все ближе и ближе, пока тот не схватил палку и не поймал Хоуи. Хоуи получил несколько дней наказания за то, что, как он клялся, было его первой попыткой.


В глазах лагерной администрации передача информации по-прежнему считалась одним из самых тяжких грехов, которые мог совершить заключенный. И все же, несмотря на их усилия остановить их, вспышки, заметки и постукивания по-прежнему посылали приказы, распространяющиеся по внутреннему двору среди более чем 350 членов Крыла. Тайские заключенные, которые служили надзирателями, помогали американцам, буквально разбрасывая записки взад и вперед по территории. Сеть POW работала вызывающе, как и более шести лет, повсюду - от деревни новых парней до зоопарка и Маленького Вегаса.


* * *


Однако небольшое количество мужчин предпочли не участвовать в Крыле. Когда американских военнопленных впервые отправили в лагерь Юнити, администрация лагеря самостоятельно поместила семерых заключенных в Блу, где они провели большую часть 1971 года. В течение предыдущих трех лет эти первые жители Blue охотно давали пропагандистские заявления северному Вьетнаму. Двое из трех старших офицеров группы вели “Шоу Боба и Эда”, которое так раздражало Джима Стокдейла в Литтл-Вегасе; они по-прежнему часто выходили в эфир. Под руководством трех старших офицеров четверо младших офицеров из их числа сотрудничали в проведении пропаганды.


Изолировав их в синем, Администрация лагеря надеялась оградить этих офицеров от влияния других тюремных блоков. Следовательно, эти коллаборационисты, как многие их считали, стали известны как “Внешняя семерка”. Четверо Мудрецов сочли их заявления крайне неуместными и сказали им об этом. Из Rawhide Джиму Стокдейлу удалось передать сообщение Внешней Семерке, несмотря на их изоляцию в Blue. “Ничего не пиши для the V”, - отправил он. “Не встречайся с делегациями. Не записывай никаких лент. Никаких ранних релизов. Ты с нами?” Хотя руководство военнопленных, безусловно, позволяло солдатам высказывать свои личные мысли — и у многих были разные мнения о войне — лидеры считали неприемлемым, чтобы старший офицер, особенно противоречащий политике Крыла, помогал Северному Вьетнаму или делал антиамериканские заявления.


“Мы активно выступаем против этой войны”, - ответили Джиму двое старших. Третий старший согласился со Стокдейлом, и в конце концов он и четыре младших офицера начали придерживаться политики, установленной 4-м объединенным крылом военнопленных. Руководство Крыла лишило двух старших еретиков военного звания и полномочий. Джим планировал трибунал, как только они вернутся домой. Поскольку охранники и следователи почувствовали растущую враждебность, направленную на коллаборационистов, Администрация лагеря отправила Семерых внешних заключенных в зоопарк, а девятерых старших руководителей военнопленных перевела в Синий цвет. В зоопарке, в пригороде Ханоя, пятеро из Внешней семерки продолжали соблюдать правила, установленные руководством POW. Несогласные стали известны как “Проклятые двое”. Многие заключенные все еще негодовали на “Раскаявшуюся пятерку”, вернувшуюся в их лоно, но Стокдейл напомнил Крылу: “Это не по-американски и не по-христиански - пилить раскаявшегося грешника до могилы”. К 1972 году одного раскаявшегося старшего перевели из Зоопарка обратно в лагерь Юнити, где он принял командование Седьмой комнатой. Даже после их окончательного возвращения в Соединенные Штаты большинство военнопленных никогда бы не простили этих Проклятых Двоих.


* * *


Чтобы максимально использовать свободное время и использовать разнообразие талантов и знаний в Крыле, военнопленные создали настоящий университет в Кэмп Юнити. Боб Шумейкер нашел широкую аудиторию для своих уроков математики и естественных наук. Поскольку среди авиаторов было много инженеров, ученики Шу часами трудились, как старшеклассники, над решением сложных уравнений. В итоге они вычислили тригонометрические таблицы — синус, тангенс, косинус — для каждого угла от нуля до 90 градусов. Команды выполнили все свои вычисления без помощи бумаги или карандаша. Пока они работали, время проходило менее болезненно, а их умы становились острее.


В то время как большинство военнопленных прыгали с парашютом в Северном Вьетнаме с наручными часами, почти никто не прибыл в H ỏa L ò с такими часами, которые все еще были у него. Чтобы заменить, Боб Шумейкер и другие из седьмой комнаты сконструировали маятник с периодом в две секунды. Они подсчитали, что им понадобится кусок веревки длиной 39 дюймов. Поскольку у них не было линейки, они использовали запомнившийся рост нескольких военнопленных в качестве базовой линии, чтобы измерить нужную длину. Они привязали кусок мыла к точно отмеренной веревке, начали раскачивать его взад-вперед и начали отсчитывать время с шагом в две секунды. Они использовали свои подстроенные присяжными часы, чтобы засекать время выступлений в клубе публичных выступлений Room Seven.


* * *


Сэм Джонсон преподавал высший пилотаж, опираясь на то время, когда он был пилотом "Тандерберда" в ВВС; даже летчики ВМС внимательно слушали, как он описывал четырехточечные броски, Иммельманны и кубинские восьмерки. В традициях своего отца-мастера, который имел репутацию мастера по ремонту чего угодно, Нельс Таннер преподавал ремонт автомобилей. Крутой Джордж Макнайт преподавал Чарльстон, популярный класс, для которого мужчины в его комнате мыли полы. Летчики задирали пятки в такт подсчетам и инструкциям Джорджа, болтали ногами и представляли американскую музыку и женщин, по которым они скучали. Мужчины нашли инструкторов по практически каждому предмету, который мог помочь скоротать время. В изобилии имелись самодельные учебники и словари для перевода, написанные на листах коричневой туалетной бумаги. Для получения чернил они смешивали золу, измельченные таблетки, воду и другие материалы. Они обнаружили, что сахар полезен в качестве адгезивного средства. Администрация лагеря считала все труды военнопленных контрабандными и часто конфисковывала их тщательно изготовленные учебники. У военнопленных было достаточно времени, чтобы сделать новые. Люди из Unity хотели вернуться домой лучшими людьми; их импровизированный университет помог им на этом пути.


Стремясь скорее к развлечению, чем к просвещению, Джордж Макнайт и Боб Шумейкер научились жонглировать и стоять на головах. Военнопленные в седьмой палате также проводили вечера кино по воскресеньям, средам и субботам. Добровольные “рассказчики фильмов” часами рассказывали и воспроизводили кинофильмы, которые они вспоминали дома. Однажды Гарри Дженкинс выступил перед своей аудиторией в синем в особенно прекрасном исполнении классического романа Кэри Гранта "North by Northwest". Как и в "Сыромятной коже", "закованный в кандалы" рядом с Джимом Маллиганом, Гарри выдумал большую часть истории. Годы спустя он получал добродушные телефонные звонки от репатриированных военнопленных, которые разоблачали его блеф после просмотра настоящего фильма.


* * *


По мере продвижения 1971 года власти стали чаще рассылать почту из дома. Письма обычно приносили радость, но некоторые приносили печаль — смерть, развод, трудности дома. Некоторые военнопленные обнаружили, что их жены решили не дожидаться их возвращения; другие узнали, что родители умерли. В случае Боба Шумейкера Рэббит передал ему сильно отредактированное письмо, в котором сообщалось, что его мать внезапно умерла. Новость усугубила депрессию, с которой Шу постоянно боролся; когда позже он обнаружил, что администрация Лагеря скрывала письмо больше года, он был в ярости. Он также получал письма с фотографиями растущего сына и энергичной двадцативосьмилетней жены, без мужа, без отца, без него. Шу не видел их уже более шести лет. Он делал все возможное, чтобы побороть грусть о том невосполнимом потерянном времени, но в конечном счете ушел в себя и в науку, когда началась депрессия.


Гарри Дженкинс полистал журнал, один из предметов роскоши, которые начали поступать в лагерь, и был удивлен, обнаружив, что упаковщик из Грин Бэй засовывает свои длинные волосы под шлем. Мардж отправила Гарри фотографию его собственных сыновей с не слишком длинными волосами, сидящих с вытянутыми руками до колен. Между ними сидела их сестра, скрестив руки на груди. Гарри увидел четыре прямые руки и понял, что они соответствуют планкам на погонах униформы; Гарри произвели в капитаны.


В дополнение к письмам посылки из дома становились все более частыми и обильными, хотя военнопленные подозревали, что персонал ворует у них. Они заподозрили неладное, когда увидели, как охранники небрежно жуют арахис Planters.


Однако не все товары были безобидными или гуманитарными. В Сан-Диего Филлис Ратледж следовала правительственным приказам и прятала записки, предоставленные военными, в посылках по уходу. Иногда она упаковывала тюбики с зубной пастой, внутри которых правительство прятало всевозможную контрабанду. В Вирджиния-Бич Луиза Маллиган делала то же самое. Учитывая предметы, которые жены ввозили контрабандой, и зашифрованные письма, которые заключенные Алькатраса отправляли домой, у Северного Вьетнама действительно были некоторые законные основания для обвинений в том, что Соединенные Штаты незаконно использовали гуманитарные каналы.


Однажды охранники передали Джиму Маллигану и Джерри Дентону посылки от Луизы и Джейн. Джерри получил протеиновый порошок, а Джим нашел растворимый кофе в пластиковых детских бутылочках и пакет со сморщенным черносливом. “Чернослив и детские бутылочки?” заметил он. “Что, черт возьми, она пытается мне сказать?” Он не мог представить, почему Луиза прислала ему чернослив. Затем он откусил кусочек. Он услышал хруст и вытащил изо рта маленькую капсулу. Он открыл ее и нашел микрофильм. Сорокапятилетний мужчина попросил офицера с глазами помоложе прочитать это; правительство прислало список известных военнопленных для подтверждения. В своей следующей открытке домой Джим отправил зашифрованный ответ. Сэм Джонсон сделал похожее открытие летом 1971 года, когда он пососал конфету, и что-то застряло у него в зубах. Он выбрал маленькую коричневую полоску и начал тереть ее. Она развернулась в кусочек микрофильма шириной примерно 16 миллиметров. “Шу”, - прошептал он. “Посмотри на это!”


Боб Шумейкер подбежал посмотреть. Он тихо присвистнул. “Подождите”, - сказал он. “Поставьте кого-нибудь на окно, чтобы следить за охранником!” Наблюдатели были на посту, Седьмая комната сгрудилась вокруг Сэма, который медленно массировал и разглаживал пленку. Он прищурился на мелкий шрифт. Пять лет тюрьмы подорвали зрение его пилота-истребителя, но он смог разобрать одну строчку: “Нью-Йорк таймс”. Сэм передал пленку молодому Джорджу Кокеру, чтобы тот прочитал вслух. Джордж начал с даты: “Суббота, 21 ноября 1970 года”, прошлой осенью. Он прочитал каждое слово на первой странице. В частности, он прочитал, что "Зеленые береты" совершили налет на лагерь военнопленных в Сан-Франциско в 226 году. Мужчины, наконец, поняли, почему северные вьетнамцы поспешно собрали своих заключенных в центре Ханоя. Новости из дома и сообщения о попытке спасения были духовной пищей для голодающих мужчин. Америка не забыла их.


22

МИР БЛИЗОК


18 декабря 1971 года в ханойский отель Hilton стало прибывать все больше американских заключенных, поскольку военно-морской флот и военно-воздушные силы возобновили воздушные операции над Северным Вьетнамом, которые президент Джонсон прекратил в 1968 году. Процесс регистрации новых военнопленных заметно отличался от того, которому подвергались такие люди, как Гарри Дженкинс и Хоуи Ратледж; пытки прекратились.


Для бывших заключенных вновь прибывшие стали ресурсом. Военнопленные ценили все, что расширяло их знания о мировых событиях, произошедших после их расстрелов. Прошло более шести лет с тех пор, как северный Вьетнам ввел первых американцев в отель Hilton. Так много изменилось дома, но военнопленные знали только фрагменты — подробности, передаваемые шифром от новых заключенных, комментарии в спорадических письмах или подозрительные новости в пропаганде, которую все еще ежедневно распространяет Ханой Ханна. Многим заключенным еще предстояло смириться с сообщениями о широко распространенных внутренних протестах против войны. Боб Шумейкер придерживался того взгляда на войну, которого придерживался, когда был направлен в 1964 году, несмотря на все, что могли сказать новые пленники. Как и большинство ранних перестрелок, он не передумал бы в тюрьме Ханоя, и он намеренно игнорировал каждое слово, сказанное Ханной.


К 1972 году плен и, казалось бы, бесконечная война привели в уныние значительное число из почти четырехсот американских военнопленных в Северном Вьетнаме. Большинство мужчин не восстали против Соединенных Штатов, но многие просто устали от войны. Некоторые военнопленные встали на сторону протестующих у себя дома, хотя их чувства не побуждали их сотрудничать со своими похитителями. В конфликте, которому, казалось, не суждено было закончиться никогда, более нескольких военнопленных считали побег своей единственной надеждой когда-либо вернуться домой. Соответственно, руководство военнопленных сформировало комитет по побегу, в который входил ветеран-беглец Джордж Макнайт. Боб Шумейкер служил связным по коммуникациям и координировал рассылку многочисленных писем, снабженных кодом Martini, чтобы комитет по побегу мог уведомить американских военных о своем плане. Однако, чем больше Шу рассматривал варианты побега, тем больше он убеждался, что никто не может безопасно сбежать из тюрьмы или, если уж на то пошло, из переполненного города Ханой. Он также думал, что побег повлечет за собой такие же жестокие последствия, какие испытывали военнопленные в зоопарке после попытки побега Джона Драмези и Эда Аттерберри в 1969 году. Эти двое были пойманы, Аттерберри умер во время последующего сеанса пыток, и администрация лагеря отомстила другим заключенным. Шу предвидел такой же плохой исход и в знак протеста вышел из комитета.


Однако американская разведка уже получила его закодированные сообщения, и 2 и 4 мая 1972 года два разведывательных самолета SR-71 Blackbird пронеслись над Ханоем, чтобы создать два звуковых удара - согласованный сигнал о том, что силы эвакуации будут ожидать возвращения беглых военнопленных в устье Красной реки. Учитывая низкие шансы на успех и определенные последствия для оставшихся военнопленных, старший офицер Крыла, полковник Джон Флинн, наложил вето на операцию, и ни один заключенный так и не предпринял попытки. Поскольку побег не был реальным вариантом, мужчины возлагают надежду на свое правительство. Конечно, их президент не бросил бы их в Ханое.


Ханой Ханна не поощряла их. Той весной она сообщила, что колонны танков привели 120 000 северовьетнамских солдат в Южный Вьетнам, начав Пасхальное наступление. Генерал В õ Нгуй êн Ги áп планировал нанести сокрушительный удар армии Южного Вьетнама, обеспечить большую территорию для НФО и улучшить переговорные позиции Северного Вьетнама в Париже. По мере того, как медленный вывод американских войск приближался к своему завершению — во Вьетнаме все еще оставалось всего 6000 военнослужащих США — Север понял, что новая захваченная территория, скорее всего, станет территорией, удерживаемой, когда они, наконец, подпишут соглашение с Никсоном и Киссинджером после более чем трехлетних переговоров. Генерал Джи áп также стремился доказать, что стратегия Никсона по вьетнамизации провалилась, что Южный Вьетнам не мог прокормить себя сам, даже с помощью американских B-52 сверху. Премьер-министр Северного Вьетнама Пн ạм В ă н Đ ồнг аналогичным образом планировал продемонстрировать неизменную волю Севера и его боевые способности, что, как он надеялся, убедит американского президента в том, что он может либо покинуть Вьетнам сейчас, либо оставаться втянутым в дорогостоящий проигрышный гамбит, который его электорат не поддержит.


Американцы ожидали наступления на Пасху в марте, но не предвидели его масштабов. Войска северян продвинулись на юг, заняв города и бывшие аванпосты США. Никсону стало ясно — если уже не стало ясно — что Южному Вьетнаму не хватает способности защитить себя в долгосрочной перспективе от вьетнамских коммунистов. Однако, осознавая потребность Америки в рычагах влияния в Париже и чтобы продемонстрировать свою приверженность Южному Вьетнаму, Никсон приказал заминировать гавань Хайфон, перекрыв морскую линию снабжения Ханоя. Затем он выпустил свои B-52 и зловеще пообещал: “Этих ублюдков никогда так не бомбили, как собираются бомбить в этот раз”. В июне операция "Лайнбэкер" ознаменовалась сбросом 120 000 тонн бомб на войска и линии снабжения, подпитывающие операции Северного Вьетнама ниже Демилитаризованной зоны, при этом мощные бомбардировщики вылетали на задания круглосуточно со скоростью три в час; Ханна и администрация лагеря избегали упоминать эту новость военнопленным. Когда в октябре завершилось Пасхальное наступление Северного Вьетнама и карательная операция Соединенных Штатов ’Лайнбэкер", Север улучшил свои позиции на юге и в Париже ценой из примерно 100 000 потерь на поле боя, в основном вьетнамских. Генри Киссинджер и ведущий переговорщик Ханоя Л.ê Đứ си Тхọ возобновили переговоры в августе, через восемь полных лет после инцидента в Тонкинском заливе и через три года после того, как президент Никсон начал вывод американских войск. Как и прежде, представители ни Фронта национального освобождения, ни правительства Южного Вьетнама непосредственно не участвовали в переговорах. Северный Вьетнам и Соединенные Штаты будут определять будущее Южного Вьетнама.


* * *


Ханой определил президентские выборы в АМЕРИКЕ 1972 года в качестве крайнего срока для урегулирования, поставленного его дипломатами, цель, которую разделяли американские переговорщики, хотя ни одна из сторон публично не раскрыла ее. По мере приближения их общего крайнего срока обе стороны начали готовиться к соглашению. В течение многих лет Соединенные Штаты требовали от Северного Вьетнама отозвать свои войска с Юга, но Киссинджер понимал, что ни у Южного Вьетнама, ни у Соединенных Штатов нет рычагов воздействия или огневой мощи, чтобы заставить Народную армию куда-либо двинуться. В этом пункте Киссинджер уступил. В свою очередь, его коллега Лê Đứ си Йọ отказался от своего требования роспуска правительства президента Южного Вьетнама Нгуи ễн В ăн Тхи ệу. Два основных препятствия на пути к миру исчезли. Thọ предложил прекращение огня, обмен пленными и вывод американских войск. Войска Северного Вьетнама удержали бы свои позиции ниже демилитаризованной зоны, а коалиционный “совет национального примирения” организовал бы выборы в Южном Вьетнаме. Обе стороны достигли соглашения 21 октября 1972 года, но работа все еще оставалась для Киссинджера. Теперь ему предстояло получить подпись Ти ệу на документе, который практически гарантировал конец его правления в Южном Вьетнаме. Взбешенный условиями, о которых договорился Киссинджер, Thi ệu немедленно денонсировал предложенный договор. Киссинджер и Никсон сильно надавили на своего бенефициара, но Thi ệu опубликовал только список новых условий, которые Киссинджер счел “абсурдными”, а Северный Вьетнам, что неудивительно, счел неприемлемым. Тем не менее, несмотря на эти неудачи, по мере приближения президентских выборов 1972 года в США Киссинджер провел пресс-конференцию и провозгласил: “Мир близок”.


В лагере Юнити Сэм Джонсон услышал, как Ханой Ханна сообщила: “Соединенные Штаты и Северный Вьетнам достигли соглашения”.


“Вот и все”, - громко провозгласил Сэм. “На этот раз это произойдет. Все почти закончилось”. Он почувствовал, как его сердце бешено колотится в груди.


В действительности, однако, конец войне не наступил. Никсон и Киссинджер оба переоценили свою способность запугивать своего противника и диктовать условия своему союзнику. Через несколько дней после объявления о предполагаемом соглашении Ханна сообщила: “Соединенные Штаты отказываются подписывать мирное предложение”. Настроение Сэма сразу упало.


Не желая изменять первоначальные условия соглашения, чтобы удовлетворить новые требования президента Южного Вьетнама, Thọ вернулся в Ханой 13 декабря. На следующий день разъяренный президент Никсон выдвинул семидесятидвухчасовой ультиматум Северному Вьетнаму и еще сильнее нажал на Сайгон. Угрозы не смогли оживить дискуссии.


* * *


Ночью 18 декабря 1972 года Джим Маллиган, Гарри Дженкинс и подполковник ВВС США Джо Киттинджер положили кусок хлеба под большое ведро для мытья посуды на полу своей комнаты синего цвета. Затем они подперли ведро палкой. Джо привязал бечевку к палке, и трое старших офицеров вернулись к своим койкам, где они начали молчаливое бдение, Джо держал конец бечевки, все трое мужчин пристально смотрели на хлеб. Вскоре одна из крыс H ỏa L ò появилась из дыры в стене. Она подкралась к ведру и попыталась проглотить наживку. Киттинджер дернул за веревку, и ведро с грохотом опустилось на крупного грызуна, завершив их вечернее развлечение.


Довольные своим ночным призом, трое военнопленных улеглись под противомоскитными сетками, чтобы провести 2467-ю ночь подряд в Ханое для Джима Маллигана и 2590-ю для Гарри. Внезапно по всему городу завыли сирены воздушной тревоги. Огни в Кэмп Юнити погасли. Джим услышал, как неподалеку запустили три ракеты класса "земля-воздух". Он подскочил к окну и увидел ракеты, проносящиеся по ночному небу. Выхлопные газы прочертили небеса, в то время как дульные вспышки зенитной артиллерии на мгновение сделали небо белым. Затем он услышал отдаленный грохот, похожий на продолжительную отрыжку самого глубокого и громкого орудия Гатлинга, которое он когда-либо слышал. Земля начала трястись, и с потолка на них посыпалась штукатурка. На самом деле, Джим слышал и чувствовал вереницы восьмидесяти четырех пятидесятифунтовых бомб, падающих на землю с интервалом в миллисекунды: ковровая бомбардировка. Он знал достаточно, чтобы понять, что происходит. “Это налет B-52, Гарри”, - сказал он своему товарищу, выжившему в Алькатрасе. “Собирай вещи. Мы едем домой”.


В течение следующих шести ночей прилетали бомбардировщики. Волна за волной взрывы прокатывались по Ханою под радостные крики военнопленных. Однако бомбы также беспокоили Джима Маллигана. Он отвел в сторону Попугая, одного из охранников, которого он считал хорошим солдатом, одного из тех, кто просто делал свою работу. Джим сказал: “Попугай, я не хочу видеть, как тебе причиняют боль. Послушайся моего совета и не выходи из лагеря. Это самое безопасное место в Ханое. Скажи также Хоку и Икабоду. Ты остаешься здесь, в лагере, с нами, и ты будешь в безопасности от бомб ”. Указывая в небо, Джим добавил: “Они знают, что мы здесь”.


Каждую ночь военнопленные сновали по своим камерам, соперничая за лучшие наблюдательные пункты. Многие военнопленные днем дремали, чтобы не заснуть и поболеть за предстоящее ночное воздушное шоу. Сотни боевых вылетов были совершены над Северным Вьетнамом и его столицей в те первые дни. Американским военнопленным казалось, что Соединенные Штаты наконец решили выиграть войну. Затем, на Рождество, не упало ни одной бомбы. Ни один самолет не нарушил мирных торжеств, отмечавшихся в лагере Юнити. В каждом здании и комнате военнопленные пели гимны, произносили клятву верности и слушали проповедь. Для Джима Маллигана это было первое Рождество в Ханое, полное надежд. На следующий день атака возобновилась, на Северный Вьетнам было сброшено еще больше взрывчатки, пока 30 декабря небо снова не опустело. К тому времени, когда упала последняя бомба операции "Лайнбэкер II", Соединенные Штаты за восемь лет сбросили на маленькую страну более шести миллионов тонн боеприпасов. Кампания “Рождественских бомбардировок” разрушила многие промышленные и военные объекты Ханоя и Хайфона и унесла жизни 1623 мирных жителей, по данным Северной Отчеты вьетнамского правительства — ужасное количество, но относительно небольшое, учитывая интенсивность бомбардировок. Американские пилоты и планировщики пытались избегать гражданских районов, а правительство Северного Вьетнама давным-давно эвакуировало почти 75 процентов своего городского населения в сельскую местность, убирая их с пути истинного. Северный Вьетнам также нанес свой собственный ущерб. Военно-воздушные силы потеряли десять B-52 и шестьдесят одного человека над Северным Вьетнамом. Тридцать три выживших были отправлены в тюрьму Hỏa ò Лос-Анджелеса; двадцать восемь летчиков погибли. Шестнадцать других B-52 потерпели крушение над водой или соседними странами из-за боевых повреждений или эксплуатационных сбоев.


Выдержав восемь дней безжалостных обстрелов, Северный Вьетнам наконец отреагировал на американскую дипломатическую инициативу. Обе стороны хотели заключения договора. Северный Вьетнам потерял за время войны более миллиона военнослужащих. Более двух миллионов вьетнамских гражданских лиц по обе стороны демилитаризованной зоны также погибли. Лидеры в Ханое знали, что чем скорее Америка уйдет, тем скорее рухнет режим в Сайгоне и тем скорее они осуществят свою давнюю цель объединения. Что касается американцев, то число раненых превысило 150 000 человек, а расходы составили более 111 миллиардов долларов, что составляет почти 686 миллиардов долларов в современных долларах. Среди американского электората осталось мало терпения или поддержки войны. Даже Никсон просто хотел, чтобы она закончилась. Когда Соединенные Штаты готовились возобновить переговоры в Париже, президент телеграфировал Мне в Сайгон, требуя: “Вы должны решить сейчас, желаете ли вы продолжать наш союз или хотите, чтобы я стремился к урегулированию с врагом, которое служит исключительно интересам США”. У тебя не было выбора, кроме как согласиться.


В лагере Юнити военнопленные узнали о переговорах в Париже от недавно захваченных экипажей В-52 и задавались вопросом, как скоро наступит конец. Администрация лагеря ничего им не сказала, но в январе 1973 года они заметили многообещающие признаки. Со своего двора военнопленные могли видеть радиовышку высотой 200 футов на северо-западе. Северные вьетнамцы затемняли башню ночью, чтобы атакующие самолеты не могли быть ориентиром. Мужчины рассудили, что, когда боевые действия прекратятся, огни башни будут светить весь вечер. В конце января огни башни горели еще долго после наступления темноты. На Ханой больше не было воздушных налетов; в ночи больше не выли сирены. В городе и его центральной тюрьме произошли безошибочные перемены. Хотя администрация лагеря по-прежнему отказывала им в конкретной информации, военнопленные начали подозревать, что война, наконец, закончилась. Они просто надеялись, что их президент вспомнил о них на переговорах.


В Париже 23 января 1973 года Генри Киссинджер и Л.ê Đứ си-Эн-Эн парафировали соглашение, которое главы государств их стран вскоре официально оформят. На следующий день в Вирджиния-Бич Луиза Маллиган и Джейн Дентон услышали, как президент Никсон объявил новость своей измученной войной нации, включая семьи, подобные их, чьи близкие провели почти восемь лет в лагерях для военнопленных, пока Америка изо всех сил пыталась выбраться из Вьетнама. Они, конечно, понимали, что многие семьи навсегда потеряли своих любимых.


“Всем вам, кто слушает, американскому народу, ” сказал Никсон, “ ваша стойкость в поддержке нашего стремления к миру с честью сделала возможным мир с честью … Давайте гордиться тем, что Америка не согласилась на мир, который предал бы наших союзников [или] который бросил бы наших военнопленных ”. Луиза встретила новость сдержанно. Только когда она узнала, что Джим летит американским самолетом домой, она действительно поверила, что война закончилась.


Через четыре дня после того, как Северный и Южный Вьетнам, NLF и Соединенные Штаты подписали договор, Администрация лагеря впервые собрала 4-е союзное крыло военнопленных Unity. На мужчинах не было кандалов, и их вели их собственные офицеры. Боб Шумейкер вышел из седьмой комнаты во внутренний двор, где начали собираться почти 350 американцев. Шу присоединился к своим соседям по комнате и встал по стойке смирно. Он настороженно огляделся и увидел, что вокруг него формируется самое разношерстное подразделение войны. Некоторые мужчины ходили без рубашек; другие были в пижамах в красно-розовую полоску; третьи носили только футболки и боксеры. Пресса Северного Вьетнама и зарубежных стран столпилась во внутреннем дворе, чтобы увидеть реакцию Крыла на предстоящее объявление. Комендант тюрьмы ХỏЭльò прошел перед собравшимися заключенными и встал на небольшой ящик. Выступая через переводчика, он объявил об окончании войны. Он перечислил условия договора, в конце концов придя к тому, которое военнопленные больше всего хотели услышать. Он объявил, что их освобождение будет осуществляться поэтапно примерно по 120 человек с интервалом в две недели, начиная с 12 февраля. Они уходили в порядке перестрелки, от первого к последнему.


Американцы услышали слово “отъезд”. Они возвращались домой.


Джордж Макнайт много раз за семь лет представлял себе этот момент, но он представлял его наполненным дикими радостными криками заключенных, катарсическим освобождением от давнего разочарования. Однако, когда комендант сделал объявление, Джордж удивил самого себя. Он не обрадовался. Он спокойно огляделся вокруг, пытаясь переварить новость, не совсем веря в нее. Он видел много других лиц с таким же каменным выражением. Некоторые просто хотели лишить Северного Вьетнама и собравшуюся прессу удовольствия видеть, как они празднуют. Другие, как Джордж Кокер, не стали бы доверять врагу. Даже когда началась подготовка к освобождению, он все еще ожидал, что Северный Вьетнам откажется.


Напряженно стоя в пижаме и резиновых сандалиях во дворе лагеря, подполковник Робби Риснер развернулся лицом к Крылу. “Четвертое крыло военнопленных союзников, внимание!” - скомандовал он. Американцы вытянулись по стойке смирно, примерно 350 сандалий затопали по грязному двору лагеря Юнити, звук был подобен небольшому раскату грома. Риснер отдал честь рядам военнопленных, стоящих перед ним. Каждый командир эскадрильи — начальник каждого здания или комнаты — отдал честь в ответ. Гордость сияла на лицах бойцов, собравшихся в тюрьме Hỏa L ò, эта неожиданная миссия почти завершена. Затем каждый из девяти командиров эскадрилий повернулся к своим людям, и они вместе рявкнули: “Эскадрилья, дис ... промахнулись!”


Военнопленные вернулись в свои комнаты, и некоторые начали праздновать вдали от глаз лагерной администрации. Позже в тот же день руководители Крыла передали официальное заявление от Блу через двор в комнату номер семь. “Никаких празднований, никакого братания или дружелюбия и никакой ненужной конфронтации с тюремной охраной”, - приказали они. “Все поведение будет достойным, профессиональным и основанным на осторожном предположении, что освобождение неизбежно. Мы будем действовать с позиции осторожного оптимизма”.


В ближайшие дни Администрация лагеря начала перераспределять заключенных в соответствии с датами их захвата. Комнаты четыре, шесть и семь заполнены 116 листовками, сбитыми до июля 1966 года — первой партией военнопленных, запланированных к освобождению. Из банды Алькатраса только Джордж Кокер и Нелс Таннер содержались в другой комнате.


Администрация лагеря никогда не смогла бы стереть шрамы, которые эти пленники носили как свидетельство жестокого обращения с ними, но они могли, по крайней мере, представить их миру сытыми. Северные вьетнамцы снабжали своих заключенных дополнительной половиной буханки свежего хлеба к каждому приему пищи. Считая дни до освобождения, военнопленные готовили себе еду во внутреннем дворе и угощались овощами, а также мясными и рыбными консервами. Некоторые мужчины набрали 10 фунтов и более за последний месяц пребывания в Ханое. Как всегда изобретательный, Боб Шумейкер работал с другими над отслеживанием веса заключенных, погружая их в резервуар для воды во внутреннем дворе. Они измеряли объем вытесненной воды, а затем, зная, что кубический фут воды весит примерно 62,4 фунта, вычисляли массу тела мужчины. Северный Вьетнам также хотел отправлять военнопленных домой хорошо одетыми, в ярких свитерах или костюмах, но военнопленные предпочитали носить свои тюремные пижамы. После некоторых споров две стороны решили, что их униформой для возвращения домой будут черные туфли, оксфорды с длинными рукавами, темно-синие брюки и ветровка цвета хаки.


Администрация лагеря провела заключительные тесты для Джима Стокдейла и Джерри Дентона — двух лидеров военнопленных с многолетним стажем, которые доставили им больше трудностей, чем они могли себе представить. Чихуахуа председательствовала на допросе Джима, рассказывая о том, что Кролик добыл материал для шантажа во время тех сеансов пыток 1969 года в восемнадцатой комнате. “Бывший офицер генерального штаба попросил меня предостеречь вас от того, чтобы вы не говорили ничего плохого о лагерных администрациях или о вьетнамском народе, когда вернетесь домой”, - сказала Чиуауа. “Он напоминает вам, что за время вашего пребывания здесь он попросил вас написать множество документов, которые он может получить”.


Используя настоящее имя Кэт, Джим с негодованием выпалил в ответ: “Мне кажется, это больше похоже на чушь о шантаже майора Би àи”.


Чихуахуа поправила его. “Майор Би à я больше не говорю от имени вьетнамского правительства”. Для Джима это заявление подтвердило отстранение Кэт от власти. Затем охранники загнали командира обратно в его комнату без дальнейших обсуждений. Когда подошла очередь Джерри, Микки Маус, который наблюдал за столькими допросами в Алькатрасе и Хилтоне, спросил, как он опишет свой опыт, когда вернется в Америку.


“Я так долго не отвечал на твои вопросы”, - ответил Джерри. “Почему я должен отвечать тебе сейчас? Почему тебя вообще волнует, что я говорю? Есть сотни мужчин, которые заговорят, когда вернутся домой ”.


“Тебе можно доверять, Дентон”, - сказал Микки Маус.


“Чего ты ожидаешь? Разве ты не знаешь, что я расскажу о пытках?”


“Да, мы ожидаем этого”.


“Почему ты хочешь, чтобы я сказал тебе то, что я скажу?”


“Мы боимся, что, когда вы вернетесь домой и произнесете речь, мистер Никсон не окажет нам обещанной помощи”, - объяснил Микки Маус. “Общественность не позволит”.


“Я скажу, что в 1969 году вы обращались со мной и другими хуже, чем с животными”, - ответил Джерри.


“Да, но это все?”


“Нет”, - сказал он. “Это еще не все. В конце 1969 года вы прекратили пытки. После этого, насколько мне известно, вы не прибегали к крайнему наказанию. Тогда вы действовали в рамках своей совести, такой, какая она есть ”.


“Это правда, но другие могут не говорить правду”.


“Если есть какое-либо преувеличение, старшие офицеры позаботятся об этом”, - заключил Джерри. Затем, когда Джерри поднялся, чтобы уйти, северовьетнамский офицер, который был его ненавистным противником, встал рядом с ним и искренне сказал: “Дентон, ты хороший человек”.


Это замечание лишило Джерри дара речи.


Ночью 11 февраля 1973 года — накануне их запланированного отъезда — Джим Маллиган допоздна не спал, читая только что разосланные письма из дома. Читая, он вспомнил, что в начале 1969 года the Alcatraz Eleven сделали ставку на дату своего выхода. Оптимисты выбрали даты возвращения домой в 1969 или 1970 годах. Реалист Джим Стокдейл выбрал февраль 1973 года.


23

БОЖЕ, БЛАГОСЛОВИ АМЕРИКУ


Охранник разбудил Сэма Джонсона задолго до рассвета 12 февраля 1973 года. Администрация лагеря доставила груды рубашек, курток, штанов и обуви в седьмую комнату, и Сэм нашел вещи, которые ему подошли, после чего навсегда избавился от своих тюремных лохмотьев. Как и другие военнопленные, он получил черную сумку, в которой были зубная щетка и паста и место для других вещей, которые он решил взять с собой. Он наблюдал, как некоторые мужчины складывали свои пижамы; другие брали сувениры разного рода. Сэм взял с собой только помятую металлическую чашку для питья, которую хранил долгих семь лет. Все остальное он просто хотел забыть.


Администрация лагеря обеспечила завтрак из теплого молока, хлеба, бананов и кофе. Затем они приказали американцам построиться в две колонны. К 8:00 утра мужчины бездельничали в строю под пасмурным небом. Военнопленные, которых должны были освободить в ближайшие недели, столпились у окон окружающих зданий и показывали поднятые вверх большие пальцы своим друзьям, возвращающимся домой. Джордж Кокер, Нелс Таннер и другие изо всех сил пытались скрыть свою зависть; в тот день более трехсот военнопленных должны были остаться в лагере Юнити, на Плантации и в зоопарке, репатриация которых была запланирована на следующие недели.


Боб Шумейкер, второй летчик, взятый в плен, стоял во главе колонны рядом с Эв Альваресом, первым. После восьми изнурительных лет плена лицо Шу все еще сохраняло мальчишеское очарование, которое покорило сердце Лоррейн Шоу десять лет назад. Они поженились всего за одиннадцать месяцев до его отъезда, и он молился, чтобы ему удалось снова завоевать ее сердце. Позади Шу военнопленные выстроились в порядке расстрела: 116 человек были убиты в период с августа 1964 по июль 1966 года. Колонны ждали на месте больше часа; люди забеспокоились, затем заподозрили неладное. Наконец Джерри Дентон, старший офицер первой подгруппы этого дня, получил сообщение о том, что настало время вылета. Он обратился к Эву Альваресу: “Эв, мы собираемся выступить строем. Ты считай частоту вращения педалей”. Джерри хотел, чтобы его люди вышли из "Ханой Хилтон" как солдаты. Его голос разнесся по двору. “Правильное лицо! Прекрати это, Эв!”


Эв и Шу вывели exodus из Camp Unity, мимо отеля Heartbreak и через сырой внутренний двор Heartbreak. Джерри Дентон маршировал в пяти рядах позади Шу; если бы Рон Сторц выжил, он прошел бы между ними. Они прошли мимо пустых камер Литтл Вегаса слева от них и комнат Деревни новых парней справа. Вскоре колонны приблизились к арке главного входа в тюрьму, через которую каждый американец впервые вошел в Hỏa Lò, раненый, с завязанными глазами, окровавленный и связанный. Шагая по туннелю к открытым воротам, Боб Шумейкер думал о своей первой ночи в девятнадцатой палате, всего в ярдах справа от него. Двенадцать человек позади Шу, Джим Стокдейл помнил, как чуть не умер на полу Восемнадцатой палаты. Он вспомнил дождливый день 1965 года, когда он прибыл в это ужасное место, чтобы начать 2714-дневный судебный процесс, который только сейчас подошел к концу. Шагая к тюремным воротам, он думал об Экклезиасте 9:12: “Ибо и человек не знает своего времени: как рыбы, попавшиеся в злую сеть, и как птицы, попавшиеся в силки, так и сыны человеческие пойманы в ловушку в злое время, когда оно внезапно обрушивается на них”.


За ними последовали Джордж Макнайт, Гарри Дженкинс и Хоуи Ратледж, каждый из которых прибыл в Ханой в ноябре 1965 года. Джим Маллиган и Сэм Джонсон были ближе к концу "твин колонс" с другими перестрелками в начале 1966 года.


Шу вышел из туннеля, миновал ворота и промаршировал по Ph ố H ỏa Lò, впервые оказавшись на улицах Ханоя без повязки на глазах или наручников. Колонны развернулись и двинулись к шести ожидающим автобусам, по пути встречая толпы любопытствующих гражданских лиц, солдат и детей. Столица не видела столько американцев вместе с марша 6 июля 1966 года. Эти заключенные жили в пределах слышимости стольких граждан, но большинство в Ханое никогда не видели мужчин, запертых в старой тюрьме в центре их города.


Американцы сели в ожидающие автобусы, и их водители отправились в аэропорт Джиа Л âм на восточном берегу Красной реки, прямо напротив центра Ханоя. Поскольку тротуары не могли вместить толпы зевак, дети и взрослые высыпали на улицу, блокируя движение автобусов. Полицейские и солдаты расчистили путь сквозь толпу. Когда автобусы медленно продвигались вперед, дети махали руками и улыбались. Взрослые, которые понесли издержки войны, сдержанно стояли рядом. Некоторые были в военных пробковых шлемах, как всегда был Пигай. Другие носили традиционную соломенную одежду nón lá, последнее напоминание о различиях между этими двумя воюющими странами. Когда автобусы прорвались сквозь толпу и набрали скорость, небольшие группы мальчиков погнались за ними.


Пока шел небольшой дождь, конвой с грохотом проезжал через столицу Северного Вьетнама. Некоторые американцы улыбались; большинство просто сидели на потертых сиденьях, без всякого выражения глядя в окна. По крайней мере, один из них небрежно протянул бы руку, показав Ханою средний палец в знак прощания. Несмотря на ад, который он пережил, Джерри Дентон расплакался, когда подумал о трудностях, с которыми столкнется народ Северного Вьетнама, живя при коммунистическом режиме. Он мог уехать; они должны были остаться. Со своего места Сэм Джонсон вспомнил пронзительные слова, которые он услышал незадолго до того, как вышел из тюрьмы H ỏa Lò. Американский летчик нацарапал на оштукатуренной стене последнее послание: “У тех, кто сражается и чуть не умирает, есть вкус свободы, который защищенные никогда не узнают”. Сэм навсегда запомнил эту фразу, и он вспоминал ее со слезами понимания. Автобусы покатили на северо-восток через город и подъехали к Длинному Бикинскому мосту. Джордж Макнайт вспомнил, как соскользнул в Ред-Ривер, которая сейчас находится чуть ниже, когда он и Джордж Кокер в 1967 году боролись за свободу. Эта попытка, вероятно, обеспечила им заключение в Алькатрас и членство в его особом братстве.


Автобусы остановились в миле от аэропорта у небольшого здания, где Джерри Дентон увидел Рэта, ожидающего их приема. Он вспомнил, как первый комендант Алькатраса саркастически спросил: “Как тебе нравится твой новый дом?”, запирая Джерри в десятой камере пять с половиной лет назад. Теперь, когда военнопленные выходили из автобуса, Рэт раздал им сэндвичи, помадку и пиво — их первую за многие годы пену. “Мы хотели бы, чтобы это стало приятным воспоминанием”, - сказал он как ни в чем не бывало.


Встревоженные американцы толпились в зоне ожидания, ожидая приказа, который отправил бы их на аэродром и обещанные транспорты. Когда Северный Вьетнам объявил о задержке, скептики думали о худшем, но час спустя мужчины заметили белый грузовой самолет, пробивающийся сквозь серые облака. Даже в пасмурный день четырехмоторный C-141 Starlifter, казалось, сиял. Он был окрашен в бело-серую гамму 63-го военно-транспортного авиакрыла, а на его выступающем хвосте красовался красный крест. Самое главное, что мужчины увидели черные буквы , которые обозначали U.S. Военно-воздушные силы нарисованы вдоль борта самолета.


Два автобуса доставили первую партию из сорока военнопленных из зоны содержания на аэродром. Мужчины снова сформировали две колонны и двинулись вперед через небольшой океан северовьетнамских солдат, гражданских лиц и представителей СМИ. Шу возглавлял левую колонну и остановился, не доходя до развевающегося зеленого брезента, который закрывал расчищенный участок асфальта, окруженный с трех сторон зрителями, большинство из которых были северными вьетнамцами. Слева от себя он увидел четырех представителей правительства Северного Вьетнама и трех американских офицеров, которые прибыли на транспортном самолете двумя часами ранее, проверяя документы о переводе за столом, покрытым белой скатертью. В центре открытого пространства для обработки данных стоял полковник ВВС, элегантно одетый в синюю форму.


Продолжая осматриваться, Шу заметил Кролика. Офицер, причинивший столько страданий, безмятежно стоял у простого подиума. В руках он держал список имен. Он и полковник ВВС Эл Линн встретили колонну, и Рэббит со списком в руке указал Шу на полковника. Шу пожал руку американскому офицеру и вышел на свободу. Для Боба Шумейкера, первого члена Alcatraz Eleven, получившего свободу, прошло ровно восемь лет и один день с тех пор, как он катапультировался со своего F-8 Crusader.


Эскорт ВВС встретил его на дальней стороне зоны обработки и проводил к ожидающему C-141. Они прошли под правым крылом самолета и двумя реактивными двигателями, подвешенными под ним. Они договорились о пачке иностранной прессы в задней части самолета и поднялись по трапу через открытые двери. Бортпроводники ВВС приветствовали его на борту. Шу никогда не забудет, как уловил свой первый аромат духов после столь долгого отсутствия свежего запаха. Джерри Дентон поднялся по трапу несколько минут спустя. Слезы или улыбки — а часто и то, и другое — отмечали каждое лицо, когда первые освобожденные заключенные собирались в самолете. Скрытые от своих похитителей, они, наконец, могли показать свои эмоции.


* * *


В течение десяти минут тридцать семь военнопленных поднялись на борт, и медики погрузили три носилки с недавно ранеными членами экипажа B-52. Тридцативосьмилетний командир миссии майор Джим Марротт, ВВС США, закрыл ворота самолета 660177 — "Птица свободы" или "Ханойское такси", как его впоследствии стали называть, — и запустил четыре турбовентиляторных двигателя своего самолета. Он заметил второй C-141 позади себя, выруливающий к линии вылета, чтобы принять следующую партию военнопленных. Марротт направил свой самолет к взлетно-посадочной полосе, и его штурман показал большой палец американцам, все еще находящимся на земле. Самолет подрулил к концу взлетно-посадочной полосы, запустил двигатели и с грохотом покатил по полосе. Военнопленные внутри притихли. Когда бегемот весом 340 000 фунтов набрал высоту, Марротт потянул назад рычаг управления. В 13:36 по местному времени самолет поднялся в небо. Военнопленные праздновали так бурно, что Боб Шумейкер подумал, что они могут вытоптать дно прямо из самолета. Они возвращались домой.


Когда транспорт накренился в направлении Южно-Китайского моря, член экипажа объявил, что "Майами Долфинз" месяцем ранее выиграли Седьмой Суперкубок. “Что такое Суперкубок?” - ответил один из военнопленных. Первый в истории матч чемпионата по профессиональному футболу состоялся после сезона 1966 года, когда многие военнопленные уже были заключены в ханойские тюрьмы.


Тридцать минут спустя второй C-141 бросился в погоню, перевозя Джима Стокдейла, Гарри Дженкинса, Хоуи Ратледжа, Джорджа Макнайта и тридцать шесть других свободных людей. Затем последние два автобуса покинули зону ожидания и прибыли на взлетно-посадочную полосу Джиа Лâм. Когда в поле его зрения появился третий C-141, лейтенант-коммандер ВМС США Джерри Коффи повернулся к майору ВВС США Сэму Джонсону. “Черт возьми, Сэм”, - сказал он. “Я никогда не думал, что назову самолет ВВС красивым, но этот самолет, безусловно, красив”. Заключенные отбросили всякое соперничество между военнослужащими; в этот день все они считали себя военнослужащими ВВС. Когда последние два автобуса разгрузились и мужчины построились в колонны, Джим Маллиган заметил Хока, одного из немногих охранников, к которым он когда-либо испытывал хоть какое-то уважение, стоявшего неподалеку. По оценке Джима, Хок всегда выполнял свою работу эффективно и честно. Когда их взгляды встретились, Хок вытянулся по стойке смирно и отдал честь. Джим Маллиган отдал ее в ответ.


Маллиган повернулся к военнопленным и рявкнул: “Левое лицо, марш вперед!”, и мужчины начали свой последний марш по земле Северного Вьетнама. Он скомандовал “Взводу стоять”, когда они прибыли в зону обработки. Он увидел Микки Мауса, Бага и Софтсоапа в собравшейся толпе; казалось, отсутствовал только Кэт. Джим подавил желание сорваться с места и задушить своих бывших мучителей. Для него прощение не далось легко. Он ненавидел каждый из своих 2522 дней в Северном Вьетнаме, за исключением этого.


Джим Маллиган выходит на свободу в аэропорту Джиа Л âм, 12 февраля 1973 года. Сэм Джонсон отстает на пять человек, склонив голову.


Сэм, Джим и остальные в последний раз послушали голос Кролика. Если бы они услышали его снова, то только в ночных кошмарах. Один за другим Кролик называл их имена, и каждый мужчина выходил вперед, отдавал честь полковнику Линну и шел к свободе.


Оказавшись внутри третьего C-141, сторонник жесткой линии Джим Маллиган сел и заплакал. Медсестра подошла, чтобы успокоить его: “Все в порядке, капитан Маллиган”, - сказала она. “Все кончено, и мы собираемся отвезти тебя домой”. Затем он заметил браслет на ее изящном запястье. Он прочитал гравировку: КАПИТАН. ДЖЕЙМС А. МАЛЛИГАН МЛАДШИЙ. 3-20-66. Джим, как и многие другие военнопленные, получил повышение за годы пребывания в тюрьме, хотя до этого момента он не знал об этом. Наряду с Джимом, Хоуи, Джерри, Гарри и КАГ также получили звание капитана; военно-воздушные силы присвоили Сэму Джонсону звание, эквивалентное полковнику. В самолете Сэм занял место на несколько рядов позади капитана Маллигана, и его мысли обратились к другу, которого они оставили позади. Когда другие мужчины поднялись на борт, представитель Госдепартамента сел рядом с ним, чтобы проверить список имен заключенных, сравнивая его список с теми, которые Сэм запомнил. Сэм прервал его; ему нужно было узнать о Роне.


“Есть ли у вас в списке Рон Сторц?” спросил он. Сэм все еще цеплялся за слабую, но искреннюю надежду, что Рон выжил. В конце концов, никто так и не подтвердил его смерть.


Чиновник показал Сэму его список. Одна строчка гласила: “Рон Сторц, США, умер в плену”. Рон умер 23 апреля 1970 года в одиночестве в Алькатрасе. Администрация лагеря похоронила его тело за пределами Ханоя в простой могиле с пометкой R.E.S. 23.4.70. Теперь Сэм знал наверняка. Жена, сын и дочь Рона не бросились бы в объятия своего мужа и отца на церемонии возвращения домой. У них остались бы только воспоминания о нем как о молодом, энергичном пилоте, обещающем вернуться.


“Почему, Рон, почему?” Сэм молча задавался вопросом. “Почему ты не мог продержаться еще немного?” Он, конечно, никогда бы не нашел ответа. Он просто надеялся, что дух Рона знал, что остальные Одиннадцать из Алькатраса выжили.


Вскоре этот третий самолет начал разбег. Он набрал скорость, затем поднялся в небо, подгоняемый сорока ликующими мужчинами.


* * *


Ранним утром 12 февраля 1973 года в Вирджиния-Бич Маллиганы и Дентоны — Луиза, Джейн и тринадцать детей — внимательно смотрели свои телевизоры; к ним присоединились бесчисленные другие семьи по всему миру. Среди них был юный Джерри, который благополучно вернулся из своего турне по Южному Вьетнаму. В доме своей бабушки в Нью-Гэмпшире восьмилетняя Моника Сторц сидела одна в гостевой спальне, сжимая в руках фотографию своего отца, Рона. Она смотрела те же кадры, что и другие семьи, все еще надеясь увидеть, как ее отец выходит из самолета вместе с остальными. Несмотря на то, что ей сообщили о его смерти, она все еще надеялась, что он каким-то образом вернулся домой.


В 3:20 утра на Восточном побережье все эти взволнованные зрители увидели, как первый C-141 коснулся колесами взлетно-посадочной полосы на авиабазе Кларк на Филиппинах. Семьи, затаив дыхание, наблюдали, как ханойское такси с грохотом остановилось перед ожидающей толпой. Люди размахивали самодельными плакатами: "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ". ВЫ СОХРАНИЛИ ВЕРУ. МЫ ЛЮБИМ ВАС. По телевизору показали, как двое военнослужащих ВВС торопливо расстилают красную ковровую дорожку. Камеры охватили густую толпу доброжелателей, запечатлев одну из немногих радостных сцен в этой долгой и непопулярной войне.


Задняя пассажирская дверь самолета открылась. Легкие аплодисменты, которые с момента приземления самолета гремели, как непрерывный дождь, внезапно превратились в оглушительный поток. К аплодисментам присоединились крики, улюлюканье и улюлюканье. Развевались знамена, люди кричали, и шум становился все громче. В этой атмосфере ликования появился первый участник операции "Возвращение домой": Джерри Дентон, которому сейчас сорок восемь лет и он старший офицер на борту первого самолета. Он спустился по желтой лестнице на летное поле, пытаясь впитать в себя и понять буйство толпы, которого мало кто из военнопленных ожидал. На борту самолета он поприветствовал адмирала Ноэля Гейлера, командующего Тихоокеанским командованием. Затем освобожденный заключенный повернулся к толпе, за плечами у него было почти восемь лет заключения. Он шагнул к двум микрофонам, которые должны были передать два простых предложения, сочиненных им во время полета из Ханоя, — первое официальное заявление, сделанное вернувшимися американскими военнопленными. Сморгнув слезы, Джерри Дентон обратился к миру.


“Для нас большая честь иметь возможность служить нашей стране в трудных обстоятельствах”, - сказал он. “Мы глубоко благодарны нашему главнокомандующему и нашей нации за этот день”.


Он сделал короткую паузу; он чувствовал неудовлетворенность своими подготовленными замечаниями. Военнопленным нужно было сказать что-то еще; ему нужно было сказать что-то еще. Слова начали вырываться из его сердца. Срывающимся от эмоций голосом он добавил: “Боже, благослови Америку”.


Слезы выступили быстро и счастливо в доме Дентонов на Уотергейт-лейн. Пентагон уведомил семьи, чьи близкие должны были быть освобождены 12 февраля, но никто не сказал Дентонам, что Джерри первым сойдет с самолета. Внезапно он спустился по ступенькам, и они увидели его впервые со времени его телевизионного интервью в мае 1966 года, где он, моргая, произнес “Т-О-Р-Т-У-Р-Е.”. Дети — некоторые из которых теперь были молодыми мужчинами — прислушались к словам своего отца и увидели, что его сила обновилась, его цель очевидна, его дух не сломлен.


Адмирал Гейлер повторил слова Джерри “Боже, благослови Америку”, протягивая Джерри руку. Джерри обменялся рукопожатием, затем направился к цветному охраннику, стоящему в хвосте самолета. Он вытянулся по стойке смирно и отсалютовал американскому флагу. Затем он прошел по красной ковровой дорожке к ожидавшим его синим больничным автобусам. Сто пятнадцать военнопленных должны были следовать за ним по ковровой дорожке. Они шли гордо. Многие из них прихрамывали из-за травм, которые годами не лечились. Другие ходили неуклюже, непривычные к обуви после многих лет ее отсутствия. Почти каждый мужчина сиял, наслаждаясь своими первыми шагами за пределами Северного Вьетнама. Целая вереница автобусов развозила вернувшихся военнопленных мимо толпы в аэропорту по дорогам, заполненным людьми, приветствующими их и размахивающими флагами; вся база мобилизовалась, чтобы приветствовать их возвращение домой.


* * *


В течение многих лет Джордж Макнайт обтирался губкой с грязной, тепловатой водой, которую никто не осмеливался пить. Поэтому, когда он приехал в больницу Кларка, он направился прямо в душ. По пути он сделал крюк, чтобы испытать то, чего раньше не испытывал: спуск воды в туалетах. В душевых кабинках он нашел настоящее мыло и чистую, быстро бегущую воду, льющуюся из блестящих форсунок. Он не сомневался, что на его теле все еще была грязь с 1965 года, и он снова и снова оттирал себя с головы до ног. “Привет, Макнайт”, - позвал военнопленный в очереди. “Убирайся оттуда! Здесь есть другие люди . Макнайт задержался немного дольше, позволяя теплому пару и горячей воде смыть семилетний налет, грязь и болезненные воспоминания. В отличие от Макнайта и многих своих соотечественников, Боб Шумейкер провел в душе всего несколько минут. Теперь, непривычный к такому количеству воды, он беспокоился, что бесконечный поток захлебнет его.


Когда день перешел в вечер, военнопленные забеспокоились; они хотели есть. Однако сначала каждому военнопленному было предписано посетить врача. После осмотра Сэма Джонсона его врач сообщил наихудшую новость из всех возможных. “Нам придется ограничить ваш рацион”, - сказал врач и начал выдавать техасцу карточку, требующую, чтобы он соблюдал щадящую диету, опасаясь, что его пищеварительная система не выдержит жирной американской пищи. Множество других военнопленных получили такие же карточки, которые мгновенно стали всеобщим презрением.


Сэм Джонсон особенно не потерпел бы этого. “Дай мне поесть”, - взвыл он. Если бы он пережил еду, подаваемую в H ỏa L ò, он был уверен, что его желудок мог бы переварить все, что поступает с кухни базы. Доктор спросил, чего он хочет.


“Я хочу стейк и мороженое”, - заявил Сэм.


“Это слишком дорого для тебя прямо сейчас”, - сказал доктор.


“Это то, чего я хочу”.


“Я пока не могу тебе этого позволить”.


“Говорю вам, я могу съесть что угодно!” - взревел Сэм; он годами ожидал этого первого приема пищи. Его врач — как и большинство других врачей базы в тот вечер — смягчился. Сэм чувствовал себя так, словно только что избил школьного хулигана. С листочком разрешения врача в руке он направился по коридору к обеду, о котором так долго мечтал.


В столовой Сэм обнаружил, что голодные военнопленные набрасываются на пункты питания и накладывают себе на тарелки абсурдное количество еды; большинство съедало все до последнего кусочка. Сэм направился прямиком к столу с десертами. Молодой стюард спросил, что бы Сэм хотел. “Банановый сплит”, - ответил он и взял один со всеми гарнирами. Вместо того, чтобы сесть и доесть его, Сэм сразу встал в очередь за ужином. Жадно поглощая бананы, мороженое, сироп и взбитые сливки, он заказал стейк на косточках средней прожарки. Возможно, учитывая поздний час — время ужина давно миновало — шеф-повар предложил вместо этого яйца . Сэм решил заказать оба.


* * *


После своего первого настоящего ужина на американской территории некоторые военнопленные отправились спать; некоторые навестили друг друга. Другие погрузились в газеты и журналы, пытаясь вернуть упущенные годы и узнать о новом мире, в который их так внезапно вернули. Мужчины также начали совершать свои первые телефонные звонки домой, воссоединяясь с любимыми, которые в некотором смысле теперь были чужими. Первоначально количество звонков ограничивалось десятью минутами, но в среднем составляло сорок. За семь или более лет во многих американских семьях произошли большие перемены — и часто печаль. Хоуи Ратледж вернется дедушкой, но он также узнает о несчастном случае при плавании, который парализовал его сына Джонни в 1968 году. Когда его жена сообщила новости, Хоуи сделал паузу, прежде чем спросить: “Филлис, ты винишь себя в несчастном случае с Джонни?” Сквозь слезы она ответила, что после аварии испытывала чувство вины —если бы только они не поехали в залив праздновать Четвертое июля.


“Филлис, я доверяю тебе во всем”, - сказал Хоуи. “Я не виню тебя ни в чем из того, что произошло, и я знаю, что ты сделала все, что могла. Это все, о чем кто-либо может просить. Мы можем все через Христа, который укрепляет нас ”. Услышав эти слова, она поняла, что ее муж вернулся другим человеком, человеком с обновленной верой. Взяв себя в руки, она подчеркнула, что Джонни не утратил страсти к жизни и не мог дождаться встречи со своим отцом.


В своем первом телефонном разговоре Джим Стокдейл объяснил Сибил: “У меня затекла нога, но я думаю, это придает моей походке немного стиля”. Сэм Джонсон рассказал Ширли о своих поврежденных руках и правой кисти; Ширли спросила, поседели ли его волосы, как у нее. Лоррейн Шумейкер, которой было всего двадцать два года, когда ее ушел муж, услышала голос Боба и почувствовала, как рушится ее защитная эмоциональная стена. Она потратила восемь лет, готовясь к тому, что может принести этот первый разговор; за все эти годы она получила всего восемь писем. И все же, когда они впервые заговорили друг с другом, ни Лоррейн , ни Шу не чувствовали, что прошел всего один день с тех пор, как они расстались.


Джим Маллиган испытывал только безграничную радость, слушая, как оператор соединяет его с семьей в Вирджиния-Бич. “Миссис Маллиган там?” Джим услышал, как оператор спросил одного из его сыновей. “Ей звонит капитан Маллиган с Филиппин”.


“Мама, это папа!” - закричал мальчик. Джим издалека счастливо слушал, как вся его семья начала праздновать. “Джим?” Спросил голос Луизы. “Джим, это ты?”


“Я люблю тебя, Луиза”, - сказал он и услышал, как она заплакала от облегчения. Джим поговорил со своей женой, а затем со своими сыновьями, голоса которых он больше не мог узнавать. Когда разговор закончился, телефоны по обе стороны Тихого океана были мокрыми от слез.


Каждому военнопленному был назначен помощник, и Джим посмотрел на него и сказал: “Давайте двигаться. Я должен выбраться из этого места и вернуться домой”.


Когда закончился этот первый день свободы, Джордж Макнайт удалился в свою палату в госпитале базы и откинул чистые одеяла, обнажив хрустящие простыни, покрывающие мягкий матрас. На этот раз у него была подушка. Он лег, чтобы впервые за много лет спокойно выспаться. На следующее утро он узнал, что у нескольких мужчин, привыкших спать на жестком бетоне, возникли проблемы с засыпанием; у Джорджа - нет. На следующий день он проснулся рано, просто чтобы насладиться своей свободой. Прибыли портные, чтобы снять с него мерки. Вскоре после этого он застегнул синий пиджак формы военно-воздушных сил, его глаза увлажнились, как и у многих других.


К 1 апреля 1973 года 456 американских военнослужащих, содержавшихся в Северном Вьетнаме, пройдут через авиабазу Кларк; 27 погибли в плену. Другие прибудут в Кларк из Южного Вьетнама, Камбоджи, Лаоса и Китая. В общей сложности в рамках операции "Возвращение домой" будут возвращены 566 военнослужащих — 164 из военно-морского флота и корпуса морской пехоты, 325 из военно-воздушных сил и 77 из армии.


13 февраля Джим Маллиган потребовал от своего помощника ускорить его обработку. Поскольку военные врачи и психологи не были уверены, какие физические или эмоциональные травмы получили военнопленные, они запланировали строгий четырехдневный карантин для наблюдения за здоровьем и душевным состоянием мужчин. Капитаны Маллиган и Дентон этого не допустили. Когда Джим Маллиган прошел последнее обследование, он заставил своего врача вызвать офицеров, координирующих полеты, домой. “Это капитан Маллиган”, - сказал он. “Теперь подождите”. Он передал телефон своему врачу и сказал: “Скажите им, док”.


“Капитан Маллиган освобожден”, - сказал доктор со смирением.


Маллиган позвонил помощнику Джерри Дентона и приказал: “Смотрите, я освобожден. Подготовьте Дентона и посадите его со мной на первый самолет!”


Упрямые до последнего, эти два офицера первыми же добрались домой. Вскоре за ними последовали другие, поскольку некогда скептически настроенные врачи признали, что эти люди пережили годы заключения с нетронутым разумом.


* * *


В ближайшие дни мужчины отправились из Кларка в Соединенные Штаты на транспортах, каждый из которых перевозил по двадцать военнопленных, двадцать сопровождающих, медицинскую бригаду и сотрудника по связям с общественностью. Сначала они перелетели через Тихий океан на военно-воздушную базу Хикам (AFB), расположенную рядом с Перл-Харбором на Оаху. После церемонии прибытия, часовой остановки и брифинга для прессы они вылетели на другом самолете C-141, направлявшемся на одну из четырех военно-воздушных баз на материковой части США, где им предстояло пересесть на меньший C-9 Nightingales для последнего отрезка своего путешествия.


Хотя большинство из них летели разными рейсами, Боб Шумейкер, Джим Стокдейл, Джордж Макнайт, Хоуи Ратледж и Гарри Дженкинс в ближайшие дни вылетели в авиабазу Тревис в Сан-Франциско. Макнайт высадился там; остальные вылетели в Сан-Диего. Сэм Джонсон вернулся в авиабазу Келли в Сан-Антонио, затем вылетел в Уичито-Фолс. Джерри Дентон и Джим Маллиган приземлились на авиабазе Скотт, к востоку от Сент-Луиса, затем отправились в Норфолк. Несколько недель спустя, в начале марта, Нелс Таннер и Джордж Кокер приземлялись в NAS Memphis и JFK International в Нью-Йорке. При каждой посадке съемочные группы новостей наводняли семейные встречи, транслируя их национальной аудитории, которая требовала новостей о истории с военнопленными.


Когда Джим летел на восток через Тихий океан с Филиппин на Гавайи, Луизе позвонил президент Никсон. Президент поблагодарил ее за службу и официально сообщил, что Джим начал свое долгое путешествие в Вирджиния-Бич. Дерзкая до последнего, Луиза многозначительно ответила: “Есть некоторые из нас, кто не согласен с вашей политикой, господин Президент. Война продолжалась слишком долго”.


“Да, я понимаю это, ” ответил он, - но мы можем быть рады, что они возвращаются домой”.


Когда Луиза попрощалась и повесила трубку, она навсегда закрыла эту главу в своей жизни. Другие семьи получали похожие телефонные звонки, но не от самого президента, а от контактов в Пентагоне, сообщавших им, что их долгое ожидание наконец-то подходит к концу; их мужья возвращаются домой.


* * *


Ранним утром 15 февраля 1973 года самолет с Джимом Маллиганом и Джерри Дентоном на борту пролетел над портовым сообществом Норфолк, штат Вирджиния. Вернувшиеся увидели темную гладь Чесапикского залива, очерченную огнями окружающих городов. В этих самых водах всего шестьдесят два года назад пионер авиации Юджин Эли впервые поднялся в воздух на самолете с корабля, положив начало гордой традиции, которую продолжили Джим, Джерри и многие другие военнопленные. В тени тюрьмы Hỏла ò и в уединении Алькатраса морская авиация одержала некоторые из своих величайших побед.


Джерри и Джейн Дентон, 15 февраля 1973 года.


Когда авиалайнер спускался к взлетно-посадочной полосе, два новых капитана осмотрели военные корабли, пришвартованные на военно-морской станции Норфолк. Джим увидел Двенадцатый пирс, где он поцеловал Луизу на прощание 24 октября 1965 года. Это был первый раз, когда она плакала, когда он уходил в море. Поднимаясь в тот день на борт "Энтерпрайза", он задавался вопросом, не были ли ее слезы плохим предзнаменованием. В конце концов, возможно, они предвещали добро. Джим все-таки вернулся домой.


Когда турбины С-9 заработали, Джерри Дентон и Джим Маллиган вышли из дверного проема. Они оглядели толпу, которая, казалось, состояла из всех семей военно-морского флота в округе. Они увидели друзей с военно-морской базы Норфолк, NAS Oceana и военно-морской базы десантных войск Литл-Крик. Представители Форт-Юстиса и военно-воздушной базы Лэнгли добавили к фотографии армейскую форму и военно-воздушные силы. На рампе, все еще влажной после вечернего дождя, поблескивали прожекторы. Играл оркестр. Вереница полицейских машин стояла наготове, чтобы сопроводить возвращающихся героев; Джерри никогда не видел столько мигалок. Двое друзей спустились по освещенной лестнице из домика. Вскоре после 2:35 ночи каждый из них ступил на землю Вирджинии, произнес краткую речь, а затем предстал перед небольшой толпой родственников. Семеро детей Дентонов, сопровождаемые Джейн, бросились через взлетно-посадочную полосу навстречу своему отцу. Луиза и шестеро мальчиков Маллиган бросились обнимать Джима. Два капитана с трудом узнали некоторых из своих детей. Радостное воссоединение произошло в холодную сырую февральскую ночь. Несколько минут спустя, в своей частной машине, вдали от шума толпы, Джерри и Джейн заключили друг друга в объятия, едва веря, что они снова вместе. Они не хотели отпускать.


* * *


Глядя на холмистую местность, Сэм Джонсон наслаждался своим возвращением в воздушное пространство Техаса. Он смотрел на покрывало из свежего снега — то, чего он не видел уже семь лет. Он достал сигарету, привычку, которую приобрел в Ханое. Он прикурил, задумчиво посмотрел на нее и решил не курить. Он никогда бы больше не закурил. Когда самолет приближался к следующему пункту назначения, офицер ВВС подошел к Сэму и сказал: “Полковник Джонсон, мы бы хотели, чтобы вы кое-что сказали прессе”.


“Это должен быть Робби Риснер”, - сказал Сэм. “Он старший офицер [на борту]”.


“Мы бы хотели, чтобы это был техасец, сэр”, - ответил офицер, который знал, что Риснер не сойдет на берег, пока не достигнет Оклахомы. Несколько минут спустя колеса самолета со скрипом коснулись посадочной полосы на военно-воздушной базе Шеппард и остановились перед собравшейся толпой друзей, незнакомцев, прессы и семьи. Одетый в синюю форму военно-воздушных сил, с серебряными орлами полковника на плечах и фуражке, Сэм вышел из самолета под радостные возгласы. У подножия трапа он столкнулся с роем камер и микрофонов. “Это величайшее чувство в мире - вернуться на землю Техаса”, - сказал Сэм , и глаза его наполнились слезами. Приблизилось еще больше микрофонов и камер; репортеры засыпали его вопросами. Сэм пытался не обращать на них внимания, просто желая увидеть свою семью. Он хлопнул по микрофону, и сотрудник по связям с общественностью объявил: “Я думаю, на данный момент с нас достаточно”.


Сэм протолкался сквозь толпу ЖУРНАЛИСТОВ. Внезапно появился его сын Боб и обнял его. Секундой позже к нему подбежали и его дочери, Джини и Беверли. Затем он увидел Ширли, женщину, на которой женился двадцать два года назад. Семья крепко обняла друг друга, как будто Сэма могли снова забрать в любой момент. Началось долгое воссоединение; Сэм снова познакомится со своей семьей. Его детям — пятнадцати, двенадцати и девяти лет, когда он ушел, — сейчас двадцать один, восемнадцать и пятнадцать. Он пропустил так много воспоминаний, так много первого, но, клянусь Богом, он вернулся домой. Начав свою жизнь заново, он сделал то, чего не мог на своей базе в Таиланде, в отеле Hanoi Hilton или на авиабазе Кларк на Филиппинах: Сэм Джонсон пять дней подряд ел текс-мекс.


* * *


В декабре 1964 года двадцатидвухлетняя Лоррейн Шумейкер попрощалась со своим мужем и вернулась домой с их новорожденным ребенком. Она никогда не мечтала, что проведет восемь лет, воспитывая Гранта в одиночку. Она ожидала увидеть, как ее муж пролетит над НАС-Мирамаром, когда его эскадрилья вернется через восемь месяцев после развертывания. Теперь, восемь лет спустя, Лоррейн обнаружила, что готовит восьмилетнего мальчика к первой встрече с его отцом. В то утро, когда она наносила макияж в ванной, вошел ее сын и посмотрел на свою мать — единственного родителя, которого он когда-либо знал. Она чувствовала беспокойство в своем застенчивом ребенке и беспокоилась, что он не обнимет мужчину, который приедет через несколько часов. Лоррейн повернулась к Гранту и спросила: “Что ты собираешься делать, когда увидишь своего папу?”


Грант ничего не прокомментировал; он просто пожал плечами. “Ну, я собираюсь подбежать и крепко поцеловать его”, - сказала Лоррейн. Затем она добавила вызов: “И я побью тебя у него”.


Несколько часов спустя, на летном поле NAS Miramar, Лоррейн и Грант наблюдали, как реактивный самолет ВВС США сделал вираж над калифорнийскими холмами и заскользил к взлетно-посадочной полосе. Когда самолет прибыл к трапу и заглушил двигатели, экипаж самолета подкатил лестницу к пассажирской двери. Одетый в форму цвета хаки с тремя золотыми командирскими нашивками на каждом черном погоне, Боб Шумейкер вышел под теплое калифорнийское солнце. Он сбежал по ступенькам и встретил двух морских офицеров, которые затем сопроводили его к трибуне и ожидающей цветной охране — но он никогда не произнесет запланированную речь.


С края толпы Лоррейн Шумейкер указала на своего мужа и сказала сыну: “Вот твой папа”. Гранту было меньше двух месяцев, когда он в последний раз видел своего отца; теперь он увидел совершенно незнакомого человека, идущего к нему. Это не имело значения. Грант бросился через взлетно-посадочную полосу, мчась к человеку, о котором люди рассказывали ему с тех пор, как он себя помнил, которому они говорили, чтобы он гордился, но которого он совсем не знал. Он подбежал к отцу со скоростью рывка. Шу подхватил своего восьмилетнего сына и крепко обнял его, в то время как Грант крепко обнял отца. Браслет военнопленного Гранта, на котором было написано имя Шу и дата убийства, 11 февраля 1965 года, сиял в утреннем свете.


Боб Шумейкер воссоединился со своей семьей после 2923 дней в плену.


Держа своего сына, Шу пошел навстречу Лоррейн. Затем он обнял их обоих — свою жену за правую руку, а сына за левую — и поцеловал свою жену. Его сын сиял, глядя на тысячи людей, собравшихся поприветствовать его отца, вернувшегося домой, — своего отца, Боба Шумейкера, второго американского летчика, попавшего в плен, и самого продолжительного члена "Алькатрас Одиннадцать".


* * *


Эта же взлетно-посадочная полоса также приветствовала Джима Стокдейла, КАГ, неукротимого воина, который ставил в тупик, бросал вызов и ниспровергал Кэт, Рэббита и лагерную администрацию Северного Вьетнама, возможно, больше, чем любого другого заключенного. Конечно, немногие заплатили такую высокую личную цену или подали такой пример. Его негнущаяся нога всегда будет напоминать ему о жестокости, с которой он столкнулся в Монетном дворе, Ривьере и Алькатрасе, но воспоминания о Ханое отошли в прошлое, когда он летел из Сан-Франциско в NAS Miramar. Экипаж уступил ему место второго пилота, и он наблюдал за Калифорнией под ним проходят: Стэнфорд, Пало-Альто, Лос-Альтос-Хиллз; раскинувшийся Лос-Анджелес; затем, наконец, округ Сан-Диего. C-9 приземлился над сухими холмами, окружающими город, и вошел в Мирамарский пролом - знакомую схему посадки, на которой Джим летал бесчисленное количество раз, готовясь к войне. Тактические пробежки вокруг Мирамара подготовили его к тем Августовским дням 1964 года над Тонкинским заливом, которые еще глубже втянули его страну в войну в Юго-Восточной Азии, но учения в Мирамаре не поддерживали его в течение семи лет пребывания в Ханое. Скорее, его разум, вера, разделяемая заключенными, и любовь его семьи, которая теперь ожидала его неминуемого возвращения, поддерживали ему жизнь в течение этого ужасного срока заключения.


Накануне днем, 14 февраля, дюжина роз ко Дню Святого Валентина прибыла по адресу 547 А авеню для Сибил Стокдейл. На прилагаемой открытке было написано: “Да благословит тебя Бог, Сибил. С любовью, Джим ”. В ближайшие дни он узнает, как много Сибил сделала для него и его людей. На следующее утро Джимми, Стэнфорд и Тейлор прибили гигантский баннер "Добро ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ" над передним крыльцом; Сид должен был вернуться домой из школы-интерната как раз к обеду. Затем к аккуратно подстриженному двору подъехала темно-синяя машина, и Стокдейлы забрались внутрь, чтобы отправиться в Мирамар, расположенный через залив Сан-Диего от их дома в Коронадо. С взлетно-посадочной полосы Мирамара они наблюдали, как далекая серебристая вспышка в небе превратилась в самолет, который остановился в нескольких ярдах от того места, где они стояли.


Джим потянул и вытолкнул себя из кабины и потащил ногу к выходу на посадку. Затем пришло время ему выходить. “Теперь стой прямо”, - сказал он себе, думая о Сибил. “Ты должен заставить ее гордиться”. Он вышел из самолета, сорока девяти лет от роду, неспособный поднять левую руку, едва способный согнуть левую ногу. Его волосы стали почти белыми. И все же никто не мог бы вести себя с большей гордостью, чем Джим Стокдейл. Он спустился по лестнице и направился к микрофону, чтобы обратиться к толпе. Сибил наблюдала за ним с расстояния в несколько ярдов, отметив четыре новые капитанские нашивки на его погонах и не одобряя жесткую новую форменную шляпу цвета хаки. Она знала, что ее муж всегда предпочитал поношенную шляпу летчика-истребителя.


“За последние семь или восемь лет, ” раздался голос Джима, - я сомневаюсь, что в Ханое был военнопленный, который время от времени не напевал этот старый припев: ‘Калифорния, мы идем’. Что ж, Калифорния, мы пришли ”.


Когда солнечный свет согрел бетонное покрытие под ним, он завершил свою краткую речь кивком философам, чьи уроки помогли ему пройти через испытания Ханоя. Обращаясь к толпе встревоженных семей, он сказал: “Как писал афинский воин и поэт Софокл более 2400 лет назад, "Нет ничего приятнее, чем вернуться с моря и слушать, как капли дождя барабанят по крышам дома’. Мы дома. Америка, Америка, Бог излил на тебя Свою благодать ”. Когда Сибил услышала, как ее муж цитирует греческие тексты, она поняла, что Джим — тот самый мужчина, которого она всегда любила, — действительно вернулся.


КАГ возвращается.


Джим Стокдейл служил в самой гордой команде в своей карьере, возглавляя "неисправимых Алькатраса" против решительного врага. Когда эти слова слетели с его губ, он выполнил последнюю задачу самого длительного развертывания и самого сложного задания, которое у него когда-либо было. Добросовестно выполнив свой долг, он повернулся к своей семье и шагнул к ним. Муж и жена заключили друг друга в объятия, которые они представляли себе почти восемь лет. Затем Джим почувствовал, как руки его сыновей обнимают его, приветствуя дома.


* * *


К началу марта все десять выживших в Алькатрасе прибыли на территорию США. На взлетно-посадочных полосах от Сан-Диего до Норфолка они встретились со своими семьями на радостных встречах в самолете, за которыми восторженная публика пристально следила по телевидению и в печати. Бедственное положение заключенных и их семей во многих отношениях стало бедственным положением Америки, и оба терпели. На какое-то время возвращение военнопленных поглотило страну. Десятилетие войны за границей и беспорядков внутри страны затрещали по самым швам республики. В феврале 1973 года изможденные, но жизнерадостные люди , которые сошли с C-141 на авиабазе Кларк, снова объединили нацию, пусть и ненадолго. В войне, у которой не было четкого конца, не было момента окончательного триумфа, их возвращение принесло крайне необходимое завершение. Америка ненадолго забыла о своих разногласиях, поскольку граждане всех мастей остановились, чтобы почтить память военнопленных, возвращающихся из Вьетнама. Для многих в Соединенных Штатах возвращение домой ознаменовало конец долгой и болезненной эпохи.


Во многих отношениях Одиннадцати членам "Алькатраса" не повезло. Их застрелили, они пережили годы одиночного заключения и жестоких пыток, о которых они никогда даже не помышляли. И все же десять выживших выполнили искреннее обещание, которое они дали, покидая дом много лет назад: они вернутся. Вьетнам унес жизни более 58 000 американцев — молодых людей, которые никогда бы не сошли с самолета под публичные фанфары. Многие из их семей не испытали бы такого же излияния сострадания, какое получили их коллеги из военнопленных / МВД. Более 300 000 солдат вернулись ранеными, некоторые стали инвалидами на всю жизнь. Другие вернулись физически невредимыми, но эмоционально разбитыми. Многие так и не получили никакого приема. Нью-Йорк Таймс описала общественный ажиотаж вокруг операции "Возвращение домой", сравнив Вьетнам с Кореей: “[Корейская война] не была такой противоречивой, как война во Вьетнаме. У той войны были герои и несколько сочувствующая пресса. У войны во Вьетнаме до сих пор не было ни того, ни другого ”.


* * *


К тому времени, как они отправились домой с Филиппин, все члены банды Алькатрас знали, что Рон Сторц умер в заброшенной тюрьме, которая подвергала их испытаниям более двух лет. Все они страдали, теряли вес, предотвращали депрессию и иногда желали смерти. Все они были близки к тому, чтобы разделить трагическую судьбу своего друга. Они никогда его не забудут. Эти крошечные клетки спаяли их вместе, создав вечную связь.


Эти десять выживших покинули Алькатрас и Ханой, веря, что они выжили друг благодаря другу и ради какой-то высшей цели. И все же они боролись в пыточных камерах H ỏa L ò или в камерах Алькатраса не просто за то, чтобы попасть домой. Они доблестно —часто отчаянно — сражались, чтобы отстоять Кодекс своей нации, который стал их собственным. Пройдя через все испытания, они оставались преданными своему братству свирепых американцев, связанных вместе беспрецедентными невзгодами и несравненной жертвой. Зимой 1973 года, после долгих лет сражений, выжившие в Алькатрасе вышли победителями и гордыми, их тела были покрыты шрамами, но совесть незапятнана. Вместе со своими товарищами-ветеранами они снова ступили в свою любимую страну и встретились с благодарным народом со склоненными головами. Они вернулись именно так, как надеялись: они вернулись с честью.


ЭПИЛОГ


Это был яркий мартовский день на Арлингтонском национальном кладбище. Солнце разогнало зимние тучи, и его лучи упали на Старую почтовую часовню, где Джордж Макнайт произнес надгробную речь над задрапированным флагом гробом, в котором находились репатриированные останки Рона Сторца. Джордж рассказал о своем друге, том, который не вернулся. К сожалению, он не мог сказать — и никогда полностью не узнает — что именно случилось с пламенным патриотом, который страдал в пятой камере в Алькатрасе.


В тот теплый день 1974 года выжившие члены Одиннадцати Алькатрас и другие вернувшиеся военнопленные собрались в Арлингтоне, чтобы похоронить своего брата по оружию. После службы в часовне скорбящие проследовали в кессоне, запряженном лошадьми, к открытой могиле в Одиннадцатой секции; все согласились, что номер секции был особенно подходящим. Ветераны в парадной форме отдавали честь гробу, на котором несли их друга. Залпы стрелкового подразделения эхом отражались от склона холма; над головой гремели реактивные снаряды. Горнист заиграл “Тапс”. Офицер вручил Сандре Сторц американский флаг и выразил благодарность нации. Во время красивой, но душераздирающей церемонии Сандра и двое ее детей находили утешение в присутствии коллег-офицеров Рона и его братьев из Алькатраса. Его семья, наконец, обрела покой, поскольку его останки были преданы американской земле.


После службы Джордж Макнайт написал прочувствованное письмо детям Рона, надеясь помочь им понять своего отца и те жертвы, которые он принес ради своей страны и товарищей-военнопленных. Партнер Рона по Ханойскому маршу, Уэс Шиерман, провел несколько дней с семьей Сторц, рассказывая истории о мужестве и верности, которыми отличался Рон в годы его заключения. Шиерман и Орсон Свиндл стали отцами для Марка и Моники, делая все возможное, чтобы передать сильные ценности Рона и неизменный патриотизм. Марк получил серебряный крест и цепочку, которые его отец носил во время своего заключения, и которые были возвращены вместе с его останками. Моника уже унаследовала его ярко-голубые глаза. На встрече выпускников спустя годы после операции "Возвращение домой" бывшая военнопленная Эд Дэвис, которая однажды исполнила песню “agony” для Джерри Дентона, когда он выразил боль от пыток, начала плакать, когда впервые увидела ее. “Я точно знаю, кто ты”, - сказал он сквозь слезы. “У тебя глаза твоего отца”. Память о Роне будет жить вечно.


* * *


Наконец-то дома, эти герои спокойно вернулись к работе, к жизни, оставив позади свои дни в Ханое. В течение трех месяцев все получили новые команды и вернулись к активной службе; Сэм Джонсон, Джордж Макнайт и Джордж Кокер получили новые летные назначения. Каждый пытался изменить приоритеты в своей жизни, основываясь на ценностях, которые они обдумывали и на которые опирались в годы одиночества. Хотя для многих такие испытания, вероятно, оказались бы невозможными для выживания, американские военнопленные столкнулись с ними, как с любой другой миссией, и перенесли их как элитные солдаты. Их действия и сплоченность не только разрушили планы администрации лагеря, но и позволили этим людям сохранить рассудок и уверенность в себе и быстро восстановиться по возвращении. Они изящно вписались в свои семьи и окрестности, не прося и не ожидая какой-либо особой милости за свою уникальную жертву.


В вихре возвращения домой и быстрого возвращения к своим обязанностям мужчины начали отходить от горечи заключения и изоляции; лица и голоса людей, которые их мучили, начали стираться. Они получали благодарственные письма от незнакомых людей; церкви, школы и общественные клубы приглашали их выступить. Со всей Америки сотни людей с радостью отправили свои браслеты военнопленных обратно мужчинам, чьи имена они носили и не забыли. В течение многих лет на многих их выступлениях к военнопленным из Алькатраса подходили и вручали поношенный браслет с их именем. У выживших и их детей все еще есть много браслетов; иногда они находят еще один, ожидающий их в почтовом ящике.


Хотя все они двигались дальше, никто из тех, кто страдал от невзгод заключения в Ханое, никогда по-настоящему не забудет охранников, боль или камеры и тюрьмы, которые отняли годы их расцвета. Они также не могли забыть людей, с которыми служили. Из выживших в Алькатрасе только Сэм Джонсон и Джим Стокдейл вернулись во Вьетнам. Другие просто не были заинтересованы в повторном посещении этой страны или тюрьмы H ỏa L ò, которая сегодня стоит как музей. Заброшенные здания и внутренний двор, бывшие под номером четыре в Ph ố L ý Nam Đế — месте, которое они знали как Алькатрас, — исчезли навсегда. Хотя никому из военнопленных Алькатраса не придется сражаться на другой войне, выжившие члены "Одиннадцати" знают, что однажды они выдержали испытание; они могли бы сделать это снова ради своей страны, своих семей, друг друга.


“Я бы не променял это”, - говорит Джим Маллиган о своем опыте. “Я бы не стал добровольно проходить через это снова, но если бы я был на cat [катапульте] и знал, что мне придется пройти через это снова, я бы справился с этим ”.


Что касается Джима Стокдейла, он всегда утверждал: “Это было то место, где я должен был быть”. Его жена, которая подверглась такому испытанию дома, не обязательно соглашалась.


Маллиган, Стокдейл и другие ветераны Алькатраса по-разному воспринимают дни, проведенные в плену, но никто из них не испытывает того сожаления, которого можно было бы ожидать. Не имея возможности восстановить те годы, мужчины предпочитают рассматривать их как опыт роста; у них было время поразмыслить о своей жизни и приоритетах так, как этого никогда не делали их сверстники в штатах. После долгих лет невыразимых испытаний, которых ни они, ни их соотечественники не могли предвидеть, эти военнопленные покинули Ханой с высоко поднятой головой, их верность была проверена и доказана, а вера окрепла — то, что будет направлять их всю оставшуюся жизнь. Все военнопленные сильно пострадали; большинство выжило и героически сражалось. Ни одна группа не вынесла больше, чем одиннадцать братьев из Алькатраса. Ни одна другая группа заключенных не подвергалась такому определяющему совместному опыту — конечно, ни один из них не был таким ужасным и таким долгим. Следовательно, больше, чем любая другая группа военнопленных, выжившие оставались близки, связанные коллективным пребыванием в камерах позади Министерства национальной обороны и своей преданностью делу оказания помощи друг другу в выживании. И все же эти десять выживших никогда не считали себя отличающимися от других пленных, прошедших тяжелую борьбу; они знали, что все военнопленные пошли на большие жертвы. В традициях великих героев Америки, люди Алькатраса скромны, они милосердны, и они рассчитывают на свои благословения.


* * *


Никто из этих ветеранов не смог бы пережить это испытание без своих семей, без надежды вернуться к тем, кого они любили. Во многих отношениях те, кого они любили, в конечном счете привели их домой. Организация, основанная женами Алькатраса и другими членами семьи POW / MIA, фактически помогла вернуть военнопленных домой живыми. В эпоху, когда общество, особенно военные, в основном ожидали, что женщины будут следовать правилам, жены и матери американских пленных и пропавших без вести военнослужащих преодолели барьеры и основали одно из величайших женских движений в истории, хотя члены семьи мужского пола также были вовлечены. Национальная лига и ее решительные члены заставили мир обратить внимание на поведение Ханоя, и в ответ политика Администрации Лагеря быстро изменилась, пощадив людей, которые были на исходе своих сил. Лига не позволила бы правительству США или его гражданам забыть о наших военнопленных. Жены военнопленных отошли в сторону после репатриации своих мужей в 1973 году, и члены семьи МИА стали руководить организацией, обязавшись вести учет каждого пропавшего мужчины, работая вместе с Управлением по делам военнопленных и пропавших без вести сотрудников Министерства обороны, которое продолжает действовать и по сей день.


Как и браслеты VIVA для военнопленных / MIA, первые в Америке браслеты, связанные с делом, черно-белый флаг Национальной лиги стал символом войны во Вьетнаме и людей, которые в ней сражались, спустя долгое время после окончания конфликта. В 1979 году, в первый национальный день признания военнопленных / МВД, их флаг стал первым флагом, не являющимся американским, который развевался над Белым домом. К 1998 году федеральный закон постановил, что он летает каждый год в День вооруженных сил, День флага, День независимости, День памяти, Национальный день признания военнопленных / МВД и День ветеранов. В эти дни флаг развевается над крупными военными объектами, национальными кладбищами, национальными военными мемориалами, Белым домом, отделениями почтовой службы США и кабинетами министра обороны, государственного секретаря и по делам ветеранов. Правительства многих штатов следуют этому примеру. Черно-белые флаги также украшают холлы офисных зданий на Капитолийском холме, где приветствуют посетителей офиса конгрессмена Сэма Джонсона.


Большую часть времени Сэм и другие выжившие даже не вспоминают о годах, проведенных по ту сторону Тихого океана. Они простили своих похитителей или, по крайней мере, решили не зацикливаться на них. Они перестали быть солдатами; теперь они в первую очередь граждане и соседи. Большинство людей, живущих на их улицах, плохо представляют, что пережила седовласая пара по соседству во время Вьетнама. Едва ли кто-нибудь когда-либо упоминает об Алькатрасе Одиннадцать вне круга вернувшихся военнопленных из Вьетнама, и редко внутри него. Как правило, воспоминания и истории всплывают на поверхность только тогда, когда они вместе, и хотя визиты с возрастом стали реже, выжившие члены the Eleven по-прежнему навещают друг друга так часто, как только могут. И все же, даже когда они вместе, их жены предпочитают, чтобы война осталась в прошлом, закрытой главой их жизни.


Несмотря ни на что, браки этих пар пережили не только долгое разделение Вьетнама, но и затянувшихся демонов Ханоя и возвращение военнопленных к обычной жизни. Возможно, больше, чем другие супруги, жены Алькатраса стойко защищают своих мужей и демонстрируют верность и понимание, которые могли породить только такое тяжелое взаимное испытание. Два холостяка из Алькатраса, Джордж Кокер и Джордж Макнайт, оба нашли удивительно преданных жен, с которыми они женаты до сих пор.


Кокер, самый молодой заключенный в Алькатрасе, прибыл в международный аэропорт имени Джона Кеннеди в начале марта 1973 года. Он провел некоторое время с Нелсом и Сарой Энн Таннер в Ковингтоне, штат Теннесси, прежде чем вернуться на действительную службу в качестве летного инструктора в NAS Oceana, штат Вирджиния. Позже он был переведен на северный остров NAS в Коронадо, чтобы служить флаг-адъютантом контр-адмирала Джима Стокдейла. Находясь в Сан-Диего, Джордж ловко уступил свой статус холостяка Пэм Истон; они поженились в апреле 1975 года и родили троих детей. Джордж уехал из США. Военно-морской флот в 1986 году в качестве командующего после долгой карьеры, завершившейся в командном центре Атлантического флота. Он стал скаутмастером и наблюдал, как его собственный сын получил звание скаута-Орла, точно так же, как и он сам десятилетия назад. Сегодня Джордж и Пэм проживают в Вирджиния-Бич, недалеко от Океанского пролома, как военно-морские авиаторы называют схему воздушного движения. Джордж может проводить долгие дни на тенистом заднем крыльце своего дома, слушая приятный шум военно-морских самолетов.


Когда Макнайт вернулся в Соединенные Штаты, он посетил свою среднюю школу и священника, которым он так старался гордиться в Северном Вьетнаме. Рассказывая священнику о своем опыте, закаленный летчик ВВС начал плакать. Вдохновение этого человека помогло Джорджу выжить.


После того, как Макнайт вернулся домой из Вьетнама, он поступил в Военный колледж, чтобы ознакомиться с военной тактикой, которая так сильно изменилась за семь лет. Там он встретил капитана Сюзанну Секстон, медсестру военно-воздушных сил, и женился на ней. После свадьбы он прошел квалификацию на F-4 Phantom, а затем отправился в международную авантюру. Он провел год в 463-й эскадрилье тактических истребителей на базе королевских ВВС Лейкенхит, к северо-востоку от Лондона. Его следующие задания привели его в лагерь Новый Амстердам в Нидерландах и в Демократическую Республику Конго в качестве военно-воздушного атташеé. Он отказался от офисной работы и проводил большую часть своего времени, пилотируя двухмоторный самолет King Air по Африке, совершая посадки на взлетно-посадочных полосах из бетона, травы и грязи. Это оказалось прекрасным заданием для настоящего пилота. Его последнее назначение привело его и Сюзанну в Оттаву, Канада, почти на четыре года. Полковник Макнайт вышел в отставку в 1986 году, в том же году, что и его партнер по Dirty Bird Джордж Кокер, и Макнайты сейчас живут вдоль побережья Южной Каролины. Джордж Макнайт вступил в военно-воздушные силы, чтобы иметь возможность путешествовать, и из тридцати лет службы двадцать шесть он провел за пределами Соединенных Штатов ; семь - в Ханое.


Нельс Таннер остался в своем родном Теннесси, воссоединившись со своими двумя детьми и женой. Он вышел в отставку в звании капитана после тридцати двух лет военно-морской службы и начал летать в Federal Express. Позже Нелс пережил тяжелую борьбу с раком. Он обнаружил бы болезнь слишком поздно, если бы конкретная медсестра — жена Джорджа Макнайта Сюзанна — не забеспокоилась о его кашле во время встречи выпускников в Алькатрасе. К счастью, Нельс обратился за лечением. Они с Сарой Энн нашли великолепный участок за пределами Ковингтона, на котором можно построить дом , который Нельс частично спроектировал в своем воображении, когда был в Ханое. Таннеры все еще живут там, предлагая исключительное теннессийское гостеприимство и домашнюю кухню семье, друзьям и приезжим авторам.


В первый полный рабочий день Гарри Дженкинса в Сан-Диего Хоуи Ратледж рассчитался по ставкам, которые они заключили в Ханое; в палату Гарри в военно-морском госпитале Бальбоа, где военнопленные провели несколько дней под наблюдением, незамедлительно прибыл поднос с тако и банановым сплитом. Хоуи также прислал Гарри батончик "Херши". В июле 1974 года капитан Дженкинс принял командование USS Denver, транспортным десантом, развернутым в Южно-Китайском море. "Денвер" помогал южновьетнамским беженцам, когда вертолеты доставили около 7500 гражданских лиц на его летную палубу. Не имея свободного места или альтернативных полей для посадки всех пустых вертолетов, экипаж "Денвера" столкнул несколько самолетов за борт. Гарри нашел достаточно места на своей летной палубе, чтобы разместить два вертолета, и покрасил их в темно-синий цвет с эмблемами Denver One и Denver Two . Каждому капитану нужны свои птицы, рассуждал Гарри. Для их первого задания Гарри отправил их на соседний авианосец за мороженым. Когда адмирал приказал Денверу расформировать свои военно-воздушные силы, Гарри телеграфировал в ответ: “Что, если мы выкрасим их в черный цвет и будем летать на них только ночью?”Адмирал не ответил.


Уволившись из военно-морского флота, Гарри построил самолет в гараже своего дома в Коронадо, и больше всего на свете он любил летать в небе Южной Калифорнии. К сожалению, в 1995 году его жизнь оборвалась в авиакатастрофе. Никто никогда не забудет юмор и оптимизм Гарри, которые помогли стольким военнопленным дожить до следующего дня.


Когда капитан Хоуи Ратледж вернулся в Сан-Диего, он встретил свою жену Филлис на летном поле в NAS Miramar. Они поехали в военно-морской госпиталь Бальбоа, где его ждали четверо детей. Он вошел в свою комнату и обнаружил, что три его дочери окружили его парализованного сына. Джонни боялся, что отец не посмотрит на него, но Хоуи без колебаний обнял их всех, вместо этого стыдясь собственного покрытого шрамами тела. Прошло несколько дней, прежде чем Хоуи снял рубашку. До своего заключения в тюрьме пилот истребителя летчика-истребителя часто ставил флот выше семьи. После возвращения он нашел второй шанс стать лучшим отцом для своих двух младших детей — и он стал любящим дедушкой для сына старшей дочери Сондры, Стэна.


После переселения он сделал один из своих первых телефонных звонков в военно-морской флот США, требуя объяснить, почему они никогда не говорили его семье, что он военнопленный. Он знал о зашифрованной информации Стокдейла и других разведданных, собранных правительством, но не переданных Филлис. Он так и не получил удовлетворительного ответа.


Хоуи продолжил службу в военно-морском флоте и принял командование над NAS Cubi Point на Филиппинах. Свой последний тур он отслужил в качестве командующего программой NROTC в Университете Оклахомы. Слишком скоро после ухода на пенсию он столкнулся с раком, который оказался более сильным противником, чем даже Пигай. Он скончался в 1984 году.


Капитан Джим Маллиган вышел в отставку после более чем тридцати одного года службы в военной форме, а затем управлял успешным семейным бизнесом до своей гражданской отставки. Луиза полностью сосредоточилась на воспитании их шестерых сыновей. Несмотря на то, с каким удовольствием и лидерством она помогала американским семьям военнопленных и МВД, те годы причинили ей сильную боль, и как только Джим вернулся, она навсегда оставила ту эпоху позади. Маллиганы, которые знают друг друга семьдесят лет, никогда не покидали коммьюнити ВМС Вирджиния-Бич, где они до сих пор проживают, всего в пяти кварталах от дома, который Луиза купила в 1966 году, предвосхитив дом Джима возможное возвращение. Пара проводит много дней у бассейна с Джорджем и Пэм Кокер, которые живут неподалеку и являются в высшей степени любезными хозяевами для всех. У Маллиганов семнадцать внуков и девять правнуков, которые унаследовали ум Луизы и напористость Джима. У них шестеро общих внуков с Сэмом и Ширли Джонсон; Джим Маллиган III и Джини Джонсон поженились в 1981 году. Их потомство в совокупности известно как “внуки военнопленных”.


После возвращения в свой любимый Техас полковник Сэм Джонсон принял командование 31-м крылом тактических истребителей на военно-воздушной базе Хоумстед, штат Флорида; семь лет в Ханое ни на йоту не уменьшили его любви к полетам. В 1979 году он вышел в отставку после двадцатидевятилетней военной карьеры. В 1984 году он был избран в Палату представителей штата Техас и с 1991 года представляет в Палате представителей США Третий избирательный округ штата Техас. Его правая рука так и не зажила полностью после травм, полученных при катапультировании и "Поросячьем глазе"; он все еще пишет левой. И все же рукопожатие левой руки этого высокопоставленного конгрессмена остается крепким, а его звонкий смех излучает теплоту, которая не выдает ни малейших страданий, которые он перенес за свою страну много лет назад.


Преподаватель французского языка Сэма Джонсона, Боб Шумейкер, получил степень доктора философии в области электротехники в 1977 году. Он служил суперинтендантом Военно-морской школы последипломного образования и в аппарате начальника военно-морских операций в Пентагоне, прежде чем уйти в отставку с военно-морского флота в звании контр-адмирала в 1988 году. Как и Гарри Дженкинс, он построил свой собственный самолет, на котором до сих пор регулярно летает из Уоррентона, штат Вирджиния. Как может подтвердить этот автор, Шу не утратил своего мастерства в кабине пилота — он по-прежнему безупречно управляет элеронами. Его сын Грант унаследовал страсть отца к полетам и академическим деталям — он стал частным пилотом и нейрохирургом. Шу и Лоррейн живут вместе в удивительно просторном доме, который он спроектировал, находясь в четвертой камере Алькатраса. С заднего крыльца они наблюдают закаты над своим пастбищем, точно так, как он мечтал в те долгие дни, запертый в мире Алькатраса без окон.


Как и Боб Шумейкер, Джерри Дентон также дослужился до звания контр-адмирала, одного из нескольких выпускников Военно-морской академии 1947 года, получивших это звание. Этот исключительный класс произвел на свет президента США, двух награжденных Медалью Почета, инвестора-миллиардера, директора ЦРУ и председателя Объединенного комитета начальников штабов. К этому Джерри добавил свой собственный выдающийся послужной список в качестве сенатора США, представляя Алабаму на Капитолийском холме с 1981 по 1987 год. Он удалился в свой родной город Мобил, штат Алабама, где руководил фондом поддержки Дентона федерального правительства Программа, которую он создал, будучи сенатором, чтобы предоставить военным самолетам и коммерческим судам свободное пространство для перевозки гуманитарных грузов в зарубежные страны. Джейн Дентон скончалась в 2007 году, вскоре после того, как пара вернулась в Вирджинию. В 2010 году военно-морской флот назвал новую школу SERE на военно-морской верфи Портсмута в честь сенатора Дентона. У Джерри шестнадцать внуков и шесть правнуков. Он живет со своей удивительно доброй второй женой недалеко от Уильямсбурга, штат Вирджиния, рядом с семьей, друзьями и — что не менее важно для Джерри — полем для гольфа.


На церемонии в Белом доме в 1976 году президент Джеральд Р. Форд вручил вице-адмиралу Джиму Стокдейлу медаль Почета, высшую награду страны за доблесть. С медалью, висящей у него на шее, и семью рядами ярких лент на груди, Джим стал одним из самых награжденных морских офицеров Америки. Сибил Стокдейл стала первой женой на действительной службе, получившей награду военно-морского флота "За выдающуюся общественную службу". В 1981 году Джим начал двенадцатилетнюю практику в Институте Гувера Стэнфордского университета, где он преподавал философию и сосредоточился на Эпиктете и других людях, которые помогли ему пережить время, проведенное в Ханое. На президентских выборах 1992 года Джим был напарником Росса Перо на выборах кандидата. Америка наблюдала, как этот опытный воин выдвигал кандидатуру, которую он рассматривал лишь как временную, простую услугу, пока Перо не выбрал постоянного напарника на выборах. Национальный офис никогда не интересовал Джима Стокдейла. К сожалению, многие американцы упустили возможность понять этого замечательного лидера и сопротивляющегося кандидата. Стокдейлы в конце концов уехали в Коронадо, Калифорния, и наслаждались проводимыми вместе днями — сидели на том же крыльце, где Сибил с таким нетерпением ждала писем из Ханоя. Джим скончался в 2005 году. Его похороны состоялись в часовне Военно-морской академии, под изображением Христа в море, которое так живо представилось ему в зоопарке в январе 1967 года. В 2009 году банда Алькатраса собралась еще раз, чтобы ввести в строй эсминец с управляемыми ракетами USS Stockdale (DDG-106). Ее девиз - “Вернуться с честью”.


Сегодня бронзовая статуя Джима Стокдейла возвышается над территорией Военно-морской академии США в Аннаполисе, штат Мэриленд. Она стоит рядом с Люс-холлом, в котором находится Стокдейлский центр этического лидерства. Скульптура не изображает Джима с тремя звездами вице-адмирала или в темной форме офицера. Вместо этого фигура носит шлем пилота, носит ботинки и летный костюм авиатора и обладает осанкой и уверенностью закаленного в боях лидера. Статуя изображает Кага таким, каким он всегда был в глубине души: пилотом-истребителем.


* * *


Каждый из этих одиннадцати мужчин — эти одиннадцать из Алькатраса — приехали во Вьетнам с уникально крепким телосложением; у женатых из них были жены с таким же характером. Их общие испытания только укрепили их преданность друг другу, своей нации и их общему делу. Вместе они преодолевали более серьезные трудности на протяжении большего количества лет, чем любая другая группа военнослужащих и семей в американской истории.


Мы не должны забывать.


БЛАГОДАРНОСТИ


В декабре 2011 года я посетил объединенный Вьетнам и пил чай с внуком генерала Вõ Нгуи êн Ги áп, вьетнамского генерала, который победил колониальный французский режим, а затем возглавил войну против Южного Вьетнама и Соединенных Штатов. Мы с его внуком встретились в прекрасной резиденции генерала в Ханое, среди реликвий нашей общей истории. С глянцевых черно-белых фотографий на нас смотрели призраки прошлого Вьетнама. Как сыновья и внуки поколения, участвовавшего в войне, каждый из нас говорил о будущем своей страны, ни один из нас не вспоминал сражения, которые бушевали до нашего рождения. Сегодня новые поколения вьетнамцев и американцев стремятся почтить наше прошлое и всех тех, кто служил в трудных обстоятельствах. Мы пытаемся понять, что было, создавая то, что будет. На фоне прогресса современности в таких местах, как H ỏ тюрьма Лос-Анджелеса ò, остаются только памятники, воспоминания и призраки. Когда-то эти призраки были очень реальными.


К тому времени, когда я вошел в ворота ханойского "Хилтона", прошло четыре десятилетия с тех пор, как мои соотечественники заполнили его камеры. Всего в нескольких кварталах отсюда, в современном отеле Hilton Hanoi, бывший военнопленный и посол во Вьетнаме Пит Питерсон начал помогать мне понять эту чужую страну и то, что произошло во время нашей долгой войны. Благодаря бывшему послу и друзьям, таким как вице-адмирал Том Килклайн, я начал встречаться с группой участников, наблюдателей и студентов, которые рассказали мне о тех трудных годах.


Такие люди, как Боб Дестатт и Пол Мазер, поделились знаниями о жизнях, потраченных на решение проблемы военнопленных / МВД. Бывшие военнопленные, такие как Эв Альварес, Джерри Коффи, Ли Эллис, Пол Галанти, Дэн Гленн, Портер Хейбертон, Дэйв Хэтчер, Рон Мастин, Ред Макдэниел, Чарли Пламб, Уэс Шиерман, Орсон Свиндл и Росс Терри помогли мне понять плохое — и хорошее, — что пришло с пленом в Ханое; многие были достаточно любезны, чтобы просмотреть рукопись. Особая благодарность художнику и историку Майку Макграту за его неустанную помощь и опытные рисунки. Члены военно-морского сообщества, включая Хайди Лензини и Майкла Макдэниела из Командования военно-морской истории и наследия, контр-адмирала Питера Бута в Пенсаколе и профессоров Хайта Спенсера и Рика Рута из Военно-морской академии США, также оказывали бесчисленную помощь. Работы Фреда Кайли, Стюарта Рочестера, Джона Хаббелла, Вернона Дэвиса, Крейга Хоуза, Джорджа Херринга, Стэнли Карноу, Лин Ханга Т. Нгуена, Би и #249;и Т íн и многих других авторов оказались неизмеримо полезными, и я ценю их усилия по освещению аспектов этой важной истории. Также спасибо Хиллу Гудспиду и Ричарду Латтуре из Национального музея военно-морской авиации и Военно-морского института США. За то, что вы помогли мне разобраться в медицинских аспектах жизни заключенных, я хотел бы поблагодарить подполковника Рэнди Ризора, доктора медицины. Президент Джимми Картер (USNA ’47) и выдающийся Луи Замперини оказали мне помощь и вдохновили.


Особая благодарность Андреа Алворд, Филипу и Шарлотте Блэкберн, Питу и Кэролин Бут, Чарльзу и Ли Хайт, Джону и Кэти Лэндон, Пэт Пальме, Мэтту и Мэри Соуилл, Бьюи Тут, Мэри Эллен Уиггинс и замечательным жителям Гарфилд-стрит, которые любезно заботились обо мне в своих домах и городах. Я особенно благодарен Джорджу и Пауле Фут за уединенный отдых у ручья в Скалистых горах и Джону и Мими Роджерс за место на побережье. Дополнительная благодарность всем тем, кто просмотрел рукопись и помог убедиться, что я правильно записал множество фактов и бесчисленные запутанные детали.


Говоря об этих фактах, ни одна книга не может полностью описать опыт одиннадцати военнопленных и их семей за восемь лет. Я сделал все возможное, чтобы объединить различные рассказы, чтобы создать историю, которая точно отражает опыт Одиннадцати человек из Алькатраса, и я надеюсь, что читатели и другие военнопленные поймут, что я никогда не мог рассказать каждую историю со всех точек зрения. История Вьетнама и наше участие в ней неизбежно вызывают споры. Преданные своему делу историки выпустили целые тома, которые до сих пор оставляют некоторые детали необъясненными. Я попытался представить историю конфликта кратко, но реалистично, чтобы читатели могли понять, как американским пилотам довелось провести восемь лет в Ханое.


Литературный агент, который первым поверил в меня, Джек Сковил, скончался до того, как я закончил рукопись, но я всегда буду в особом долгу перед ним. Искренняя благодарность его деловому партнеру Рассу Галену, настоящему адвокату, который поднял флаг и провел нас через финишную прямую. В издательстве Thomas Dunne Books Питер Джозеф поддержал этот проект и помог мне сформулировать и пересказать эту эпическую историю. Мелани Фрид также вложила в рукопись свой безграничный редакторский талант. Я также благодарен за постоянную поддержку команде "Мэдисон Парк", в которую входят Питер и Мелани, а также Маргарет Браун, Джо Ринальди, Пит Вулвертон и Том Данн.


Мои друзья и семья, как всегда, оказали мне чудесную поддержку. Уилл, Эмма и Холли Гибби всегда облегчали писательское давление, а Сюзанна Фут всегда была терпеливой и понимающей, неизменно оказывала поддержку, проницательность и верила в этот проект и в меня. Я особенно рад, что Тревор Ульбрик нашел время между работой по спасению мира, чтобы присоединиться ко мне в кругосветном путешествии, которое привело нас в Юго-Восточную Азию. Я в вечном долгу перед моим особым другом из Ханоя за то, что он показал мне самое лучшее во Вьетнаме и помог мне понять его людей и его прошлое, а также позволил мне заглянуть в его будущее.


Более 770 известных американцев были захвачены в плен во время войны во Вьетнаме, и они доблестно поддерживали те высокие стандарты, которых мы ожидаем от наших военнослужащих, а они, в свою очередь, ожидают от самих себя; 113 военнопленных не выжили. У каждого человека есть ценная история и его собственная уникальная точка зрения. Гораздо больше одиннадцати человек нарушили планы администрации лагеря, устроили кошачьи и кроличьи истерики и сопротивлялись всеми фибрами души. Гораздо больше одиннадцати человек служили лидерами и стремились вернуться — и вернулись — с честью. Для меня все они герои, хотя и не в большей степени, чем мужчины, которые сражались на войне в других местах, при других сложных обстоятельствах. Все до единого наши ветераны Вьетнама скажут вам, что настоящие герои - это мужчины, которые не вернулись. Точно так же все семьи, которые прошли через это испытание и которые отказались оставить наших военнопленных, безусловно, заслуживают нашего восхищения. Их истории напоминают нам о жертвах, принесенных не только теми, кто носит форму, но и теми, кто находится в тылу.


Прежде всего, мужчины, жены и семьи Алькатраса открыли мне свою жизнь и подарили мне дар понимания и вдохновения, которого я никогда не ожидал. Они терпеливо пересматривали очень трудные периоды своей жизни и все еще были в хорошем настроении, чтобы потом поужинать со мной. Я благодарен за их дружбу; мне повезло, что я их знаю. С каждой новой историей, которую я слышал, я все больше убеждался в том, что Америка никогда не собирала более прекрасную группу мужчин и женщин. Я всегда буду испытывать благоговейный трепет перед тем, что они пережили и чего достигли. Надеюсь, я хорошо рассказал их историю. Я надеюсь, что это вдохновит Америку так же, как продолжает вдохновлять меня.


Наконец, всем нашим военнопленным и ветеранам Вьетнама: GBU.


Примечания


Номера страниц для заметок, которые появились в печатной версии этого названия, отсутствуют в вашей электронной книге. Пожалуйста, воспользуйтесь функцией поиска на вашем устройстве для чтения электронных книг, чтобы найти соответствующие отрывки, задокументированные или обсуждаемые.


Большая часть предыдущего повествования основана на обширных интервью с выжившими членами Alcatraz Eleven, членами семьи Alcatraz, другими военнопленными, служившими во Вьетнаме, и другими членами семьи военнопленных. Многочисленные источники от первого лица внесли свой вклад и / или подтвердили множество анекдотов и цитат в этой рукописи. Если не указано иное, диалоги и описание конкретных событий взяты из материалов, предоставленных автором, и интервью от первого лица, проведенных автором со следующими военнопленными и членами семей. Часто приводятся цитаты из книг, написанных военнопленными Алькатраса или о них; поскольку эти цитаты были приведены в даты, более близкие к реальным событиям, чем более поздние интервью, автор счел эти конкретные воспоминания наиболее достоверными.


Капитан Джеральд Коффи, коммандер Джордж Кокер, миссис Пэм Кокер, мистер Джеймс Дентон, контр-адмирал Джереми Дентон-младший, мистер Джереми Дентон III, мистер Майкл Дентон, полковник Ли Эллис, коммандер Пол Галанти, миссис Филлис Галанти, коммандер Дэнни Гленн, миссис Сондра Ратледж Хэмелин, подполковник Дэвид Хэтчер, мистер Брайан Дженкинс, мистер Кристофер Дженкинс, мистер Кирк Дженкинс, полковник Сэм Джонсон, миссис Моника Сторз Ловелл, подполковник Рональд Мастин, миссис Дороти Макдэниел, капитан Юджин “Рэд” Макдэниел , Коммандер Майкл Макдэниел, капитан Майкл Макграт, полковник Джордж Макнайт, миссис Сюзанна Макнайт, миссис Синди Таннер Минси, миссис Джини Джонсон Маллиган, капитан Джеймс Маллиган-младший, миссис Луиза Маллиган, миссис Сандра Сторц Пелтон, миссис Филлис Ратледж, полковник Пит Питерсон, майор Уэсли Шиерман, миссис Лоррейн Шумейкер, контр-адмирал Роберт Шумейкер, мистер Джеймс Стокдейл-младший, мистер Марк Сторц, подполковник Орсон Свиндл, капитан Нельс Таннер, миссис Сара Энн Таннер, капитан Росс Терри, миссис Джейни Чуди, командир Уильям Чуди.


Если не указано иное, подробные цифры и статистика о военнопленных взяты из данных, собранных капитаном Дж. Майклом Макгратом, историком военнопленных из Вьетнама.


Разрешение на цитирование из книги Джима и Сибил Стокдейл "В любви и на войне" Джима и Сибил Стокдейл предоставлено издательством Военно-морского института США, Аннаполис, Мэриленд.


1. ЧЕРНОЕ МОРЕ И АМЕРИКАНСКАЯ ОГНЕВАЯ МОЩЬ


“В 1956 году ... погибло 535 человек”. Роберт Рубел, “Переход ВМС США на реактивные самолеты”, Naval War College Review, весна 2010, 49-59.


“Еще один предложенный ... неумолимый воздушный поток”. Том Вулф, Правильные вещи (Нью-Йорк: Фаррар, Страус и Жиру, 1979), 22.


“Так же, как он ... готов идти”. Джим и Сибил Стокдейл, В "Любви и войне" (Нью-Йорк: Bantam Books, 1984), 12.


“Отстегни ремень ... садимся!” Там же, 13.


“За ... звуком”. Chance Vought/ LTV History, Специальные коллекции Университета Далласа,    http://www.utdallas.edu/library/uniquecoll/speccoll/hac/vought/LTVhistory.html (дата обращения 17 мая 2012 года).


“Отец Джима" … Выпуск 1947 года. Джим Стокдейл и Джерри Дентон принадлежали к выпуску 1947 года в Военно-морской академии США, но из-за Второй мировой войны класс окончил в 1946 году.


“Оказавшись под облаками … сообщений об отсутствии”. Как и во многих инцидентах тем вечером 4 августа, воспоминания расходятся в формулировке предупреждения. Фразы “торпеда в воде”, “эффект гидрофона” и “заговорил шум” были приписаны команде гидролокаторов. Полезно отметить, что в соответствии с политикой операторы гидролокаторов имели тенденцию завышать (по сравнению с занижением) серьезность угрозы, поскольку неидентификация торпеды могла привести к потере судна.


“Около 9:30 ... никаких результатов”. Энтони Остин, Война президента (Нью-Йорк: Дж. Б. Липпинкотт, 1971), 279.


“К тому времени ... до глубокой ночи”. Эдвин Э. Мойз, Тонкинский залив и эскалация войны во Вьетнаме (Чапел-Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 1996).


“Возможно, без ведома ... путаница”. Юджин Г. Винчи, Тонкинский залив (Гарден Сити, Нью-Йорк: Doubleday, 1971), 190.


“Он шел... торпедо просыпается”. Стокдейл 1984, 21.


“Обзор действий ... дальнейшие действия”. Джон Галлоуэй, Резолюция по Тонкинскому заливу (Крэнбери, Нью-Джерси: Associated University Presses, 1970), 62.


“Ответ [Америки] ... враждебные операции”. Линдон Джонсон, “Телевизионный репортаж президента Джонсона после возобновления агрессии в Тонкинском заливе”, 4 августа 1964 года, Техасский университет, Школа информации,    http://solstice.ischool.utexas.edu/projects/index.php/LBJ_Gulf_of_Tonkin_Speech (дата обращения 5 июня 2012 года).


“В движении … Инциденты в Тонкине”. Свен Кремер и Маршалл Райт, президентские решения: Нападения в Тонкинском заливе в августе 1964 года (Вашингтон, округ Колумбия: Информационная группа по Вьетнаму / Министерство обороны, 1968). http://www.nsa.gov/public_info/_files/gulf_of_tonkin/chrono/rel2_wright_kraemer.pdf (дата обращения 28 июля 2012 года).


2. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОТЕЛЬ HANOI HILTON


“Президент Джонсон ... для себя”. “Элбджей”. Хьюстонский университет, Коллекция цифровой истории,    http://www.digitalhistory.uh.edu/disp_textbook.cfm?smtID=2&psid=3461 (ID 3461).


“И все же ... не в бою”. Роберт С. Макнамара, В ретроспективе (Нью-Йорк: Random House, 1995), 169.


“В 1896 году … Он был заключен в тюрьму Лос-Анджелеса”. Нгуй ễн Тхи Хи êн, исторический пережиток тюрьмы Хоа Ло (Ханой: Sun Advertising & Trading Co., 2010), 3-5.


“В 1913 году ... в тесных камерах”. Там же.


“В этом новом конфликте … Коммунистическая догма”. Центральное разведывательное управление, политика Вьетконга в отношении американских военнопленных и их эксплуатация (Рассекречено, Сайгон: ЦРУ, 1967).


“Министерство ... для американцев”. Джордж Дж. Вейт, кодовое название Bright Light (Нью-Йорк: Dell, 1998), 17-19.


“Министерство ... получит это”. Гарнетт Белл и Джордж Дж. Вейт, Военнопленные и политика: как много на самом деле знает Ханой, Симпозиум Центра изучения вьетнамского конфликта, Лаббок, Техас, Техасский технический университет, 1996. Стивен Янг, “Как Ханой выиграл войну”, Wall Street Journal, 3 августа 1995 года.


“Договор … гуманное обращение”. Международный комитет Красного Креста, Международное гуманитарное право—государства-участники/Подписанты,    http://www.icrc.org/ihl.nsf/WebSign?ReadForm&id=375&ps=P (дата обращения 12 марта 2013 г.).


“Статья I ... Штаты Америки”. Стюарт И. Рочестер, Битва за решеткой: военнопленные ВМС и морской пехоты во время войны во Вьетнаме (Вашингтон, округ Колумбия: Министерство военно-морского флота, 2010), 22.


“Администрация Эйзенхауэра … Война в Индокитае”. Стэнли Карноу, Вьетнам: история (Нью-Йорк: Пингвин, 1983), 148.


“Один из США .... в Индокитае”. Джордж С. Херринг, "Самая долгая война в Америке" (Бостон: Макгроу-Хилл, 2002), 36.


“Как он потерпел неудачу ... против войны”. B ùi T ín, от врага к другу: взгляд Северного Вьетнама на войну (Аннаполис, Мэриленд: Военно-морской институт США, 2002).


“Отступить от ... потерпеть поражение”. Линдон Джонсон, “Речь в Университете Джона Хопкинса: мир без завоеваний (7 апреля 1965 г.)”, Президентская библиотека Линдона Б. Джонсона,    http://lbjlib.utexas.edu/johnson/archives.hom/speeches.hom/650407.asp (дата обращения 25 мая 2013 г.).


“Я не думаю, что … Я когда-либо видел”. Государственный департамент США, Международные отношения Соединенных Штатов, 1964-68, том XXVII, документ 53,    https://www.mtholyoke.edu/acad/intrel/vietnam/lbjbundy.htm (дата обращения 9 мая 2012 года).


“Когда они спросили ... еще немного”. Следователи, казалось, заинтересовались этой темой и также спросили военнопленного Рода Натсона и других заключенных, были ли их отцы фермерами.


“На следующий день ... уборная”. Крейг Хоус, Голоса военнопленных Вьетнама (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1993), 86. В то время как Крейг Хоуз относит событие к 1 июня, автор Джон Хаббелл говорит о 15 мая, что кажется более вероятным, учитывая дату прибытия Рона и неделю подготовки, которую Шу провела перед тем, как отправить записку.


“Он нашел … Storz, ВВС США”. Джон Г. Хаббелл, P.O.W.: Окончательная история американского военнопленного во Вьетнаме, 1964-1973 (Нью-Йорк: Reader's Digest Press, 1976), 43.


“Через четыре месяца ... щеки болят”. Хоуз 1993, 86.


3. ЖИВОЙ Или МЕРТВЫЙ?


“Как новый военнопленный … его следующее падение”. Джереми А. Дентон младший. Когда ад был в разгаре (Лос-Анджелес, Калифорния: WND Books, 1998), 41.


“Однажды его … Банкрофт-Холл”. Энн Чэнси Далтон, Джереми А. Дентон-младший: герой войны во Вьетнаме (Бирмингем, AL: Seacoast, 2012), 42.


“Всего два дня ... корабельный пояс”. Военно-морской исторический центр, A-6 Intruder,    http://www.history.navy.mil/planes/a6.htm (дата обращения 17 июля 2012 года).


“Появился гражданский в темном костюме ... миссия прошла успешно”. Associated Press, “Ханой утверждает, что на фотографии видны сбитые листовки”, 23 июля 1965 года.


“Как только они прибыли ... в Северный Вьетнам”. Джереми А. Дентон младший. Когда ад был в разгаре (Лос-Анджелес: WND Books, 1998), 6.


“На Джерри ... рамка на месте”. Хаббелл 1976, 64-65.


“Когда он работал ... без домогательств”. Ларри Гуарино, История полицейского: 2801 день в Ханое (Нью-Йорк: Ivy Books, 1990), 35-36.


“Он позвонил, чтобы ... разобраться”. Там же, 37. Хаббелл 1976, 64.


“Так поступают военнопленные … Благослови Америку”. Гуарино 1990, 59.


“Что ты... забормотал”. Стокдейл 1984, 117.


“На следующее утро … в ее объятиях”. Там же, 116-19.


“О последнем ... персонале военно-морского флота”. Там же. 119.


“Назревали неприятности ... продвигались вперед”. Макнамара 1995, 214-24.


“Каждую неделю ... авиаторы США”. Национальный архив, статистическая информация о смертельных потерях во время войны во Вьетнаме,    http://www.archives.gov/research/military/vietnam-war/casualty-statistics.html#year (дата обращения 17 августа 2012 года).


4. Я ПОДЧИНЯЮСЬ


“Напротив него ... лет сорока пяти”. Хаббелл 1976, 52.


“Мужчина казался... в камуфляжной сетке”. Стокдейл 1984, 156.


“Под руководством Пигайя … он потерял сознание”. Хаббелл 1976, 128-29.


“Когда придет время ... где-нибудь в другом месте?” Джеймс А. Маллиган и др., “Гарри Т. Дженкинс”, Коричневые туфли , http://thebrownshoes.org/AcrobatPDF/JENKINS,%20HARRY%20T.%20JR.%20%20%201-47.pdf (дата обращения 3 июня 2012 г.).


“Когда он прыгал с парашютом ... определенно прыгал”. Барбара Пауэрс Уотт, ред., Мы вернулись домой (Толука Лейк, Калифорния: POW Publications, 1977).


“О втором ... занятии отца”. “Фермер” был написан по-английски, что является странным отклонением от вьетнамского языка и символов, обычно используемых для других записей.


“Преступники ... превращаются в нарушителей”. Хоуз 1993, 118.


“Сиб, ты ... грязное тело”. Стокдейл 1984, 153.


“На стене … Скрытая камера”. Джеральд Коффи, "За гранью выживания" (Нью-Йорк: Berkley, 1990), 131.


“На следующее утро … Джим Стокдейл!” Хаббелл 1976, 130-31.


“О, привет ... вернул это”. Джеймс Б. Стокдейл, “Капитан Гарри Тарлтон Дженкинс-младший" USN (в отставке). Погибает в авиакатастрофе в Аризоне”, Coronado Eagle, 15 августа 1995, 1.


“Враг, обращающий в свою веру ... получи их”. B ùi T ín, электронное письмо, 27 сентября 2012.


“Когда Хоуи ... в первый день”. Рочестер 2010, 23.


“Хоуи воспротивился ... сурово наказан”. Говард и Филлис Ратледж, В присутствии моих врагов (Олд Таппан, Нью-Джерси: Spire Books, 1973), 27.


“К вечеру... как сломленный”. Там же, 26-31.


“Вскоре после ... ты откуда”. Там же, 34.


“Вы не имеете права ... проблемы решены”. Стокдейл 1984, 157.


“Когда ты... этой весной”. Там же, 159.


“Нгуй ễн В ăн Б àи”. Из-за отсутствия доступа к вьетнамским документам, имя коменданта системы содержания под стражей Северного Вьетнама не может быть проверено, но на основе информации и интервью, полученных от американских военных экспертов, DPMO и вернувшихся военнопленных, кажется, что имя комиссара, скорее всего, было Нгуй ễ н В & #259; н Б & #224;и, часто ошибочно приписываемое как “Буй”. Имя кролика, хотя он известен, в тексте он остается неопознанным, поскольку большую часть своей жизни после войны он провел, помогая детям и гражданам Вьетнама, которые все еще страдают от затяжных последствий конфликта.


“Стокдейл ... покончи с этой войной”. Стокдейл 1984, 160.


Снова в камеру ... что делать сейчас”. Там же, 171.


5. Т-О-Р-Т-У-Р-Е


“Они бросили его... на произвол судьбы”. Хаббелл 1976, 115-16.


“Расстроен, Рон ... обречен на поражение”. Робинсон Риснер, Прохождение ночи: мои семь лет в плену у северного Вьетнама (Олд Сэйбрук, Коннектикут: Konecky & Konecky, 1973), 72-73.


“Так это и случилось... контрабандные записки”. Фредерик Кайли и Стюарт И. Рочестер, Связанные честью: американские военнопленные в Юго-Восточной Азии (Аннаполис, Мэриленд: Издательство Военно-морского института, 1999), 135-36.


“Они искали … Да благословит вас Бог”. Риснер 1973, 75-76.


Перед кем бы то ни было ... больше всего”. Хаббелл 1976, 111.


“GBU стал … для тебя”. "Возвращение с честью", режиссер Фрейда Ли Мок и Терри Сандерс, 2004.


“Пока действует кодекс … Ранги военнопленных”. Хоуз 1993, 26, 92. Хаббелл 1976, 153.


“Ну, Дентон ... ешь дерьмо”. Дентон 1998, 58.


“Его боевой дух упал ... еще на пять минут”. Там же, 59-60.


“Ощущение вонзающихся игл”. Рэнди Ф. Ризор, доктор медицинских наук, интервью Элвина Таунли, 15 сентября 2012 года.


“Хорошо … Хорошо”. Хаббелл 1976, 176.


“Джерри в конце концов ... теряет сознание”. "Узники надежды", режиссер Берни Харгис, 2001.


“Итак, Дентон ... магнитофон”. Дентон 1998, 87-89.


“Он описал ... побежденного и подавленного”. “Ханойские павловопосадки”, Time, 14 апреля 1967, 43.


“Затем он похвалил ... правительство и народ”. Кубинские вещатели, которые транслировали признание, сообщили, что голос принадлежал Джеремайе Дентону, но окончательного подтверждения не было.


“Потом Джерри ушел... сказал Джерри”. Дентон 1998, 91-92.


“Кот вернулся … Деревня парней”. Узники надежды.


“В его 1960 году ... его действия”. Майкл Салливан, “Фрэнсис Гэри Пауэрс: один человек, две страны и холодная война”, Military.com,    http://www.military.com/Content/MoreContent1/?file=cw_fgpowers (дата обращения 20 июля 2012 года). Пауэрс, Фрэнсис Гэри. Фрэнсис Гэри Пауэрс делает последнее заявление в Московском суде, 1 мая 1960 года, http://www.history.com/speeches (дата обращения 21 июля 2012 года).


“Не слишком ли это ... если бы он этого не сделал”. Хаббелл 1976, 176.


“Я не знаю ... пока я жив”. Национальный архив, записи Центрального разведывательного управления (263.2589), CDR Джереми А. Дентон—младший -репортаж из Ханойской тюрьмы, 1966 год, Ханой, 2 мая 1966 года. Reuters, “Пилот, захваченный Ханоем, поддерживает политику США”, Washington Post, май 1966 года.


“Когда разведка США ... азбукой Морзе”. Рон Шаффер, “Адмирал Дентон награжден: бывший военнопленный использовал свои веки для обозначения ”Пыток"", Washington Post, 20 ноября 1974, C1.


6. МОЯ ДОРОГАЯ СИБ


“Моя дорогая Сиб ... моя любовь, Джим”. Стокдейл, 1984, 122-28.


“Районы, в свою очередь ... мужчины выжили”. Там же, 135.


“Это звучит опасно... так сказать”. Там же, 136.


“На следующий день … ВОЕННОПЛЕННЫЙ имеет значение”. Вернон Э. Дэвис, Долгая дорога домой (Вашингтон, округ Колумбия: Историческая канцелярия министра обороны, 2000), 57.


7. ГОСПОДИ, мне ПРОСТО НУЖНА ТВОЯ ПОМОЩЬ


“Для более чем … Юго-Восточной Азии”. Карноу 1983, 462.


“Майор, мы пришли ... попрощаться с ними”. Сэм Джонсон и Ян Уайнбреннер, "Воины в плену: история вьетнамского военнопленного" (College Station: Texas A & M University Press, 1992), 11-12.


“Сэм наслаждался … близостью”. Сэм Джонсон, “Беседа с американским героем”, интервью Ассоциации ВВС, 25 сентября 2007 года.


“Второй, иди направо … В ответ тишина”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 28-30.


“Вы не имеете права ... приговорены к смерти!” Там же, 45.


“Мать Сэма ... пустые камеры”. Джонсон 2007. Узники надежды. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 45-46.


“И все же, исходя из этого … оставь его”. Узники надежды.


“Кролик раскрылся ... раскайся в своих преступлениях”. Джеймс А. Маллиган-младший, Ханойское обязательство (Вирджиния-Бич, Вирджиния: Джеймс А. Маллиган, 1981), 32-34.


“Развяжи веревки... помоги мне”. Там же, 35-36.


8. Я ЛЮБЛЮ ПАРАД


“Как она сидела ... хочу, чтобы ты сделал”. Стокдейл 1984, 138-40.


“Тебя будут судить ... под кроватью!” Джонсон и Уайнбреннер 1992, 106-7.


“Воздушные налеты ... ближайшие цели”. Макнамара 1995.


“Во дворе ... и в штанах”. Гэри Фостер и Майкл Макграт, Марш в Ханое, 6 июля 1966 года. (Колорадо-Спрингс, Колорадо).


“Нумерация отменена ... Наконец прибыли”. Возвращайтесь с честью.


“Ты должен помнить ... что с тобой делают”. Кофе 1990, 161. Хаббелл 1976, 186.


“Теперь я рассказываю ... о ваших преступлениях”. Хаббелл 1976, 186.


“Процессия... один шаг”. Ph óng Vi ên, “Американская воздушная мощь глазами победоносного народа Ханоя”, Газета народной армии, 7 июля 1966, 1, 4.


“Над растущим … выше голову”. Джеймс С. Хирш, Две души неразделимы: дружба, которая спасла двух военнопленных во Вьетнаме (Нью-Йорк: Houghton Mifflin, 2004), 136. Дентон 1998, 111. Хаббелл 1976, 187.


“Альварес, Альварес... они бы кричали”. Возвращайся с честью. Хаббелл, 187.


“Долой ... убирайся”. Viên 1966.


“Женщина-ополченец ... воздушная сила”. Там же.


“Пожилой ... в ее глазах”. Кофе 1990, 164.


“Недавно прибыл" … Бойд был невозмутим. 6 июля 1966 года выпало на среду, но источники казались уверенными, что ответ был “Только по субботам”.


“Вы дураки ... народ”. Дентон 1998, 114. Кайли и Рочестер 1998, 199.


20 июля ... в поле зрения”. Дэвис 2000, 83-84.


9. СУПЕРМЕН!


“Пришло время ... зависит от тебя”. Маллиган 1981, 73.


“Смерть заключенного ... точное число”. Уровень смертности, о котором сообщают в тюрьмах Северного Вьетнама и NLF, может варьироваться в зависимости от ряда категорий и соображений, включая качество данных и категорию персонала. Эта цифра предполагает, что все военнослужащие, о которых сообщалось, умерли из 725 проверенных пленных, взятых во время войны (113 смертей военнопленных, как отмечают Кайли и Рочестер, стр. 597). Было задокументировано, что несколько американских летчиков, таких как Уилмер “Ньюк” Грабб, пережили свое катапультирование, но никогда не появлялись в системе содержания под стражей Северного Вьетнама живыми.


“Тараканы терроризировали ... как сторонников жесткой линии”. Кайли и Рочестер 1999, 128, 211.


“Вернулся в свою камеру... позорное изгнание”. Хаббелл 1976, 211.


“Когда дознаватель … Спи, Сторц”. Объединенная оперативная группа — полный отчет. “Выдержка из отчета, J2 1771, Ser: 185”, Кэмп Х. М. Смит, Гавайи, 1992, http://www.pownetwork.org/bios/s/s121.htm (дата обращения 25 мая 2013).


“Рано ... победил”. Джейми Хаурен и Тейлор Болдуин Киланд, "Открытые двери: военнопленные Вьетнама тридцать лет спустя" (Вашингтон, округ Колумбия: Потомак Букс, 2005).


“Чарльз из Теннесси ... на станции Янки”. Расположенная в Южно-Китайском море у Đà Северной и#7861; Северной Каролины и официально обозначаемая как “Пойнт Янки”, станция Янки была районом, где американские авианосцы проводили воздушные операции в поддержку американской миссии в Северном и Южном Вьетнаме. В среднем три перевозчика находились на станции одновременно.


“У Нельса ... самым бесчестным образом”. Чарльз Н. Таннер, Письмо, написанное Чарльзом Н. Таннером, Ханой, октябрь 1966 года.


“В нем упоминался … Кларк Кент”. “Ханойские павловопосадки”, Time, 14 апреля 1967 года, 43.


“16 апреля... в ожидании грузовика”. Департамент военно-воздушных сил, Места и даты заключения: ПВО ВВС, ВМС и Корпуса морской пехоты Северного Вьетнама, 1964-1973, Отчет программы анализа ПВО SEAsia (Вашингтон, округ Колумбия: Министерство ВВС, 1975).


“Вскоре он обнаружил ... твой обман!” Хаббелл 1976, 266.


10. ТВОЙ ОБОЖАЮЩИЙ МУЖ


“С тщательной предусмотрительностью ... передайте его письмо”. Маллиган 1981, 116-20. Хаббелл 1976, 228-30.


“В сумерках была ... тьма”. Маллиган 1981, 116-21.


“Он молился … Аминь”. Там же, 121.


“Вы слишком бедны ... в Вифлееме”. Там же, 128-29.


К концу ... письма домой”. Дэвис 2000, 373.


“Самолет был ... в Сайгоне”. Честер Л. Купер, Потерянный крестовый поход: Америка во Вьетнаме (Гринвич, Коннектикут: Публикации Фосетта, 1972). Херринг 2002, 203-04. Макнамара 1995, 248-50. Карноу 1983, 506-9.


“Бывший воздух ... жуки кусаются”. Стокдейл 1984, 185.


“По случаю ... она была здесь”. Там же., 188-90, 214.


“Инструкции … Держитесь”. Там же, 193-94.


“Джим не ... забыл его”. В своих работах и интервью, рассмотренных автором, Джим Стокдейл не упоминал о получении писем в 1966 году, как и Сибил, а письма, полученные им на Рождество, были написаны осенью, что делает вероятным, что он не получал почты в предыдущие месяцы 1966 года.


“Джим воспрянул духом... и ушел”. Стокдейл 1984, 197.


“Иди, Мусте ... составь список целей”. Там же, 201.


“В ныне видимом ... правительство действовало бы”. Там же., 207.


11. ПОДДЕРЖИ НАС


“Đán! Đán ... оставь ведро”. Стокдейл 1984, 233.


“Джим слышал … Святой”. Там же, 235-36.


“Несколько дней ... дома”. Хоуз 1993, 96.


“В конце недели ... Вперед”. Стокдейл, 1984, 244.


“Поклонись ... позволь этому случиться”. Стокдейл 1984, 251-52. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 126-27. Хоуз 1993, 30-32.


“Охранники толкались ... 3 на 7 футов”. Каждый заключенный, заключенный в Mint, с которым беседовал автор, описывал камеры размером примерно 3 на 7 футов. Однако нынешняя планировка и оригинальные французские архитектурные чертежи отличаются друг от друга и от отчетов военнопленных. В книге предполагается, что отчеты военнопленных являются точными.


“Стражники вторглись... на монетный двор”. Ратледж 1973, 62.


“Дважды в неделю ... свиней”. Кофе 1990, 193.


“Извинение ... более приятный комплимент”. Там же, 195.


“Вы преступники ... вместе дома”. Стокдейл, 1984, 253-54, 277.


“Он изобразил ... индивидуально”. Там же, 255-56.


“Гарри Дженкинс ... депсондент заключенных”. Ричард Г. Кейпен, "Финишировать сильным" (Сан-Франциско: HarperCollins/ Zondervan, 2002), 123-26.


“Он объявил... об этой камере”. Маллиган 1981, 159.


“Усилия победить ... мятеж”. Карноу 1983, 450.


“Джерри!… распахнул дверь”. Маллиган 1981, 160.


“Джим не колебался ... быть правым”. Там же, 162.


“6 августа ... следующая камера”. Хаббелл 1976, 298.


“О, Боже ... был сильнее”. Кофе 1990, 201.


“В другом ... том же пропагандистском фильме”. Почти наверняка это были пилоты в пижамах, снятые в 1967 году восточногерманской съемочной группой, базирующейся на Плантации. Фрагменты фильма идут по непрерывному циклу в Восемнадцатой комнате тюремного музея H ỏa Lò сегодня.


“Сопротивление Шу ... другое объяснение”. Вальтер Хейновски и Герхард Шойманн, "Пилоты в пижаме", 1967, http://www.pownetwork.org/nvp/pilots_in_pajamas.pdf (дата обращения 24 января 2013).


“После пыток … Джим Стокдейл”. Кайли и Рочестер 1999, 305.


“Джордж начал кричать … Пытки!” Хаббелл 1976, 302.


“Посох вскоре... покинул руку”. Там же, 305.


12. ЗМЕЯ, КОТОРУЮ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УБИТЬ


“Восемьдесят два ... действительно видели”. Майкл Макграт, военнопленные США в Северном Вьетнаме (Колорадо-Спрингс, Колорадо: NAMPOW).


“Ты нападаешь ... будь наказан”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 135.


“Джим предложил хорошую цену ... нарушение правил общения”. Администрация лагеря уволила Нельса Таннера с Монетного двора незадолго до перевода в Стокдейл и Джонсон.


“Совместная работа ... так много разговоров”. Хаббелл 1976, 274.


“До его ... одиночного заключения”. Ратледж 1973, 59.


“Тогда как Джордж ... детей у него не было”. Там же, 60. Рочестер 2010, 38.


“Подозревая природу ... международного права”. Хаббелл 1976, 280.


“Если Хоуи, Сэм ... лето 1967 года”. Узники надежды.


“Один светлокожий ... насчитал 243”. Лео К. Торснесс, Выживший в аду: путешествие военнопленного (Нью-Йорк: Encounter Books, 2008), издание Kindle, 886.


“Приглушенным голосом ... два года”. Стокдейл 1984, 267. Хаббелл 1976, 324. Автор Джон Хаббелл приписывает аналогичную реплику Мао на суде над Джимом Стокдейлом. В своей книге "В любви и войне" Стокдейл вспоминал, как это прозвучало из уст Виктора Януковича перед интервью с русскими.


“Он наклонился ... конференция закончена”. Там же, 268-69.


“Зачем валять дурака ... нечем отплатить”. Там же, 270.


“Я не был … Лагерным авторитетом”. Там же., 271.


“Я военный преступник ... требующий милосердия”. Хаббелл 1976, 324.


“Пигай развязал ... свою собственную судьбу”. Кайли и Рочестер 1999, 309.


“В более счастливом мире … Иов и Эпиктет”. Джеймс Б. Стокдейл, Мысли пилота-истребителя-философа (Пало-Альто, Калифорния: Институт Гувера, 1995), 177-78.


“Ветхий Завет ... южный Израиль”. Иов жил в “земле Уц”, часто считающейся территорией современной юго-западной Иордании и южного Израиля.


“Находясь в Hỏ а Л ò ... доверяй Богу”. Джеймс Б. Стокдейл, Опыт Вьетнама: десять лет размышлений (Пало-Альто, Калифорния: Институт Гувера, 1984), 35.


“Когда Джим и Райнландер ... настоящая опасность”. Стокдейл 1995, 187-88.


“Он внимательно слушал … Джим Стокдейл”. Kiley and Rochester 1999, 308.


“Джим протестовал ... Дело казалось законченным”. Стокдейл 1984, 273. Хаббелл 1976, 326-27.


“Обширный список ... более 270”. Лидеры военнопленных назначили нескольких одаренных военнопленных официальными банками памяти, ответственными за запоминание имен военнопленных и другой информации. Джим Маллиган был одним из таких назначенных военнопленных, и он повторял свой список три раза в день. И по сей день у Маллигана особенно острая память.


“Джим сделал свое ... дело, казалось, было закончено”. Хаббелл 1976, 124-27. Стокдейл 1984, 272-74.


“Он смиренно принял ... в конечном счете триумф”. Джим Коллинз, "От хорошего к великому" (Нью-Йорк: HarperBusiness, 2001), 83-87.


“Два паука ... только компаньоны”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 138.


“В августе... вашего заключения”. Там же, 140.


“Все было бы хорошо... проснулся снова”. Там же.


“Вставай ... прими душ и побрейся”. Там же, 142-43.


13. ПОТРЯСАЮЩАЯ ИСТОРИЯ


“Удовлетворено одно местоположение … живые щиты”. Kiley and Rochester 1999, 317.


“Один заключенный ... черная перхоть”. Там же, 317.


“С того дня в 1864 году ... из Южной Каролины”. Мелвин Григсби, Закопченный янки (Н.П.: Сэм Т. Кловер, 1888).


“Ты знаешь, Джордж... твои внуки”. Хаурен и Киланд, 11.


“По дороге... через залив”. Редьярд Киплинг, “Мандалай”, поэма "Охотник", 31 декабря 2002 года, www.poemhunter.com/poem/mandalay (дата обращения 27 января 2012 года).


14. ПЛОХОЙ ЛАГЕРЬ


“Однажды днем... продолжал смеяться”. Маллиган 1981, 163.


“Три других американца... знают друг друга” Там же, 164.


“Гарри услышал ... лай охранника”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 156.


“Французы создали … свою команду лидеров”. Роберт Дестатт, интервью с Элвином Таунли, 5 марта 2012 года.


“Внезапно его уши … Встают”. Маллиган 1981, 167.


“После караула... в лагере с нами”. Там же, 168.


“В Твоей нежной... улыбке наша благодарность”. Ратледж 1973, 69.


“Когда он почувствовал... очень длинное сообщение”. Дентон 1998, 160.


“Охранники обеспечивали безопасность … КАГ в течение нескольких недель”. Ричард Г. Кейпен, надгробная речь Гарри Тарлтону Дженкинсу-младшему, произнесенная в Коронадо, Калифорния, 11 августа 1995 года.


“В конце концов, у Кокера родился … ты”. Хаббелл 1976, 379-80.


“Когда Джерри рассказал КАГУ … всю их жизнь”. Дентон 1998, 163.


“Однажды он сосчитал ... прежде чем остановиться”. Там же, 164.


“Во время одной прогулки ... повторяющаяся проблема”. Сэм Джонсон вспомнил, как Гарри отсоединял провода за уборной, чтобы затемнить лагерь. В записях Гарри упоминается использование проводов внутри его камеры, сценарий, о котором говорится в рукописи, поскольку он получен из самого прямого источника.


“Иногда днем ... я сам весь день”. Джеймс Б. Стокдейл, интервью доктора Альберта К. Пирса, в "Моральное мужество: вечер в честь ВАДИМА Джеймса Б. Стокдейла", записанное в Военно-морской академии США (30 ноября 1999).


15. РАССКАЗАТЬ МИРУ


“Почему ты хочешь ... из своего дома”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 169.


“В конечном счете, США .... отказываются терпеть”. Джеймс Уиллбэнкс, “Шок и трепет перед наступлением Tet разрушили иллюзии США”, U.S. News & World Report , 29 января 2009.


“Что вы думаете … лидеры были правы”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 169-72.


“К марту 1968 года ... широко распространенный”. Херринг 2002, 243.


“Сказать, что мы... лучшее, что они могли”. Уолтер Кронкайт, передача Уолтера Кронкайта “Мы зашли в тупик”, 27 февраля 1968 года,    https://facultystaff.richmond.edu /~ebolt/history398/Cronkite_1968.html (дата обращения 28 июля 2012 года).


“Говорю из овального кабинета ... Этого может потребовать долг”. Линдон Джонсон, “Обращение президента Линдона Б. Джонсона к нации — 31 марта 1968 года”, Президентская библиотека Линдона Б. Джонсона,    http://www.lbjlib.utexas.edu/johnson/archives.hom/speeches.hom/680331.asp (дата обращения 29 января 2013 года).


“Следовательно, последний год ... погиб во Вьетнаме”. Контролер, министр обороны, Статистика потерь в Юго-Восточной Азии по месяцам,    http://www.americanwarlibrary.com/vietnam/vwc24.htm (дата обращения 21 августа 2012 года). Национальный архив, статистическая информация о смертельных потерях во время войны во Вьетнаме,    http://www.archives.gov/research/military/vietnam-war/casualty-statistics.html#year (дата обращения 17 августа 2012 года).


“26 мая … Благодарю тебя, Господь”. Маллиган 1981, 183.


“Крыса сидела … Мы будем изучать”. Дентон 1998, 170-71.


“Появление Кошки... твоя сегодняшняя еда”. Маллиган 1981, 184-85.


“Лейтенант-коммандер Джон ... досрочно освобожден”. Джон Маккейн с Марком Солтером, "Вера моих отцов" (Нью-Йорк: "Вечный", 1999), 140-43.


“В ответ, Гарриман ... военнослужащие для поддержки”. Стокдейл 1984, 298-99.


“Небеса, нет ... они должны знать”. Там же, 300.


“В Алькатрасе, летом... эффективный администратор”. Кайли и Рочестер 1999, 344.


“Самое главное ... летняя жара”. Там же, 335.


“За КАГ … до конца”. Стокдейл 1984, 285.


“Лига организовала ... министра обороны”. Эвелин Грабб и Кэрол Хосе, вы не забыты (Санкт-Петербург, Флорида: Vandamere Press, 2008), 102.


“Новый президент... пропавшие без вести военнослужащие”. Дэвис 2000, 408.


16. МЫ СЛОМАЕМ ТЕБЯ СЕЙЧАС


“Охранник вскочил ... общайся”. Дентон 1998, 176.


“Чистка, я говорю ... связь”. Там же, 176.


“Джерри взял это ... Сломай тебя сейчас”. Дентон 1998, 177-79.


“Ах, Дентон ... назад в Алькатрас”. Там же, 180.


“Мун, я принимаю ... католиков”. Маллиган 1981, 192.


“Когда охранники ... так красиво”. Джим Маллиган идентифицировал собор Святого Иосифа как собор, который он посетил, используя современные фотографии интерьера; в 1968 году ему завязали глаза, когда он был снаружи.


“Дружеский жест … вы будете наказаны”. Там же., 193-94.


“Джерри ответил, что ... вызовите врача”. Хаббелл 1976, 471.


“Они хотят, чтобы мы... жили так долго, как вы можете”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 177.


“Чушь собачья... таким же образом”. Маллиган 1981, 195.


“Воцарилась тишина ... чтобы застрелить его”. Стокдейл 1999.


“Они бьют... бьют его”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 176.


“Грубиян бросился наутек" … Нет в àо с àо” . Маллиган 1981, 196.


“Разъяренный и непокорный... ленивый сукин сын”. Хаббелл 1976, 472.


“Все уезжают ... на три дня”. Стокдейл 1984, 292.


“Их неповиновение напоминало ... до последнего”. Там же, 292. Джозеф Конрад, лорд Джим (Нью-Йорк: Doubleday, 1899), 64.


“Кашляет или фыркает … Да благословит вас Бог)”. Маллиган 1981, 197.


“Ты должен написать ... с моей охраной”. Там же., 197-98.


“Когда стану грубияном … Я напишу”. Там же, 199.


“Одно признание … Гонзалес”. Кайли и Рочестер 1999, 337.


“Соединенные Штаты ... будут наказаны”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 178-79.


“О, Боже, позволь ... другим”. Там же., 178-81.


“Кто-то из его товарищей … Ты умрешь здесь”. Дентон, Джонсон и Маллиган приводят разные даты и описания краха Рона Сторца; повествование включает в себя наиболее правдоподобную информацию из всех источников, чтобы изобразить наиболее вероятную дату и сценарий.


“Если что-то не случится ... летом”. Маллиган 1981, 205.


“То, что произошло ... дало Сторцу кровь”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 183.


“Когда Сэм Джонсон ... нехарактерно пессимистичен”. Джонсон и Уайнбреннер, 186.


“Когда Микки Маус проснулся" … будет продолжаться”. Дентон 1998, 186.


17. ШАНТАЖ


“Это ты ... скажи или запиши”. Стокдейл 1984, 326.


“Кролик поручил Джиму ... принести тебе воды”. Там же, 328-29.


“На следующий день... стало более комфортно”. Там же, 330-32.


“Поросячий глаз закричал ... на веревки”. Там же., 332-33.


“Стою над его ... Мои наилучшие пожелания, Джим”. Там же, 334-39.


“Теперь он понял ... это может привести”. Федор Достоевский. Заметки из подполья (Нью-Йорк: Barnes & Noble, 2003), 254.


“Я не собираюсь действовать … Быстро”. Х. Р. Холдеман, The Ends of Power (Нью-Йорк: Dell, 1978), стр. 120.


“Мы не будем ... нашими собственными”. Херринг 2002, 271.


“В его первых ... 157 000”. Там же, 182.


“И все же Вьетнам ... первый срок”. Национальный архив. Статистическая информация о смертельных потерях во время войны во Вьетнаме , http://www.archives.gov/research/military/vietnam-war/casualty-statistics.html#year (дата обращения 17 августа 2012 года).


“Жены поверили ... Дай им одну”. Ричард Г. Кейпен, электронное письмо, 21 июля 2012 года.


“В прессе ... об их борьбе”. Ричард Г. Кейпен, интервью Элвина Таунли, 26 июня 2012 года.


“Прежде чем ты уйдешь ... ты должен знать”. Там же. Стокдейл 1984, 307.


“Север ... отказался это сделать”. Мелвин Р. Лэрд, “Заявление министра обороны Мелвина Р. Лэрда”. Вашингтон, округ Колумбия: Офис помощника министра обороны (по связям с общественностью), 19 мая 1969 года.


“Он и Лэрд видели ... Поддержка тоже была бы”. Дэвис 2000, 201, 419. Дейл Ван Атта, С честью: Мелвин Лэрд в книге "Война, мир и политика" (Madison: University of Wisconsin Press, 2008).


“Я сумасшедший, если пытаюсь ... создать организацию”. Стокдейл 1984, 309.


18. КАПИТАН МОЕЙ ДУШИ


“Когда он шел" … Оценка Джима. Хаббелл 1976, 480.


“Один военнопленный, который … заперт в Алькатрасе”. Кайли и Рочестер 1999, 309.


“Настоящие Ноланы ... их военнопленные”. “Перебежчики: по взаимному согласию”, Time, 15 июля 1966 года.


“Дорогой Маккинли ... твоя рука двигается”. Стокдейл 1984, 351.


“Заключенные в Алькатрасе ... мертвец”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 189.


“Джордж отказался сломаться ... чтобы иметь дело с тобой”. Джоан Кимберлин, “Наши военнопленные”, пилот из Вирджинии, 11 ноября 2008 года.


“Прощай ... старый ублюдок”. Стокдейл, 1984, 354.


“У меня есть только один … как и у нас”. Там же, 355.


“Đán! Đán ... повержен”. Там же, 356.


“Завтра будет день ... измученный до смерти”. Там же, 356-58.


“Той осенью Политбюро ... семьи через открытки”. Центральный комитет коммунистической партии Вьетнама, “Резолюция 194 Политбюро: политика в отношении американских вражеских пилотов, захваченных в Северном Вьетнаме”, Ханой, 20 ноября 1969 года.


“Когда охранник поймал ... наказание за общение”. Дентон 1998, 195.


“Однажды утром охранник... заковал ноги в кандалы”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 193.


“Джерри и Softsoap ... понимают это”. Дентон 1998, 197.


“Военнопленные спекулировали ... теперь покончим с этим”. Джонсон и Уайнбреннер 1998.


“Я замерзаю ... возьми свою одежду”. Маллиган 1981, 208.


19. GBU


“Да, миссис Стокдейл ... С вами мужчина”. Стокдейл 1984, 319.


“Перед своими посетителями ... собственное правительство”. Там же, 321.


“Более разделенные ... ведут переговоры в Париже”. Ричард Никсон, “Обращение к нации по поводу войны во Вьетнаме”, 3 ноября 1969 года, Калифорнийский университет, Санта-Барбара.    http://www.presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=2303 (дата обращения 21 марта 2013 года).


“В 1952 году ... таким же образом”. “Холодная война: 21 февраля 1972 года: Никсон прибывает в Китай для переговоров. ” Этот день в истории.    http://www.history.com/this-day-in-history/nixon-arrives-in-china-for-talks (дата обращения 25 августа 2012 года).


“Когда она услышала ... вашему мужу”. Стокдейл 1984, 362.


“Действительно, том ... 1970 года”. Дэвис 2000, 376. Майкл Дж. Аллен, Пока не вернется домой последний человек (Чапел-Хилл: Университет Северной Каролины, 2009).


“За то, что выкрикнул … то, что я сказал”. Стокдейл 1984, 364.


“Многие из нас - это ... силы из Вьетнама”. Дэвис 2000, 416.


“Дамы и господа ... в моей жизни”. Ричард Никсон, “Замечания после встречи с женами и матерями военнопленных и военнослужащих, пропавших без вести во время боевых действий во Вьетнаме”, 12 декабря 1969 года, Калифорнийский университет, Санта-Барбара.    http://www.presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=2368 (дата обращения 28 сентября 2012 года).


“Счастливого Рождества”. Стокдейл, 1984, 368.


“Вы все двигаетесь ... делайте, как ему нравится”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 200.


“Как и многие ... GBU”. Маллиган 1981, 209.


“Мягкое мыло вернулось ... корзина с чаем”. Дентон 1998, 198.


“Вы, ублюдки ... возвращаетесь домой!” Маллиган 1981, 211.


“Когда Хоуи ... будут вместе”. Кайли и Рочестер, 1999, 508.


“Он сообщил в ... Без разговоров!” Джонсон и Уайнбреннер 1992, 200-201.


“Рон ... не отвечает”. Джим Маллиган сообщил, что слышал, как Рона Сторца допрашивали в "Звездной пыли" или поблизости от нее в декабре 1969 года, но больше никто не мог это подтвердить. Маллиган узнал голос Сторца. Рон, казалось, отказывался сотрудничать, и Джиму казалось, что он ведет себя иррационально. Северный вьетнам пригрозил вернуть его в Алькатрас. Однако никто не помнил, как ехал с Роном из Алькатраса в отель Hilton. Никто не видел Рона после переезда группы 9 декабря в отель Hilton.


“Когда Джерри Дентон ... недалеко от Ханоя”. Kiley and Rochester 1999, 509.


“Во что бы то ни стало... захватить власть”. Гуарино 1990, 260.


“Ах, Дентон ... не оскорбляй охранников”. Дентон 1998, 202-3.


“Призрачная... система пропаганды”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 242.


“Угощайтесь ... по-настоящему оптимистично”. Маллиган 1981, 214-15.


20. ДЕНЬ первой помощи!


“Ах, Дентон ... придумай что-нибудь”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 220.


“Они ненавидят меня... сломают меня”. Там же, 222.


“Джерри выпущен ... быстро прекратился”. Дентон 1998, 208.


“Он начал петь ... в крыле”. Военная песня, “В аду нет пилотов-истребителей”, застольная песня ВВС, http://www.youtube.com/watch?v=HtQQz8QcSiI (дата обращения 6 марта 2012).


“15 мая ... другой выход”. Джонсон и Уайнбреннер, 1992, 227.


“В июне ... докладываю, сэр”. Возвращайтесь с честью.


“Они остались … пожалуйста, не надо больше”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 233.


“Ширли отказалась ... неуверенно”. Там же, 226.


“Национальный эфир ... среди зрителей”. Allen 2009, 38–40.


“В Америке Дорнан носил ... наручные часы”. Джуди Дэвис, интервью Элвина Таунли, 20 августа 2012 года.


“Под руководством ... проблема военнопленных / МВД”. Майк Антон, “Браслеты войны во Вьетнаме проходят полный круг”, Los Angeles Times, 4 ноября 2010 года.


“Мэри Хелен ... черно-белый флаг”. Марк Вудс, “Символ, созданный на память”, Florida Times-Union, 9 августа 2009 года.


“Дизайн флага ... затем забыт”. Андреа Браун, “Человек из Спрингса, известный дизайном флага военнопленных, умер”, Gazette (Колорадо-Спрингс), 17 мая 2009. Валери Дж. Нельсон, “Ньют Хейсли умирает в возрасте 88 лет; Ветеран разработал флаг военнопленных / МВД”, Los Angeles Times, 20 мая 2009 года.


“Пока Сэм оценивал ... еще какое-то время”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 233.


“Ему станет лучше ... без наказания”. Там же, 234.


“Ах, черт возьми ... говори за Стокдейла”. Там же, 234.


“Уверяю вас … еще немного”. Хаббелл 1976, 527-28.


“На пресс-конференции … Женевская конвенция”. Дэвид К. Брюс, “Нарушения Женевской конвенции 1949 года Демократической Республикой Северный Вьетнам”, Commander's Digest, 16 января 1971 года.


“Несколько недель спустя ... верните мужчин домой”. Ричард Никсон, “Обещание президента”, Белый дом, пресс-релиз, 26 декабря 1970 года.


“В тот последний месяц ... на Рождество”. Дэвис 2000, 227.


“Я живу... жив”. Ратледж 1973, 134.


21. О, СКАЖИ, ТЫ ВИДИШЬ?


“Примерно 250 ... в Северном Вьетнаме”. Бенджамин Ф. Шеммер, Рейд (Нью-Йорк: Эйвон, 1976), 307-10.


“Полет гремел ... захваченные военнослужащие”. Джон Гаргус, Рейд Сон Тей (College Station: Texas A & M University Press, 2007).


“Через барк ... без каких-либо военнопленных”. Национальный музей ВВС США, Попытка спасения: рейд Сон Тей , 24 марта 2011 года, http://www.nationalmuseum.af.mil/factsheets/factsheet.asp?id=14410 (дата обращения 22 августа 2012 года).


“Sơn T ây ... близлежащие объекты”. Кайли и Рочестер 1999, 522.


“Это, должно быть, какой-то … Отель для разбитых сердец”. Маллиган 1981, 233.


“Хоуи Ратледж провел ... через пустыню”. Ратледж 1973, 88.


“Бомбардир-штурман... и у них было”. Хаббелл 1976, 540.


“Эй, это все еще ... запрещено”. Джонсон и Уайнбреннер, 1992, 245-46.


“Как бы вам понравилось ... обращение 1967 года?” Риснер 1973, 216.


“В Джиме ... бросил вызов”. Кайли и Рочестер 1999, 530.


“Когда они проходили... не связаны”. Риснер 1973, 219.


“Военнопленные начали … Глазами Техаса”. Хаббелл 1976, 545.


“В университетской традиции ... ада шесть”. Кайли и Рочестер 1999, 531. Дентон 1998, 223-24.


“На время … Бунт 1971 года”. Описания церковного бунта 1971 года различаются в деталях. Повествование основано на многочисленных источниках, включая труды и интервью участников Джима Стокдейла, Робби Риснера, Хоуи Ратледжа, Джорджа Кокера, Джеремайи Дентона, Сэма Джонсона и Боба Шумейкера. При разработке окончательного повествования также использовались вторичные источники, такие как Кайли, Рочестер и Хаббелл.


“Конечно, достаточно … Большое дело”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 248.


“Ну, я полагаю … Стокдейл заметил”. Байрон Фуллер с Майком Макгратом и Полом Галанти, Невероятная седьмая комната, 17 ноября 2001 года, http://www.nampows.org/room_7.html (дата обращения 1 марта 2012 года).


“Мужская начальная школа ... развлекается”. Хаббелл 1976, 545.


“Во всех американских ... военнопленных”. Большую часть времени после 1970 года Джим Томпсон находился в заключении на плантации, а Эв Альварес - в зоопарке.


“Разрешение на лагерь … Благодарю тебя, Господь”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 248. Узники надежды.


“Товарищ военно-морской ... с похмелья”. Хаббелл 1976, 547.


“Орсон Свиндл ... в этой толпе”. Фуллер и др., 2001.


“Возмущенная, Сибил... подумала про себя”. Стокдейл 1984, 386.


“При входе в ноль ... на их спинах”. Маллиган и др. н.д.


“Из сыромятной кожи... ответил Джиму”. Хаббелл 1976, 558.


“Многие заключенные все еще возмущались ... Проклятыми двумя”. Howes 1993, 111.


“Многие заключенные все еще возмущались ... до гробовой доски”. Следуя желанию Стокдейла не пилить раскаявшихся грешников, в книгу не включены имена пятерых раскаявшихся. По возвращении старшие офицеры военнопленных выдвинули обвинения в ненадлежащем поведении против этих Проклятых Двоих, подполковника морской пехоты и капитана ВМС. В конечном счете обвинения были сняты правительством.


“Это разворачивалось ... в центре Ханоя”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 252.


22. МИР БЛИЗОК


“Разведка США ... предприняла попытку”. Кевин Докери, "Операция "Тандерхед"" (Нью-Йорк: Berkley Caliber, 2008), 213-33, 276-77.


“Той весной она... не захотела поддерживать”. Karnow 1983, 657.


“Затем он развязал ... на этот раз бомбил”. Херринг 2002, 307.


“Теперь у него был ... предложенный договор”. Андре Соважо, интервью Элвина Таунли, 10 декабря 2011 года.


“В лагере Единства ... настроение сразу упало”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 265.


“Это налет B-52 ... возвращающегося домой”. Маллиган 1981, 267.


“Джим сказал... знай, что мы здесь”. Там же, 272-73.


“Рождественский взрыв ... путь во вред”. Tín 2002, 34-36.


“Военно-воздушные силы потерпели поражение ... в результате оперативных сбоев”. Макграт, Майкл. Факты о боевых потерях Mac 46—B52 /Операционные потери во Вьетнаме, Колорадо-Спрингс, Колорадо: NAMPOW.


“Что касается американцев ... в современных долларах”. Стивен Дэггетт, Стоимость крупных войн США (Вашингтон, округ Колумбия: Исследовательская служба Конгресса, 4 июля 2008 г.). Министерство военно-морского флота, потери в американской войне и военных операциях,    http://www.history.navy.mil/library/online/american%20war%20casualty.htm (дата обращения 16 марта 2013 года).


“Поскольку Соединенные Штаты готовились... только в интересах США”. Карноу 1983, 668.


“С их двора ... Наконец-то, закончился”. Юджин Б. Макдэниел, Шрамы и нашивки: правдивая история мужества одного человека, встретившего смерть в качестве военнопленного во Вьетнаме (Александрия, Вирджиния: Американский институт обороны, 1981), 162.


“Всем вам ... военнопленным”. Ричард Никсон, “Передача Никсона ”Мир с честью" во Вьетнаме", Watergate.info, 23 января 1973 года. http://watergate.info/1973/01/23/nixon-peace-with-honor-broadcast.html (дата обращения 17 августа 2012 года).


“Стоящий жестко ... в ответ”. Кайли и Рочестер 1999, 572.


“Каждый из девяти ... пропущен”. Там же, 572. Кофе 1990, 269-70.


“Позже в тот же день... осторожный оптимизм”. Кофе 1990, 271.


“После некоторых пререканий ... ветровка цвета хаки”. Кайли и Рочестер 1999, 574. Кейс Бич, “Приветствие военнопленных простое, сердечное”, Chicago Daily News Service , февраль 1973.


“Бывший генеральный штаб ... вьетнамское правительство”. Стокдейл 1984, 436.


“Я не ответил ... Ты хороший человек”. Дентон 1998, 237-38.


“Оптимисты ... февраль 1973”. Маллиган 1981, 255.


23. БОЖЕ, БЛАГОСЛОВИ АМЕРИКУ


“Администрация лагеря предоставила ... в последующие недели”. Кайли и Рочестер 1999, 581. Кофе 1990, 285.


“За Шу … Июль 1966. ”Военнопленный Министерства обороны / Управление пропавших без вести сотрудников (DPMO), Пропавший без вести персонал, Юго-Восточная Азия (PMSEA) (Вашингтон, округ Колумбия: Министерство обороны, 2005).


“Он звал всех прочь, всех”. Эверетт Альварес-младший и Энтони С. Питч, "Прикованный орел: героическая история первого американца, сбитого над Северным Вьетнамом" (Вашингтон, округ Колумбия: Потомак Букс, 2005), издание Kindle, 3790.


“Для мужчины ... внезапно налетевшего на них”. Стокдейл 1984, 436.


“Люди поднялись на борт ... двух воюющих стран”. Вернуться с честью.


“Американский летчик ... никогда не узнает”. Узники надежды.


“Автобусы остановились... - сказал он как ни в чем не бывало”. Дентон 1998, 239.


“Слева от него … белое полотно”. Дэвис 2000, 499.


“Слева от него ... синяя форма”. Милтон С. Бейкер, LCDR, USN, “Операция ”Возвращение домой": роль офицеров по связям с общественностью ВМС: I: Ханой", Направление, июль 1973, 12.


“В пределах десяти ... Членов экипажа Б-52”. Хаббелл 1976, 599. Дэвис 2000, 501.


“Тридцативосьмилетний ... четыре турбовентилятора”. Министерство военно—воздушных сил, 445-е авиакрыло "Ханойское такси", 13 января 2006 года, http://www.445aw.afrc.af.mil/library/factsheets/factsheet.asp?id=3396 (дата обращения 15 апреля 2012 года).


“Марротт управлял ... на земле”. Associated Press, “Возвращение военнопленных близко”, Виктория Адвокат, 5 февраля 1973, 1.


“Как 340 000 ... в небо”. Томас Пеппер, “Первые военнопленные покидают Ханой на американском самолете”, Baltimore Sun, 12 февраля 1973 года, A1.


“Что такое Суперкубок … Ответил военнопленный”. Кайли и Рочестер 1999, 580.


“Когда третий ... наверняка есть”. Кофе 1990, 286.


“Маллиган повернул назад ... за исключением этого”. Маллиган 1981, 280.


“Оказавшись внутри ... 3-20-66”. Там же, 282.


“Покажи ли ты Рону … Одиннадцать сделали это”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 280.


“В 3:20 утра.... на Филиппинах”. Beech 1973.


“Люди махали руками … МЫ ЛЮБИМ ВАС”. “Военнопленные возвращаются домой”, Time, 26 февраля 1973, 13-20. Ратледж 1973, 109.


“Для нас большая честь … Боже, благослови Америку”. Дентон 1998, 240. Вернитесь с честью.


“После Сэма Джонсона ... сытная американская кухня”. Бейкер 1973, 19.


“После Сэма Джонсона ... заказать оба”. Johnson and Winebrenner 1992, 282-83.


“Первоначально ограничивался десятью ... в среднем составлял сорок”. “Военнопленные возвращаются домой”, Time, 26 февраля 1973 года, 13-20.


“Когда его жена … которая укрепляет нас”. Ратледж 1973, 141.


“В его первом... небольшом стиле’. Стокдейл 1984, 444.


“Джим Маллиган почувствовал ... возвращение домой”. Маллиган 1981, 288.


“Вскоре после этого ... как и многие другие”. Вернитесь с честью.


“К 1 апреля ... 566 военнослужащих”. Дэвис 2000, 511. Кайли и Рочестер 1999, 587. Майкл Макграт, военнопленные США в Северном Вьетнаме (Колорадо-Спрингс, Колорадо: NAMPOW). Многие цифры по операции "Возвращение домой" немного отличаются, учитывая различные допущения и наборы данных.


“Когда Джим закончил ... первый самолет со мной”. Маллиган 1981, 289.


“Когда самолет приблизился... пока хватит об этом”. Джонсон и Уайнбреннер 1992, 299.


“Как он начинал ... дни напролет”. Узники надежды.


“Лоррейн обернулась ... Вот твой папа”. Возвращайся с честью.


“Последние семь … Его благодать на тебе”. Стокдейл 1984, 440.


“Нью-Йорк Таймс ... ни до сих пор”. Дэвис 2000, 527.


ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ


Аллен, Майкл Дж. Пока последний человек не вернется домой. Чапел-Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 2009.


Альварес Эверетт-младший и Энтони С. Питч. Прикованный орел: героическая история первого американского самолета, сбитого над Северным Вьетнамом. Вашингтон, округ Колумбия: Потомак Букс, 2005. Издание Kindle.


Элви, Карла. “Лицом к лицу с пытками”. Washington Times , 7 июля 2005 г. http://www.washingtontimes.com/news/2005/jul/07/20050707-090816-1280r/ (дата обращения 8 августа 2012 г.).


Создатели флага Аннина. Об Аннине—История.    http://www.annin.com/about.asp (дата обращения 28 июня 2012 года).


Антон, Майк. “Браслеты войны во Вьетнаме проходят полный круг”. Los Angeles Times, 4 ноября 2010 года.


Associated Press. “Ханой утверждает, что на фотографии видны сбитые листовки”, 23 июля 1965 года.


_______. “Американские самолеты совершают налеты на Северный Вьетнам....” "Нью-Йорк Таймс", 21 ноября 1970, 1, 11.


______. “Возвращение военнопленных близко”. Виктория Адвокат, 5 февраля 1973, 1.


Атта, Дейл Ван. С честью: Мелвин Лэрд в книге "Война, мир и политика". Мэдисон: Издательство Университета Висконсина, 2008.


Остин, Энтони. Война президента. Нью-Йорк: Дж. Б. Липпинкотт, 1971.


Бейкер, Милтон С., LCDR, США. “Операция ”Возвращение домой": роль офицеров по связям с общественностью ВМС: Я: Ханой". Руководство, июль 1973, 11-28.


Бич, Кейс. “Приветствие военнопленных простое, сердечное”. Chicago Daily News, февраль 1973.


Белл, Гарнетт и Джордж Дж. Вейт. Военнопленные и политика: как много Ханой на самом деле знает. Симпозиум Центра изучения вьетнамского конфликта, Лаббок, Техас, Техасский технический университет, 19 апреля 1996 года.


Бут, Питер. Интервью Элвина Таунли. 22 августа 2012 года.


Браун, Андреа. “Человек из Спрингса, известный дизайном флага военнопленных, умер”. Gazette (Колорадо-Спрингс), 17 мая 2009.


Брюс, Дэвид К. “Нарушения Демократической Республикой Северный Вьетнам Женевской конвенции 1949 года”. Сборник командующего, 16 января 1971 года.


Кейпен, Ричард Г. Финишируй сильным. Сан-Франциско: HarperCollins / Zondervan, 2002.


______. Интервью Элвина Таунли. 26 июня 2012 года.


Центральный комитет коммунистической партии Вьетнама. “Резолюция 194 Политбюро: политика в отношении американских вражеских пилотов, захваченных в Северном Вьетнаме”. Ханой, 20 ноября 1969 года.


Центральное разведывательное управление. Политика Вьетконга в отношении американских военнопленных и их эксплуатация. Рассекречено, Сайгон, 1967.


http://www.utdallas.edu/library/specialcollections/hac/vought/history.pdf Chance Vought/ История LTV. (дата обращения 17 мая 2012 года).


Чесли, Ларри. Семь лет в Ханое: военнопленный рассказывает свою историю. Солт-Лейк-Сити, ЮТА: Буккрафт, 1973.


Кофе, Джеральд. За гранью выживания. Нью-Йорк: Беркли, 1990.


Коллинз, Джим. От хорошего к великому. Нью-Йорк: HarperBusiness, 2001.


Контролер, министр обороны. Статистика потерь в Юго-Восточной Азии по месяцам.    http://www.americanwarlibrary.com/vietnam/vwc24.htm (по состоянию на 21 августа 2012 года).


Конрад, Джозеф. Лорд Джим. Нью-Йорк: Даблдей, 1899.


Купер, Честер Л. Потерянный крестовый поход: Америка во Вьетнаме. Гринвич, Коннектикут: Фосетт, 1972.


Кронкайт, Уолтер. Передача Уолтера Кронкайта “Мы зашли в тупик”, 27 февраля 1968 года.    https://facultystaff.richmond.edu /~ebolt/history398/Cronkite_1968.html (дата обращения 28 июля 2012 года).


Дэггетт, Стивен. Стоимость крупных войн в США. Вашингтон, округ Колумбия: Исследовательская служба Конгресса, 4 июля 2008 года.


Далтон, Энн Чэнси. Джереми А. Дентон-младший: Герой войны во Вьетнаме. Бирмингем, Алабама: Побережье, 2012.


Дэвис, Джуди. Интервью Элвина Таунли. 20 августа 2012 года.


Дэвис, Вернон Э. Долгая дорога домой . Вашингтон, округ Колумбия: Историческая канцелярия министра обороны, 2000.


“Перебежчики: по взаимному согласию”. Time, 15 июля 1966 года.


Служба защиты военнопленных / Управление по розыску пропавших без вести (DPMO). История Национальной лиги военнопленных / Семьи военнопленных МВД / Флаг МВД, 1998. http://www.dtic.mil/dpmo/pow_day/history (дата обращения 29 апреля 2012 года).


______. Пропавший без вести персонал, Юго-Восточная Азия (PMSEA). Вашингтон, округ Колумбия: Министерство обороны, 2005.


Дентон, Джеремайя А. младший. Когда Ад был в разгаре. Лос-Анджелес: WND Books, 1998.


Министерство военно-воздушных сил. Ханойское такси—445-е авиакрыло. 13 января 2006 года. http://www.445aw.afrc.af.mil/library/factsheets/factsheet.asp?id=3396 (дата обращения 15 апреля 2012 года).


Министерство военно-воздушных сил. Места и даты заключения: Военнопленные ВВС, ВМС и корпуса морской пехоты, Северный Вьетнам, 1964-1973. Отчет программы анализа военнопленных SEAsia. Вашингтон, округ Колумбия: Министерство военно-воздушных сил, 1975.


Министерство обороны. Письмо Министерства обороны миссис Рональд Э. Сторц от 27 ноября 1973 года.


Министерство военно-морского флота. Потери в американской войне и военных операциях.    http://www.history.navy.mil/library/online/american%20war%20casualty.htm (дата обращения 16 марта 2013 года).


Дестатт, Роберт. Интервью с Элвином Таунли. 5 марта 2012 года.


Докери, Кевин. Операция "Тандерхед". Нью-Йорк: Издательство Berkley Caliber, 2008.


Федерация американских ученых. C-141B Starlifter.    http://www.fas.org/programs/ssp/man/uswpns/air/cargo/c141b.html (дата обращения 18 апреля 2012 года).


Фостер, Гэри. Интервью Элвина Таунли. 28 июня 2012 года.


Фостер, Гэри и Майкл Макграт. Ханойский марш, 6 июля 1966 года. Колорадо-Спрингс, Колорадо: НАМПОУ.


Фуллер, Байрон, с Майком Макгратом и Полом Галанти. Невероятная седьмая комната. 17 ноября 2001 года. http://www.nampows.org/room_7.html (дата обращения 1 марта 2012 года).


Галанти, Пол. Интервью Майкла Дентона. 7 сентября 2012 года.


Гэллоуэй, Джон. Резолюция в Тонкинском заливе. Крэнбери, Нью-Джерси: Издательство Associated University Presses, 1970.


Gallup. Общественное мнение и война во Вьетнаме.    http://www.digitalhistory.uh.edu/learning_history/vietnam/vietnam_pubopinion.cfm (дата обращения 26 июня 2012 г.).


Гаргус, Джон. Рейд на Сон Тей. Колледж Стейшн, Техас: Издательство Техасского университета A & M, 2007.


Грир, У. Л. Минирование гавани Хайфона в 1972 году. Вашингтон, округ Колумбия: Институт оборонного анализа, 1997. http://www.dtic.mil/cgi-bin/GetTRDoc ?Местоположение= U2&doc=GetTRDoc.pdf&AD=ADA355037 (дата обращения 23 января 2012 года).


Григсби, Мелвин. Закопченный янки. Н.П.: Сэм Т. Кловер, 1888.


Грабб, Эвелин и Кэрол Хосе. Вы не забыты. Санкт-Петербург, Флорида: Vandamere Press, 2008.


Гуарино, Ларри. История полицейского: 2801 день в Ханое. Нью-Йорк: Ivy Books, 1990.


Холдеман Х. Р. Концы власти. Нью-Йорк: Dell, 1978.


“Ханойская павловопоклонничество”. Time, 14 апреля 1967 года, 43.


Херринг, Джордж К. Самая долгая война в Америке. Бостон: Макгроу-Хилл, 2002.


Хейновски, Вальтер и Герхард Шойман. Пилот в пижаме (Пилоты в пижамах). 1967. http://www.pownetwork.org/nvp/pilots_in_pajamas.pdf (дата обращения 24 января 2013 года).


Привет ên, Нгуй ễn Тхи. H ỏa L ò Исторический пережиток тюрьмы. Ханой: Sun Advertising & Trading Co., 2010.


Хирш, Джеймс С. Две души неразделимы: дружба, которая спасла двух военнопленных во Вьетнаме. Нью-Йорк: Хоутон Миффлин, 2004.


“Наконец-то дома!” Newsweek, 26 февраля 1973, 16-24.


Хоуз, Крейг. Голоса военнопленных Вьетнама. Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1993.


Хаурен, Джейми и Тейлор Болдуин Киланд. Открытые двери: военнопленные во Вьетнаме тридцать лет спустя. Вашингтон, округ Колумбия: Потомак Букс, 2005.


Хаббелл, Джон Г. П.О.В.: Окончательная история американского военнопленного во Вьетнаме, 1964-1973. Нью-Йорк: издательство "Ридерз Дайджест Пресс", 1976.


Международный комитет Красного Креста. Международное гуманитарное право—государства-участники/Подписавшие.    http://www.icrc.org/ihl.nsf/WebSign?ReadForm&id=375&ps=P (дата обращения 12 марта 2013 г.).


Джонсон, Линдон. “Телевизионный репортаж президента Джонсона после возобновления агрессии в Тонкинском заливе”, 4 августа 1964 года. Техасский университет, Школа информации.    http://solstice.ischool.utexas.edu/projects/index.php/LBJ_Gulf_of_Tonkin_Speech (дата обращения 5 июня 2012 года).


______. “Обращение президента Линдона Б. Джонсона к нации … 31 марта 1968 года”. Президентская библиотека Линдона Б. Джонсона . http://www.lbjlib.utexas.edu/johnson/archives.hom/speeches.hom/680331.asp (дата обращения 29 января 2013 года).


______. “Отчет об инциденте в Тонкинском заливе (4 августа 1964 года)”. Университет Вирджинии, Центр Миллера.    http://millercenter.org/president/speeches/detail/3998 (дата обращения 6 июля 2012 года).


______. “Речь в Университете Джона Хопкинса: мир без завоеваний (7 апреля 1965 года)”. Президентская библиотека имени Линдона Б. Джонсона.    http://lbjlib.utexas.edu/johnson/archives.hom/speeches.hom/650407.asp (дата обращения 25 мая 2013 г.).


Джонсон, Сэм. “Беседа с американским героем”. Интервью Ассоциации военно-воздушных сил. 25 сентября 2007 года.


Джонсон, Сэм и Ян Уайнбреннер. Воины в плену: история вьетнамского военнопленного. Колледж Стейшн: Издательство Техасского университета A & M., 1992.


Объединенная оперативная группа — полный отчет. “Выдержка из отчета, J2 1771, Ser: 185”, Кэмп Х. М. Смит, Гавайи, 1992. http://www.pownetwork.org/bios/s/s121.htm (дата обращения 25 мая 2013 года).


Карноу, Стэнли. Вьетнам: история. Нью-Йорк: Пингвин, 1983.


Кайли, Фредерик и Стюарт И. Рочестер. Связанные честью: американские военнопленные в Юго-Восточной Азии. Аннаполис, Мэриленд: Издательство Военно-морского института, 1999.


Кимберлин, Джоанна. “Наши военнопленные”. Пилот из Вирджинии, 11 ноября 2008 года.


Кремер, Свен и Маршалл Райт. Решения президента: Атаки в Тонкинском заливе в августе 1964 года. Вашингтон, округ Колумбия: Информационная группа по Вьетнаму / Министерство обороны, 1968. http://www.nsa.gov/public_info/_files/gulf_of_tonkin/chrono/rel2_wright_kraemer.pdf (дата обращения 28 июля 2012 года).


Лэйрд, Мелвин Р. “Заявление министра обороны Мелвина Р. Лэйрда”. Вашингтон, округ Колумбия: Канцелярия помощника министра обороны (по связям с общественностью), 19 мая 1969 года.


Мазер, Пол. Интервью Элвина Таунли. 22 июня 2012 года.


Маккейн, Джон, с Марком Солтером. Вера моих отцов. Нью-Йорк: Многолетнее издание, 1999.


Макдэниел, Юджин Б. Шрамы и нашивки: правдивая история мужества одного человека, встретившего смерть в качестве военнопленного во Вьетнаме. Александрия, Вирджиния: Американский институт обороны, 1981.


Макграт, Майкл. Факты о Маке 01—Большие комнаты—Лагерь Единства. Колорадо Спрингс, Колорадо Спрингс, США: NAMPOW, 2012.


______. Факты о боевых потерях Mac 46—B52 / операционные потери во Вьетнаме . Колорадо-Спрингс, Колорадо: NAMPOW.


______. Американские военнопленные в Северном Вьетнаме. Колорадо-Спрингс, Колорадо: НАМПОУ.


Макнайт, Джордж. Письмо Монике и Марку Сторц, 18 января 1985 года.


Макнамара, Роберт С. В ретроспективе. Нью-Йорк: Random House, 1995.


Военная песня. Застольная песня ВВС “В аду нет пилотов-истребителей”.    http://www.youtube.com/watch?v=HtQQz8QcSiI (дата обращения 6 марта 2012 года).


Мойз, Эдвин Э. Тонкинский залив и эскалация войны во Вьетнаме. Чапел-Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 1996.


Маллиган, Джеймс А. младший. Ханойское обязательство. Вирджиния-Бич, Вирджиния: Джеймс А. Маллиган, 1981.


Маллиган, Джеймс А. и др. “Гарри Т. Дженкинс”. Коричневые туфли.    http://thebrownshoes.org/AcrobatPDF/JENKINS,%20HARRY%20T.%20JR.%20%20%201-47.pdf (дата обращения 3 июня 2012 года).


Национальный архив. Записи Центрального разведывательного управления (263.2589). Старший сержант Джереми А. Дентон—младший - репортаж из Ханойской тюрьмы, 1966 год. Ханой, 2 мая 1966 года.


Национальный архив. Статистическая информация о смертельных потерях во время войны во Вьетнаме.    http://www.archives.gov/research/military/vietnam-war/casualty-statistics.html#year (дата обращения 17 августа 2012 года).


Национальный музей военно-воздушных сил США. Попытка спасения: рейд Сон Тей. 24 марта 2011 г. http://www.nationalmuseum.af.mil/factsheets/factsheet.asp?id=14410 (дата обращения 22 августа 2012 г.).


Военно-исторический центр. Нарушитель A-6E.    http://www.history.navy.mil/planes/a6.htm (дата обращения 17 июля 2012 года).


Нельсон, Валери Дж. “Ньют Хейсли умирает в возрасте 88 лет; Ветеран разработал флаг военнопленных / МВД”. Los Angeles Times, 20 мая 2009 года.


Никсон, Ричард. “Обращение к нации по поводу войны во Вьетнаме”, 3 ноября 1969 года. Калифорнийский университет, Санта-Барбара.    http://www.presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=2303 (дата обращения 21 марта 2013 года).


______. “Передача Никсона "Мир с честью" во Вьетнаме. ” 23 января 1973 года. Watergate.info.    http://watergate.info/1973/01/23/nixon-peace-with-honor-broadcast.html (дата обращения 17 августа 2012 года).


______. “Обещание президента” . Пресс-релиз Белого дома от 26 декабря 1970 года.


______. “Замечания после встречи с женами и матерями военнопленных и военнослужащих, пропавших без вести во время боевых действий во Вьетнаме”. 12 декабря 1969 года. Калифорнийский университет, Санта-Барбара.    http://www.presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=2368 (дата обращения 28 сентября 2012 года).


Нгуен, Лиен Ханг Т. Война Ханоя: международная история войны за мир во Вьетнаме. Чапел Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 2012. Издание Kindle.


PBS. “История американского корабля "Энтерпрайз”". Линия фронта . http://www.pbs.org/wgbh/pages/frontline/shows/navy/enterprise/enterprise2.html (дата обращения 4 июня 2012 года).


Пеппер, Томас. “Первые военнопленные покидают Ханой на американском самолете”. Baltimore Sun , 12 февраля 1973, A1.


Пауэрс, Фрэнсис Гэри. Фрэнсис Гэри Пауэрс делает последнее заявление в Московском суде. 1 мая 1960 года. http://www.history.com/speeches (дата обращения 21 июля 2012 года).


“Военнопленные возвращаются домой”, Time, 26 февраля 1973 года: 13-20.


Узники надежды. Режиссер Берни Харджис. 2001.


Возвращение с честью. Режиссер: Фрейда Ли Мок и Терри Сандерс. 2004.


Reuters. “Пилот, захваченный Ханоем, поддерживает политику США”. Washington Post , 8 мая 1966, A18.


Риснер, Робинсон. Прохождение ночи: мои семь лет в плену у северного вьетнама. Олд Сэйбрук, Коннектикут: Konecky & Konecky, 1973.


Ризор, Рэнди Ф., доктор медицинских наук. Интервью Элвина Таунли. 15 сентября 2012 года.


Роббинс, Марк. История зеленых ящериц VA-95.    http://95thallweatherattack.com/va95-history/va95-history-1952-1970.html (дата обращения 6 июля 2012 года).


Рочестер, Стюарт И. Битва за решеткой: военнопленные военно-морского флота и морской пехоты во время войны во Вьетнаме. Вашингтон, округ Колумбия: Министерство военно-морского флота, 2010.


Рубел, Роберт. “Переход ВМС США на реактивные самолеты”. Обзор военно-морского колледжа, весна 2010, 49-59.


Ратледж, Говард и Филлис Ратледж. В присутствии моих врагов. Старый Таппан, Нью-Джерси: Spire Books, 1973.


Соважо, Андре. Интервью Элвина Таунли. 10 декабря 2011 года.


Schemmer, Benjamin F. Налет. Нью-Йорк: Эйвон, 1976.


Шаффер, Рон. “Адмирал Дентон награжден: бывший военнопленный использовал свои веки для обозначения ”Пыток"". Washington Post, 20 ноября 1974, C1.


http://www.alcatraz101.com/Page10.html Одиночное заключение. (дата обращения 16 апреля 2012 года).


Стернер, Дуглас. Флаг военнопленных / МВД.    http://www.homeofheroes.com/hallofheroes/1st_floor/flag/1bfb_disp9c.html (дата обращения 26 июня 20112 г.).


Стокдейл, Джеймс Б. “Капитан Гарри Тарлтон Дженкинс-младший, USN (в отставке) Погиб в авиакатастрофе в Аризоне”. Орел Коронадо, 15 августа 1995 года, 1.


______. Интервью доктора Альберта К. Пирса. В моральном мужестве: вечер в честь ВАДИМА Джеймса Б. Стокдейла, записанный в Военно-морской академии США (30 ноября 1999).


______. Мысли пилота-истребителя-философа . Пало-Альто: Институт Гувера, 1995.


______. Опыт Вьетнама: десять лет размышлений. Пало-Альто, Калифорния: Институт Гувера, 1984.


Стокдейл, Джим и Сибил Стокдейл. В любви и на войне. Нью-Йорк: Bantam Books, 1984.


Салливан, Майкл. “Фрэнсис Гэри Пауэрс: один человек, две страны и холодная война”. Military.com, дата неизвестна. http://www.military.com/Content/MoreContent1/?file=cw_fgpowers (дата обращения 20 июля 2012 года).


Таннер, Чарльз Н. Письмо, написанное Чарльзом Н. Таннером. Ханой, октябрь 1967 года.


“Холодная война: 21 февраля 1972 года: Никсон прибывает в Китай для переговоров. Этот день в истории.    http://www.history.com/this-day-in-history/nixon-arrives-in-china-for-talks (дата обращения 25 августа 2012 года).


Торснесс, Лео К. Выживание в аду: путешествие военнопленного. Нью-Йорк: Encounter Books, 2008. Издание Kindle.


Тíн, Б ùи. От врага к другу: взгляд Северного Вьетнама на войну. Аннаполис, Мэриленд: Военно-морской институт США, 2002.


Государственный департамент США. Международные отношения Соединенных Штатов, 1964-68 годы, том XXVII, документ 53.    https://www.mtholyoke.edu/acad/intrel/vietnam/lbjbundy.htm.


Палата представителей США. “Слушания по делам военнослужащих, захваченных в плен и пропавших без вести в Юго-Восточной Азии”. Вашингтон, округ Колумбия, 29 апреля 1970 года.


Музей корабля ВМС США "Лексингтон" в заливе. “КОРАБЛЬ ВМС США ”Лексингтон", CV-16. " http://www.usslexington.com/index.php?option=com_content&task=view&id=38&Itemid=49 (дата обращения 5 июля 2012 года).


Вейт, Джордж Дж. Кодовое название Bright Light. Нью-Йорк, Нью-Йорк: Dell, 1998.


“Вернон Лигон, 73 года, офицер и военнопленный во Второй мировой войне и Вьетнаме”. Орландо Сентинел, 8 марта 1995 года. http://articles.orlandosentinel.com/1995-03-08/news/9503080083_1_kissimmee-vietnam-war-survivors (дата обращения 1 марта 2012 года).


Мемориальный фонд ветеранов Вьетнама. Обыщите мемориал ветеранов Вьетнама.    http://www.vvmf.org/thewall (дата обращения 11 февраля 2013 г.).


http://www.veterantributes.org/TributeDetail.asp?ID=29 Дань уважения ветеранам—Рональду Э. Сторцу. (дата обращения 28 февраля 2012 года).


Vi ên, Ph óng. “Американская воздушная мощь на глазах у победоносного народа Ханоя”. Газета Народной армии, 7 июля 1966, 1, 4.


______. “Улицы столицы переполнены победоносным рвением, оглашаются криками ненависти к американским агрессорам”. Столица Ханоя, 7 июля 1966 года, 1,3.


Уотт, Барбара Пауэрс, ред. Мы вернулись домой. Озеро Толука, Калифорния: POW Publications, 1977.


Уиллбэнкс, Джеймс. “Шок и благоговейный трепет перед наступлением Tet разрушили иллюзии США”. Новости США и мировой отчет, 29 января 2009 года.


Винчи, Юджин Г. Тонкинский залив. Город-сад, Нью-Йорк: Doubleday, 1971.


Вулф, Том. Правильные вещи. Нью-Йорк, Нью-Йорк: Фаррар, Страус и Жиру, 1979.


Вудс, Марк. “Символ, созданный на память”. Florida Times-Union, 9 августа 2009 года.


Янг, Стивен. “Как Ханой выиграл войну”. Wall Street Journal, 3 августа 1995 года.


ТИТРЫ ФОТОГРАФИЙ


Боб Шумейкер, любезно предоставлено семьей Шумейкер.


Hỏтюрьма Lò, любезно предоставленная DPMO.


Джейн Дентон, любезно предоставлено семьей Дентон.


Гарри Дженкинс, семейная коллекция Дженкинсов.


Джерри Дентон, любезно предоставлено DPMO.


Сэм Джонсон, офис конгрессмена Сэма Джонсона.


Марш в Ханое, любезно предоставленный DPMO.


Джордж Макнайт, семейная коллекция Макнайтов.


Нелс Таннер, любезно предоставленный DPMO.


Сибил Стокдейл и дети, семейная коллекция Стокдейлов.


Хоуи Ратледж, любезно предоставлено Сондрой Ратледж Хэмелин.


Джордж Кокер, любезно предоставлено DPMO.


Алькатрас, любезно предоставленный DPMO.


Джим Маллиган, семейная коллекция Маллиган.


Рон Сторц, любезно предоставлено Моникой Сторц.


Джим Стокдейл, любезно предоставленный DPMO.


Пресс-конференция в Белом доме, из фондов Президентской библиотеки и музея Ричарда Никсона.


Луиза Маллиган, перепечатка любезно предоставлена журналом Air Force.


Аэропорт Джиа Лâм, семейная коллекция Маллиган.


Джерри и Джейн Дентон, любезно предоставленные семьей Дентонов.


Возвращение домой Шумейкера, U-T Сан-Диего.


Возвращение домой в Стокдейле, U-T Сан-Диего.


Указатель


Индекс, указанный в печатной версии этого заголовка, не соответствует страницам в вашей электронной книге. Пожалуйста, воспользуйтесь функцией поиска на вашем устройстве для чтения электронных книг для поиска интересующих терминов. Для справки ниже перечислены термины, приведенные в указателе для печати.


Адамс, Эдди


Приключения супермена (телесериал)


AFLQV (Победа в кубке Американской футбольной лиги)


Агню, Спиро


Эйкен, Джордж


Воздух (держись подальше от воздуха)


Тандерберды военно-воздушных сил


Алькатрас


коммуникации между военнопленными


повседневная жизнь


Френчи принимает командование на себя


голодовки и беспорядки


Я ê Ду ẩн и изменение в обращении


Карта


Прибытие Микки Мауса в


Прибытие военнопленного


Военнопленных переводят


летняя жара 1968 года


Альварес, Эверетт-младший.


захват


в Cu Loc (Зоопарк)


в отеле Hanoi Hilton


Ханойский марш и


освобождение


Гражданская война в АМЕРИКЕ


Американский Красный Крест


Военно-воздушная база в Анакостии


Тюрьма в Андерсонвилле


Создатели флага Аннин


Антивоенное движение


"Аполлон-13"


Арлингтонское национальное кладбище


Армейский спецназ (Зеленые береты)


Арнольд, Гала


75-я штурмовая эскадрилья (воскресные панчеры)


Штурмовая эскадрилья 163 (Святые)


Аттерберри, Эд


ПОДДЕРЖИВАЙТЕ директивы США


Болдуин, Боб


Бэрримор, Лайонел


Бейтс, Кэрол


Бен Кейси (телесериал)


Большое фу (следователь)


Черный, Коул


Чистка синей книги 1969 года


“Шоу Боба и Эда”


Бо, понял


Районы, Боб


Бостон Попс


Поклон (Не кланяйся публично)


Бойд, Чак


Браслеты, БАХ/MIA


Заросли шиповника


Брюс, Дэвид


Брумель, Валерий


Ошибка (охранник)


Церковный бунт и


Дентон и


Маллиган и


Ратледж и


Стокдейл и


Батлер, Карен


Дворецкий, Фил


Баттерфилд, Александр


Берд, Ричард Э.


Камбоджа


Лагерная власть


Кампания "Сделай свой выбор"


Лагерь Веры


Лагерь Холлоуэй


Лагерь Единства (Седьмая комната)


Церковный бунт (7 февраля 1971)


церковные службы


конец войны


университет в


Канберра, американский военный корабль (крейсер)


Кейпен, Ричард Г.


Картер, Джимми


Кастро, Фидель


Кот (комендант тюрьмы; Нгуиễн В ăн Б àи)


Дентон и


Джонсон и


Маллиган и


Стокдейл и


Признание Таннера и Терри


Утренние новости CBS (телешоу)


Чэпмен, Харлан “Болди”


Чесли, Ларри


Чан Кайши


Чихуахуа (офицер)


Китай


кампания “Рождественских бомбардировок” (1972)


Церковный бунт (7 февраля 1971)


Авиабаза Кларк


“Клоунские костюмы”


Кодекс поведения военнослужащих Вооруженных сил Соединенных Штатов


Кофе, Джерри


Кокер, Джордж


в Алькатрасе


предыстория


попытка побега из


в отеле Hanoi Hilton


возвращение домой из


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


религиозная вера в


пытки над


в Yên Phú (Грязная птица)


Кокер, Джон


Коукер, Пэм Истон


Боевой воздушный патруль (CAP)


Комитет по связям с семьями военнослужащих, задержанных в Северном Вьетнаме (COLIAFAM)


Конго, Демократическая Республика


Конрад, Джозеф


Constellation, американский космический корабль (супероносец)


Служба новостей Копли


Коралловое море, USS (авианосец)


“Кремация Сэма Макги” (Роберт Сервис)


Преступление (Не признаю никаких преступлений)


Кронкайт, Уолтер


Кубинский ракетный кризис


Cu Loc (Зоопарк)


“Проклятые двое”


Đà Nẵng


Тьма в полдень (Кестлер)


Дэвис, Эд “Рыжий пес”


Добрый день, Приятель


Смерть приносит пользу


Защита военнопленного / Бюро по розыску пропавших без вести


Дентон, Билл


Дентон, Дон


Дентон, Джейн Мори


возвращение мужа домой


статус военнопленного мужа


телевизионное интервью мужа


Защита военнопленных / МВД


Дентон, Джеремайя “Джерри”


на борту


Независимость


авиакатастрофа


в Алькатрасе


предыстория


коммуникации между военнопленными


в Cu Loc (Зоопарк)


вынужденные признания в


в отеле Hanoi Hilton


Ханойский марш и


возвращение домой из


допросы о


руководство


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


одиночное заключение


телевизионное интервью (1966)


пытки над


Дентон, Джерри-младший.


Дентон, Джимми


Дентон, Майкл


Программа Дентона


Денвер, USS (десантный транспорт)


Придурок (охранник)


Грязная птица (Y ên Ph ú)


Пособие по безработице, Боб


Đồнг Чőя


Дорнан, Боб


Достоевский, Федор


Дуглас А-4 Скайхок


Драмези, Джон


Данн, Морин


Дизентерия


Орел (подполковник)


Политика досрочного освобождения


Пасхальное наступление


8-е тактическое истребительное крыло


Эйзенхауэр, Дуайт


Эли, Юджин


Отдел по обращению в свою веру врагов (EPD)


Энтерпрайз, USS (авианосец)


Эпиктет


F-4 Phantom II


F-8 Crusader


F-86 Sabre


F-100 Super Sabre


Феллоуз, Джек


Феминистское движение


51-я истребительная эскадрилья (Кричащие орлы)


154-я истребительная эскадрилья (Черные рыцари)


Программа выпуска Fink


Флаг, военнопленный/МВД


Флинн, Джон


Форд, Джеральд Р.


4-е союзное крыло военнопленных


433-я эскадрилья тактических истребителей ("Ангелы сатаны")


463-я эскадрилья тактических истребителей


Фокс (Н. вьетнамский офицер)


Франция


колониальный контроль над Вьетнамом


строительство ТСЖ Lò Тюрьма


Френчи (комендант тюрьмы)


Фулбрайт, Уильям


Галанти, Филлис


Галлахер, отец


Гейлер, Ноэль


Женевская конвенция об обращении с военнопленными


Аэропорт Джиа Лâм


“Дай миру шанс” (песня)


Голдуотер, Барри


Хорошее ведение хозяйства


Публичная кампания Go


Жирный (супервайзер)


Зеленые береты


Григсби, Мелвин


Грабб, Эвелин


Грабб, Уилмер “Ньюк”


Нарушитель Grumman A-6


Гуарино, Ларри


Инцидент в Тонкинском заливе


Оружейный дым (телесериал)


Хейг, Александр


Гавань Хайфона


Стадион Hàng Đẫy


Ханна из Ханоя (Trịnh Th ị Ngọ)


Ханой Хилтон


Военнопленные из Алькатраса возвращаются в


Лагерь Единства (Седьмая комната)


общение между военнопленными


Гостиница в пустыне


политика досрочного освобождения


Отель разбитых сердец


ведерки с медом


лидерство среди военнопленных


Маленький Вегас


Карта


монетный двор


Новые поступления


происхождение названия


Сыромятная кожа (нулевое здание)


Ривьера


Звездная пыль


Чистка Стокдейла (1967)


Тандерберд


война заканчивается


Ханойский марш (июль 1966)


Ханойский оперный театр


Ханойская перетасовка


Гарриман, Аверелл


Харрис, Карлайл “Смитти”


Хэтчер, Дэйв


Ястреб (охранник)


Хегдал, Дуг


Хейсли, Ньют


Хенли, Уильям Эрнест


Херрик, Джон


Хейманн, Филип


Хилл, Кларенс А. “Марк”


Hỏa L ò Тюрьма. Смотри также Hanoi Hilton


история


Карта


как музей


Хồ Чí Мин


болезнь и смерть


освобождение от Японии и


судебные процессы по военным преступлениям


Хофф, Мэри Хелен


Хофф, Майкл


Ведерки с медом


Надеюсь, Боб


Хоппер, Деннис


Хамфри, Хьюберт


Голодовки


Независимость, USS (авианосец)


Война в Индокитае


Межведомственная рабочая группа по разведке военнопленных


Международный Красный Крест


“Непокорный” (Хенли)


Джей Си (Н. вьетнамский офицер)


Дженкинс, Бобби Том


Дженкинс, Крис


Дженкинс, Клисти


Дженкинс, Гарри


на борту


Орискани


авиакатастрофа


в Алькатрасе


предыстория


коммуникации между военнопленными


в отеле Hanoi Hilton


Ханойский марш и


допросы о


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


пытки над


Дженкинс, Мардж


Иов, Книга


Джонсон, Беверли


Джонсон, Бобби


Джонсон, Джини


Джонсон, Линдон


антивоенные протесты и


политика сдерживания


решение не добиваться переизбрания


Инцидент в Тонкинском заливе


Ханойский марш и


Операция "Пылающий дротик"


Операция "Раскатистый гром"


Переговоры в Париже


ВОЕННОПЛЕННЫЙ/миазмы и


в частном порядке задает вопросы войне


Джонсон, Сэм


боевые задания в воздухе


авиакатастрофа


в Алькатрасе


предыстория


захват


коммуникации между военнопленными


в Cu Loc (Зоопарк)


вынужденное признание в


в отеле Hanoi Hilton


возвращение домой из


голодовка


допросы о


письма


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


религиозная вера в


одиночное заключение


Стокдейл и


Не оскорбительный и


пытки над


Джонсон, Ширли


возвращение мужа домой


статус военнопленного мужа


письма


Защита военнопленных / МВД


Политика молчания


Кеннеди, Эдвард М.


Кеннеди, Роберт Ф.


Расстрелы в штате Кент (4 мая 1970)


Хрущев, Никита


Парень, (охранник)


Кимболл, Джойс


Киплинг, Редьярд


Поцелуй (Не подлизывайся и не целуй их на прощание)


Киссинджер, Генри


Киттинджер, Джо


"Китти Хок", американский авианосец (super carrier)


Кнутсон, Род


Кестлер, Артур


Лэрд, Мелвин


Военно-воздушная база Лейкенхит


Лейквудские крысы


Ламар, Джим


Военно-воздушная база Лэнгли


Лоуренс, Билли


Лига семей американских заключенных. Смотрите Национальную лигу семей американских заключенных и пропавших без вести в Юго-Восточной Азии


Лига жен американских военнопленных во Вьетнаме


Яê Ду ẩн


Lê Đức Thọ


Ножные кандалы/ колодки


Военно-морская авиабаза Лемур


Леннон, Джон


Лигон, Верн


Локхид SR-71 Блэкберд


Мост Лонг Биêн (мост Пола Доумера)


Взгляд (журнал)


Лорд Джим (Конрад)


Ловелл, Джим


Комок (офицер)


Линн, Эл


Маккейн, Джек


Маккейн, Джон


Маккарти, Юджин


Макдэниэл, Юджин “Рэд”


Макфарланд, Билли


Макговерн, Джордж


Маккейми, Джон


Макнайт, Джордж


в Алькатрасе


предыстория


в зарослях шиповника


коммуникации между военнопленными


попытка побега из


вынужденное признание в


в отеле Hanoi Hilton


возвращение домой из


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


религиозная вера в


Шторз и


пытки над


в Yên Phú (Грязная птица)


Макнайт, Сюзанна Секстон


Макнамара, Роберт


Мэддокс, американский корабль (эсминец)


Кампания "Сделай свой выбор"


Маковски, Лу


“Мандалай” (Киплинг)


Мэнсфилд, Майкл


Мао Цзэдун


Марротт, Джим


План Маршалла


Код мартини


Мэри Поппинс (фильм)


Колледж Мэри Вашингтон


Дельфины Майами


Микки Маус (комендант тюрьмы)


прибытие в Алькатрас


Коксующийся и


Дентон и


Ханойский марш и


Джонсон и


Маллиган и


Шумейкер и


Стокдейл и


Шторз и


Мидуэй, USS (авианосец)


Министерство национальной обороны


Министерство общественной безопасности


Военно-воздушная база Мирамар


Мурер, Том


Моррисон, Норман


Азбука Морзе


Телевизионное интервью Дентона (1966)


Маллиган, Джим


на борту


Предприятие


авиакатастрофа


в Алькатрасе


предыстория


коммуникации между военнопленными


в Cu Loc (Зоопарк)


вынужденные признания в


в отеле Hanoi Hilton


возвращение домой из


голодовка


допросы о


письма


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


религиозная вера в


в соборе Святого Иосифа


пытки над


Маллиган, Луиза


предыстория


возвращение мужа домой


статус военнопленного мужа


Деятельность Лиги семей


письма


послевоенное обновление


Встреча в Белом доме


Маски, Эдмунд


Масте, Эй Дж.


НАСА


Нэсмит, Вирджиния


Национальная лига семей американских заключенных и пропавших без вести в Юго-Восточной Азии


кампания по написанию писем


Встреча в посольстве Северного Вьетнама (Париж)


кампания по написанию телеграмм


Вашингтон, округ Колумбия, конференция (1970)


Заседания в Белом доме


Фронт национального освобождения (NLF)


Военно-морская академия, США.


Дентон в


Шумейкер в


Стокдейл в


Стокдейлский центр этического лидерства


Военно-морская авиация, статистика смертей


Управление военно-морской разведки


Военно-морская аспирантура


Темно-синий с золотом (фильм)


Военно-воздушная база Неллис


Нельсон, Барбара


Нельсон, Стю


Новый взгляд


"Нью-Йорк таймс"


Нгô Đì нью-Йорк Диệм


Нгуйễngọc займом


Нгуйễн В ăн Тхиệу


Никсон, Пэт


Никсон, Ричард


Кампания бомбардировок Камбоджи


Проблема военнопленных / МВД


Политика вьетнамизации


Нолан, Маккинли


С севера на северо-запад (фильм)


Посольство Северного Вьетнама (Париж)


Процедуры удаления заметок


Записки из подполья (Достоевский)


Управление стратегических служб (OSS)


Национальные гвардейцы Огайо


Операция "Пылающий дротик"


Операция "Возвращение домой"


Операция "Берег Слоновой Кости"


Операция "Полузащитник"


Операция "Полузащитник II"


Операция "Раскатистый гром"


Орисканы, USS (авианосец)


Сова (охранник)


Парижские мирные переговоры


Попугай (охранник)


Военно-морская авиабаза на реке Патуксент


Военно-воздушная база Пиз


Пилинг, Боб


Военно-воздушная база в Пенсаколе


Народная армия Вьетнама


Народно-освободительные вооруженные силы (НОАК)


Перо, Росс


Phạm Văn Đồng


Поросячий глаз (охранник)


Дентон и


Ханойский марш и


Дженкинс и


Маллиган и


Ратледж и


Стокдейл и


Таннер и Терри


Пилоты в пижамах (фильм)


Прыщи (охранник)


Отвес, Чарли


Портсмутский военно-морской госпиталь


Портсмутская военно-морская верфь


Пауэрс, Гэри


Браслеты для военнопленных/MIA


Флаг военнопленных/МВД


День признания военнопленных/МВД


ВОЕННОПЛЕННЫЙ/ Жены и семьи МВД


Правда


Кролик (Н. вьетнамский офицер)


Дентон и


политика досрочного освобождения


Ханойский марш и


Джонсон и


Маллиган и


Шумейкер и


Стокдейл и


Признание Таннера и Терри


Радио Ханоя (Голос Вьетнама)


Рейнджер, USS (авианосец)


Крыса (Н. вьетнамский офицер)


Ридерз Дайджест


Рейган, Рональд


Красная река


“Раскаявшаяся пятерка”


Рейнольдс, Джон


Выходец из Рейна, Филип


Риснер, Робинсон “Робби”


в Cu Loc (Зоопарк)


в отеле Hanoi Hilton


возвращение домой из


Роджерс, Уильям


Рузвельт, Франклин Делано


Раффин, Джим


Рассел, Ричард


Ратледж, Хоуи


в Алькатрасе


предыстория


захват


коммуникации между военнопленными


в отеле Hanoi Hilton


Ханойский марш и


возвращение домой из


допросы о


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


одиночное заключение


пытки над


Ратледж, Джонни


Ратледж, Филлис


Деятельность Лиги семей


письма


послевоенное обновление


Ратледж, Сондра


Грустный мешок (охранник)


Собор Святого Иосифа, Ханой


Салсиг, Бадд


Салсиг, Дуайен


Сан-Диего Юнион


Государственный колледж долины Сан-Фернандо


Шиерман, Уэс


в зарослях шиповника


в отеле Hanoi Hilton


Ханойский марш и


Шторз и


пытки над


Тренировка SERE (Выживание, уклонение, сопротивление и побег)


Служение, Роберт У.


Военно-воздушная база Шеппард


Шумейкер, Альва


Шумейкер, Боб


на борту


Коралловое море


боевые задания в воздухе


авиакатастрофа


в Алькатрасе


предыстория


захват


коммуникации между военнопленными


в Cu Loc (Зоопарк)


в отеле Hanoi Hilton


Ханойский марш и


возвращение домой из


допросы о


письма


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


одиночное заключение


пытки над


Шумейкер, Грант


Шумейкер, Лоррейн


возвращение мужа домой


послевоенное обновление


Сивертс, Фрэнк


Саймонс, Артур “Бык”


63-е военно-транспортное крыло


602-я эскадрилья специальных операций


“Слизняки”


Отбивающий (охранник)


Прокуренный Янки, (Григсби)


Мягкое мыло (Н. вьетнамский офицер)


Рейд сына Тâы


Колледж Спринг Хилл


Стэнфордский университет


Звездно-полосатый


Государственный департамент, США


Стеннис, Джон


Стивенсон, Адлай


Стюарт, Джимми


Стокдейл, Джим


на борту


Тикондерога


боевые задания в воздухе


авиакатастрофа


в Алькатрасе


предыстория


ПОДДЕРЖИВАЙТЕ директивы США


Попытка шантажа лагерных властей против


коммуникации между военнопленными


в Cu Loc (Зоопарк)


вынужденные признания в


Инцидент в Тонкинском заливе и


в отеле Hanoi Hilton


возвращение домой из


допросы о


руководство


уроки Эпиктета и Иова


письма


послевоенное обновление


освобождение от Hanoi Hilton


религиозная вера в


нанесенное самому себе ранение


одиночное заключение


пытки над


Стокдейл, Джим-младший.


Стокдейл, Сид


Стокдейл, Стэнфорд


Стокдейл, Сибил


тайная разведка из


возвращение мужа домой


статус военнопленного мужа


Деятельность Лиги семей


письма


Встреча в посольстве Северного Вьетнама (Париж)


послевоенное обновление


Сан-Диего Юнион


Статья


Встреча в Белом доме


Стокдейл, Тейлор


Стокдейл, эсминец ВМС США (Defiant)


Стокдейл, Вернон


Стокдейлский центр этического лидерства


Сторц, Марк


Шторц, Макс


Шторц, Моника


Сторц, Рональд Э.


в Алькатрасе


Поминальная служба на Арлингтонском национальном кладбище по


предыстория


в зарослях шиповника


захват


коммуникации между военнопленными


в Cu Loc (Зоопарк)


смерть от


в отеле Hanoi Hilton


Ханойский марш и


голодовка


допросы о


религиозная вера в


одиночное заключение


пытки над


Сторц, Сандра


Поминальная служба на Арлингтонском национальном кладбище


смерть мужа


статус МВД мужа


Страппадо


Стрэттон, Дик


Суперкубок VII


Мошенничество, Орсон


Таннер, Чарльз “Нельс”


на борту


Коралловое море


авиакатастрофа


в Алькатрасе


предыстория


в отеле Hanoi Hilton


возвращение домой из


допросы о


послевоенное обновление


одиночное заключение


Признание супермена


пытки над


Таннер, Синди


Таннер, Сара Энн


Таннер, Тотси


Нажмите код


Тейлор, Полли


Терри, Росс


авиакатастрофа


в отеле Hanoi Hilton


допросы о


Признание супермена


Не оскорбительный


Спасибо Hóмост


31-е тактическое истребительное крыло


Томпсон, Джим


Томпсон, Рональд


Торнтон, Джон


Тикондерога, USS (авианосец)


Time (журнал)


Сегодня (телешоу)


Военно-воздушная база Трэвис


Трумэн, Гарри


Чуди, Билл


Чуди, Джейни


Тернер Джой, эсминец ВМС США (Defiant)


Королевская база тайских ВВС Убон


Единство превыше самодикта


Курсантская программа военно-морской авиации Университета Южной Каролины


Оружейная школа ВВС США


Политика вьетнамизации


Виргинец-пилот


Владимирская тюрьма


Голоса в Жизненно важной Америке (VIVA)


Вõ Нгуиêн Гиáп


Истребитель Vought F-8 Crusader


Ви (допрашивающий)


Война 1812 года


Washington Post


Уэйн, Джон


Weiss, Cora


Уэстморленд, Уильям


Уилер, Эрл


Уильямс, Тед


Уилсон, Боб


Уилсон, Генри


Женщины бастуют за мир


Вторая мировая война, военнопленные в


Сюйâн Оáн


Станция Янки


Yên Phú (Грязная птица)


ТАКЖЕ АВТОР: ЭЛВИН ТАУНЛИ


Наследие чести


Дух приключений


Летающий флот


ОБ АВТОРЕ


ЭЛВИН ТАУНЛИ - известный автор книг "Наследие чести", "Дух приключений" и " Fly Navy" . Он живет в своем родном городе Атланте, штат Джорджия. Посетите веб-сайт автора по адресу www.alvintownley.com.